[7]
2019
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Америка: точка отсчета

Современный
американский
рассказ

Из классики ХХ века
NB

Документальная проза
Юбилей

Переперевод
Статьи, эссе
Письма изза рубежа
БиблиофИЛ

Библиография
Авторы номера

3 К М  Тринадцать способов видеть.
Повесть. Перевод Светланы Силаковой
100 Ч   Б  Стихи. Перевод и
вступление Яна Пробштейна
111 Т К  Б Беглец. Перевод
Анастасии Измайловой
126 Д Ф У Все так зелено.
Перевод Анастасии Измайловой
128 Э
Б Змеиные ботиночки. Перевод
Анастасии Измайловой
136 Ч   Б   Опять записки старого
козла. Рассказ. Перевод Анастасии Измайловой
149 П Т  Точка исчезновения. Рассказ. Перевод
Светланы Силаковой
184 Д! Э" Пол Теру и В. С. Найпол —
собратья по ядовитому перу. Эссе. Перевод
Светланы Силаковой
197 Д Б Чужак в деревне. Перевод
Виктора Зверевича и Татьяны Зверевич
209 Г  М Марди и путешествие туда.
Отрывки из романа. Перевод и вступление Даши
Сиротинской
229 А   П"%   Холден Колфилд
никогда не повзрослеет. Писатель и миф. К
столетию Дж. Д. Сэлинджера
249 У У Стихи. Перевод Григория
Стариковского
252 А  С  ' Пространство дороги в
поэзии Уолта Уитмена и Боба Дилана
260 М   Е! Блошиный рынок
271 Среди книг с Александром Ливергантом
274 По материалам зарубежной прессы. Подготовил
Антон Стрельцов
281 Американская литература на страницах “ИЛ”
282

© “Иностранная литература”, 2019

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л  

Редакционная коллегия:

Л. Н. В 
С. М. Г  
О. Д. Д +
Т. А. И   %
ответственный секретарь
Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

В М
Т В '
М В* 
М К  
К +  О
Р+  Ч 
Х  М 
Э ' + 

Л. Г. Б"
Н. А. Б
Е. А. Б 4
Т. Д. В  
А. А. Г 
В. П. Г5*
Ю. П. Г
С. Н. З 
Г. М. К  
А. В. М8
М. А. О"
М. Л. Р ' 
М. Л. С 
И. С. С 
Е. М. С 4
Б. Н. Х+  
Г. Ш. Ч8 *

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

К М


[ 3 ]
ИЛ 7/2019

Тринадцать способов видеть
Повесть
Перевод С 5 С 

Посвящается Лайзе, Джеки, Майку и Карен
Посвящается всем тем, кто продолжает
работать над программой “Narrative 4”1
Памяти моего отца Шона Маккана

I
Среди двадцати огромных снежных гор
Единственное, что двигалось,
2
Это был глаз черного дрозда .

ЕРВАЯ встроена в книжный шкаф красного дерева,
высоко>высоко. И показывает, во всю ширь, комнату,
где он распростерт во сне на двуспальной кровати,
обложенный горами подушек.

П

Copyright © Colum McCann, 2015, used by permission of The Wylie Agency
(UK) Limited
© С  С . Перевод, 2019
1 Глобальная некоммерческая организация по “обмену историями”, как на
зывают это ее руководители. Маккан был одним из основателей этой орга
низации. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Здесь и ниже стихотворение Уоллеса Стивенса “Thirteen Ways of Looking
at a Blackbird” (”Тринадцать способов видеть черного дрозда“) цитируется
в переводе Владимира Британишского.

[ 4 ]
ИЛ 7/2019

Спинка кровати отделана затейливой резьбой. Основа>
ние кровати напоминает по форме сани. Покрывало с ама>
нитским1 узором. На тумбочке слева от кровати — кофеварка,
на тумбочке справа — стопка книг. На стене, рядом с высоким
зеркалом — серебристым, но под грузом лет пожелтевшим,
покрывшимся родимыми пятнами, — старинные часы типа
“фонарь” с гирями и шкивами, открытыми взору. Под зерка>
лом, задвинутый в угол, практически спрятанный, чтобы не
мозолил глаза, — небольшой кислородный баллон.
На кресле, слегка отодвинутом от кровати, сложено пол>
дюжины пуховых подушек. На дубовом стуле с обитыми ко>
жей подлокотниками несколько подушек декоративных.
У дверного проема — письменный стол, на нем — аккурат>
ная кипа бумаг, серебряный нож для вскрытия конвертов,
рельефная печать, лэптоп с поднятой крышкой. На столе ле>
жит и курительная трубка, но нет ни табакерки, ни спичек,
ни пепельницы.
Картины в современном стиле: три городских пейзажа:
четкие контуры, кубические формы, на стене у двери в убор>
ную небольшой полуабстрактный вид моря.
В окружении всех этих вещей лежит на кровати он — не>
подвижный, чурбан чурбаном, фигура в форме одеяла, и его
голова выглядит как размазанное пятно.

II
У меня было тройственное сознанье,
Я был как дерево, на котором
Три черных дрозда.

Я родился на середине своей первой речи. Надо бы встать, най>
ти блокнот, записать фразу, но в комнате стужа, отопление по>
ка не раскочегарилось, самое лучшее — не шевелиться. И все>та>
ки в простынях он — как в тугом, теплом коконе. Наверно,
Салли заходила укрыть его по второму разу, потому что сейчас,
кажется, всплывает в памяти поход, или несколько походов,
или — будем скрупулезны — бесчисленные походы в уборную. Я
родился на середине своего последнего эпического похода.
Над головой крутится вентилятор. Мастера раскрутили его на>
оборот, не в ту сторону, в которую он крутится обычно. Но как
так получается, что вентилятор, крутясь в обратную сторону,

1. Аманиты (амиши, американские меннониты) — протестантская секта в
США, сохраняющая свою старинную культуру.

1. Американский самолетбиплан, разработанный для военноморских сил
США.

[ 5 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

согревает помещение? Как>то связано с восходящими потока>
ми воздуха, с направлением потока. Эх, если б мы могли осед>
лать ветер, раскрутить в обратную сторону самих себя. Я ро>
дился на середине своей первой речи перед жюри присяжных.
Странно переписывать мемуары по второму разу, в мои>то го>
ды, но чем еще займешься? Его огорошило то, что в изначаль>
ном виде книга не пользовалась спросом, — а вышла она еще в
80>х, изящно изданная, изящно оформленная, изящно отредак>
тированная. Само изящество. Даже с поправкой на то, что
скромность всякому к лицу, он бы предположил, что хоть
сколько>то экземпляров, хоть в одном магазине, кто>нибудь да
купит, но через три месяца книга попала в отдел уценки. Я ро>
дился на середине своей первой прилюдной неудачи. А если
серьезно, то когда именно? Я родился в свою первую ночь с Ай>
лин. Я родился, когда дотронулся до ручонки своего новорож>
денного сына Эллиота. Я родился, когда залез в кабину ”Керти>
са СОК>3“1. Гм, это уже брехня. Брехня с большой буквы.
По>настоящему он родился на середине своего первого процес>
са: новоиспеченный заместитель окружного прокурора, он
держал речь в бруклинском суде и придавал словам задуманную
форму, и слова бороздили воздух в зале, и он чувствовал, как
они разлетаются, чувствовал, как они заставляют присяжных —
коллегию присяжных из одних мужчин — меняться в лице, как
действуют его слова на судью, который был настроен сочувст>
венно и, как показалось, просиял от гордости за него. Чрезвы>
чайно веские доводы, мистер Мендельсон. Именно в тот миг
ему открылось, что он никогда не бросит эту профессию.
Юриспруденция — вот для чего он создан. Сколько миллиардов
лет миновало? Все это стоило бы записать. Но тем>то и плоха
старость, верно? Чувства есть, а даты вывалились из памяти.
Пока припомнишь даты, выдохнутся чувства.
Карандаш и хотя бы одну бумажку. Салли, милая моя, раз>
ве я чересчур много требую? Я родился на середине своего
первого приступа склероза. Отчего, ну отчего на тумбочке
никогда нет ни листка бумаги? А не взять ли диктофон? Такой
малюсенький, цифровой, чудо>машинку. Может, он есть в мо>
ем ”блэкберри“ — все остальное в нем точно есть. В послед>
нее время он взял за обычай засовывать смартфон в карман
пижамы, и тот лежит там всю ночь, подмигивая красным
огоньком. Машинка потрясающая — пока он то дремлет, то
дрыхнет, приносит новости обо всех свежих свершениях и

[ 6 ]
ИЛ 7/2019

катаклизмах. Путчи и войны, мятежи и революции, весь ас>
сортимент разнообразных ужасов сговариваются, как бы вы>
скользнуть из его уютной постели.
А вот интересно. У пижам такой покрой, чтобы карман
был слева, над сердцем. Почему, из каких>то медицинских со>
ображений? Хранилище, где копаются врачи. Будет куда по>
ложить стенты, трубки и пилюли на случай приступа. Полная
выкладка для лиц преклонного возраста. Надо спросить у ста>
рого друга, у доктора Мэриона. Джим, почему этот карман
пришивают над сердцем? Или это лишь каприз моды? Кто во>
обще придумал пришивать к пижамам карманы? И зачем
они? Чтобы было где заначить ломтик хлеба, галету или тост,
на случай если ночью проголодаешься? Или это тайник для
давнишних любовных писем? Или футляр для альтер>эго, ко>
торый пока болтается где>то за кулисами в ожидании своего
выхода?
А>а, ум рассеянно блуждает, а сам замышляет побег — че>
рез заиндевелое окно, на улицу. А кто, собственно, изобрел
прохладную сторону подушки?
Он слегка шевелит пальцами ног под одеялом, неспешно
трет ступней об ступню, приветствует волну тепла, которая
разбегается по телу от пяток кверху. Нью>йоркские системы
отопления всегда оставались для него загадкой. Все эти под>
земные паропроводы, и грузовики, подвозящие мазут, и тема
бойлеров на заседаниях правления в кооперативе, инженеры
с Нобелевскими премиями, и архитекторы семи пядей во лбу,
и мировые светила отопительных технологий — настоящий
”мозговой трест“, гений на гении сидит и гением погоняет, а
по утрам все равно — зловещее ”щелк>щелк>щелк“ и ничего
больше. Данте в подвале пытается растормошить трубы. Боже
мой, казалось бы, следовало ожидать, что в двадцать первом
веке люди все>таки раскусят секрет этого, извиняюсь за выра>
жение, сволочного отопления, но нет, не могут, не хотят, ни>
как не додумаются и, наверно, не додумаются уже никогда. До
пяти утра бойлер не включают, если только снаружи не воца>
ряется Восточная Сибирь. Комендант дома — шахматист,
гроссмейстер, уроженец Сараева, сыграл одну партию со
Спасским, горд своим интеллектом, состоит, по его собствен>
ным словам, в обществе ”Менса“1, и что же — даже ему не под
силу наладить это треклятое отопление?

1. ”Менса“ — некоммерческая организация, куда принимают тех, кто сдал
стандартизованные тесты на интеллект с более высоким результатом, чем
98 % населения.

1. Знаменитые американские спортсмены.
2. Он же Гиппокрена — в древнегреческой мифологии священный источ
ник на вершине Геликона; источник вдохновения для муз.
3. Официальное название высшей судебной инстанции Бруклина. Округ
Кингз штата НьюЙорк совпадает по границам с Бруклином.

[ 7 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Он хватается за ”блэкберри“, одним нажатием вдыхает
жизнь в смартфон. Трубы возьмутся за свое дело только через
двадцать две минуты. Возникает соблазн нарушить ритуализи>
рованный распорядок, посмотреть почту и новости прежде
времени, но он снова убирает ”блэкберри“ в карман пижамы.
Я родился на середине своей первой речи перед присяжными
и выскочил на Корт>стрит пружинистой походкой. Ну>у, не со>
всем. В сущности, я никогда в жизни, даже тогда, не ходил пру>
жинистой походкой. Вечно плелся в хвосте. Я вам не Джо Ди
Маджо, не Джесси Оуэнс, не Уилт Чемберлен1 — собственно,
я есть я и больше никто. Свою пружину я таил, держал нагото>
ве, сжатой, в лексике, в интонации, в композиции своих ре>
чей. Иногда ночь напролет просиживал за этим столом крас>
ного дерева, шлифуя строку за строкой. Когда>то, в ранней
молодости, хотел стать писателем. Источник на вершине Ге>
ликона2. Я родился на середине своего первого возражения в
суде. Блестящие доводы не имеют ни малейшего отношения к
сути дела. Все решает стиль. Нужное слово в нужный момент.
Каждый дурак знает, что любую чушь можно облагородить па>
рой>тройкой звонких сентенций. В суде он всматривался в ли>
ца присяжных: какими вескими словами их можно пронять?
Шарм оратора и ловкость змеи, сказал как>то один коллега,
или, наоборот, ”ловкость оратора и шарм змеи“? В любом слу>
чае это был комплимент. Даже у змеи есть своя походка —
скользящая, свистящая.
Айлин любила читать его приговоры, особенно на сле>
дующей ступени карьеры, когда его повысили — назначили
судьей в Верховный суд округа Кингз3, а в те годы на него веч>
но ополчалась какая>нибудь газета, не одна, так другая: ”Вил>
ледж войс“, ”Нью>Йорк таймс“, пресловутая ”Нью>Амстердам
шавка“ и та, кусачая такая, как там ее? Только не ”Бруклин
игл“ — та давно сдохла. Однажды карикатурист изобразил его
в виде богомола. Придумал ему такой облик, что взглянуть
противно: щеки>мешки, нос увенчан очками, кругленькое
пращевидное брюшко; сидит и жрет другого богомола. Идио>
ты. Всё перепутали. У богомолов только самка съедает самца,
после приступа страсти. Но в любом случае это вряд ли был
комплимент со стороны газеты.
А почему судей всегда изображают в виде необъятных сгу>
стков жира? Он>то всегда был худой — самый костлявый чело>

[ 8 ]
ИЛ 7/2019

век на свете. Жердь. Привидение. На ноже мясника, говори>
ла Айлин, и то больше жира. Но карикатуристы и даже судеб>
ные художники непременно, упрямо округляли ему щеки или
пририсовывали зачаточное брюшко. Айлин раздражалась до
крайности. Стала даже урезать количество калорий, пока он
не обнаружил, смотрясь в зеркало, что его профиль истон>
чал до неразличимости. Раньше ему казалось, что старость
милосердно отнимает у человека тщеславие, но оно теперь
даже взыграло: кожа висит складками, морщины, а в глазах —
недоуменное: ”Разве я и вправду так выгляжу?“. Hа днях он
мельком увидел себя в зеркале. ”Черт возьми, это же лицо от>
ца моего отца — откуда оно взялось, как наросло, скрывая под
собой мое?“ Старость не просто наступает, а вламывается,
круша ворота, врывается стремглав и оставляет после себя
руины: дыры в челюстях, лопнувшие капилляры, запавшие
глаза, ноющие десны... Впрочем, ему ли жаловаться, за столь>
ко лет мог бы и притерпеться, и вообще, красавцем никогда
не был, но девушку покорил, пленил, завоевал сердце, убол>
тал и умыкнул, о да, я родился на середине моей первой боль>
шой любви.
Его рука опускается на покрывало на пустующей полови>
не кровати. Saudade1. Какое хорошее слово. Португальское.
Придвинься ко мне поближе, Айлин. Приди полежать тут,
рядом со мной, в тепле и уюте. Слово самое подходящее. Тос>
ка по тому, что было да сплыло.
Она всегда говорила, что его первые выступления в брук>
линских судах были само терпение, хитроумие и смекалка.
Какая>то литературная аллюзия — Айлин любила Джойса.
Молчание и изгнание2. Каждое утро, прямо в их квартире,
она гладила ему рубашки и крахмалила воротнички, а с каж>
дым выигранным делом покупала ему на Монтегю>стрит то>
мик стихов и очередной новенький галстук. Он мог бы про>
тянуть их гирлянду отсюда до самой Азии, где их шьют в
потогонных цехах: в смысле, гирлянду галстуков, не стихов.
Наверно, если бы не Айлин, девушки с фабрики ”Гуччи“ по>
мерли бы с голоду: так много галстуков висит в его шкафу,
скрупулезно рассортированные, педантично снабженные
этикетками, слой на слое. Ее темные волосы, задорно вздер>

1. Тоска, печаль (порт.).
2. Отсылка к фразе Стивена Дедала в ”Портрете художника в юности“: ”Я
буду стараться выразить себя в той или иной форме жизни или искусства
так полно и свободно, как могу, защищаясь лишь тем оружием, которое счи
таю для себя возможным, — молчанием, изгнанием и хитроумием“. Пере
вод М. БогословскойБобровой.

1. Подразумевается название модного дома “Juicy Couture”.

[ 9 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

нутый носик, одинокая родинка на краешке щеки. Красива
ты была и будешь — сказано про нее, совсем как про ту девуш>
ку из песни. Красива ты была и будешь, луны сиянье в воло>
сах. Он до сих пор иногда спрыскивает ее подушку духами,
прыскает совсем чуть>чуть — просто чтобы вдохнуть аромат и
внушить себе, что она по>прежнему здесь. Сентиментально,
конечно, но что наша жизнь без сантиментов? И — давайте
уж без экивоков — вспомнит ли он, когда в последний раз ис>
пытывал старое доброе вожделение?
Загляни в ”блэкберри“, машинка наверняка знает. Как>ни>
как, все остальное на земном шаре ей, по>видимому, извест>
но: блудные сыновья, разбитые сердца дочерей, очередной
разлив нефти в Персидском заливе.
Слух подсказывает ему, что Салли на кухне — уже на ногах
и вся в хлопотах. Перезвон ложек. Скольжение блюдца по
столу. Столкновение блюдца с чашкой. ”Звяк“ стакана для
апельсинового сока. Выволакивание соковыжималки из бу>
фета. Тихий вздох резиновой прокладки на дверце холодиль>
ника. Скрип нижнего ящика. Вытаскивание моркови, клуб>
ники, ананаса, апельсинов, а затем — грозный грохот льда.
Сок. Салли говорит, что это полагается называть ”смузи“, но
ему не нравится это слово, не нравится, и всё тут, чересчур
колючее. На днях он ходил в парк пошаркать ногами — друго>
го слова не подберешь, он теперь даже не переставляет ноги,
а ими шаркает, — и видел на скамейке, у водохранилища, де>
вушку, у которой поперек ягодиц, вычурными розовыми бук>
вами, значилось ”Juicy“1 — ”сочная“, и был вынужден при>
знать, в свои>то годы, что эта надпись недалека от истины.
Он искренне просит прощения у Айлин, само собой, и у Сал>
ли, и у Рейчел, и у Ривы, и у Дениз, и у Мэрибет, и, бесспор>
но, у Авы, и у Опры, и у Бриджит, и даже — почему нет? — у
Симоны де Бовуар и у всех остальных женщин на свете: да>
мы, простите покорно, но у этой девушки они и впрямь были
довольно сочные, сочные и колыхались, сверху — узенькая
граница, каемка темной кожи, снизу — страна колыханий, эх,
были же времена, незапамятные, давние, когда он мог бы
кое>что выжать из этой самой сочной... нет, только не гово>
рите мне о смузи. Он составил себе определенную репута>
цию, но ничего такого за ним не водилось — только безобид>
ные утехи. Он никогда не ходил налево, хотя, должен
признаться, иногда его посещали скользкие мысли. Прости
меня, Айлин, ты Айлин, а я твой скользкий Линь. Консерва>

[ 10 ]
ИЛ 7/2019

тивные коллеги по суду — вот кто косился на него неприяз>
ненно. Кучка иссохших лицемеров или лицедеев, или лице>
меров>лицедеев — как только их в суд выбрали, если не путем
межпартийного торга? Или они думали, что человек должен
скрывать свою жизнь под судейским саваном? Что он обязан
втянуть свою буйную голову в панцирь? Что он должен си>
деть тихо — ни гу>гу, должны быть слышны только удары су>
дейского молотка? Нет, нет и нет. Наоборот, главное — сди>
рать с жизни кожуру. Сок выжимать. Скучную мякоть — на
выброс. Вносить пикантность. Смузи.
Какой же кавардак в голове. Прости меня, Айлин. Когда>
то я был страстным — вот самое подходящее слово. Может
быть, даже игривым. Но и только — ничего больше. Воло>
читься — нет>нет, это не в его характере. Игривость переда>
лась от него сыну, Эллиоту. И очень жаль, что передалась.
Только посмотрите теперь на этого беднягу. Но об этом до>
вольно. Не стоит начинать с этого день — с блудного сына, с
его ненасытных глаз, рук, ушей, глотки и кошелька.
Слышится, как где>то начинается робкое пощелкивание.
Ну же, тепло, шевелись. Всплывай по трубам.
Почему же в Нью>Йорке все никак не появится вундер>
кинд, который решит проблему отопления? Неужели никого
из бесчисленных детей, рожденных в этом огромном мегапо>
лисе, не бесят тарарам батарей и шипение пара? Неужели вун>
деркинды не берутся решать собственные бытовые пробле>
мы? Нет, нет и нет. Они уезжают и наживают себе миллионы
на Уолл>стрит, Бродвее, в Пало>Альто и Лос>Аламосе — где угод>
но, только не в этих кварталах, а потом все равно возвращают>
ся в квартиры, спроектированные по вкусам троглодитов.
Сколько же стоит эта богом проклятая квартира? Двадцать
семь лет назад обошлась в полмиллиона. Продал особняк на
Уиллоу>стрит, запряг мулов, перетащил манатки на Аппер>
Ист>Сайд. Все ради счастья Айлин. Она обожала прогуливать>
ся вдоль Большой Лужайки, нежиться у Резервуара1, выби>
раться в булочную Гринберга. Она даже повесила на косяк
входной двери мезузу. Чтобы уберечь инвестицию, а заодно и
все остальное. Говорят, теперь квартира тянет на два миллио>
на долларов, а может, и на два двести, или на два четыреста,
но что ж такое — невозможно включать отопление до пяти ут>
ра? Как так — темнокожего человека можем избрать в прези>
денты, а обеспечить себе уют не можем до сих пор? Можем

1. То есть в Центральном парке в Манхэттене.

1. Яйца, мошонка (разг., исп.).

[ 11 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

запускать исследовательские зонды на Марс, но на Восточ>
ной Восемьдесят шестой улице до сих пор холодрыга — при>
личные люди себе cojones1 отмораживают? Можем делать
”блэкберри“, которые умещаются в пижамный карман над
сердцем, но не можем без адского грохота накачивать пар из
подвала наверх?
О, вот и он, вот и он. Первый щелчок на дню. Такое ощу>
щение, что внизу кто>то орудует гаечным ключом, срывая с
труб заглушки. Второй щелчок. Третий. И — ”бам>м!“. Хрясь,
бум, трам>тарарам. Молодец, Данте. И впрямь божественная
комедия. Оставь надежду всяк сюда входящий. Джаз отопи>
тельных батарей. Ну да, если б только. Разбуди меня, Телони>
ус Монк. Приходи погостить в моих батареях. А заодно загля>
ни в подвал.
— Салли!
Ему слышно, как соковыжималка смачно хрустит льдом,
как бормочут, заикаясь, лезвия, как что>то колотится об стек>
ло колбы.
— Салли!
Соковыжималка понемногу замедляется, похрустывание
затихает, смолкает окончательно.
— Салли, я встал!
А это, сразу понятно, совсем не так. Нет, он не встал, ни в
каком смысле. Ради облегчения утренней левитации у его
кровати, сбоку, приделаны белый турник и еще несколько
приспособлений. Одно время Эллиот даже хотел установить
подъемник. Я вам что, мегаконтейнер в порту? Папа, тебе ну>
жен подъемник. Нет уж, сыночек, ну его нафиг, твой подъем>
ник. К подъемнику должна прилагаться подъемщица, как к
пеплу — пепельница. Айлин, само собой, выслушала бы такие
его фразы холодно: она любила поэзию совершенно иного
разбора и никогда не одобряла его дешевое рифмоплетство.
Она любила того ирландца, Хини, и была неравнодушна к
другому нечесаному стихотворцу, Малдуну. Ходила на их ве>
чера при любой возможности. Преклонялась перед неисто>
выми бардами, чем всегда его умиляла. Сам он видел обоих
поэтов раз в жизни, за ужином в ”Уолдорфе“; надо было бы
сочинить для них вирши про резиновую курятину, про поход>
ку официантов — метр шатаемся, два — супом обливаемся. Он
подошел к ним из другого конца зала, отстоял очередь, дос>
тал свою солидную авторучку, уговорил поэтов расписаться
на льняной салфетке, которую мигом припрятал, — боялся,

[ 12 ]
ИЛ 7/2019

что его застукают с поличным>льняным, что судья будет су>
дим, — и принес домой Айлин, а она прижала салфетку к гру>
ди, точнее, к своей ночной рубашке, а потом вознаградила
его сторицей, расцеловав на сон грядущий: во сне, во сне уви>
жусь я с тобой, как пелось в песне.
Да что ж это. Такое. Сегодня. Творится. Шум. Просто.
Сволочной. И все>таки, наконец>то, возмущенное шипение
пара. Он чувствует, как тепло уже мало>помалу разливается
по комнате. Доброе утро, Телониус. Пора вставать, проснись.
И пой. Лява>лява, ляля>луйя, Иисусу пойте громче и сильней.
Давным>давно это пела ему Катя. Заодно с куплетами про
дрейдл1.
Он хватается за турник, задирает ноги, подтягивается
вместе с простынным коконом и... будь всё проклято, гори
оно все огнем. Теперь>то он осязает кожей это самое, в шта>
нах. Она подложила ему прокладку. Вот>вот, прокладку. А про>
ще говоря, если называть все своими именами, подгузник.
Это еще зачем? Подгузник, прах его побери. И когда только
она умудрилась это на него напялить? И как, как он мог поза>
быть об этом? Он может припомнить шелест шин на Корт>
стрит пятьдесят миллионов лет назад, и Хини в ”Уолдорфе“,
и Малдуна тоже, может, боже мой, вспомнить, как родился
молодым юристом, и магазин галстуков на Монтегю, и стиш>
ки, которые Катя учила в садике, может припомнить, как за>
бирался в кабину ”Кёртиса“, а как Салли только сегодня под
утро натянула на него подгузник... Неужели не может?
Черные псы сознания.
— Салли!
Салли>Салли, я тебя осалю — и впрямь легко осалил бы,
наша Салли ходит вперевалочку. С ней в салочки не поиг>
рать — лучше уж в прятки.
— Скоро иду к вам, мистер Джей.
Ага, конечно, не скорее, чем наступит Ханука. И двадцать
второй век. И конец света. Поживее, милая моя, помоги мне.
Подгузник, прах его подери. На кой черт ты подложила мне
это дрянное приспособление? Чем я провинился? В чем мое
преступление? В чем мое злодейство? Подгузник! Салли, ми>
лая, может, он и требовался мне когда>то, восемьдесят два го>
да назад, отрицать не стану, но, извини уж, английским язы>
ком тебе говорю — а хочешь, скажу и польским языком, и
литовским, и, хоть он у меня хромает на обе ноги, идишем...
На кой хер он мне сейчас, драгоценная моя?

1. То есть с еврейскими детскими песнями.

1. ”Чикагский справочник по стилистике“ — авторитетное руководство по
грамматике, орфографии и стилистике английского языка. Странк и
Уайт — авторы известного руководства по английскому языку ”Элементы
стиля“.

[ 13 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Он уже полупривстал с кровати, практически завис в воз>
духе — и тут слышит в коридоре тихое пыхтение, намек на
вздох, а затем — шаги. Неспешные, шаркающие. Салли оста>
навливается — наверно, перевести дух, а он не сразу вычисля>
ет, куда она движется — приближается или отдаляется. Смот>
ри на часы. Жди, пока чайник закипит. Тяни резину.
Время обращается с нами жестоко. Когда оно тебе нужно,
его не найдешь. А когда оно тебе без надобности, откуда толь>
ко берется — девать некуда.
— Сал>л>л>и>и!
Снова вздох, отчетливое ”Ох>ох>ох“, еще четыре шага, и
вот золоченая дверная ручка проворачивается.
— Я уже у вам, мистер Джей.
У меня. Она уже у мне, неужто у них на Тобаго вообще нет
грамматических правил? Коверкают язык. Подмешивают к не>
му другие. Портят породу. Никакого ”Чикагского справочни>
ка“. Ни Странка, ни Уайта1. Салли никогда не напечататься в
”Нью>Йоркере“, можете быть уверены. Ни в ”Нью>Йорк
таймс“, ни даже в ”Дейли ньюс“. В ”Нью>Йорк пост“, может
быть, все>таки пробьется, но даже там будет на птичьих правах.
Зато интонации у нее — чистая музыка. Говорит — словно
сверкающие монеты пересыпает. У нее внутри тамбурин.
Птичка; Салли Джеймс проглотила птичку, раннюю пташку.
И вот Салли вплывает в комнату, гордая, как сосна, высокая,
как секвойя, крепкая, как дуб. Ее силуэт над ним, над крова>
тью. Ее длинные, висячие серьги. Ее волосы, торчащие под
самыми фантастическими углами. На прическу она тратит
полжизни. Щипцы, папильотки, гребни и самые немысли>
мые устройства. В старые времена ему было слышно, как в
четыре утра она встает привести волосы в порядок: накручи>
вала, сушила, закрепляла гребнями, плела косы.
Пахнет от нее чем>то особенным, приятным, словно бы ме>
бельной полиролью, золотая моя Салли родом с Тобаго — или с
Тринидада? И в чем, собственно, разница? И, если честно, кому
есть дело до таких мелочей? Так ли уж важно, откуда Салли ро>
дом — с севера или с юга, с крыши мира или с подбрюшья, с вос>
тока или с запада, когда есть непреложный факт: на нем подгуз>
ник, который необходимо снять срочно, потихоньку,
безотлагательно.

[ 14 ]
ИЛ 7/2019

Как вообще такое возможно, Салли? Какой черный миг
ты улучила, чтобы ко мне подкрасться?
Только вообразите: пижамные штаны на мне спущены до
щиколоток, карман по>прежнему над сердцем, часы в ”блэк>
берри“ лопочут извечное ”тик>так, тик>так“, и... а интересно
же, что она подумала про мое хозяйство, подумала или дума>
ет в эту самую минуту? Я не из тех, из кого получился бы от>
менный пожарный шланг. Мой шланг она уже видала, в нера>
бочем или в рабочем состоянии, сколько раз? Не столько
конец, сколько морской конек. Меч в чехле. Остается лишь
надеяться, что живые не подсмеиваются.
— Салли?
— Да, мистер Джей?
— Мне что, действительно понадобился набрюшник?
Такое у него словцо: набрюшник. Называть это подгузни>
ком ему горько, а ”урологическая прокладка“ — язык слома>
ешь, то есть пальцы сломаешь, то есть пузырь лопнешь. А как
это называют британцы? Вот у кого тонкое чувство языка — у
британцев, они ему у ирландцев выучились — по крайней ме>
ре, Айлин так всегда говорила. Но тут даже виртуозы языка
терпят фиаско. Британцы, судя по всему, говорят ”пеленка“.
Это ж какая нетипичная гениальность нужна, чтобы такое
выдумать? Кто из оксфордских ученых мужей до такого доду>
мался? Пеленка — бесспорно, уменьшительное от пелены. На
глазах пелена, а чуть пониже, ниже, еще ниже — пеленка.
— Салли, мне это не нравится.
— Это чтобы вы не сломали себе сон, мистер Джей.
— Черт возьми, пробуждение у меня от этого ломается, оп>
ределенно.
Она запрокидывает голову, разевает рот — полный рот по>
черневших пломб, но, Салли, смех тут неуместен, смех тут ни
к селу ни к городу. Я у вам, Салли. Я всегда у вам. Она накло>
няется ко мне — резкие духи, щекочущие волосы — и отвора>
чивает одеяло, стремительно изымает простыни. О, есть ли
что>то еще страшнее в земной юдоли? Подвинувшись на кро>
вати, он немедленно обнаруживает. Засадите меня в тюрьму,
ваша честь. Выбросьте ключ в море. Бог ты мой, Мендель>
сон, ты описался и обосрался. Кто хозяин этого тела, этой
вонючей хибарки, этого мешуггене1? По чьему попуститель>
ству с нами приключается эта скверная комедия? С “Божест>
венной комедией” она и рядом не лежала. Как я вообще мог
проспать такое, ничего не заметив? Во мне живет доистори>

1. Сумасшедший, дурацкий (иврит).

1

1. Тот, кто справляет малую нужду, в переносном значении — ”маленький
мальчик“, ”неопытный человек“ (идиш).
2. Старый кобель (идиш).

[ 15 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ческий pisher . Вот тебе настоящий священный источник с
Геликона.
Она усаживает его поровнее и подкатывает к кровати
”зиммеровские ходунки“ — кто был этот чертов Зиммер? Он
подается вперед, говорит, что остальное сделает сам: снимет
набрюшник, скатится на лыжах с вершины в долину.
А потом говорит: пожалуйста.
О, разбей это тело вдребезги, Салли, разорви его на ку>
сочки, и тогда я смогу ходить с гордо поднятой головой, ко>
торая еще работает, с сердцем, которое еще колотится, а
лишние части выкину на помойку. Всего вам хорошего, тон>
кий кишечник, толстая кишка, карман пижамы, блудная про>
стата — все вы, неисправные комплектующие. Пусть мысли
Мендельсона блуждают без помех. Пусть сердце погуляет на
воле. Пусть alter cocker2 останется в прошлом. Я всегда дейст>
вовал так, как велят нам законы природы. Голый младенец су>
против голодного волка. Я родился на середине операции по
замене моего первого подгузника. А если честно, даже не
первого.
Он снова наклоняется к Салли и отчетливо чувствует, ка>
кие у нее сильные, дюжие руки, прикосновение ее ладони к
его мягкому месту, и разве мог кто>то предугадать, что у по>
следней дамы в его жизни будут такие пышные и круглые гру>
ди, как у Салли? Мягкие и благоухающие. Круглые и сочные.
Полные и отвисшие. О, ты добрая женщина, Салли Джеймс,
с Тобаго, или с Тринидада, или из Джамайка>Плейнс, какая,
нафиг, разница, напомни лучше, какое жалованье я тебе пла>
чу? Я должен гарантировать, вдвойне гарантировать, втрой>
не гарантировать, что по завещанию ей кое>что достанется,
Салли — добрая душа, хочет мне только добра, пусть и с грам>
матикой не в ладах, но ведь и я иногда тоже: моя не понимай,
моя понимает, я понимаю, я пойму... — но, ай>й, она наполови>
ну подняла меня в воздух, теперь все решат законы физики,
подними меня, отведи на вершину горы, воскреси меня, от>
вали камень от моей гробницы, и он прямо>таки чувствует,
как его тело, поскрипывая, продвигается вперед, это слалом,
Салли>слалом, и он почти валится на свои ходунки, испуска>
ет громкий вздох облегчения, хоть и чувствует, что там, ниже
пояса, в набрюшнике, колышется содержимое.
— Держитесь крепче, мистер Джей.

1

[ 16 ]
ИЛ 7/2019

— ”Просто отведите меня вовремя в церковь“ .
— Ась?
— В уборную, Салли. В уборную.
— Да, сэр.
Раздувай ноздри, Мендельсон. Ну же, живей. Mach shnell2.
Хватит скрипеть. Жизнь, дай ей только срок, решит все твои
проблемы, даже проблему того, что ты еще жив.
— Вы бледный, мистер Джей.
— Самочувствие — лучше не бывает.
— Мы забыли, — говорит она.
Отходит в угол, наклоняется, лезет в шкаф. Ее форменное
платье натягивается, облегая две аккуратных половинки. О,
я ужасный человек, Господи, но, согласись, это не самое от>
талкивающее зрелище. Не слушай греховного, не говори гре>
ховного, не смотри на... но неужели, в мои>то годы, мне не
дозволено подглядеть хоть одним глазком?
— Что я забыл, Салли?
Она уже выныривает, ласковая>ласковая, улыбчивая>улыб>
чивая, помахивая тапочками.
— Ох, Салли, не нужны мне эти дурацкие тапочки!
— Мистер Джей?
— Слышали, что я сказал? Никаких тапочек, женщина.
Она нагибается, шлепает его по ноге, заставляет все рав>
но оторвать ступню от пола.
— Это чтоб вам не подскользнуться, мистер Джей.
— Салли, черт возьми, я же не на катке.
Она смотрит косо — о эти белки ее скошенных глаз, а он
подставляет другую ступню, смиренно прося прощения. Ох,
Салли, но неужели обязательно надо было выбрать эти, пу>
шистые? Неужели не нашлось тапочек в более сдержанном
стиле? Неужели теперь пушистые тапочки — вся моя жизнь?
Вдобавок они не от ”Брукс бразерс“, сидят на ноге далеко не
идеально. И неужели в глухой ночи обязательно надо было
подкладывать мне подгузник? А мой сын, этот предатель, не
влип ли он снова в неприятности? А не стряслось ли чего с
моими любимыми внуками? А как там моя дочь — пока не вер>
нулась из миротворческой миссии?
Он рад, страшно рад, что Айлин не довелось всего этого
увидеть. Милая моя Айлин, испустила дух два года назад.
Только вообразите: никогда в жизни не курила сигарет, но ее
легкие изъел рак. Ушла быстро, как>то внезапно. Это, по

1. Отсылка к песне мусорщика Дулитла из мюзикла ”Моя прекрасная леди“.
2. Поживее (идиш).

1. Мужчина (идиш).

[ 17 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

крайней мере, было только к лучшему. Призрак уходит. Ухо>
дишь — и Гамлета с собой уведи.
— Все готово, мистер Джей.
По повелению судьи>стартера. Гонки на ходунках. Надо
бы и флаг в шахматную клеточку раздобыть, для полного ком>
плекта. Раз нет ее, займите добродетель, сказал Уильям наш
Шекспир. Когда только она принялась звать меня ”мистер
Джей“, хотя на самом деле мое имя — Питер, Пятрас, Падер?
Наверно, однажды видела мельком мои инициалы. Жаль,
что она не только инициалы видала. Ох, Мендельсон, дурень
несчастный. Про тебя не скажешь, что ты тверд, как камень
Петра.
— Спасибо, Салли.
— Х>м>м>п>ффф, — отвечает она.
Господи, будь настоящим меншем1 и добей меня из состра>
дания. Столько усилий — и только чтобы добраться до убор>
ной. Он перекатывает ходунки через порог, умудряется за>
крыть дверь. Стоит, держится: в уборной повсюду поручни.
Фирменный магазин ”Мир поручней“: поручни для ракови>
ны, поручни для душевой кабины, поручни для самоизвлече>
ния из ванны, поручни для поручней.
Он сбрасывает тапочки, развязывает тесемку на пижам>
ных штанах, скидывает — штаны сползают на пол, неспешно
выбирается из этой пузырящейся материи. Тесемка опутыва>
ет большой палец левой ноги — еще немного, и оступился бы,
но он успевает ухватиться за край раковины. Поспешный
взгляд в зеркало. Привет тебе, дружище ситный. Это же не я.
Даже не я. Боже правый, я похож на пару драных занавесок,
а под подбородком — гигантский балдахин. Податлив, как ре>
зина, — могу растянуться до размеров вечности.
Вперед. Теперь — вперед. Жизнь коротка, но утро отнима>
ет у тебя все время.
Очисти себя, Мендельсон, возьми себя в руки. Достоинст>
во и изящество. Я родился на середине своей первой речи пе>
ред жюри присяжных, хотя иногда мне представляется, что
я рождался и в другие моменты. Но кого, собственно, заинте>
ресуют вторые мемуары, когда первые, если честно, прова>
лились с треском? Просто смешно.
Он опускает руку, тянет за край подгузника. А теперь будь>
те осторожны. За время перелета кладь на багажной полке
могла сдвинуться.

О боже, Господи ты Боже мой, нет ничего ужаснее, чем
звук расстегиваемой липучки.
Нет ничего ужаснее на всем нашем дивном свете.

[ 18 ]
ИЛ 7/2019

III
Черный дрозд закружился в осеннем вихре,
Это была маленькая деталь пантомимы.

В гостиной — две камеры, и обе включаются от датчика дви>
жения. Первая спрятана в книжном шкафу, другая хитроумно
укрыта за безделушками на полке у окна. Обе — с объективами
”рыбий глаз“, придающими изображению эффект мариниста:
картинка растягивается, словно растекаясь в волнах прибоя.
Когда шторы раздвигаются, свет озаряет комнату неждан>
но>негаданно, как>то театрально. В фокусе камер — большой
дубовый обеденный стол, вокруг стола — шесть чиппендей>
ловских стульев, резьба по дереву вручную, ажурная отделка.
На столе — букет цветов в китайской вазе и узорчатое блюдо,
на котором разложены ключи, письма, авторучки.
На стене над столом — большая картина, портрет Мен>
дельсона: изображен в костюме и галстуке, в очках в массив>
ной оправе, с серьезным взором.
В комнате еще несколько картин, подобраны эклектич>
но — в разных стилях, в разном вкусе, самое заметное полот>
но — морской пейзаж, вид побережья Мэна. На полу гости>
ной распростерся персидский ковер. У длинной софы —
журнальный столик, целиком из стекла. Книги на журналь>
ном столике словно бы парят над ковром: Филип Рот, Габри>
эль Гарсиа Маркес, Тони Моррисон.
Прочие предметы обстановки в этой комнате выглядят
старинными, давно тут обжившимися: черный ”стейнвэй“ с
откинутой крышкой, набор кочерег у камина с заложенным
кирпичами дымоходом, антикварная деревянная барная
стойка, на ней — несколько хрустальных рюмок.
Позднее следователи из убойного отдела подивятся при>
сутствию видеокамер, а затем узнают, что это сын Мендель>
сона, Эллиот, тайно установил ”камеры>видеоняни“, чтобы
не спускать глаз с Салли Джеймс, хотя, похоже, нет особых
резонов ее подозревать, как и особых резонов разглядывать
Мендельсона за столом: прихлебывает кофе и читает газету,
глядя на себя сверху вниз с портрета, причем старший из
этих двойников выглядит намного расплывчатее.
Они отсматривают цифровые видеозаписи, смотрят хрони>
ку дня его смерти. Время от времени мимо камеры, вделанной

[ 19 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

в каминную доску, проходит Салли Джеймс. Пылесосит. Раскла>
дывает подушки. Целый час сидит и читает какой>то журнал.
Сам Мендельсон, толкая перед собой ходунки, появляется в
кадре три раза, ни больше ни меньше: один раз, шаркая, доби>
рается до письменного стола и там сидит, то читает книгу, то
делает какие>то заметки, то заглядывает в свой ”блэкберри“,
второй раз — шарк>шарк>шарк к окну, наверно, хочет посмот>
реть, какая нынче погода — снег идет; третий раз — это еще ран>
ним утром, стоит посреди комнаты, рассеянно глядя вперед.
Когда он оборачивается к камере, объектив запечатлева>
ет его в темно>малиновом, великолепном когда>то халате.
Щеки морщинистые, над глазами складки, старческая скупая
улыбка, но в нем еще остается что>то от мальчишки>крепы>
ша, словно бы под кожей все еще поигрывает мускулами па>
мять тела.
Следователи наблюдает, как в гостиную несколько раз,
медлительно, с трудом вплывает Салли. Каждый раз проходит
несколько секунд, прежде чем диафрагма перенастраивается.
Слепящая вспышка позади силуэта, а затем изображение мед>
ленно темнеет. Салли в шлепанцах и белой медицинской уни>
форме — платье>халате. Плечистая, могучего сложения, пле>
чи движутся, как волны. Размашисто покачивает бедрами. Ни
малейшей озлобленности, ни капли нетерпения. Ничего не>
подобающего, ничего подозрительного. Входит, ставит перед
ним утренний смузи, дает ему газету, снова возвращается с ба>
ночкой джема. Смотреть запись жутковато только потому, что
все крайне обыденно.
Ничего особо интересного, ничего, что могло бы сойти за
улику, нет и в более поздних сценках, когда Салли помогает
Мендельсону надеть пальто, кутает ему шею шарфом, надева>
ет на него шляпу, берет его под локоть и выводит из гостиной.
Они понаблюдают за Салли, когда она вернется в кварти>
ру, — вдруг мелькнет какая>то изобличающая эмоциональная
реакция? — но она просто усаживается в кресло, кладет ноги
на скамейку, читает свой журнал. Позднее, когда по телефону
ей сообщат известие, она, воздевая руки к небу, пробежит че>
рез гостиную, один раз обернется — взять пальто и туфли.
Ранним вечером она станет вышагивать из угла в угол, а когда
известие о его смерти подтвердится, упадет, сраженная скор>
бью, на колени.
Все это можно раскручивать в любом направлении, и сле>
дователи это сознают: неприязнь и конфликт, версии, дрей>
фующие туда>сюда и обгоняющие друг друга. Акт наблюдения
меняет ход событий. Старые добрые законы физики. Ско>
рость и местоположение. Время и расстояние.

[ 20 ]
ИЛ 7/2019

Они будут вглядываться в кадр за кадром, выискивая каж>
дую случайную подробность, легкое дуновение нежданного,
какую>то зацепку. Чем непостижимее миг, тем ценнее знание.
Всегда есть шанс подметить что>то, что ты прозевал.
Они работают во многом так, как работают поэты: поиск
случайного слова, которое, прозвучав в правильный момент,
придаст стихотворению чуть ли не ювелирную точность.

IV
Мужчина и женщина
Это одна плоть.
Мужчина и женщина и черный дрозд
Это одна плоть.

Когда>то складывание газеты было настоящим искусством. Дав>
ным>давно, когда на лето они уезжали на Айленд. Нахальный
молокосос. Сидел в вагоне Лонг>Айлендской ветки вместе с
прочей публикой в пиджаках и галстуках. Это было впечатляю>
щее умение — мастерство складывания газеты длинными акку>
ратными разделами. Хореографическая слаженность пути от
дома до работы. Утренний балет. Они могли, сидя по трое в
ряд, колено к колену, переворачивать страницы, даже не со>
прикасаясь локтями. Придавали газете аэродинамическую
форму. Настоящие аккуратисты умели безупречно сгибать газе>
ту по краям колонок: лист превращался в четыре узких коридо>
ра — точь>в>точь аккуратно обметанные края костюма от умело>
го портного. Мир тогда был почтителен и вежлив. Портфели,
зонтики, придерживание дверей. Иногда забредал какой>ни>
будь поц: устраиваясь в вагоне, взмахивал руками, шуршал стра>
ницами, никакого уважения, его локти работали, как аккорде>
онные меха; люди такой породы вечно разыскивают по
карманам проездной или роняют стаканчик с кофе, постоянно
что>то теребят, шумят, покоя никому не дают. Хорошо, что то>
гда еще не было сотовых — одной докукой меньше.
На прошлой неделе он ездил по железной дороге в Стэм>
форд к Эллиоту — в его дом, точнее, особняк, мерзкую на вид
постройку: двенадцать спален, бассейн, домашний зал муль>
тимедиа и гараж на пять машин, но все равно смотрится де>
шево и низкопробно, неотличим от соседнего особняка и от
того, что соседствует с соседним, целая шеренга икеевских
домов, какая дорогостоящая заурядность, его родной сын,
его сын — лысый и полноватый, никто даже не поверит. Лы>
сина, полноватость, глупость — и все в доме, который изна>
чально спроектирован так, чтобы морить гостей скукой до

1. Познай самого себя (лат.).

[ 21 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

потери сознания, какой>то бесхарактерный дом, куда ни
глянь — светлое дерево, лампы дневного света и белая чис>
тенькая техника, не говоря уже о новехонькой жене, жене
номер три, — она сама чистенькое белое устройство, штам>
повка, прыгнула в жизнь Эллиота прямо с конвейера, а ско>
рее, прямо из микроволновки: кожа у нее оранжевая, зубы —
жемчужно>белые. Про таких говорят ”жена>трофей“, но по>
чему? Их что, привозят, метко подстрелив, из сафари?
Хорошо еще, Айлин не успела с ней познакомиться. Айлин
хотела для своего крепкого, рослого мальчика самой лучшей
судьбы, а что получила: ни одного внука по линии сына, кучу
переживаний и два его развода. Я уже молчу, что Джасинта
явилась с прицепом — троими мальчишками: отцовство под
ключ, из каталога ”Товары почтой“, угловатость, прыщи и
комплексы. Его неродные внуки, кроличий садок писклявого
отрочества, он даже их имена еле>еле припоминает, не говоря
уже о лицах, и вообще, кем надо быть, чтобы в наше время
дать ребенку имя ”Олдос“? Ишь ты, дивный новый мир.
На чем я остановился? Теперь мысли то и дело сбиваются
с дороги. Nosce te ipsum1. О чем я думал — о сотовой связи?
Или о газетах и их складывании?
Бывало, прочитываешь газету от корки до корки, кроме
спортивного раздела, а потом складываешь газету кроссвор>
дом сверху и решаешь его ровно за двадцать минут. Прошли
те времена. И все же это один из его любимых моментов
дня — ”Нью>Йорк таймс“, поздний завтрак для головного моз>
га. Газета раскрылась на статье про Центральноафриканскую
Республику. Гнусные штуки — эти мачете. Новый смысл выра>
жения ”редакторский нож“. Аналитика о Северной Корее.
На Суперколлайдер не хватает денег. Процесс ближнево>
сточного урегулирования вот>вот сорвется. Ну естественно,
все как всегда. Трудно вообразить, что этот процесс срывает>
ся, когда отлично знаешь, что и процесса>то никакого, в сущ>
ности, нет. Бедная Катя: торчит там неделями в качестве ди>
пломата, умоляет, умасливает и успокаивает, выбиваясь из
сил, а на самом деле все проще простого: эти скоты просто не
хотят мириться, ни один из них не хочет, ни с той, ни с дру>
гой стороны, ни евреи, ни арабы, ни христиане, ни копты
или как их там бишь зовут, им милее взрывать друг друга —
посылать смертников и взрывать вдребезги, а страдают от
этого простые люди, не говоря уже о моей бедняжке Кате: си>
дит там, а вместе с ней — его внуки, уже подростки, одной

[ 22 ]
ИЛ 7/2019

крови с ним, и не только потому, что это внуки кровные, за>
мечательные ребята, Лора, Джеймс и Стивен; но что это за
жизнь — как под увеличительным стеклом, в жилом комплек>
се, кишащем вооруженными охранниками, и зачем только
Катя выбрала Израиль — неужто не могла заняться умиротво>
рением в Белфасте или где>то еще, где хоть изредка звучит го>
лос здравомыслия?
Бедная Айлин — как ее расстраивали новости из Север>
ной Ирландии. Она просто падала духом. Там — тоже из ка>
ких>то сумасбродных соображений — отрывают друг другу го>
ловы, швыряют ”коктейли Молотова“, маршируют на
парадах во славу павших, машут флагами: король Вильгельм
на коне. Все войны, любая война происходят по непроходи>
мой людской тупости, Израиль, Ирландия, Иран, Ирак, все,
кстати говоря, на букву ”И“, и только в Исландии люди жить
умеют. Прямо>таки странно. Никогда не слышишь, чтобы в
Исландии хотя бы запахло войной, но, впрочем, кто станет
устраивать стрельбу за клочок мороженой тундры?
По правде говоря, повсюду — одни беды. Давайте>ка про>
сто объявим весь мир бедламом и предоставим его судьбе, а?
Правильно ведь, Салли? Спорим, даже на твоей родине, как
бы она ни называлась, — даже там неспокойно.
— Салли!
Хлопочет в спальне: пылесосит и распевает во весь голос,
милая моя Салличка. Целую вечность назад моя мать тоже пе>
ла мне песенки, пока делала уборку. Далеко>далеко отсюда.
На кухне. Печь была большая, красная, пузатая. С исполин>
ской дымовой трубой, почему>то выкрашенной в синий цвет.
Мать стояла у стола, с руками, белыми от муки. Вытирала их
фартуком. Напевы были старые, литовские. Горные цветы да
каналы, затянутые льдом, речные берега да паромы.
Вильнюс, Вильна, Вильно, Вилнэ. Заковыристая история с
географией. Когда он стал постарше, мать рассказывала ему в
подробностях про места, где он родился: ножик, которым вы>
резали коньки из дерева, лунные дорожки на речной глади, ку>
цая красная курточка, которую он носил все время, перчатки
на резинках, пришитые мамой к его рукавам, и как эти перчат>
ки подпрыгивали, когда он бегал по парку Кальню. Однажды
за ним погналась собака, соблазнившись прыжками его перча>
ток. Повсюду черные собаки. После этого ему снились кошма>
ры. А затем и явь накликала темные силы. Они вовремя успе>
ли покинуть город. Его мать почуяла, что что>то надвигается,
что>то разлито в воздухе. Сколько войн там уже было? Бедный
Вильнюс, Vilno, Wilna, Wilno, чуть что — переименовывают.
Сколько раз его окружали и брали? Великий горделивый го>

[ 23 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

род, весь желто>кирпичный, с высокими карнизами, столько
раз простреленный. Его отец, известный врач, продал их дом
на улице Вокечю, прихватил с собой все сбережения, взял се>
мью в охапку и сел в парижский поезд. В то время границы
еще можно было пересечь беспрепятственно. Денег на жизнь
им вполне хватало. Никаких тайников с золотом. Никаких бла>
гословений от раввина. Никаких молитв украдкой. И, кстати,
никаких проклятий. Никаких историй об ужасах гетто. Ника>
ких младенцев, выброшенных из окон. Его мать порвала чуть
ли не со всеми традициями. Ей было неинтересно быть литов>
кой, полькой, русской и вообще кем>либо по национально>
сти — даже еврейкой. Отец был подстать матери — непреклон>
ный атеист. Абсолютно равнодушный к формальным аспектам
чего бы то ни было, хотя иногда читал Тору и даже декламиро>
вал отрывки из Кадиша, говоря, что это рецепт великой мыс>
ли. И в этом святом месте, и в любом другом месте, — да будет
дарован прочный мир. Или как>то так. Наклони голову напра>
во, наклони голову налево. А это и впрямь было бы здорово, а?
Прочный мир? Как говорится, раньше рак на горе свистнет.
Гудел паровоз, грохотал поезд между высокими тонкими
деревьями Германии, Бельгии, Франции. Поселились в отеле
на набережной Сены. По вечерам собирались на кухне отеля,
у радиоприемника — словно у камина, в котором пылал миро>
вой пожар, прямо у огня: накал ненависти, горы пепла, рас>
кол Европы. Хрустальные ночи — несколькими ночами не ог>
раничилось, целые месяцы, целые годы хрустальных ночей.
Но потом, в самый разгар войны, был Дублин. Отца при>
гласили работать в Королевский хирургический колледж. Го>
род предавался неге под неопасным небом. Был только рад,
что живет так скучно. Город в шляпе, в хомбургской шляпе, в
серо>буро>малиновом котелке. Как же ему там нравилось. Два
счастливейших лета в его жизни. Дом на Лисон>стрит, неда>
леко от канала. В десять лет он ходил в коротких штанишках
с подвязками и в эластичных гольфах. Скакал по улицам, вы>
мощенным булыжником, а когда начинало смеркаться, воз>
вращался домой — греться перед камином. Лестница. Длин>
ный обеденный стол. В центре стола — два серебряных
подсвечника. Ох, наше сознание в принципе — не что иное,
как очень глубокий колодец. Спусти меня вниз, дай дотянусь
до воды. Он даже пытался перенять дублинский акцент. Ка>
кое там — скорей уж рак на горе свистнет.
Утром — на улицу и со всех ног к каналу. Там плавали кра>
савцы>лебеди, парочкой, сцеплялись шеями. После обеда
мать вела его прогуляться по заросшим травой берегам, раз>
решала раздеться до трусов и, бледному, худому, прыгнуть в

[ 24 ]
ИЛ 7/2019

воду вместе с другими ребятами. Его почему>то — так и не по>
нял почему — прозвали ”Куинн“ — Quinn, через ”кью“, а позд>
нее стали звать ”Куиннер“. То ли он был похож на мальчишку
по имени Куинн, то ли это было словечко из дублинского жар>
гона, оставшееся ему неизвестным, но ему это имя очень нра>
вилось, тем паче, что в его языке не было буквы “Q”. Куиннер!
Эй, Куиннер! Он подписывался этим прозвищем, выводя за>
мысловатые росчерки, в разлинованных тетрадях. Даже учи>
теля стали его так называть, и он, сдавая контрольные, подпи>
сывался ”Питер Дж. Куинн Мендельсон“.
Нужен большой объем, чтобы заполнить жизнь. Так ска>
зал Борис Пастернак. Кажется, Пастернак. Мне кажется, а
Айлин знала доподлинно, он это сказал или кто>то другой. По
вечерам она читала мне это вслух. Ветер кровлю сорвал с до>
ма нашей любви, и открылось бескрайнее небо.
В его характеристике из дублинской школы говорилось,
что он питает юношескую склонность к философским раз>
мышлениям. К философским размышлениям! В одиннадцать
лет! Такое выражение могли употребить, несомненно, лишь
иезуиты. Они считали его весьма многообещающим. Он шел
домой по набережным каналов, и в его голове гудел Фома Ак>
винский. Но в летние деньки не хотелось размышлять ни о
чем — только прыгать в каналы с почерневших шлюзов, пры>
гать “бомбочкой”, обхватив руками колени, входить в воду, как
пушечное ядро. Его даже сфотографировали 15 июня 1944 го>
да, а фото напечатала ”Айриш пресс“: заснят на лету, сжавший>
ся в комок, ребра выпирают, жилы на руках — как канаты, по>
зади — сумрачный канал, уходящий вдаль, небо над ним —
белое, на его лице — свирепая сосредоточенность. Подпись ла>
коничная — просто ”Мальчик над каналом“. Его мать скупила
все экземпляры в газетной лавочке у моста на Бэггот>стрит. Те>
перь они выцвели и даже истлели, но воспоминание не по>
блекло: она жила в соседнем доме — да, именно что в соседнем,
жили мы окно в окно, — и вот эта соседская девочка пришла и
просунула газетную вырезку под дверь. Он смотрел на нее в ок>
но>фонарь. Айлин Дейли. Она и тогда была уже красавица.
Алебастровая кожа и вереница изящных веснушек, словно бы
нарисованных на носу. Такая красавица, что в те годы он с ней
не заговаривал. Ни слова с ней не сказал. Ни даже ”привет“
или ”пока“, скользнув взглядом, ни даже ”Айлин Дейли, как де>
ла в Дели? Хорошая сегодня в Дублине погода, верно?“. Но он
смотрел на нее издали, и у него перехватывало дух. Под ложеч>
кой разверзалась пустота.
День его разлуки с Дублином, ох уж этот день. Погожий,
солнечные зайчики стаями, сюрприз от солнца. Подъехало

1. Биение моего сердца (ирл.).
2. Dwn an doras (ирл.) — Закрой дверь. Mа sе do thoil е (ирл.) — Пожалуйста
(дословно: Если будет на то ваша воля).

[ 25 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

такси — большое, серебристое, приделанный сбоку клаксон
громко, властно гудел. Вещи собраны. Чемоданы сложены в
багажник. Он спрятался в кладовке под лестницей. Америка.
Он не хотел уезжать. Совершенно не хотелось уезжать из Ир>
ландии. Но отцу предложили работу. Прислали письмо. Ви>
тиеватый почерк. Восьмицентовая марка с двухмоторным
транспортным самолетом. Приглашение, а может, приговор.
Приговор к другому континенту. Его выволокли из>под лест>
ницы, спихнули по ступенькам, затолкали в ожидающее так>
си. Он обернулся, глянул через заднее стекло: она! Айлин
Дейли, одиннадцати лет от роду — или вообще десяти? — ма>
шет ему из своего дома, из окна гостиной. Белые гардины, об>
рамлявшие ее лицо, как кавычки. Голова слегка наклонена на>
бок. Несколько темных локонов, спадающих на плечи. Ее
губы чуть>чуть кривятся — казалось, она собирается что>то
сказать. Даже тогда он понял, что веки>вечные будет видеть
ее такой: сознание проявило и закрепило мысленный сни>
мок, впечатало в мозг. Он хотел было оглянуться и снова мах>
нуть ей рукой, но такси уже свернуло за угол, и вместо Айлин
он попрощался с замызганной кирпичной стеной.
Ирландия.
Потеряна.
A chuisle mo chroy1.
Что бы это ни значило. ”Моя сердечная любовь“ или что>
то вроде. Что>то типа того. ”Бубеле“ — так, наверно, это будет
на идише. Айлин объясняла ему значение: один раз объясня>
ла, много раз, но ирландский — странный язык, он так и не
смог его освоить, говоришь — как камни в горле перекатыва>
ешь, все эти ”dwn an doras“ да ”mа sе do thoil е“2, но дверь дей>
ствительно захлопнулась, небо рухнуло и потонуло в Ирланд>
ском море.
На теплоходе, который вышел из Дун>Лэаре, ему выверну>
ло все кишки, и, свешиваясь за поручни, он смотрел назад, на
сушу, пока она не обернулась лишь белыми хлопьями пены на
волне. Его озаряло несчастное солнце. Он подумал: ”Небо та>
кое бессовестное, что даже не вздумало проводить меня дож>
дем“. Затем из Ливерпуля отплыли в Америку. Шикарные
каюты. Первым классом, по высшему разряду. Он безучастно
бродил по палубе: ”Айлин Дейли, Айлин Дейли, Айлин Дей>
ли“. Ее имя ласкало язык. В корабельный бар — и даже в биб>

[ 26 ]
ИЛ 7/2019

лиотеку — его не пускали, но рядом с каютами первого класса
находилась бильярдная, где он и пристроился в уголке и на>
чал писать ей письма, и каждый миг его существования с ут>
ра до ночи был наполнен ее взглядом из окна. Он недоуме>
вал, как мог ни разу в жизни не сказать ей ни слова — неужели
у него язык отнялся? Они почти два года прожили по сосед>
ству, а теперь он писал ей, исписывал лист за листом, расска>
зывал о заходящем солнце над волнами, и о диковинном
скрипе спасательных шлюпок, и как на прощанье глядел на
Ирландию, писал обо всем сразу, о чем попало, писал тороп>
ливо, нагибаясь к листку, ручка скользила по бумаге, никогда
в жизни он столько не писал, в одиннадцать лет — или в две>
надцать, впрочем, какая разница — он подхватил древнюю
болезнь, глупую, смешную, неослабевающую, впервые пригу>
бил то, что впоследствии изучил досконально, вглубь, с азар>
том, — то, что зовется лучшим из слов, кончающихся на ”>ь“.
Айлин, ты — Айлин, я — линь, скользкий, как линь, но ус>
кользать мне лень.
Жизнь прожить — не поле перейти. Опять Пастернак.
Это уж несомненно Пастернак, и, о>ох, сознание — действи>
тельно глубокий колодец, обложенный камнем, и все же час>
то бывает, что в него вдруг погружается ведро, черпает воду,
студеную воду. По вечерам Айлин часто читала этого русско>
го поэта, читала вслух, своим певучим ирландским голоском,
закутавшись по шею в плед — шерстяной мягкий плед, фирма
”Авока“, что значит ”там, где встречаются реки“... по край>
ней мере, так объясняла ему она. Она была кладезью ирланд>
ской мудрости, и русской тоже, а иногда — даже еврейской,
вот кто был подлинный источник на склонах Геликона, а
древнегреческий она тоже знала, самые азы, и латынь, обры>
вочно. К счастью, ей ни разу не довелось увидеть меня в под>
гузнике, в пеленках, в набрюшнике, я ждал в саду под ивой, а
дальше мы вместе пошли1.
Он наклоняет чашку, вздыхает. Кофе допит, только узкий
ручеек пробирается по фарфоровому дну. Жизнь замедлила
ход, и от нее осталось только это. Кап>кап. Топ>топ. Ее бело>
снежные ножки едва касались земли.
Медленно падает, падает медленно. Теперь — за окном.
Большие белые хлопья стучатся в стекло. Этот рассказ она
тоже очень любила: снег шел по всей Ирландии, пение Майк>
ла Фюрея под окном, бедняга Габриел остается один, его ду>

1. Начало стихотворения У. Б. Йейтса “Старая песня, пропетая вновь”. Пе
ревод С. Маршака.

1. Имеется в виду повесть Джеймса Джойса “Мертвые”. Перевод О. П. Холм
ской.
2. Если вы здоровы (идиш). Отсылка к песне ”Если вы здоровы, то счастли
вы“.

[ 27 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ша медленно меркнет, и снег легко ложится по всему миру,
приближая последний час1.
Он в последний раз наклоняет чашку, роняет на газетный
лист последнюю каплю кофе, смотрит, как она медленно впи>
тывается в бумагу и растекается кляксой. ”Abi gezunt“2, — ска>
зала бы его мать. ”Умер>шмумер, лишь бы был здоров“. Она
всегда верила старинным присловьям. Здоровье есть — чего
еще желать?
— Салли?
Ему>то слышно, что она ушла на кухню: позвякиванье по>
судомоечной машины, бряцание валов. Он никак не возьмет
в толк, зачем она включила машину: неужто своим тостом с
джемом он испачкал сто тарелок.
И что, собственно, он хотел сказать Салли? Так глубоко
погрузился в свои мысли, вернулся в Ирландию, в свои луч>
шие годы, что не стоит обрывать эти мысли на полуслове,
вот только память — как ноющая ссадина, а снег идет по всей
Восемьдесят шестой улице, рассказ Джойса ”Полумертвые“,
и, мне кажется, она умерла за любовь, Айлин, мне кажется,
она умерла за любовь.
— Мистер Джей?
— На улице снег идет.
— Да, мистер Джей.
Теперь она на него смотрит — ожидала услышать что>ни>
будь другое. Вряд ли стоило отвлекать ее от посудомоечной
машины, чтобы сказать то, что ей и без него известно: снег
сыплет, как речь в защиту снега.
— Я тут подумал... — говорит он.
Она кивает, и ее золотые сережки начинают побреньки>
вать. Теперь она разглядывает его с огромным любопытством.
Что у нее за мысли? Думает, я уже из ума выжил? Не только ду>
рень, но и старый дурень? Белый старик, тело дряблое, белое?
Думает ли она о кораблях рабовладельцев, бороздивших оке>
ан? Думает ли она о своем любимом внуке, оставшемся на Ка>
рибах? Она ведь ему откладывает деньги, кажется? Ему на уче>
бу? Чтобы дать внуку — или кто он там ей, племянник? —
хорошее образование? Салли, добрая душа, всю жизнь отдает
этому мальчику. Смотри, Салли, чтоб он не разбил твое серд>
це... А помнит ли она, как хорошо жилось мне с Айлин? Пом>

[ 28 ]
ИЛ 7/2019

нит ли, как прекрасно у нас было налажено хозяйство? Прав>
да, если честно, иногда у них коса находила на камень — у Сал>
ли с Айлин, то и дело спорили, — аж чертям жарко, черное и
белое, а у Айлин язык был, как бритва, порой она умело среза>
ла Салли, срубала, как сосну, с одного удара, и... ох, что же
там... что только я хотел сказать, что>то мне потребовалось?
— Пожалуй, Салли, схожу>ка я сегодня к ”Кьялли“.
Для него это чуть ли не каждодневный ритуал.
— Хорошо, сэр. Под снегом?
— Да, мадам, даже под снегом.
— Вы забронили столик?
Он отшатывается — его прямо отбрасывает на спинку крес>
ла. Готов забронить, если честно, Салли, я готов забронить —
это твою грамматику давно пора забронить и разбронить, а
столики в ресторане бронируют. Но теперь что толку ее по>
правлять: кто старое помянет, тому вылетит — не поймаешь.
— Который час, Салли?
— Десять пятнадцать, сэр.
— Давайте на час на одну персону.
— Сэр?
— На час дня, Салли. Позвоните в ”Кьялли“. А я позвоню
Эллиоту. Авось он все>таки притащится.
Красива ты была и будешь, о, Салли Джеймс, луны сиянье
в волосах, везде, где милая пройдет, весенний свежий ветер
веет, и я прогуливался с нею под сенью рощи кружевной, ох,
я никогда в жизни не целовал черную, но, надо сказать, у мно>
гих из них красивые губы, и зубы красивые, у многих, но не у
Салли, вот ведь жалость, а может, только к лучшему — ника>
ких застарелых соблазнов. И все равно старые песни непре>
менно лучше всех.
— Да, сэр, мистер Джей.
— Спасибо, Салли.
И все равно первый поцелуй не забывается вовеки, а, хотя
поцелуи случались и до Айлин — в том числе, если честно, за
деньги, в Германии, у казарменного забора, с шиксами, извест>
ными своим сомнительным целомудрием, — на самом деле он
всегда целовал одну только Айлин, она была у него первой, да>
же если и не первой, — есть, и будет, сегодня, завтра, послезав>
тра. Сколько писем отослал он ей за все эти годы? Сотни, да
что там — тысячи. Айлин Дейли — так она звалась когда>то.
Красива ты была и будешь, луны сиянье в волосах. Он писал ей
из школы в Бронксе. Писал из коридоров Фордхемского уни>
верситета. Писал, когда пошел служить в ВВС. И все эти годы
ни разу не сказал ей ни слова вслух, лицом к лицу. До чего же
странно — так хорошо знать женщину и ни разу не произнести

[ 29 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ни одного слова в ее присутствии. Конечно, был телефон, и
они болтали по проводам, взаимно дивясь своим акцентам, но
возможности перемолвиться при личной встрече все не было,
и только в 1952>м, когда он служил в Германии при штабе, про>
верял траектории полетов, скука смертная, неизменная рути>
на, груды бумаг, облака табачного дыма, но он все равно писал
по два письма в день, а она писала в ответ, любовь и литерату>
ра — возвышенные занятия, а потом ему дали недельный от>
пуск, и он начистил ботинки, напомадил волосы, вылетел в
Глазго, взял там такси, встретился с ней в Эдинбурге, где она
изучала литературу, и ни он, ни она впоследствии не смогли
припомнить первых слов, сказанных ими друг другу, наверня>
ка у обоих просто язык отнялся, но в тот же вечер он встал на
колени и попросил ее руки, ты любовь всей моей жизни, ”a
chuisle mo chroy“, ты так меня назвала в нескольких письмах, я
не вполне уверен в значении этих слов, но выходи за меня за>
муж, пожалуйста, Айлин, умоляю. Она зарделась и сказала:
”Да“, и опустила веки, и его сердце забилось под рубашкой, и
он сказал, что это будет красивый брак, хотя, если уж тут мы
рассказываем правду, всю правду и ничего, кроме правды, вы>
нужден отметить, что минуты полной идиллии в нашей жизни
случаются очень редко, разве что задним числом осознаешь их
идилличность, и, если теперь говорить начистоту, он самую
чуточку разочаровался в Айлин Дейли, когда увидел ее впер>
вые, она оказалась не совсем такой, какой запомнилась ему в
окне на Лисон>стрит, ее глаза за стеклом, за дождевыми капля>
ми, — нет, она немножко располнела, а кожа бледновата, без
запомнившегося ему розоватого отлива, и цвет глаз — скорее
непримечательный, и все же вскоре он забыл ее, и она снова
стала красавицей или даже еще красивее, но, если уж совсем
начистоту — если сообщить кое>что поважнее, — он и сам был
далек от идеала, худой как жердь, дылда с здоровенными очка>
ми на носу, тревожно озирался, а штаны вечно приспущены,
как флаг на мачте, а фигура — какая>то поникшая, словно удру>
ченная внешностью, которую выделил ему Господь, а руки ко>
стлявые, никак не тянул на героя>моремана, о хорошей осанке
даже не мечтал, на подбородке — несколько жалких волоси>
нок, на голове — какой>то пух, да и тот уже выпадает, на макуш>
ке блестел маленький полуостров, и, если начистоту, он был
вынужден признать, поздно вечером укладываясь спать в со>
седнем номере: нет, это ему безумно повезло сделаться мужем
Айлин Мендельсон, урожденной Дейли, и они прекрасно гар>
монировали друг с дружкой, когда держались за руки на Энн>
стрит, им были открыты пути>дороги по всему миру, через пол>
года они уже состояли в браке, уже жили в Нью>Йорке, где она

[ 30 ]
ИЛ 7/2019

крутила на языке свою новую фамилию, переиначивая так и
сяк, и прогуливалась по авеню Америк, в расцвете женствен>
ности, пока не зрелом, но полном и обоснованном, ”в зрелом
расцвете женственности“ — да, Леопольда Блума она тоже лю>
била, определенно, а вот откуда у меня взялось выражение ”со>
мнительное целомудрие“?
Кстати, я должен позвонить своему блудному сыну.
Салли, куда я мог положить ”блэкберри“? Может, он здесь,
под газетой, под новостями, изрезанными редакторским ма>
чете, придавлен моей пустой чашкой?
Ох, Айлин, как мне тебя не хватает. Ай, лин, ай>яй>яй, то
ли было бы дело, Айлин Дейли, если бы мы до сих пор были
вместе.

V
Я не знаю, что предпочесть:
Красоту модуляций
Или красоту подразумеваний,
Пение черного дрозда
Или тишину после этого.

Поэты совсем как следователи, знают, что истина никогда не
дается легко: она не подвернется тебе, самозародившись слу>
чайно, — нет, чтобы извлечь ее на свет божий, надобно пора>
ботать резцом и зубилом, надобно потратить время, преодо>
леть длинный путь, очень постараться. Поэты не могут не
понимать: прежде, чем мир воссоздаст себя из пустоты, преж>
де, чем строка разбередит душу, прежде, чем ритм расшеве>
лит мускулы, надо стереть ноги в кровь, но даже это не гаран>
тирует успеха, даже если слова сумели не растерять свою
изначальную интонацию и смысл. Иногда в самый неожидан>
ный момент что>нибудь случается, и поэтам приходится ны>
рять в пучину непознанного и оттуда, из глубин, возводить
стихотворение заново.
Имеются записи за тридцать четыре дня с каждой из вось>
ми камер в доме Мендельсона — дома 59 на Восточной Во>
семьдесят шестой улице, это между Мэдисон>авеню и Парк>
авеню, от подъезда дома до ресторана — всего двести ярдов.
Первая камера нацелена на парадное этого дома довоенной
постройки: двери с двойными стеклами, высокие ступеньки,
козырек над подъездом. Камера расширяет обзор, в кадр по>
падают тротуар вдали, северная сторона Восемьдесят шестой.
И все равно охват узкий, глубина резкости невелика, съемка
ведется с севера на юг, 50>миллиметровым объективом. Вто>

[ 31 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

рая камера — в вестибюле дома. Еще одна — в прачечной для
жильцов внизу. Еще одна — на лестнице. Еще одна — на кры>
ше. Еще одна — в лифте. Еще одна — у бойлерной. И, наконец,
последняя — в кладовых внизу.
В день своей смерти Мендельсон выходит из лифта — спус>
тился без происшествий, стоя в молчании рядом с Салли
Джеймс, — и, опять же вместе с Салли, направляется в вести>
бюль.
В один из пресловутых старинных нью>йоркских вести>
бюлей — мрамор, цветы, люстры. Бронзовые бра. Стол крас>
ного дерева. Черно>белый кафель. Посередине — длинная
ковровая дорожка. На стенах — плохие картины, из тех, чьи
авторы изо всех сил стараются никого не оскорбить.
Салли на минуту исчезает за углом коридора, и Мендель>
сон делает несколько шагов один. Он в длинном пальто. В
шляпе типа ”хомбург“. На лице — сонливая решимость. Неза>
полненное пространство в ожидании его хронической судь>
бы. Приблизим картинку: веки приспущены, нижняя че>
люсть отвисла, чуть ниже очков — маленькие полумесяцы
усталости. Лучики морщин вокруг глаз. Сбоку, из>под шляпы,
еще один жидкий пучок лучей — волосы. На висках выступа>
ют толстые жилы. На шее складки обвисшей кожи — у кури>
цы это назвали бы ”сережками“. Отметины прожитых деся>
тилетий. Следователям легко вообразить Мендельсона в его
квартире — как он спит, разинув рот, воротник пижамы из>
мят, легкий храп неспешно всплывает из горла.
Но позднее, когда он идет по коридору, они подмечают, что
в его шарканье есть что>то ликующее. Набок он не клонится,
не нечесаный сомнамбула, его не надо волочить за собой. Пе>
ред нами человек, который по>прежнему зорко смотрит во>
круг. В его движениях — скупое изящество. Следователи при>
стально изучают его походку, словно в ней содержатся
какие>то улики, какие>то ключики к его характеру. Они>то зна>
ют: вырванный из контекста миг, как и вырванное из контек>
ста слово, не значит почти ничего или вообще ничего, но со>
вокупность моментов наполняется смыслом. Жизнь приняла
странный оборот из>за некой серии поступков, а значит, долж>
на быть и соответствующая серия толчков к этим поступкам.
Прошлое — разгадка будущего: тайные причины должны стать
самоочевидными, время — дойти до особой точки, из которой
виднеется правда. Самое захватывающее — поиски точки, в ко>
торой головоломка распадается на части. Тогда они смогут со>
брать головоломку заново, восстанавливая логику. Лишь бы
обнаружить одну деталь головоломки — тогда где>то рядом за>
метишь другую, проверишь — авось она подойдет к первой.

[ 32 ]
ИЛ 7/2019

В конечном итоге фокус в том, чтобы суметь проницатель>
но увидеть все детали разом, а затем выстраивать логику от су>
ти к второстепенному, от конца к началу: преступник совер>
шает преступление, а следователь совершает расследование.
Уже по плавной походке, по движениям следователи уве>
ренно заключают, что Мендельсону не поступали никакие уг>
розы расправой, не было никаких признаков, предвещавших
убийство, — так они заключают, даже когда он ударяет тро>
стью в пол, а Салли Джеймс, вынырнув из>за угла, откуда>то со
стороны лифта, словно бы хватает его рукой за горло. Шея у
него — вроде птичьей бородки, вся какая>то обвисшая, чудит>
ся, что он вот>вот задохнется и рухнет на пол. Но тут Салли
Джеймс ласково укутывает его шарфом и делает шаг вперед,
придерживая его под локоть.
Сиделке, судя по всему, неплохо платят. На ней объеми>
стое пальто с меховым воротником. На ногах высокие сапоги.
Мендельсон и Джеймс, шаркая, преодолевают коридор и
останавливаются перед тамбурными дверями парадного. Сал>
ли переводит дух, отворачивается, пока Мендельсон перекиды>
вается несколькими словами с консьержем — Тони Дисальво,
лысоватым толстяком, который, кажется, перенесся сюда из
мексиканской кантины, в нем чувствуется легкая склонность к
рукоприкладству, но в то же время могучий ум. Позднее, на до>
просе, выяснится, что Тони — пуэрториканец, когда>то изучал
философию в университете Майами, но его беседа с Мендель>
соном — типичный нью>йоркский диалог о погоде: на улице
жуть творится, зима необычно снежная, дежурная шутка Мен>
дельсона — мол, сбегаю перекусить на пять минут, предостере>
жение Тони, что на перекрестках надо смотреть в оба из>за го>
лоледа, такси то и дело уходят в занос, и так с самого утра.
Тони помогает Мендельсону спуститься по крутым сту>
пенькам, смотрит вслед старику и сиделке, выходящим из
кадра.
Следователи внимательно отсматривают записи от пре>
дыдущих дней: авось в узорах повторяющихся событий, на>
низанных на ось времени, проглянет что>то, что натолкнет
их на ключевое откровение, на логику, которая обнажается
внезапно, на середине сонета. На размер этого стихотворе>
ния. На анжамбеман1. На рифму.
Семь дней, закончившиеся днем убийства, они просмат>
ривают в тридцатидвукратно ускоренном темпе: жизнь летит

1. Анжамбеман — несовпадение границы стихотворных строк с границей
между синтагмами.

[ 33 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

стрелой. За неполный час минуют целые сутки. Движения
становятся слегка комичными, особенно то, как Мендель>
сон, только что расставшись с сиделкой, бьет тростью об пол
и спотыкающейся рысцой выскакивает из кадра. Чем мень>
ше дней остается до убийства, тем больше следователи замед>
ляют темп, продвигаются в будущее с шестнадцатикратным
ускорением, с восьмикратным. Минута в семь с половиной
секунд. Четыре часа в тридцать минут. Пальцы скачут по кла>
вишам. Следователи смотрят. Докапываются. Скребут по
верхам. Углубляются. Какое>нибудь лицо, которое попадает>
ся на глаза один раз, два раза, три раза. Кто>нибудь, слоняю>
щийся у подъезда. Чей>нибудь взгляд украдкой. Чей>нибудь
нервный тик. Либо, возможно, кое>что более наглое, более
очевидное: злобно вытаращенные глаза задиры — мол, ”нако>
ся выкуси“. У каждого происшествия — свой особенный
ритм: обыденная суета, кто>то уходит, кто>то возвращается,
фургоны привозят товары на дом, расхаживает вперевалочку
консьерж, жильцы, Мендельсон с сиделкой, начинается
снежная буря.
День убийства они просматривают в темпе реального вре>
мени — то жмут на паузу, то включают запись снова, выреза>
ют фрагменты, перематывают, вновь перематывают. Снова и
снова. Призадумываемся. Останавливаем. Снова призадумы>
ваемся. Смотрим, как Мендельсон выходит из подъезда. Как
он всматривается в толщу бурана. Поправляет воротник. От>
ряхивает с ботинка первые белые снежные хлопья. Опирает>
ся на руку сиделки. Видим, как Салли смеется. Видим, как То>
ни кивает. Видим, как Мендельсон улыбается. Ничего
странного не видим. Видим, как Мендельсон уходит. Видим,
как старик исчезает. Видим, как падает снег.
Они ждут, внимательно отслеживая хронометраж: не про>
изойдет ли что>нибудь за час, разделяющий два момента, но
не происходит ничего — только подъезд, козырек, тротуар,
улица, густеющая белизна бурана, возвращение Салли в
кадр — пришла из ресторана, она кивает Тони, подставляет
руки под теплый сквозняк — и только>то. Некоторое время
они ждут, пока Мендельсон вернется с ланча, — ждут так,
словно видеозапись может взять верх над реальностью.
Отсматривают еще несколько часов: как известно, убий>
цы часто возвращаются на место преступления. Следователи
заглядывают в глаза соседям, врачам со ”скорой“, курьерам,
зевакам — всем, кто толчется у парадного. Вскрывают по>
верхностный слой банального, высматривая любую малю>
сенькую, как размытый отпечаток пальца, улику, любое лицо,
которое выделяется из общего ряда, любую зловещую тень.

[ 34 ]
ИЛ 7/2019

Улика может таиться в самом нежданном моменте, в самом
мимолетном взгляде, в самом легком соприкосновении плеч.
Следователи сосредотачиваются на сыне: Эллиот Мендель>
сон, глава хедж>фонда, рвется в политику, известный бабник:
вот он, рассекает толпу, словно море. Высокий, плечистый,
пузатый — точно мешок камней проглотил. Эллиот входит в
подъезд и снова выходит, несколько раз, прижав к уху мо>
бильник, кривится — словно ему никогда не удается погово>
рить с кем>нибудь, кто ему интереснее себя.
Под вечер Эллиот выходит, приколов к куртке над серд>
цем какую>то рваную черную ленту, и следователи — их рада>
ры настроены на улавливание всего необычного — дивятся,
что он так рано выставил напоказ примету скорби, тем более
что все Мендельсоны — секулярные евреи: носил ленту в кар>
мане пиджака на всякий случай, что ли? Или нашел ее навер>
ху, в отцовской квартире, и оторвал от мотка?
Затем они наблюдают, как подъезжают племянники,
двоюродные братья, родня по линии жены, старые друзья:
ничто не сплачивает семейные кланы так, как сплачивает их
убийство.
Детективы скользят по цифровой шкале времени в про>
шлое — до момента, когда Мендельсон выходит в снежную бу>
рю, в этой минуте есть что>то от античного эпоса, седой ста>
рик с палкой решается выйти из дома, навстречу вьюжным
вихрям, скрывается за рамками кадра, отдаляется — словно
бы древнее слово выпорхнуло с книжной страницы.

VI
Сосульки заполнили все окно
Варварскими стекляшками.
За окном мелькала туда>сюда
Тень черного дрозда.
Настроенье
Следовало за этой тенью,
Как за таинственной причиной.

Верная трость. Старая надежная опора. Конечно, можно было
бы передвигаться с зиммеровскими ходунками, а то и на коля>
ске с мотором — она наверху, пылится в резервной спальне —
но зачем привлекать к себе внимание? Неохота уподобляться
всем этим идиотам, которые гоняют по тротуарам Пятой аве>
ню: ”Би>би>би, прочь с дороги, колоноскопия зовет! Здравст>
вуй, Пятая авеню, вот он я, подстелите соломки, доктор
Джим“. Одно время ему приходилось пользоваться коляской:

[ 35 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

пару лет назад, выходя из Гуггенхайма, оступился и сломал
шейку бедра. Поскользнулся на льдинке. Одно движение — и
ты уже распростерт на тротуаре. Администрация испугалась,
что он подаст в суд, но судиться — не в его стиле: он любит за>
коны, уважает законы, соблюдает законы. Падение старика —
это же чепуха, пустяк, законы не для того пишутся. Две недели
в больнице, а потом Эллиот купил ему моторизованную коля>
ску. Кнопок — больше, чем в кабине ”кёртиса“. Магнето. Радар
включен. Крути пропеллер. Есть контакт! С первой же попыт>
ки он на полной скорости врезался в больничную койку. Вот
ведь чертов аппарат: чтобы в него хотя бы сесть, надо сначала
защитить диссертацию по техническим наукам.
Иди сюда, Салли, в самом>то деле.
Хватит трепать языком.
Она тут, за углом, на ежедневной конференции союза эко>
номок. ”Домработниц“, как говорят некоторые. Ужасное сло>
вечко, но как еще их назовешь? Не ”служанки“. Не ”горнич>
ные“. Не ”помощницы“. Не ”челядь“ — боже упаси, рифмуется с
совершенно неуместным словечком. Они собираются внизу, у
почтовых ящиков. Одна, как ему известно, русская. Другая —
валлийка. Третья — словачка. У нас в вестибюле своя мини>
ООН. Он часто гадает, о чем они внизу точат лясы: кто сколько
платит, кто на кого накричал, кого, когда и за что уволили. Ро>
та сплетниц. Все новости, отредактированные тонким дам>
ским мачете. В городе каждое здание — отдельно стоящая де>
ревня. Пентхауз — замок. Коридоры — улицы. Лестница —
переулки. Лифт — главный проспект. Кладовые — свалка. Бой>
лерная — фабрика. Сантехник — сапожник. Консьержи — поли>
ция. Комендант дома — судья. А сам судья... ну, судья, этот дере>
венский поц, застрял, всеми покинутый, в вестибюле,
дожидается понапрасну.
Он ударяет тростью об мраморный пол. Ударяет один раз.
Ударяет второй. За углом — как сплетничали, так и сплетни>
чают. Звонкий смешок, тихий шепоток, а затем — опять хихи>
канье, это Салли собственной персоной. Каково было в садах
Эдема до того, как приползла змея? Чего удивляться, что
Адам схрумкал яблоко. Или им полакомилась Ева? Странно,
что из наших дырявых голов пропадают самые элементар>
ные знания. История, с которой все началось, — а никак не
вспомнить, кто именно нарушил запрет. А может, никто ни>
чего не нарушал. Либо они сгрызли яблоко вместе. Раздели>
ли. А почему нет? Когда ему было десять, он выучил старый
стишок: ”Прикрылась бы Ева листочком омелы, совсем дру>
гое было бы дело“. Какое чудесное устройство — женское те>
ло. Вылеплено и сконструировано нам на радость. Пышное,

[ 36 ]
ИЛ 7/2019

сладкое, открытое — откликается на зов, на мольбу, на дрожа>
ние ноздрей. Боже мой, как же он любил по утрам в воскресе>
нье лежать рядом с Айлин, особенно после забав, если удава>
лось улучить время. Они смотрели, как свет, просачиваясь
украдкой сквозь шторы, наполняет комнату, подманивали к
себе лучи; золотые были деньки, жили припеваючи, так ска>
зать, жили, как в сказке...
Он снова ударяет тростью об пол. Ну, Салли, пора и честь
знать. Господь с тобой. Ну, Салли, поторопись. Мужчины ста>
рятся быстрее. Салли>Салли, я тебя осалил. Выходи, тебе во>
дить.
— Я тут, около, мистер Джей.
— Я, знаете ли, не могу до вечера прохлаждаться.
Она высовывается из>за угла.
— Я вмиг, мистер Джей.
Затем слышится многозначительный вздох. И хихиканье.
Боже мой, надеюсь, она не рассказывает им про мои при>
ключения с индустрией подгузников. Всю жизнь не поклада>
ешь рук, чтобы сделаться столпом общества, а потом, не успе>
ешь спохватиться, — все рассеялось как дым.
А может, просто выйти в снежную бурю одному. Дайте мне
кислородный баллон. Нахлобучьте мне шляпу на уши. Сэр Эд>
мунд Хиллари, вставай на лыжи. Когда>то они с Айлин, на от>
дыхе в Италии, занимались альпинизмом. В Доломитских го>
рах — красота какая. Жили в коттедже в тени гор, а по утрам,
после завтрака, поднимались, рука в руке, наверх, сквозь умо>
помрачительные рощи, а потом, пристегнувшись к страхо>
вочному канату, взбирались по виа феррате1 высоко в небо.
Удивительные люди, эти итальянцы: на горных вершинах по>
настроили rifugi2. На высоте двенадцати тысяч футов можно
съесть тарелку пасты и выпить бокал пино гриджо. Цивилизо>
ванная нация. Он часто жалеет, что в его жилах нет ни капли
итальянской крови: какая безудержная щедрость, какие цве>
та, какое чувство стиля! Но нет, вся его кровь — из Литвы,
пусть это, конечно, тоже в некотором роде коктейль: кровь
польская и русская, кровь немцев и кровь викингов.
Занятная вещь — кровь, унаследованная нами от предков.
Плещется внутри, делает нас теми, кто мы есть: вклад ланд>
шафта в формирование менталитета. Тобаго, край пляжей,
пальм и солнца, — там, естественно, само устройство жизни

1. Виа феррата — скальный участок, оборудованный страховочным канатом
или цепью для удобства туристов.
2. Приюты для туристов в горах (итал.).

1. Уильям Шекспир. Генрих IV. Часть вторая. Акт II. Перевод Н. Кетчера.

[ 37 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

замедляет все дела. Но Салли какимто образом все успевает:
под вечер он непременно изумленно обнаруживает, что в
квартире чисто, белье аккуратно сложено, посуда вымыта,
кровати заправлены, а Салли ныряет в свою комнатку, с фо
тографией племянника на тумбочке — то ли племянника, то
ли внука; одиндва раза он слышал ее плач, но почти всегда
она засыпает счастливая — или, по крайней мере, так кажет
ся со стороны. О, кроткая нянька природы, чем запугал я те
1
бя так сильно?
И тем не менее... как же ему хочется, чтобы она, в концето
концов, перестала тянуть резину. Он смотрит в дальний конец
вестибюля, смотрит, как за дверями сыплет — белый, пухлыми
хлопьями — снег. Как странно, что жизнь превращается в теле
скоп: чем старше мы, тем длиннее расстояния. В этом доме он
живет без малого двадцать лет, а вестибюль никогда еще не
был таким длинным, как сегодня. Он поднимает руку — салюту
ет, оттопырив один палец, консьержу Тони: тот сейчас снару
жи, обрабатывает каменной солью тротуар. С Тони он знаком
уже два десятка лет. На его глазах Тони заматерел, расцвел и,
если честно, раздался в ширину. Время. Время — всеобщий
уравнитель. Когда только успел Тони — словно бы внезапно —
шагнуть из зрелости в перезрелость? За одну ночь такое не слу
чается, правда ведь? Или случается? Однажды он подглядел,
что Тони читает Канта. Попробовал сострить. Я Канта не оси
лил — перекантовался. Острота не удалась. Сел в лужу. По край
ней мере, перед Тони. А сейчас могу в лужу свалиться. Точнее,
не в лужу, а на пол, умаявшись от ожидания. Салли, где ты за
пропастилась, пора и честь знать.
В его собственной жизни была полоса, в тридцать семь —
тридцать восемь, когда все вдруг как отрезало: волосы выпали,
раскованности и изящества — как не бывало. Ходил, сгибаясь
под грузом тревоги на сердце. Говорили, что это кризис сред
него возраста. И действительно, лишь в пятьдесят лет он вос
прял духом. Когда был избран в судьи Верховного суда по окру
гу Кингс. Нельзя сказать, что победа на выборах далась ему
легко, но партия поддержала: даже заказала значки и листовки
для раздачи на избирательных участках в Бруклине. Честно го
воря, партии просто требовался еврей либеральных убежде
ний, и он почти по всем статьям подходил под ее критерии.
Им понравилось, что он женат на католичке: выгода двойная.
Жили они в БруклинХайтс — в правильном районе. Пекарня
”Братья Дугэн“, доставка на дом. Каждый день он шел пешком

[ 38 ]
ИЛ 7/2019

в суд на Адамс>стрит. Самое лучшее в должности члена Верхов>
ного суда — на пенсию выпихнут только в семьдесят лет, а если
постараешься, только в семьдесят шесть. Так гласит закон о су>
дебной системе: разрешается переизбираться на три двухлет>
них срока подряд. Его, естественно, взяли в оборот, роняли
намеки, от которых никуда не сбежишь, особенно придира>
лись к тому, что он переехал на Манхэттен, — он больше не
”наш“, не ”бруклинский“, как посмел перебраться в ”город“? —
но он стоял до конца, особенно после ухода Айлин... боже мой,
какой день, какой это был день. Стоял в ванной на Восемьде>
сят шестой, брился, пол>лица намылено, и вдруг услышал
сквозь дверь грохот — что>то упало. Болела она давно, но он и
помыслить не мог, что она уйдет из жизни именно так: попы>
талась встать с постели, в следующий же миг упала... Айлин...
она лежала на ковре, и ее больше не было, больше не было мо>
ей chuisle mo chroy. Он наклонился, провел рукой по ее воло>
сам. Это и запомнилось — ощущение от прикосновения к ее во>
лосам. Говорят, волосы — чуть ли не самое долговечное.
Говорят, они продолжают расти. Еще несколько дней. Поэто>
му покойников приходится брить.
— Правда ведь, Салли?
Наконец>то пришла, возникла из>за угла, под темным
пальто виднеется узкая белая полоска — подол форменного
платья.
— Что>что, мистер Джей?
— Я просто задумался...
— И? — говорит она, переполняемая скукой. Приподнима>
ет руку, поправляет ему шарф, укутывая шею.
— О миссис Мендельсон.
— Да, сэр, мистер Джей, сэр. Мисс Айлин — такая прекрас>
ная была женщина.
— Я линь, я линь.
— Простите, сэр?
— Нет>нет, Салли, ничего такого, вы за меня не беспокой>
тесь.
— Идите, мистер Джей, я вас держу.
Мертвые с нами. Парят над нашими плечами в наших бес>
конечных странствиях, сопровождают нас при самом незна>
чащем жесте, даже увязываются вслед, когда мы хотим сбе>
гать перекусить в ”Кьялли“. Она расчесывала волосы
позолоченной щеткой. Он обожал смотреть на нее у зеркала:
росчерки щетки и веер ее волос, большой и указательный
пальцы, придерживающие длинные пряди.
— Красива ты была и будешь.
— Что>что, мистер Джей?

1. Строчка из стихотворения американского детского поэта Доктора Сьюза.

[ 39 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Старая песня.
— Да, сэр. Конечно.
— Красива ты была и будешь, луны сиянье в волосах.
— Да, сэр.
Салли, конечно, в полном недоумении, но как она может
хотя бы приблизительно догадаться, о чем он говорит, если
только ветер не занес эту песенку на далекий Тобаго. Ну и бог
с ней, будь оно все проклято. Он чувствует в кармане легкий
тремор, но теперь, в вестибюле, уже не собирается медлить,
кто бы ни звонил: хоть Господь Бог, хоть Эллиот, хоть Иов,
хоть кто угодно. Как странно чувствовать там, внизу, легкую
вибрацию. В мой карман залез зарман1. Хорошие были вре>
мена: если удавалось выкроить минутку, читал детям вслух.
Странная штука — время. Теперь его хоть отбавляй, а на что
мы его тратим — на вылазки в прошлое. Красива ты была и
будешь, луны сиянье в волосах.
— Боже милосердный, — говорит Салли, увидев, какая на
улице погода. — Мистер Джей, вы уверены, что вам сегодня
надо выходить? Это же целая экспедиция.
За это он тоже обожает Салли — за то, что периодически
с ее языка слетают словечки, которых от нее никак не ждешь.
И вправду экспедиция. Милая моя Салли, мы отправляемся в
экспедицию>икспедицию. На суше, в небесах, на море.
На пороге наружной стеклянной двери, на крыльце, он
замешкивается. В лицо бьет холодный ветер, Тони спешит на
выручку.
— Добрый день, юноша.
— Ну как мы сегодня, мистер Мендельсон?
— У нас не все дома.
Его старая шутка. Улыбка Тони гарантирована. С каждым
повтором шутка становится смешнее: не проходит и дня, что>
бы он не отпускал эту шуточку, хоть в дождь, хоть в град, хоть
в солнечную погоду. А что случится, если в один прекрасный
день он промолчит? Земной шар вряд ли перестанет вра>
щаться, но, возможно, слегка подпрыгнет на оси. Кому Кант,
а кому перекантоваться.
— А кто эта прелестная дама?
Тони — дамский угодник. Салли просияла. О да, эта обо>
жаемая им улыбка. В самые нежданные моменты, мимоходом
наш мир — да, вот этот наш мир — бывает прекрасен.
— Мы только что поженились в лифте, правда, Салли?
— Да, сэр, только что.

[ 40 ]
ИЛ 7/2019

— Надеюсь, вы вымели конфетти дочиста.
— Проверьте в мусорке.
— Какой вы внимательный, мистер Мендельсон.
Из вестибюля на тротуар ведут высокие ступеньки, день
ото дня становятся все выше и выше. Полное ощущение, что
спускаешься с башенного крана. В мусорку, да, в мусорку. Мо>
жет, Катя с Эллиотом закажут установку поручней вдоль всей
Восемьдесят шестой — подвесить к фонарям, чтобы, цепля>
ясь за них, порхать, как Джонни Вайсмюллер сквозь джунгли:
эй>эй, вот и мы.
— А теперь поосторожнее, — говорит Тони. — Нехорошо,
если молодожены разобьются.
Пока асфальт только припорошен снегом, но буря усили>
вается. Лучше выйти на улицу сейчас, немедленно, загодя.
Как знать, сколько времени придется торчать в четырех сте>
нах, если город занесет снегом всерьез?
Он надежно упирается тростью в асфальт, переносит вес
тела на ногу. Скрип коленки. Ропот лодыжки. Шагаем>шага>
ем. Спасибо, Салли. Я и сам прекрасно справляюсь.
Занятная штука — снег. Говорят, у эскимосов есть восемьде>
сят слов для обозначения снега. Вот ведь златоусты. Снег мок>
рый и снег талый, фирн и хлопья. Иней и изморозь. Наст,
кристаллы, поземка, буран, крупа. Звездчатые, столбцы, пла>
стинки. Снег слоистый, сдвинутый, переохлажденный. Пуши>
стый, отвердевший, комковатый, рыхлый, перемолотый.
Снег как оскорбление, снег как клевета, снег как насмешка,
снег Уолта Уитмена, снег как бестиарий, снег как каллиопа1,
снег, разговаривающий азбукой Морзе — три тире, точка, сно>
ва тире, — снег как древнее искусство журналистики, снег —
как пыль 11 сентября, опадающая на землю, снег — как парад
команды ”Янкиз“, снег как песня эскимоса.
Шаг, второй, третий... пятый. Недолгая остановка у пар>
комата. О, были же благословенные времена, когда свой
драндулет можно было припарковать за пять центов, а те>
перь за сколько: два доллара — десять минут, или меньше, или
намного больше? Смотрит, как мимо едет автобус с цепями
на колесах. Женщина на велосипеде. Как все тонко уравнове>
шено. Тень смерти снует взад>вперед. Поосторожнее, барыш>
ня. Минивэн, сигналя, пробивает себе путь в снегах, опасно
сближаясь с велосипедисткой.
Мигалки мигают. Клаксон ревет. Боже правый, только бы
ее не сбили. Ой.

1. Каллиопа — музыкальный инструмент, паровой орган.

[ 41 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Еле>еле обошлось, Салли.
У нее на под>подбор>подбородке — чуть ли не бородка.
— Угу>у.
У Салли — совсем как у меня. Перспективный был бы то>
вар — бритвы для пожилых дам. Айлин с этой проблемой ни>
когда не сталкивалась. У нее>то кожа была — шелк.
Притрагивается к своей шляпе, шаркает дальше. Верная
трость нужна ему, как никогда. Наконечник стальной. Сего>
дня трость бесшумна. Прикусила язык.
— Я нагуливаю аппетит, Салли.
— Да, сэр.
Он останавливается у пожарного гидранта — перевести
дух. Каждый раз при виде гидранта невольно думаешь о сен>
тябрьской пыли, опадавшей с небес десять лет назад. Как все
эти мальчики>пожарные бежали вверх по лестницам. Все глу>
боко взаимосвязано. Ужасный день... он видел по телевизору,
как все рушилось. В течение нескольких недель любой пустяк
был исполнен глубокого смысла, даже пылинка на подокон>
нике; ты же не мог выяснить, что в ней заключено, — пустая
бумажка, или сводка по делу, или ресница.
— Салли, дорогая моя, вы ангел.
— Вы пыхтите, мистер Джей.
— Это я понарошку, Салли.
Он стоит на пешеходном переходе. Почему у светофоров
такая унизительная конструкция? Когда>то он успевал перей>
ти улицу намного раньше, чем неоновый человечек начинал
мерцать. А теперь красный человечек принимается крив>
ляться, когда ты только на полдороге. Самое ненавистное,
когда машины начинают потихоньку выдвигаться вперед.
Мендельсон, ваше время истекло. Всего хорошего, спасибо,
вам пора удалиться во Флориду. Или в Северную Каролину.
Там неоновый человечек бесконечно мешкает. Общеизвест>
ный факт.
Ну вот, уже начинают гудеть>сигналить. Никогда не пере>
стаешь удивляться, на какую беспардонную грубость спосо>
бен город. Восемь миллионов жизней соударяются одновре>
менно. Все эти крохотные атомы в процессе отскакивания
друг от друга. Да>да, мадам, понимаю, у вас шило в тухесе, но
не шумите вы так: я дам вам дорогу, только дайте дорогу мне.
Когда>то он любил Нью>Йорк именно за это нескрываемое
нахальство. Город выжимал из тебя все соки и выплевывал
твои косточки. Но с каждым прожитым годом все сильнее хо>
телось, чтобы город был с ним хоть чуточку почтителен. Как>
никак он отдавал ему свое время. Заседал в суде. Ходил на пар>
тийные собрания. Член Верховного Суда. Звучит красиво, но

[ 42 ]
ИЛ 7/2019

на деле он рассматривал любые дела, все, что случалось под
бруклинским солнцем: собственно, суд служил этакой клирин
говой палатой, через которую проходили убийцы, мафиози,
кляузники, аферисты. Случайная поножовщина. Предумыш
ленные унижения. Наследственные дела. Судебные запреты.
Отмены судебных решений. Бескрайнее море бумажной рабо
ты. Он даже в худшие времена оставался верен системе. Нико
гда не ”ходил налево“. И все это — за оклад, который был впо
ловину ниже, чем его потенциальный доход в случае, если бы
он специализировался на корпоративном праве. После всего
этого ему хотелось бы услышать хотя бы робкие благодарст
венные аплодисменты с галерки. Получить хоть пару добавоч
ных секунд на пешеходном переходе, пожалуйста. Ради обще
ственного блага выбросил на помойку свою адвокатскую
карьеру, а что взамен? Какаято молоденькая фифа на черном
джипе с ньюджерсийскими номерами глядит так, словно в
один пробег готова раскатать его по асфальту. ”Дворники“ на
лобовом стекле суетятся, словно раздают пощечины. Ее ка
призный взгляд. Ее глянцевый блеск для губ. Тоже была ”соч
ная“, да вся вышла. Пальчики барабанят по рулю. Не думайте,
барышня, что я вас не вижу. Хоть я и трюхаю тут почерепа
шьи, не думайте, будто мне невдомек, что вас так и подмывает
дать по газам, сбить заодно со мной бедняжку Салли и прота
щить нас обоих, прилипших к вашему бамперу, вдоль по Во
семьдесят шестой. Имейте, пожалуйста, хоть немножко ува
жения. Возражение принято. Однажды он рассматривал дело
1
парнишки из БедСтая , которого привязали к заднему бампе
ру мусоровоза и протащили по улицам, а потом бросили, и он
еще два часа пролежал на мостовой; все улики были налицо,
но присяжные вынесли оправдательный приговор. Перефор
мулируйте. Жизнь на этом не кончается. Мучительно было
бросать такое дело. Многолетний груз на совести. Черноко
жий парень, совсем мальчишка, волочился по мостовой. Жес
токие были времена.
Кто только придумал эти внедорожники? Верх уродства.
Массивная серебряная решетка и таран на капоте. Словно на
войну едут. А какой от этой машины прок? Фифа едет явно не
в Скалистые горы, не к рекам, вышедшим из берегов, не в
бескрайние джунгли.
— И непременно из Джерси, Салли.
— Сэр?
— И они непременно из Джерси, судя по номерам.

1. То есть Бедфорд Стайвесант, район Бруклина.

1. Джеронимо — легендарный предводитель североамериканского племени
чирикауаапачей. Ассоциируется с невозмутимостью.

[ 43 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Мистер Джей, да вы не торопитесь. Не обращайте на
нее внимания. Захотим — простоим тут до воскресенья.
— Только нас снегом занесет.
Сколько раз — сколько утр, дней и вечеров — он ходил по
этой улице в ту и другую сторону? Сколько шагов по прото>
ренной тропе? Был когда>то юн, ловок и проворен, перебе>
гал через улицу в Дублине, где большое движение: извозчи>
чьи кареты, велосипеды, молочные фургоны и все>все>все.
Перебегал на красный. А теперь переползаю, тоже на крас>
ный. Ползучий правонарушитель. Тоже на букву ”П“, кстати.
В Аппер>Ист>Сайде. Сколько объема в нашей жизни. И отго>
лосков тоже.
— Ну и хорошо.
Теперь рука Салли твердо держит его за локоть. Довольно
сильно стискивает то, что осталось от его мускулов. В другой
руке у него трость — подпорка и пропеллер. Почему так: дух
способен делать все, что пожелает, но тело не в силах угнать>
ся? Чудесно было бы немножко пожить в виде головного моз>
га. Сидеть на жердочке в стеклянной банке, тебе оттуда все
видно. Без лишений, которые терпишь в этом мешуггене.
Чистая целомудренная жизнь. На полке. Среди других полок.
Не застревать здесь, шаркая по снегу, не глядеть, как красный
человечек мерцает, а дама из Нью>Джерси кипятится, не слы>
шать, как верещит ее клаксон, как позади нее скапливается
весь Нью>Йорк.
— Ну хорошо, мадам, ну хорошо.
— Заткнись! — говорят ему сердитые глаза Салли. Женщи>
на изо всех сил выворачивает руль, объезжает Мендельсона.
Колеса проворачиваются на тонкой снежной коросте. Время
и прилив никого не ждут. В том числе дам. Особенно дам из
Трентона. Или из Уэйна. Или, еще хуже, из Ньюарка. Боже
мой, какая спешка.
Может быть, она опаздывает куда>то на тайное свида>
ние — как знать, может быть, у нее даже интрижка с его Эл>
лиотом. Почему же мой мальчик за всю жизнь так и не нау>
чился держать ширинку застегнутой?
Теперь красный человечек статичен. Даже не мерцает.
Джеронимо1 нью>йоркской авеню. А ведь когда>то неоновые
указатели были другого цвета, верно? В стародавние време>
на? Была огромная неоновая рука, верно? Или до сих пор
есть? Надписи ”ИДИТЕ“, ”СТОЙТЕ“ определенно были, сто>

[ 44 ]
ИЛ 7/2019

пудово. Как это по>нью>йоркски: настоятельное, беспардон>
ное указание. Идите — а иначе пеняйте на себя. И другой ука>
затель был: ”Даже не думайте тут парковаться“. А однажды,
давным>давно, он видел в Адской Кухне табличку ”Припар>
куйся тут, козел, и тогда“. Остроумно, хоть и грамматически
криво. ”Припаркуйся тут, и тогда ты тут припаркуешься“?
Или ”припаркуйся тут и станешь козлом“? Или и то и другое?
Или ни то ни другое? Или что>то среднеарифметическое?
Ох, какая разница, Ваша честь. Просто перейдите, нако>
нец, на ту сторону улицы. Все правила Уимблдонского турни>
ра прекратили свое действие.
Снова верещание сигналов. На него надвигаются машины
с другой стороны Восемьдесят шестой. Сикх за рулем такси.
Прикрутите свои турбины, сэр. О господи, волна боли сотря>
сает колени. Лютый спазм сковывает плечи. А бедра словно
бы тонут в цементе. Когда>то мы были молоды, Салли. Все
равно что переходить Стикс.
Левой>правой. И больше ни о чем не думай. Не всё сразу: шаг,
потом другой, потом третий. Вроде программы ”Двенадцать ша>
гов“ — по модели ”Анонимных алкоголиков“, только для преста>
релых. Второй поребрик. Арендуй кран. Любой ценой избегай
канализационных решеток. Не увязни в тине Стикса.
И — слава, слава, аллилуйя — он взбирается на край пореб>
рика и восстанавливает равновесие, привалившись к Салли.
Теперь слегка запыхались оба.
— А еще хуже, когда это китайцы.
— Хм>гм>фыргм, — говорит она.
— Широкоизвестный факт. Китайцы водят машину хуже
всех. Не знаю почему. Милейшие люди, но с автомобилем не
умеют сладить, точно>точно.
— Правда?
— Если вам навстречу едет нью>джерсийский китаец, при>
стегните ремни.
— Хорошая шутка, мистер Джей.
А ведь ясно, что шутка плоская. Салли даже не усмехнулась.
Мерзнет на улице, дрожит. Все это ей совершенно непривыч>
но. Два десятка лет в Нью>Йорке, а она все равно пропитана
карибским солнцем, до мозга костей. Надо бы пригласить ее
на ланч. Она всегда, ежедневно его провожает, а он приносит
ей остатки ланча, артистически завернутые руками Данди>
нью. Она их обожает. Раскручивает обертку. Кладет еду на та>
релку. Разогревает в микроволновке. Всю ночь напролет сидит
и смотрит мыльные оперы по своему маленькому телевизору.
Тяжелая жизнь у Салли Джеймс. Он был бы счастлив увидеть в
этот миг ее широченную улыбку. Ах, если б что>то взорвало хо>

1. Пит Хэмилл — американский журналист и писатель, автор книги ”Свет в
августе“, о которой герой упоминает выше.

[ 45 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

хотом день и прогнало стужу. Но Салли сосредоточена на од>
ном: довести его до ресторана и устроить за столом, чтобы он
свершил свой полуденный обряд.
— Идемте>идемте.
Движется, как буксир. Цветочная лавка, шоколадная лав>
ка, парфюмерия, антикварная лавка, винный, дамские сумки,
химчистка: все, что нужно современному человеку.
Налетай, покупай. Железные жалюзи на витринах жизни.
Сегодня на улице почти нет пешеходов. Несколько мага>
зинных курьеров, одна>две торопливых мамаши с колясками.
Один отважный бегун в шортах: несется по авеню, словно на
дворе август. Феномен бега трусцой так и остался выше его
понимания. Волосатая грудь и повязка на голову. Иногда то и
другое сразу. Снег в августе. Один славный малый написал
книгу с таким названием, как бишь его зовут? Был когда>то ре>
дактором газеты, влюбился в Джеки О., если верить слухам,
или, наоборот, она в него?
С одного боку Салли, с другого — трость. На голове у меня
шляпа. Пальто хорошее, теплое, как тостер. В желудке музы>
ка играет — сигнал на обед. Чего еще желать человеку? Ай>
лин, Айлин, Айлин.
И как же я это ненавижу, без шуток. Эти незаметные, пока
не наступишь, шляпы — раскиданные по тротуару собачьи ка>
кашки. В форме крохотных сомбреро. В зимнее время тоже
попадаются под ноги, и вообще всегда. Позорище. А всего>то
нужно взять пакетик и осторожно подцепить это самое со>
вочком. Шляпу долой, ей место в урне.
Крик впередсмотрящего: ”Земля!“ Тент, коричневый с
оранжевым. Большие окна с освинцованными стеклами. Кра>
сивые каллиграфические надписи на витрине. Коротенькие
плиссированные шторы. Свет круглых ламп. Дом вдали от до>
ма. О да>да>да, ну конечно же, Пит Хэмилл1.
— А теперь поосторожнее, мистер Джей. Смотрите под
ноги.
Они ненадолго останавливаются у магазина сумок, и он
наклоняется к ней, видит, как на ее длинную ресницу садится
снежинка.
— Во сколько мне за вами зайти, мистер Джей?
— Эллиот проводит меня до дома.
— Точно знаете?
— Точно, я>то знаю.

[ 46 ]
ИЛ 7/2019

— Точно>точно?
— Я это знаю точно, Салли.
Сколько ”точно“ подряд? Любовь любит любить любовь1.
Маленькая снежинка на карнизе ее ресницы, как на насесте.
Красота приходит и уходит.
— А знаете, я вас никогда не спрашивал, Салли.
— Сэр?
— Что вы больше любите? Лососину или стейк?
Она моргает, и снежинка исчезает. Ресницы. Башни. И по>
чему он всегда приносит ей только недоеденное? Почему ей
достаются объедки дня, а заодно и подгузники? Он должен за>
казать для нее целую порцию чего>нибудь и поручить Данди>
нью завернуть это специально. А еще лучше было бы прина>
рядить ее, сводить в ресторан, осыпать комплиментами, она
же добрая душа, Салли Джеймс, заботится о своем молодом
племяннике, отличном парне, который, если не ошибаюсь,
живет в Скарборо, ох, память восстанавливается: да, это, без>
условно, Тобаго, не Тринидад.
— Ой, обо мне не беспокойтесь, мистер Джей, — говорит
она. — Мне и так хорошо.
— Может быть, маленький эклер?
— Вы такой милый, мистер Джей.
И она целует его в холод щеки.

VII
О худосочные мудрецы Хаддама,
Зачем вам воображаемые золотые птицы?
Или вы не видите, как черный дрозд
Прыгает около самых ног
Женщин вашего города?

Муха комнатная — шедевр эволюционного развития: может
видеть окружающий мир практически на триста шестьдесят
градусов, даже при самом тусклом освещении собирать фраг>
менты увиденного в единую картину. Ее фасеточный глаз —
замысловатые пчелиные соты. Сетчатка глаза — выпуклая,
искривленная, покрыта сотнями шестиугольников>фоторе>
цепторов. Каждая из многочисленных линз мушиного глаза,
имеющая собственные вспомогательные клетки, пигмент>
ные клетки и роговицу, улавливает свет сама по себе, созда>
вая проработанную зрительную карту окрестностей.

1. Аллюзия на “Поминки по Финнегану” Джойса.

1. “Каменный окунь” (итал.).
2. Кашаса — крепкий алкогольный напиток на основе сахарного тростника.

[ 47 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Муха замечает в сумраке движущиеся объекты, а отдален>
ные объекты различает намного отчетливее, чем самый зор>
кий человек. В результате возникает мозаика из света, цвета,
контуров и проворства. Картина мира складывается в муши>
ном мозгу из фрагментов, налезающих друг на друга. Чем
больше линз>фасеток, тем выше четкость изображения.
Под микроскопом, на предметном стекле глаз мухи похож
на изящное произведение искусства, на мозаичное панно в
мечети, на выпуклый бок какой>то пока неоткрытой планеты.
Глазами обыкновенной комнатной мухи мы бы смогли в од>
ну наносекунду узреть все тонкости жизни ресторана ”Кьял>
ли“: столики расставлены ромбами, то, как распахивается
дверь холодильной камеры, как неистово нож шинкует мор>
ковь, как заглажены складки салфеток, как младший официант
подкручивает регулятор эспрессо>машины, как менеджер от>
ворачивается к стене, чтобы тайком поправить ширинку, как в
доготовочном цеху скользит по стойке хлебница, как хостесса
слюнявит языком карандаш, как убирают со стола тарелки по>
койного, как взметается над сковородкой кипящее масло.
Собственно, в ”Кьялли“ в общей сложности двенадцать
видеокамер, ловко запрятанных по разным углам чуть ли не
всех помещений ресторана. Установленная два года назад
система рассчитана на шестнадцать камер, порты для под>
ключения четырех камер пока свободны. Программное обес>
печение своевременно обновлялось, емкость памяти — один
терабайт. Архиваторы и разрешение изображения — на дос>
тойном уровне, частота кадров при полной компенсации
движения объектов — тридцать в секунду. Система достаточ>
но качественная, чтобы видеоинженерам удалось подклю>
чить ее к удаленной рабочей станции и провести дистанци>
онную проверку.
Ресторан с именем, у клиентов он на хорошем счету, ти>
пичный для Аппер>Ист>Сайда. Длинная барная стойка крас>
ного дерева. Стены обиты черным деревом. Паркет дубовый.
С потолка над столиками свешиваются, образуя длинную че>
реду, люстры в абажурах из витражного стекла. Ресторан из>
вестен итальянской кухней с неожиданным южноамерикан>
ским акцентом. Винная карта обширная. Обслуживание
безукоризненное. Фирменное блюдо — бранзино1 с манго и
перцем, подрумяненный на гриле. Самый популярный де>
серт — тирамису с еле уловимым привкусом кашасы2. В час

[ 48 ]
ИЛ 7/2019

ланча публика обычно тихая, небедная: дамы, для которых
трапеза — смысл жизни.
Следователи, передвигаясь по системе виртуально, поки>
дают матрицу с ее двенадцатью камерами и кликают мышка>
ми по разным кадрам, заглядывая в помещения поочередно:
кухня, кабинет менеджера, стойка хостессы, обеденный зал,
служебный гардероб, задний двор. Раскладывают кадры
слоями, распределяют парами, вырезают элементы, выиски>
вают мелкие нестыковки. Проверяют метки времени — все
ли в порядке с синхронизацией. Зуммируют, приближая и от>
даляя изображение, составляют собственное досье, изучают
промежуток времени перед убийством — а оно произошло в
14.19 — высматривают все необычное.
Вот Лора Педерсен, гардеробщица, с книжечкой отрыв>
ных талонов. Вот Карвалью, высококлассный специалист по
вскрытию устриц, точит свой нож. Вот Чэд Маккензи, шеф>по>
вар, прячет волосы под высокий белый колпак. Вот Кристо>
фер Иглтон, менеджер, перекладывает бумажки в папке. Вот
Педро Хименес моет посуду. Вот вилка, оброненная на кухон>
ный пол. Вот движутся взад>вперед — открываются и закрыва>
ются — входные двери ресторана. Вот младший официант
Дандинью ведет Мендельсона к столу. Вот Мендельсон утира>
ет губы салфеткой. Вот Эллиот спокойно прихлебывает кабер>
не. Вот последний бокал сансера, выпитый Мендельсоном
при жизни. Вот официантка, Розита Остерхаузен, вводит зака>
зы в компьютер, а потом, за несколько секунд до того как при>
нести счет, щиплет себя сквозь блузку за сосок — старый испы>
танный способ получить повышенные чаевые.
Есть также набор кадров из вестибюля ”Кьялли“ — от при>
хода Мендельсона до последней секунды, когда он откланялся.
Есть несколько человек, которых стоит взять на заметку;
в том числе, не в последнюю очередь, Эллиот Мендельсон.
Он приходит с опозданием, тепло закутанный великан в
пальто, с шарфом на шее. Следователи просматривают с
восьмикратным ускорением, как он и его отец едят: мелька>
ние салфеток, вилки проворно взлетают к губам, вино льется
в бокалы, никаких явных ссор. Следователи сбавляют темп
записи, когда Эллиот вразвалочку идет к выходу, надевает вя>
заную шапку, выходит в снежную бурю: в нем по>прежнему
нет ничего, что навевало бы недвусмысленные подозрения,
он никому не сигналит, никому не кивает, никому не подми>
гивает. Уходит он в 13.52, за двадцать семь минут до убийства.
И все же частенько бывает, что убийства планируются родст>
венниками, и следователи не могут исключить, что тут заме>
шан сообщник: в Эллиоте есть что>то, моментально внушаю>

[ 49 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

щее антипатию, во многом из>за его упорной привычки вес>
ти за обеденным столом долгие телефонные разговоры.
Есть также Педро Хименес: он отлучался от мойки на це>
лых девять минут — четыре перед моментом убийства и пять
после. Педро: пятьдесят семь лет, судим не был, насильствен>
ных преступлений в прошлом не совершал. В 14.12 следова>
тели наблюдают за ним и младшим официантом Дандинью —
за их бурной дискуссией у гигантской металлической мойки,
над которой висит постер ”Бруклинс сайклонс“. Занятное
зрелище: Педро срывает с себя фартук, швыряет на пол, Дан>
динью хватает Педро за плечи. Недолгий поединок в ”кто ко>
го отпихнет“. Позднее, на их допросах, выясняется, что Дан>
динью — бразилец, а Педро — костариканец, оба в складчину
играют в тотализатор — делают ставки на южноамерикан>
ский футбол, и в бухгалтерию их тотализатора вкралась пара
ошибок. Педро говорит следователям, что во время убийства
находился в туалете. В туалете, естественно, нет видеокамер,
но следователи отыскивают кадры, на которых Педро идет
по коридору к туалетам — вполне правдоподобное алиби.
Салли Джеймс тоже осалили, но скорее для порядка. Пе>
ремотали видеозапись назад, до одного из первых ракурсов у
дверей ”Кьялли“. Увидели покойного — живым, бок о бок с
Салли. Он идет, шаркая, опасаясь тонкого снежного слоя под
ногами. Осторожные шажки человека, который категорич>
но не согласен брякнуться наземь. Кусачий ветер хватает его
за щеки. Фигура кажется слегка вытянутой — из>за ракурса
съемки. Они входят в кадр, словно актеры, занимают места,
указанные режиссером. Следователи останавливают запись,
увеличивают кадр, держат их в виртуальном подвешенном
состоянии, затем начинают, кликая ”мышками“, неспешно
просматривать кадры из прошлого в будущее. Пара парит у
дверей. Она целует его в щеку, затем Мендельсон отпускает
руку сиделки, шаркает дальше, сгорбившись, останавливает>
ся перед входом в ресторан. Его ненадолго заслоняет одна>
единственная снежинка, брошенная в объектив ветром.
Следователи записывают в план: проверить, не менял ли
Мендельсон недавно завещание; в отношениях сиделок или
экономок с их подопечными это явление рядовое, хотя Сал>
ли Джеймс, судя по всему, иного сорта.
В полиции такие дела называют ”шрапнелью“: догадки уст>
ремляются во все стороны сразу, как осколки при взрыве. Мо>
жет быть, убийца обознался. Может быть, действовал из нена>
висти. Конечно, не исключено, что поработал случайный
психопат: бомж в легком помутнении, отчаявшийся граби>
тель. Но бумажник не украли, телефон не свистнули. Задача

[ 50 ]
ИЛ 7/2019

следователей — найти точку фокусировки, мускулы, которые
наполнили силой удар. И тогда, возможно, удастся восстано>
вить цепочку событий от конца к началу, от сухожилий — к кос>
ти, а в конце концов — до безудержного побуждения.
Несколько гипотез — это всегда менее убедительно, чем
одна, так что для основной версии следователи выбирают Эл>
лиота: тут определенно что>то есть, хотя нащупать пока не
удается; убийство отца сыном — вовсе не необычное событие,
такое случается гораздо чаще, чем принято признавать вслух.
После ухода Эллиота Мендельсон ждет, прихлебывает ви>
но. Слегка пошатываясь, встает из>за столика, идет в туалет,
возвращается, задумчиво медлит над десертом. Платит кар>
той, подписывает счет, пробирается между рядами пустых сто>
ликов. Официантка и гардеробщица вдвоем помогают ему на>
деть пальто. Следователям хочется сказать им: погодите, тут
надо действовать совсем не так, уговорите Мендельсона при>
сесть, пожалуйста, помедлите, замешкайтесь, остановите пла>
нету прямо на орбите, догадайтесь воспрепятствовать тому не>
ведомому поступку, который совершается сейчас, впадите в
летаргию, чтобы изменить ход событий.
Один клик мышки — всё, Мендельсон покинул ресторан.
Больше всего они досадуют на уличную камеру над основным
входом. Ракурс идеальный, но видно только, как Мендельсон
выходит в буран, резко обдергивает воротник, ударяет тростью
по асфальту, на секунду замирает — судя по его виду, он ничем не
огорчен, — делает шаг вперед. И спустя тридцать семь секунд
возвращается в кадр — возвращается, уже падая, хомбурская
шляпа вертится в воздухе, слетая с его головы. Он заваливается
на спину, ударяется об асфальт. Следователи видят, что на долю
секунды в кадре появляется агрессор. Темная фигура наклоняет>
ся — словно хочет что>то шепнуть Мендельсону. Бейсболка,
куртка>дутик. В летнее время раскрывать преступления всегда
намного проще: ни шапок, ни шарфов, ни замотанных шарфа>
ми лиц. Но сейчас зима, и агрессор — пол мужской, расовая при>
надлежность не установлена даже при зуммировании изображе>
ния, поскольку лицо осталось в тени, — проворно ускользает.
Похоже, его рот скрыт под шарфом, на бейсболке округлые бу>
квы или цифры: возможно, латинская ”B“ либо ”8“, а рядом — ла>
тинская ”C“ либо ”О“. Следователи повышают разрешение этих
кадров до максимума, вырезают кусок, копируют, отправляют
на видеотехническую экспертизу. У них имеется семь с полови>
ной кадров с бейсболкой — четверть секунды цифровой видео>
записи при частоте тридцать кадров в секунду. Потратив четы>
ре часа на анализ, техники сообщают, что бейсболка отделана
тесьмой, образующей латинские буквы “би” и “си” — ”B.C.“. Сле>

1. Имеется в виду бейсбольная команда “Бостон колледж иглз”.

[ 51 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

дователи тут же проверяют по ”Гуглу“, учился ли Эллиот в Бос>
тонском колледже — “Boston College”, сокращенно ”B.C.“, но
он — верный питомец Гарварда. И все же кое>что можно вычис>
лить: нападавшему наглости не занимать, если уж на родине ”Ян>
киз“ он разгуливал в бейсболке бостонцев1.
Включив режим ”разделенный экран“, они как можно дос>
кональнее фильтруют кадры, просматривая в реальном време>
ни только ключевые моменты. Остальные ускоряют, придавая
видеозаписи сходство с немым кино: Мендельсон второпях
глотает еду, надевает пальто, дерганой походкой, опираясь на
трость, ковыляет к выходу; но следователи вынуждают его к за>
торможенности, когда он выходит за дверь, исчезает из кадра,
а затем появляется вновь, застывает на середине падения, спус>
тя секунду застывает вновь, с гримасой изумления — мол, как
вы смеете меня бить, — перед тем, как его голова раскалывает>
ся и темная кровь брызжет, образуя лужу.
У служебного входа вообще нет видеокамер, он в десяти
ярдах от основного, на Мэдисон>авеню; это стандартная
железная дверь, через которую можно было бы, пройдя мимо
туалетов, вернуться на кухню. За местом нападения следит
один>единственный объектив — объектив камеры дорожной
инспекции, с фонарного столба на углу Восемьдесят шестой и
Мэдисон; камера с широкоугольным объективом, дорожная
инспекция имеет к ней дистанционный доступ. Картинка не
особо качественная, зато охват широкий. В любую другую по>
году записи с этой камеры стали бы ценным дополнением к
кадрам, отснятым от ресторана: мы видели бы приливные вол>
ны такси, разьяренные орды потрепанных фургонов, — но в
этот день снег, летящий прямо в объектив, все застит; вначале
это только капли, они словно бы тают на экране монитора, но
затем накапливаются, срастаются воедино, белая завеса уплот>
няется. Поначалу снежинки, соприкасаясь с теплым объекти>
вом, тают и сгорают, затем становятся медлительнее, стекают
ручейками по экрану. Роятся все активнее. Разрастаются, на>
слаиваются, образуют собой купол перед камерой, который
тянется все выше и выше, — кажется, будто место преступле>
ния загородила толпа мятежников. В момент убийства единст>
венное, что удается рассмотреть за снежными хлопьями, — это
фары приближающихся машин, крохотными призрачными
огоньками скользящие по авеню. Ни фигур. Ни лиц. Ни муж>
чин в бейсболках. Ни одного кадра, где агрессор был бы за>
снят на улице в момент бегства.

[ 52 ]
ИЛ 7/2019

Спустя несколько минут в хлопьях отражается смазанная
круговерть красно>синих мигалок, а затем, после того как
улицу, наконец, перекрывают, видеозапись превращается в
статичную композицию из горящих фар. Звуковой дорожки
нет, но следователям чуть ли не слышны вопли обескуражен>
ных клаксонов — те умолкают лишь после того, как по рядам
застрявших в пробке машин разносится слово ”убийство“.
Следователи собирают материал с камер окрестных магази>
нов и банков, но ни одна не показывает фасад ”Кьялли“ в нуж>
ном ракурсе. И все же им известно: разгадка затаилась где>то, в
каком>то кадре, а может быть, найдется еще одна камера у како>
го>нибудь магазина на Мэдисон>авеню, либо обнаружится еще
какой>то цифровой глаз, который стал очевидцем того дня. Ло>
гика элементарная: если совершено преступление, где>то, ка>
ким угодно образом, должна найтись разгадка. Уголовных дел,
которые в принципе невозможно раскрыть, не бывает. Таков
самоочевидный закон физики. Если что>то стряслось, его сек>
реты можно вытрясти. Загвоздка в том, что анализ видеозапи>
сей требует колоссального труда. А даже если где>то мелькнет
мужчина в бейсболке с буквами “би” и “си” — допустим, в метро
около Лексингтон>авеню или удаляющийся вприпрыжку в се>
верном направлении, прочь от места преступления, — никаких
улик его непосредственной причастности к удару не найдется.
Подобно тому как стихотворение превращает читателя в
своего соучастника, следователи становятся соучастниками
убийства. Но есть одно различие: мы предпочитаем, чтобы
убийства — но не стихотворения — распутывались до конца; ес>
ли, конечно, это на самом деле убийство и на самом деле поэзия.

VIII
Я знаю звучные размеры
И звонкие, неотвратимые рифмы;
Но знаю также,
Что черный дрозд неизбежно участвует
В том, что я знаю.

Он входит, весь — ершистость, весь — испуг. Зажав телефон
между плечом и ухом. Опять влип, нечего и сомневаться. От>
ряхивает пальто перед стойкой в гардеробе. Капли снежной
жижи на полу — неохватное созвездие. Гардеробщица окиды>
вает его быстрым испытующим взглядом. Он снимает шарф,
обнажая шею, которая могла бы сложиться в несколько раз. В
Эллиоте есть что>то от доисторического моржа: внушитель>
ность и неуклюжесть сразу. Скинув шапку, он обнажает свою

[ 53 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

огромную лысую голову и делает жест, адресованный всему
ресторану, — выставляет один палец: ждите меня, но не жди>
те, что я побегу к вам со всех ног. Отворачивается от гарде>
робщицы и, сложив ладонь чашечкой, загораживает телефон.
Разговор действительно серьезный. В сгорбленности Эллио>
та ощущается ярость. В его внешности сквозит что>то ирланд>
ское. Рыжий и мускулистый. Что сталось с превосходными ге>
нами Айлин? Наверно, весь набор достался Кате. Странно,
как это происходит. В сущности, мы так никогда и не стано>
вимся отцами всего этого жизненного опыта. А становимся
мы сыновьями своих сыновей. И тогда то, что случается с ни>
ми, случается и с нами тоже. Ну, пусть так. Вот мой мальчик в
углу ресторана, уже не разговаривает, а вопит по сотовому, а
вот тут я, сижу перед стаканом воды, наблюдаю со стороны, и,
ей>богу, я не мог бы ни любить сына еще сильнее, чем люблю,
ни недолюбливать его хоть чуть>чуть слабее — таково прокля>
тие отцовства. Умоляю, неужели никто не будет так любезен
заткнуть ему рот и привести его сюда, к моему любимому сто>
лику, чтобы он мог пожать мне руку, может быть, даже поцело>
вать меня в веснушчатый лоб, поздороваться и тихо присесть,
и обрести свое былое обаяние? Может быть, снегопад обру>
бит сотовую связь, и мы сможем посидеть спокойно... когда
мы вообще в последний раз разговаривали по>настоящему, а
не просто обменивались комплиментами? Когда, когда же я
сказал ему хоть одно по>настоящему существенное слово?
Он тянется к стакану с водой и, слава тебе господи, видит,
что Эллиот завершает телефонный разговор. Давай, сын, по>
живее, а то увяз в суете, и еще пятнадцать минут моей жиз>
ни — коту под хвост.
А снаружи снег валит уже всерьез. С целеустремленным
напором перечеркивает косыми линиями улицу. Mach shnell,
сын. Посиди со мной.
В противоположном конце зала Эллиот снова выставляет
один палец — на сей раз извиняясь или как минимум извиняясь
для виду — и снова принимается набирать какие>то номера.
Ох, к черту этикет, которая из официанток — моя? Забыл
начисто, хотя она подходила к столику уже два раза, не мень>
ше. Высокая блондинка или маленькая блондинка, или блон>
динка среднего роста, или блондинка почти среднего роста с
прической ”конский хвост“? Похоже, новый менеджер — сов>
ладелец фабрики пергидроля.
Он оборачивается, осматривается по сторонам, и — вер>
но>верно — вот она идет, улыбается, блондинка почти средне>
го роста. Год от года они становятся все красивее. То ли гены
у них такие, то ли у меня особенности старческого зрения.

[ 54 ]
ИЛ 7/2019

— Да, мистер Мендельсон?
— Мне бы хотелось бокал сансера, милая.
— Конечно, сэр.
— И бокал каберне тоже. Во>он для того силача.
— Простите, не поняла.
— Для моего сына.
— Ой, конечно, сэр.
Она лукаво улыбается и, шелестя платьем, идет к бару. Ох, в
самом то деле, Эллиот, прекрати ты эти телефонные разгово>
ры, хватит меня срамить. Соблазн яблочных устройств, краса
Евы, конфуз Адама... чего это меня сегодня тянет к теме Эдема?
Оставьте в покое меня и мое ежевичное устройство1, буду ка>
чаться на кустах. Интересно, росла ли в Эдеме ежевика — в пан>
дан яблоням, и где, кстати, мой телефон? Хлопает себя по кар>
манам: нету. Наверно, в пальто оставил. В режиме ”громкой
связи“, если правильно помню. Или в режиме вибровызова?
Неловко себя почувствую, если эта штуковина начнет трезво>
нить где>то вдалеке. Сегодня в ресторане полдюжины посети>
телей, не больше, а значит, шум прозвучит еще беспардоннее.
Пожалуйста, пусть он не звонит, пожалуйста. Пожалуйста, Дан>
динью, сделай музыку погромче. Вот забавно. Это же Мендель>
сон. Четвертая симфония. Тихо льется из колонок. Звуки при>
ятные, чистые, свежие, хотя ему все равно слышно, как сын
раздраженно рычит в телефон. В давние>давние времена Элли>
от был блистательно говорлив и феноменально обаятелен, но
на жизненном пути все это как>то незаметно выветрилось. Эл>
лиот, иди>ка со своим сотовым в снега. Будь тут твоя мать, она
мигом подошла бы и сделала тебе втык за неумение вовремя на>
жать на ”выкл“. А что мы вообще даем своим детям, кроме уме>
ния вырасти непохожими на нас? Будь все мы точными копия>
ми друг друга, мир был бы ужасен. Но Эллиот, безусловно,
уродился не в свою маму, и, возможно, я обязан трезво при>
знать: в нем больше от меня, что не пророчит ничего хороше>
го ни ему, ни мне, ни, пожалуй, всему остальному человечеству.
Вот она идет, с подносом в руке. Красиво запотевает — бо>
кал, не официантка. И какая спелость: это уже и про вино, и
про официантку.
— Барышня, вы сегодня великолепно выглядите.
На тыльной стороне ее запястья — пятнышко голубой
краски. Наверно, художница: они все где>нибудь подрабатыва>

1. Герой обыгрывает названия фирмпроизводителей — ”Эппл“ и ”Блэкбер
ри“. Их продукцию неофициально называют ”яблочными“ и ”ежевичными“
устройствами.

1. Традиционная забава на Хэллоуин — ловить зубами яблоки, плавающие в
тазу с водой.
2. Нарядный (идиш).

[ 55 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ют. Несомненно, абстракционистка. Пейзаж Бруклина, акку>
ратный и четкий, но с приятными кругленькими завитками.
— Спасибо, мистер Мендельсон. А вы такой элегантный.
О, как быстро развеиваются мрачные тучи. Утром был еле>
еле гантный — а теперь элегантный. Причем она даже знает
мою фамилию. Тон искренний: не просто льет воду, как каждая
вторая официантка ежедневно, не то что все эти их дежурные
”рады вас видеть“, ”приятно провести время“, ”что будем ку>
шать, сэр“? Барышня, я не кушаю, а ем. У этой блондинки поч>
ти среднего роста есть стиль, вкус и харизма. Не какая>то одно>
разовая кукла. Об этом надо вспомнить, когда придет время
оставлять чаевые. Вид у него и впрямь... как бишь это называет>
ся... ох, кануло, как в море>океан, уплыло из памяти, старинное
слово, идишское... нет, он пока не совсем вышел в тираж, забы>
тое еще иногда всплывает в памяти, как яблоки в Хэллоуин1,
но... как же это называют на идише? Уплыло. Но выглядит он
элегантно, что есть, то есть. Рубашка от ”Брукс бразерс“. Гал>
стук от ”Гуччи“ — Салли выбирала. Прекрасно скроенный кос>
тюм, сшил на заказ сам Фрэнки Шэттак, молодой король>коро>
левич>сапожник>портной. Лучший по мужским костюмам в
Нью>Йорке, черт подери. Складки на брюках правильные. Во>
ротник обметан — загляденье. Подкладка шелковая. И впрямь
по одежке встречают. Когда его назначили в Аппеляционный
суд — дело было несколько десятков лет назад, — он тут же по>
шел в ателье к отцу Фрэнки, заказал пристойную судейскую
мантию: ткань — высший сорт, стежки — сама безупречность,
карманы — как полагается, мантия свисала так, как должна, не
стесняя ни при рукопожатиях, ни при ударах молотком,
”farpitz“2 — да, вот оно, искомое слово, farpitz. А когда его вы>
брали в Верховный суд, он получил мантию еще более изящно>
го фасона. Его больше нет с нами, отца Фрэнки. Все мы улету>
чиваемся, точно утренняя роса. Как и наш идиш.
— Погода ужасная, — говорит официантка.
— Когда я был маленьким, снегопады были в десять раз
страшнее.
Ни слова правды. Вильнюс сохранился в его памяти толь>
ко летним.
— Я в жизни не видела снежинок, пока сюда не перееха>
ла, — говорит она.
— Из Австралии?
— Нет.

[ 56 ]
ИЛ 7/2019

— Из Новой Зеландии?
— Нет.
Теперь она меня дразнит: из Южной Африки?
— Из Зимбабве, — говорит она, бьет на эффект.
О, Лимпопо и Замбези! Нет, ну каков город! До сих пор
изумляюсь. В итальянском ресторане белокурая родезийка по>
дает ланч литовскому еврею, рожденному в Польше, и... кто
еще тут есть... стоят наготове, в охотничьей стойке, двое млад>
ших официантов>мексиканцев, и, конечно, великолепный
бразилец Дандинью, младший официант, величественно хо>
дит от столика к столику, а мой сын, лысый здоровяк>америка>
нец, треплется по телефону у гардероба.
— А как ваше имя?
— Розита.
— О, благодарю вас, Розита.
Необычное имя для девушки из Африки. Улыбаясь, она де>
лает шаг назад. Он кивает Дандинью, и тот моментально под>
скакивает — подлить воды в его стакан.
— Сэр, вам сегодня хочется пить?
— Да, молодой человек, на улице очень уж жарко.
Дандинью наливает воду чрезвычайно изящно, заложив
свободную руку за спину, словно всем телом выказывает поч>
тение графину. Не чурается никакой чистой работы. Человек
разносторонних дарований. Встречает гостей, приветству>
ет — наполовину метрдотель. В широчайших кругах известен
своим умением завертывать то, что вы не доели. С фольгой
обращается, как художник. А искусство это нелегкое. Не смот>
рите на него свысока. Складыватель складок. Может сложить
любую фигуру, что бы ни заказал клиент: лебедя или дельфи>
на, корову, журавля или жирафа. Несколько секунд — и готово
произведение искусства. Это вам не просто ”косточки для со>
бачки“. Дети в восторге, но, собственно, и дамы, для которых
трапеза — смысл жизни, тоже в восторге, а если совсем чест>
но, полночные клиенты>бизнесмены — вообще в телячьем
восторге: возвращаются домой, держа под мышкой алюми>
ниевых экзотических зверюшек. Несколько лет назад одна га>
лерея в Нижнем Манхэттене даже проводила выставку Данди>
нью — его скульптур из фольги.
— Как самочувствие сегодня, сэр?
— На миллион баксов. Такой же помятый и истертый.
Дандинью тактично улыбается: эту остроту он слышит не
впервые.
— Еще что>нибудь, мистер Мендельсон?
— Пока достаточно. Собственно, я дожидаюсь сына.
— Ах да. Хлеб принести?

1. Американская биржа, специализирующаяся на акциях высокотехноло
гичных компаний.

[ 57 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Спасибо, Дандинью, но я слежу за фигурой.
Ну наконец>то идет, телепает по залу — в фигуристы явно
не годится, отскакивает рикошетом от столиков и стульев.
На ходу прячет сотовый в карман. И все равно в нем есть ка>
кая>то энергичность, определенно ни тени мелкомасштабно>
го, ни тени смиренного, в одном месте в один миг пересек>
лись три Мендельсона: отец, сын, симфония.
— Папа, — говорит он, и его тон переключается на тепло>
ту, а рука тянется к плечу отца.
Немножко располнел, конечно, но глаза по>прежнему кра>
сивые, сияющие, такой же формы, как у матери. Поговори со
мной о ней, сынок, и пусть слова льются, как речитатив, как
дождь с градом.
— Познакомься, Эллиот, это Дандинью.
— Очень приятно, сэр.
— Взаимно, Давидью.
Эллиот хватает Дандинью за руку и пожимает ее крепко>
крепко. Из него получился бы отличный политик, хотя имена
он неискоренимо перевирает. И одет элегантно. Галстук с зо>
лотой булавкой. Стоячий воротник. Костюм хорошо скроен.
— Эллиот Мендельсон, — говорит он. — ”Барнер фандс“.
Казалось бы, все эти ”Барнер фандс“ для Дандинью — пус>
той звук, но бразилец на секунду замирает, а затем, стоя поза>
ди, учтиво пододвигает стул — надо сказать, пододвигает са>
мую малость, если учесть габариты Эллиота. Эллиот ерзает
на стуле, словно на необъезженном коне. Столик слегка под>
рагивает, столовое серебро звякает.
— Спасибо, Давидью.
Лицо у Дандинью сделалось чудное — словно в его голову
закралась какая>то страшная зловещая мысль. Страшная, как
бык, как медведь, как табун мустангов. Неужели Дандинью спе>
кулирует на бирже? Как знать. Теперь биржевой игрой заня>
лись те, от кого совершенно не ожидаешь ничего такого, а как
знать, какая жизнь течет за кулисами жизни другого человека?
Возможно, Дандинью владеет в Бруклине великолепным ог>
ромным особняком: золоченые дверные ручки, бассейн, жена
модели ”Джасинта“ и все остальное, что идет с ней в комплек>
те, он бреется перед зеркалом, на раме которого пульсирует
неоновая надпись NASDAQ1, — на свете чего только ни бывает,
даже со стареющими младшими официантами.
— Очень солидная фирма, сэр.
— Вы в нее инвестируете, Дандинью?

[ 58 ]
ИЛ 7/2019

— О нет, сэр, я лично — нет, мистер Мендельсон. Так, есть
кое>какие знакомые.
— Как и у всех нас, верно? — говорит Эллиот.
Дандинью кивает, пятится от столика.
Перелистывается меню. Раскладываются салфетки. Зву>
чат обычные любезности. Страшно рад тебя видеть, сын. По>
года ужасная. Извини за опоздание. Монотонный поток отго>
ворок, максимум шума, минимум содержания — увяз в работе,
на Лексингтон попал в засаду, параллельно одна сделка сорва>
лась, дел сейчас невпроворот, время, время, время.
Хорошее вино и изобретатель отговорок от возраста ста>
новятся только лучше.
— Я взял на себя вольность.
— Спасибо, папа.
— Каберне для вас, сэр.
Эллиот притворяется, будто не пожирает Розиту глазами,
когда она, перегибаясь через него, ставит бокал на столик.
Перечисляя блюда дня, она стоит, держа руки над низом жи>
вота. Ну и поза. И пятнышко лазури на ее запястье: дополне>
ние прямо идеальное, вроде недозатянутого узелка на пер>
сидском ковре.
— Спасибо, Розита.
Для него — лосось в укропном соусе. Для Эллиота — стейк
средней прожарки с кровью, из филейной вырезки, с манго>
вым соусом. Перед горячим ничего не подавать. Возьмем
быка за рога. Она все записывает в голубой блокнотик, взма>
хивает ресницами, уходит: да, несомненно, художница. Ло>
сось — она>то и есть настоящий лосось. Смотрите, как горде>
ливо плывет вверх по течению, какие изящно очерченные
бока.
— Лехаим, — говорит Эллиот.
Мальчик часто находит уместные слова, и в последнее
время ходят слухи, что Эллиот будет баллотироваться; шаг
откровенно гибельный даже для такого macher1, как он: его
сожрут и выплюнут, а заодно подвергнут сухой заморозке, —
но кто вправе упрекать других за амбиции? Ну вот мы опять
звеним бокалами и тонем во все том же мутном потоке, отец
и сын, а как там Джасинта, а как дела дома, что слышно от
Кати, все ли гладко с Салли, ты хоть иногда пользуешься ко>
ляской, правильно ли питаешься, давно был у доктора Мэ>
риона?

1. Деятель, делец, заправила (идиш).

1. “Патрон” — здесь сорт текилы.

[ 59 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Когда вино допито до половины, в кармане Эллиота зве>
нит сотовый.
— Извини.
Голос по всем признакам женский. Эллиот отвечает вто>
ропях, сжато. Да, нет, не могу сейчас разговаривать, ничего
подобного, у нее же нет аргументов, выбрось это из головы,
я же сказал, сейчас говорить не могу.
Захлопывает телефон, говорит: “Боже правый”.
Но почему же ”боже“ непременно ”правый“? Стойте спра>
ва, проходите слева. Айлин как>то спросила: а почему бы не
”пряный“? Без Бога жизнь пресна. Или соединить? “Боже
правый, боже пряный”.
Эллиот придавливает телефон к столешнице, ощупывает
клавиши: пианист, даже если пальцы у него мясистые, как
сардельки, Рихтер телефонных клавиатур.
— Эллиот, ты, я смотрю, человек занятой.
— Да так, это по работе, извини. Никакого продыху.
— Проблемы из>за дамы?
— Как и любая другая проблема.
После такой фразы его стоило бы оттаскать за уши. Хоро>
шо, что Айлин тут нет: она бы его выпорола как миленького,
отвела бы в туалет и вымыла бы ему рот с мылом.
— Моя секретарша.
— Понятно.
— Мне пришлось ее уволить.
— Сочувствую.
— Она пытается подать на меня в суд.
— Худо.
— Дай им палец — они всю руку откусят. Сукарита.
Словечко с острым жалом. Стопка ”Патрона“1. Соль на ра>
ну. Сукарита. Словечко>иммигрант. Склонность жениться на
блондинках всегда уживалась в Эллиоте со слабостью к моло>
дым латиноамериканкам.
— Похоже, запутанная история.
Эллиот косится куда>то вдаль. Веко слегка трепыхается,
уголок рта кривится. Разве можно забыть, что когда>то он
был шестилетним мальчиком в голубых шортах, с облеплен>
ными песком плечами, прислонялся, зажав сэндвич в руке, к
маминому плечу, рука Айлин обнимала его за талию, волны
набегали на берег: дни, когда он был мальчиком, которым,
казалось, ему суждено быть.

[ 60 ]
ИЛ 7/2019

Ну вот, опять — снова шимми и шейк в исполнении вибри>
рующего телефона; что ж это такое — телешоу ”Скрытой ка>
мерой“1?
— Извини, пап.
— Ничего>ничего, бери трубку, правда>правда, все нор>
мально.
Какое там ”нормально“, далеко не нормально, от нормаль>
ного далеко, как Земля от Луны, просто веди себя по>челове>
чески — выключи сотовый, ну пожалуйста, сын, запри Алле>
на Фанта2 на кухне, улыбнись, ты же звезда шоу, ох, сегодня в
голове у меня — какой>то батут для мыслей, я же не путаю, это
действительно вел Аллен Фант? Хорошие были времена,
жизнь была проста — или, по крайней мере, казалась про>
стой, собирались перед телевизором все вместе смотреть ве>
черние передачи, долговязый худой Эллиот растягивался на
ковре, Катя сворачивалась калачиком в своем кресле>мешке,
мы с Айлин устраивались на одинаковых креслах с подлокот>
никами, уютная была комната, в камине горел огонь, к подло>
котникам подвешивались пепельницы на ремешках, а он в те
годы курил трубку, даже не знаю, сколько лет я даже не при>
трагивался к трубке, да что там — несколько лет даже сигарет>
ного дыма не нюхал.
На сей раз шепчет настырно, в сердцах: я же тебе гово>
рил, я на ланче, не звони мне больше насчет этого бреда.
Затем голова клонится к бокалу:
— Извини, пап.
— Помнишь времена, когда нам разрешалось курить в рес>
торанах?
— Извини, ты о чем?
— Да просто подумал: раньше все курили. Трубку я до сих
пор храню, знаешь ли. Лежит где>то в спальне.
— Пап, теперь уже никто не курит трубку.
— Если понюхать чашу, все еще ощущается запах дыма.
Только к самому носу надо поднести. Такой стойкий.
Эллиот снова косится на телефон. Да что вообще в нашей
жизни осталось стойкого? По большому счету, мне хочется по>
говорить с тобой о тех старых временах, когда рядом была
твоя мама, когда мы были все вместе, и жизнь шла ни шатко ни
валко, неспешно, один день сменял другой, и зачем только мы
вносим в прошлое какие>то сложности, которых в нем не бы>

1. Популярное американское реалитишоу.
2. Аллен Фант — создатель и многолетний ведущий телешоу ”Скрытой каме
рой“.

1. В 1951 году писатель Уильям Берроуз на вечеринке вздумал продемонст
рировать свое искусство стрелка. Мишенью служил стакан на голове Джо
ан, его жены. Вместо стакана Берроуз попал в жену и застрелил ее.

[ 61 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ло, — это лишь дым трубочного табака? Но мы сидим здесь, слу>
шаем твою болтовню про сукариту и твои очередные отговор>
ки в объяснение опозданий, но, сынок, должно же быть кое>
что еще? А не взяться ли мне заново за мемуары? А не
повысить ли мне зарплату Салли Джеймс? Хочешь еще бокал
каберне? Как, черт возьми, ты собираешься заполнить свой га>
раж на пять машин? Разве в таком огромном помещении кто>
то сумеет отравиться выхлопным газом? Нет, нет, скажи мне
вот что, а больше ничего не говори: тоскуешь ли ты по маме,
сынок? Или вот что скажи: помнишь те дни, когда мы сидели
на пляже в Оустер>Бэй? Или вот что скажи: возвращаешься ли
ты когда>нибудь, почти неслышно вздыхая, к мыслям о ней?
И тут — опять, проклятущий телефон устраивает на столе
родео с мустангами. Из других углов зала — взгляды украдкой.
Клянусь, это не мой сын, это инопланетянин — теперь их
штампуют по образцу синеглазых здоровяков>американцев.
Цоканье языком — одна из дам, для которых трапеза — смысл
жизни, сочувственный кивок головы — официантка.
Розита, Дева Мэриан, приди и спаси, увези моего сына на
телеге в снега, высади его там, принеси свой лук и стрелы, хо>
рошенько прицелься и сбей это долбаное яблочное устройст>
во с его головы, как Робин Гуд или, если уж на то пошло, как
Уильям Берроуз1.
Эллиот перегибается через стол и с обаянием, которое в
нем порой прорезается, говорит:
— Папа, ты не возражаешь? На этот звонок мне и вправду
нужно ответить.
Это я>то не возражаю? Естественно, возражаю. Мы с то>
бой сидим здесь, преломляем хлеб, а тебе только и хочется,
что бесконечно трепать языком. Были же времена: ты усажи>
вался в нише на кухне, и мы вместе корпели над математи>
кой, тетрагоналями, квадратными уравнениями, сидели,
сдвинув головы вместе, множились друг на друга. Сколько
времени утекло с тех пор, как мы смотрели друг на друга по>
настоящему? Ответь, сынок. Я сентиментальный старый ду>
рень, пускаю ностальгические слюни, но с циниками мне ста>
новится скучно, я бы охотно жил с душой нараспашку, я бы
охотно поговорил с тобой без помех, можешь сделать хотя
бы такое одолжение?
— Без проблем, Эллиот.

[ 62 ]
ИЛ 7/2019

— Спасибо, пап.
Разворачивается на стуле, усаживаясь боком, прикрывает
телефон ладонью, посверкивая своим массивным золотым об>
ручальным кольцом. Не слушай греховного, не смотри на гре>
ховное, не говори греховного. На его запястье серебряный
браслет. Отгоняет вампиров. На Джасинту браслет не дейст>
вует, определенно. На Эллиота что>то надвигается: доносятся
какие>то обрывки и урывки, теперь голос мужской, голово>
ломка постепенно складывается, ее уволили по всем прави>
лам, это вымогательство, черта с два, это я на нее в суд подам,
как она смеет, кем себя возомнила, просто какая>то долбаная
секретарша, и плевать мне, как она это называет, послушай,
Дейв, я тут с отцом в ресторане, как она вообще может, дай
мне один час, хорошо, все было по всем правилам.... тьфу ты,
просто разрули все, понял? За это я тебе и деньги плачу, если
она хочет судебный иск — ладно, она судебный иск получит,
ишь, выдумала — ”помощник руководителя“, готовь бумаги.
В этом всегда таится что>то большее, чем кажется на пер>
вый взгляд. Сколько женщин целилось в Эллиота обвини>
тельными стрелами? ”Добрый день, ‘Барнер фандз’, кабинет
Эллиота Мендельсона, чем могу помочь? Займи мне, пожа>
луйста, место в очереди на бирже труда, шеф только что на>
звал меня сукаритой“.
— Извини, пап, — снова говорит он, театрально косясь на
телефон, тянется через стол к корзинке — взять ломоть хлеба.
Не волнуйся, сынок, я просто посижу, подожду свою лосо>
сину в укропном соусе, пусть этот день безделья течет попусту.
— Я сейчас же приду, обещаю.
Снова выставляет один палец, играет желваками — тоже
вылитый лосось, только выращенный в неволе, разевающий
рот — и отодвигает свой стул, и полресторана глазеет на него:
попался на крючок.
Что я, собственно, делал не так: испортил ему детство, ма>
ло им занимался, не читал ему правильных книг, уронил его го>
ловой об пол — его рано облысевшей головой? Переходный
возраст он преодолел без сучка без задоринки, никогда не при>
чинял лишних неприятностей. Красивый мальчик, приносил
домой кубки с матчей по лакроссу, сертификаты общества де>
батов, медали шахматных соревнований. Никаких телефон>
ных звонков по ночам. Никаких исключений из школы. Ника>
ких арестов. Амхерст, затем Гарвард, своими силами пробился
на Уолл>стрит, года два жил, затянув пояс, играл на деньги,
гнал шарик по лабиринту, округлял доходы, — а теперь только
поглядите на него, идет мимо пустых столиков к туалетам, а
Дандинью в него прямо вперился. На лице Дандинью стран>

ное выражение. Мало ли он видел клиентов, которые болтают
по телефону и даже кого>то по телефону убалтывают? Или это
против правил ресторана — убалтывать и болтать?
Мне бы не помешал еще бокал сансера, где моя блондин>
ка почти среднего роста, приди ко мне, напомни, как тебя зо>
вут: Розита, Розита, стебелек мой, лепесток мой, заноза моя.

[ 63 ]
ИЛ 7/2019

IX

Ах, если бы в реальную жизнь можно было бы внести логику
художественной литературы: чтобы персонажи действовали,
сознавая, что делают, чтобы тайная подоплека становилась
явной, чтобы все сюжетные нити сходились в одной точке, и
вселенная на поверку оказалась бы непреклонно>стабильной,
и все свелось бы к статичной картине — упорядоченной, ло>
гичной, подконтрольной нашей власти. Будь мир устроен по>
проще, эти похороны были бы обычными еврейскими похо>
ронами, но Мендельсон был атеист (по крайней мере, если
верить молве) или, самое малое, агностик, хотя в его душе оп>
ределенно сохранялся отблеск традиций, а сам он не чурался
разыгрывать любую карту, которую считал уместной. Жена у
него была католичка, дети воспитывались в каком>то межре>
лигиозном духе, а сам Мендельсон признавал себя евреем, ко>
гда у него возникало такое желание, и литваком — почти все>
гда, но и поляком тоже, если обстоятельства требовали, и
немножко русским, если его к этой нации причисляли, и аме>
риканцем — почти во всех отношениях, и европейцем — по>
рой, и даже ирландцем, по линии жены, — время от времени.
В сущности, он был гибрид, пес дворовой породы, настоящий
нью>йоркец, житель города, где люди никогда не знают, как
им положено уйти в загробный мир. Кремация. Газовыделе>
ние. Аннигиляция. По еврейскому обряду его похоронили бы
по возможности без промедления, но встал вопрос о вскры>
тии, и вопрос о дочери Мендельсона — когда еще она доберет>
ся в Нью>Йорк из Тель>Авива, и вопрос политических амби>
ций его сына, и нюанс с местом захоронения Айлин, супруги
покойного, и вопрос, не следует ли рассеять прах, и вопрос о
содержании завещания, а также о том, у кого была возмож>
ность что>то узнать о последней воле Мендельсона.
Прощание организовано на Амстердам>авеню спустя пять
дней после нападения, поздним утром. От снега осталась

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Когда мой черный дрозд исчез из глаз,
Была очерчена граница
Лишь одного из многих кругозоров.

[ 64 ]
ИЛ 7/2019

только слякоть, и вдоль тротуаров, к которым подъезжают ав>
томобили, тянутся глубокие лужи. Горестный плеск колес, по>
падающих в выбоины. Съемка ведется сверху, широкоуголь>
ным объективом, но качество изображения высокое: в
каждом из городских похоронных бюро — свое созвездие
скрытых камер видеонаблюдения. С годами следователи сде>
лались заядлыми зрителями похорон. Часто дивятся, что на
телевидении почти нет реалити>шоу о похоронах: в этом со>
бытии есть некая избыточная информативность. Жизнь по>
койного вновь разыгрывается с начала до конца в форме его
смерти. Вдова падает на колени. Или нет. Сын подставляет
плечо под тяжеленный гроб. Или нет. Отец держится так, буд>
то смерть дочери — его единоличная собственность. Или нет.
Вместе с цветами присылают загадочные записки. Или нет.
Тонкая насмешка, которую вставляет в надгробное слово рав>
вин, священник, имам, викарий, монах. Похороны — зеркало
жизни: как она была прожита, много ли пролилось слез над
гробом, много ли прозвучало причитаний, рьяно ли скорбя>
щие разрывали на себе одежду; и чисто количественные пока>
затели: сколько человек пришло проводить покойного в по>
следний путь, надолго ли они задержались после церемонии,
да и по их походке уже многое ясно. Иногда следователей да>
же удивляет, что по одежде собравшихся удается отчасти уга>
дать предпочтения покойного по части секса: чем короче по>
долы, тем веселее он жил. Это не может стать основой для
математической формулы, но, если подумать, очень многое
на свете необъяснимо, да и что мы вообще можем знать про
чужую жизнь — разве только на примере своей собственной,
но наша жизнь обретает четкие контуры, лишь когда ее вы>
свечивает смерть наших близких.
Первым из родственников приезжает Эллиот. Вылезает
из своего черного лимузина и — вот занятно — не обходит во>
круг машины, чтобы помочь супруге выйти. Нет, он замирает
на середине тротуара и снизу вверх всматривается в вывеску
похоронного бюро, словно выискивая в ней глубокий смысл.
Никаких внешних признаков скорби, хотя на пальто над
сердцем по>прежнему трепыхается рваная черная лента; ста>
ринным традициям, по крайней мере, верен. Его жена — пер>
гидрольный факел. Стоит около: они одновременно вместе и
поодаль. Ее трое детей от предыдущих браков выбираются
из машины с таким видом, будто высаживаются на Луне:
мальчики>подростки, неуклюжесть и патлатость, на лицах на>
писано, что их коронная лень обрыдла даже им самим.
Эллиот кивает детям, косится на часы, проверяет мобиль>
ник: перед нами человек, которому не до похорон.

Следователи снова возвращаются к видеозаписям из рестора>
на, но Дандинью вообще не выходит наружу, ни разу, только
ведет оживленную беседу с Педро Хименесом у мойки, при>
чем, согласно видео, в момент нанесения удара на улице перед
рестораном Дандинью, несомненно, стоит у барной стойки.
Собственно, Дандинью одним из первых поспешил на помощь
упавшему Мендельсону. На допросе держится спокойно, хоро>
шо владеет собой, никаких признаков причастности к престу>
плению, подчеркивает, что Мендельсон был одним из его лю>
бимых клиентов, что Мендельсон всегда нес недоеденные
блюда домой, своей экономке, в ресторане оставлял хорошие
чаевые, джентльмен из Старого света, вежливый, все еще бод>
рый. Удара как такового Дандинью не видел, но услышал звук,
когда голова ударилась об тротуар, вначале подумал, что Мен>
дельсон, наверно, просто поскользнулся на льду, но сразу по>
нял, что тот мертв, ужасно, как его жалко, страшный конец, на
похороны Дандинью пришел почтить память Мендельсона —
это же по>христиански.
Он все еще представляет для них интерес, но следователи
решают не принимать Дандинью во внимание. И Иглтона тоже.
Внимательно отсматривают видеозаписи с похорон, вы>
сматривая еще чье>нибудь лицо, еще какой>нибудь жест, кото>
рый может показаться любопытным: приближают картинку
и отдаляют, перематывают запись то вперед, то назад, отме>
чают закладками все, что кажется интересным, но не обнару>
живается ничего более перспективного, чем появление ста>
реющего младшего официанта на похоронах.

[ 65 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Спустя десять минут после Эллиота приезжает дочь. Катя
Аткинсон. Ее глаза застит мрак — мрак горя и долгого пути.
Выглядит моложе Эллиота; ей, наверно, слегка за пятьдесят.
Она в темном жакете и подобранной в тон юбке. В ней чувст>
вуется ум и темперамент. В волосах — седая прядь. С харак>
терной стремительностью Катя перешагивает через лужу, на>
правляется к брату. Эллиот наклоняется, чтобы небрежно
поцеловать ее в щеку.
Брат и сестра вместе делают шаг в сторону похоронного
бюро, а их вскоре обступает толпа других скорбящих, прибыв>
ших почти одновременно, волна учтивости: судьи, сотрудники
прокуратуры, соседи. Комендант дома и консьержи, в том чис>
ле Тони Дисальво. Салли Джеймс. Человек сто, не меньше.
Среди них есть и менеджер ресторана Кристофер Иглтон. И
младший официант Дандинью, что чрезвычайно подозри>
тельно: зачем, собственно, младший официант пришел на по>
хороны?

[ 66 ]
ИЛ 7/2019

Потому>то гипотезы проплывают по монитору, словно
снежные хлопья или финальные точки стихов, конфликт и
противоположности, перед следователями открывается масса
возможных вариантов, и все эти варианты там и сям пересека>
ются между собой, намерения в форме диаграммы Венна, пе>
ред глазами следователей открывается во всей его таинствен>
ности реальный мир: убийство из>за наследства, убийство из
ревности, убийство из мести, убийство из обиды или просто
убийство по стечению случайных обстоятельств? Нельзя ис>
ключить гипотезу, что произошедшее как>то связано с каким>
нибудь старым делом Мендельсона: всплыло в годовщину со>
бытий, или осужденный только что освободился после
длительной отсидки, или вспыхнула какая>то конкретная оби>
да, много лет находившаяся в латентном состоянии, — правда,
из суда округа Кингз Мендельсон ушел в отставку еще шесть
лет назад, а следователям никак не удается раскопать дела, из>
за которых он мог бы нажить себе столь злопамятного врага.
Несколько убийств при взаимных разборках молодежных
банд. ”Завывающие призраки“, ”Молодые судьи Дриггс“, ”Бра>
тья Тиквандо“, ”Грязные“, ”Авангарды“, ”Черные руки“1. Не>
сколько мелких мафиози, в молодости — встреча в суде с Роем
Демео2, которая, впрочем, не закончилась обвинительным
приговором. Несколько дел о коррупции. Кражи со взломом.
Угоны автомобилей. В конце 80>х — громкое дело о дискрими>
нации, иск к мэрии. И тысячи мелких дел, накопившихся за
много лет. В коридорах на Адамс>стрит к нему питали большую
симпатию. Славился своими словесными перепалками с адво>
катами, но считался относительно добродушным судьей, спе>
циалистом по мягким приговорам. Никаких важных годов>
щин. Никаких потенциальных убийц, недавно вышедших на
свободу. Кто станет медлить больше десяти лет, прежде чем
расквитаться? А возможно ли, что Салли Джеймс кому>то кив>
нула на Мэдисон>авеню, указав на Мендельсона? Как>никак Эл>
лиот Мендельсон установил в квартире камеры для наблюде>
ния за Салли, а вдобавок знал, что по завещанию она получит
щедрое пособие на образование племянника. А может ли
статься, что сам Эллиот захотел приблизить вступление в на>
следство? Вдруг у него финансовые проблемы? Когда его спра>
шивают о телефонных разговорах, которые он вел в рестора>
не, он сознается, что у него была интрижка с секретаршей

1. Бруклинские молодежные банды, действовали в 80е годы ХХ века.
2. Рой Демео (1942—1983) — ньюйоркский мафиози из криминального кла
на Гамбино.

[ 67 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Марией Касильяс, а затем, не так давно, он ее уволил. Что, ес>
ли его уязвила какая>то фраза отца? Теоретически возможно,
что Эллиот вскипел от гнева и осатанел. Или нанял кого>то,
чтобы тот осатанел. Или, возможно, все как>то связано с Ка>
тей: кому>то сильно захотелось сорвать процесс ближнево>
сточного урегулирования, который, правда, и так еле теплит>
ся? Но почему в Нью>Йорке, а не в Израиле, и почему напали
не на Катю, а на ее отца? А если всему виной какая>то фраза,
произнесенная Мендельсоном, когда он вышел из рестора>
на, — мимолетное замечание, взбесившее какого>то прохоже>
го? Но никаких других уличных инцидентов не было — ни на
Парк>авеню, ни на Пятой авеню, ни даже на Лексингтон, а на
записях камер из метро следователи так и не обнаруживают
ни одного человека в куртке>дутике или в бейсболке Бостон>
ского колледжа: преступник как сквозь землю провалился.
Они снова прокручивают всё в своих головах, с учетом
всего, что уже знают. Надежда есть: любое мгновение, если
взять его и изучать до дыр, вскрывать и раскусывать, читать
и перечитывать, даст хоть какие>то дополнительные сведе>
ния про убийцу и про мир, созданный им (или ею). Продви>
гаются вперед, отмеряя одинаковые отрезки, а затем снова
расщепляют время. Отматывают обратно, прикидывают, ме>
няют конфигурацию. Взвешивают время, проводят учет и пе>
реучет, просеивают время сквозь решето, снова и снова. За>
цепка где>то здесь, скрытая в нестыковках ритма, в
маленьких возрождениях языка, в трещинах структуры.
Момент, когда они ближе всего подобрались к убийце, —
все тот же, кадры с записи от дверей ресторана, где он, в курт>
ке и бейсболке, мелькает на четверть секунды, наклоняется,
похоже, к телу Мендельсона — то ли проверить, жив ли, то ли
шепнуть какие>то грязные ругательства. Агрессор пятится,
выходит из кадра, и больше ничего следователи не могут о
нем сказать. В сущности, он — лишь мрачная тень в бейсболке.
Спустя несколько мгновений к старику наклоняется Данди>
нью, затем — менеджер Иглтон, потом — официантка и гарде>
робщица, а через несколько минут Мендельсона обступают
прохожие: кровавый ручеек, лежащая на боку шляпа, пакет с
едой на тротуаре, снег, окропленный укропным соусом.
Отматывают назад, ставят на паузу: преступник в бейсбол>
ке с буквами ”B.C.“. Вот странно — из самого Бостона приехал.
Или как минимум странно, что афиширует это в городе коман>
ды>соперницы. И тут их осеняет — бывают экстраординарные
моменты, когда истина врывается в ум, как острый нож,
вскрывая эхокамеры, раскрепощая синапсы, — их осеняет, что
их мысли давно уже шли не по той дороге, что предваритель>

[ 68 ]
ИЛ 7/2019

ные гипотезы затуманили им головы (так бывает и с археоло>
гами, и с критиками, и с литературоведами), а на самом деле
все намного проще, чем им бы хотелось, и вся штука — в самой
очевидной улике, бейсболке преступника: что, если это вовсе
не бейсболка Бостонского колледжа, ведь буква “си” может чи>
таться как “к” и как “с”, ведь буквы ”B.C.“ могут обозначать всё
что угодно: Британскую Колумбию, или какую>то рок>группу,
или название комикса, и звучит это и как ”ВК“, и как ”ВС“,
можно перечислять бесконечно, это могут быть просто чьи>то
инициалы, но с той же вероятностью это может быть сокра>
щенное название ”Бруклин сайклонс“, пишется ”Brooklyn
Cyclones“ — ну да, команда низшей лиги, но в сердцах нью>
йоркцев закрепилась намертво; да, наступает миг, когда самый
ерундовый пустяк становится ключом, когда под ложечкой хо>
лодеет все сильнее, и следователи, заглянув в ”Гугл“, обнаружи>
вают, что фирменные бейсболки ”Бруклин сайклонс“ по фак>
туре ткани похожи на бейсболки Бостонского колледжа, а
буквы ”B“ и ”C“ тоже переплетены, две разных бейсболки лег>
ко перепутать, особенно когда цвета искажены видеозаписью,
вся разница — на бейсболках Бостонского колледжа почти не>
пременно присутствует орел, вышитый тесьмой, как только
мы проглядели такую заметную деталь, просто непонятно; да,
конечно, наверняка ”Сайклонс“, потому что команда местная,
а в таком случае убийца, возможно, сам из Бруклина, и, стоп>
стоп, где>то, во время расследования, они уже видели какое>то
напоминание о ”Бруклин сайклонс“, футболку на ком>то или
что>то подобное, точно>точно, плакат, он воровато мелькнул в
их поле зрения, они, кажется, приметили его, хоть и невнима>
тельно, на начальном этапе, когда расставляли широкие сети?
Либо это был один из тех, над кем Мендельсон в Бруклине ко>
гда>то, в прежние времена, вершил суд, — может, ”Сайклонс“
фигурировали где>то в длинном списке дел Мендельсона? Ли>
бо следователям все померещилось и ”Сайклонс“ не всплыва>
ли в деле ни разу?
В руках детективов прошлое никогда не останавливает
свой бег. Они ныряют в глубь времен, вооружившись блокно>
тами на спирали, совершают погружение в первые четверо>
стишия своего произведения.

X
При виде черных дроздов,
Летящих в зеленом свете,
Даже блудники благозвучия
Вскрикнули бы пронзительно.

[ 69 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Один — не в счет, двух никогда не достаточно. Еще бокал сан>
сера, будьте любезны, моя дорогая, а потом перекройте мне
вентиль. Александр Великий умел вовремя остановиться. Ко>
гда>то, давным>давно, давным>давно, я мог бы оприходовать
пять>шесть бокалов, но те дни миновали, и моя армия дав>
ненько отступила с занятых позиций.
Когда он начинал карьеру, существовал занятный обычай:
ланч из трех мартини. ”Куин“ на Корт>стрит. ”Люгерс“ на
Бродвее. ”Марко Поло“ в Кэрролл>Гарденз. Но лучше всех был
”Гейдж и Толлнер“ на Фултон>стрит. Солнце било в окно. В ко>
сых штреках вальсировали пылинки. Час ”Буравчика“. С кап>
лей содовой и маленьким кусочком лайма, пожалуйста. Как во>
обще могла работать система, когда почти всем ударяло в
голову спиртное, когда почти у всех развязывались языки? Ни>
когда нельзя было с уверенностью предвидеть, какой оборот
примет дневное заседание. Но в свое время он слушал в суде
блистательные выступления адвокатов, способных плести
изысканные словесные кружева, даже когда в их желудках пле>
скался джин. Встает: костюм слегка помят, галстук слегка сдви>
нут набок, язык — не без этого — слегка мямлит, но умение це>
плять фразу за фразу никуда не девалось. Дэн Барри — вот кто
был лучше всех. И Дуайэр. И Коэн. И Дауд. Все и каждый —
юристы для юристов. По утрам они были в зените проница>
тельности. Аргументы не просто железные — рубили сталь. К
полудню все начинали нетерпеливо ерзать. Тогда говорилось,
что худшее время для завершающих заседаний по делу — ран>
ний вечер, когда судьи раздражаются по пустякам и торопятся
домой. Причем хуже всего в первые дни недели, когда пер>
спектива отдохнуть в уикенд пока не греет судьям душу. Но у не>
го самого все было иначе: энергия переполняла его именно то>
гда, когда появлялась гарантированная возможность удрать
подальше от всех этих ножей и стволов, от бритв и топоров,
от бесконечной процессии полицейских дубинок и разбитых
бутылок. От всего этого лиха. Звон церковных колоколов
взрывал небо словно бы внезапно, гремел в половине пятого,
когда он сидел в кабинете, размышляя над доказательствами,
или набрасывая постановление суда, или подписывая бессчет>
ные бумажки, которые были, в сущности, еще одной разновид>
ностью бессмысленного насилия над личностью. Проснись,
проснись, твой день почти окончен. Больше никаких насиль>
ников. Больше никаких аферистов. Больше никаких поджига>
телей. Больше никаких магазинных воришек. Больше никаких
уличных приставал. Больше никаких безграмотных полицей>
ских. Это было как постановление об освобождении его само>
го из тюрьмы. Солнце в небе было все ниже, но света только

[ 70 ]
ИЛ 7/2019

прибывало. По вечерам он никогда не задерживался оттянуть>
ся, а остальные находили себе приют в злачных местах Брук>
лина: в ”П. Дж. Хенлиз“, в ”Инне“, в баре Баззи у набережной.
За переезд в Аппер>Ист>Сайд ему перепало на орехи от партий>
ной верхушки, но он не придал этому значения: в законах ни>
где не сказано, что он обязан проживать в Бруклине. Он мчал>
ся домой к Айлин — ехал через мост на машине, метро его не
устраивало. Ехал навстречу потоку тех, кто работал в Манхэт>
тене. Чарующе красиво — миг, когда солнце окончательно ис>
чезает, проглоченное городом, словно идеальная красная таб>
летка аспирина. Ставил машину в гараж вблизи Парк>авеню.
Айлин уже ждала его, на кухне, в фартуке, смывала с рук пыль
перед тем, как его поцеловать. Он наливал себе неразбавлен>
ного шотландского виски и сразу шел к кожаному креслу: са>
дишься на него и проваливаешься. Как странно — жить двумя
такими разными жизнями одновременно. В кресле он начинал
дремать, а просыпался, когда Айлин кипятила для него моло>
ко; стрелку хочется попасть в яблочко, ему же милее теплое
молоко.
Иногда — в канун Дня благодарения, Песаха, Рождества —
он до позднего вечера составлял компанию китам судебной
системы в Бруклине или при их вылазке в Манхэттен — в
”Лайонз>Хед“ или в ”Максорлиз“ (многие из них были ирланд>
цы и должны были за это отдуваться). Его они считали сво>
им — гибернским1 евреем: в его выговоре до сих пор сквозило
легкое эхо Дублина, да и Айлин, конечно, была рядом, читала
ему вслух, натирала его речь ирландской канифолью — так
она выражалась. Ирландские песни про войну веселые, а пес>
ни про любовь — грустные. А с утра спозаранку — все снова,
где положено, в здании суда, после завтрака в ”Терезе“ на Мон>
теню, двуликие Янусы, со слегка покрасневшими веками, но в
полностью работоспособном состоянии. Кинэн, Родз, Макдо>
нальд, Джуэлл. Колоритные личности, все до одного. Впере>
ди их ждал рай или тартарары — над этим они особо не заду>
мывались. Гуляли напропалую, брали от жизни жизнь. Что с
того, если половину их клиентов приговаривали к условным
срокам или, что хуже, к реальным? Они свою работу выполни>
ли. Аргументировали ловко. А теперь переходим к водным
процедурам — к виски, этой живой воде. Разливай — и будем
неразлейвода.
Как же это вышло: в далеком прошлом колоритных лич>
ностей — как сельдей в бочке, а настоящее — какое>то серое,

1. Гиберния — древнеримское название Ирландии.

1. Уильям Фолкнер. Реквием по монахине. Перевод Д. Вознякевича.
2. Переиначенная цитата из 60го сонета Шекспира: ”Как движется к земле
морской прибой, Так и ряды бессчетные минут, Сменяя предыдущие собой,
Поочередно к вечности бегут“. Перевод С. Маршака.
3. Зеркало (идиш).
4. Партия “Черных пантер” — американская леворадикальная организация,
боролась за гражданские права темнокожего населения.
5. Малкольм Икс — афроамериканский исламский духовный лидер и борец
за права чернокожих.

[ 71 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

одомашненное? Кажется, Фолкнер сказал: прошлое не быва>
ет мертво, оно даже не прошлое1? Занятная штука — это на>
стоящее время. Формально его вообще не может существо>
вать. Не успеваем мы его осмыслить, а оно уже отошло в
прошлое, перестало быть настоящим. Значит, живем мы в
перманентном прошлом, даже когда мечтаем о будущем. Про
это наверняка есть какой>нибудь сонет, у Шекспира или еще
у кого>нибудь, но теперь почти все сонеты вылетели из моей
памяти: та>та та>там к земле морской прибой, та>та та>там бес>
счетные минут, скрывая предыдущие собой2...
Ох, голова идет кругом. Перебрал вина. Гроздья гнева.
Один не в счет, двух никогда не достаточно. Похоже, юный Эл>
лиот сделал эти слова своим девизом — он там, в туалете, или в
мужской комнате, или в сортире, или в дабле, или в клозете,
или в пишен>хоул, или как там теперь называют это помеще>
ние. Десять минут как ушел, пятнадцать минут. Посмотри вни>
мательно в шпигль3, молодой человек, и скажи мне, что ты там
видишь. Мой мальчик всегда питал тщеславную слабость к зер>
калам, особенно в студенческие годы: при каждой удобной воз>
можности оглядывал свой профиль, копну длинных светлых
волос.
Как стремительно одаренный ребенок оборачивается
пропащим взрослым дядькой. Один — не в счет, двух часто
бывает достаточно.
В любом случае, к Кате, если сравнивать двоих детей, его
всегда тянуло больше. Ну и девчонка! В детстве с ней были од>
ни хлопоты. Марксистка из Аппер>Ист>Сайда. В тринадцать
лет обрилась наголо. Через год вдела в нос кольцо. Когда они
вместе ходили в синагогу — изредка, но ходили, — надевала
футболку с Че Геварой. Подделала его подпись на нескольких
чеках, выписанных ”Черным пантерам“4. Вначале вносила по
двадцать долларов, и так накапала целая тысяча. Об этом он уз>
нал из ”Нью>Йорк пост“. Нет, ему не было смешно. Он стал ми>
шенью шпилек со всех сторон — от левых, от правых, от цен>
тристов. Получил прозвище ”Малкольм Икс“5 — это в
судебных кругах! Когда ей исполнилось шестнадцать, она отва>

[ 72 ]
ИЛ 7/2019

лила ”Черным пантерам“ пятьсот долларов из своего кармана,
но такое озорство уже потеряло ореол соблазнительной но
визны, и у Кати завелось новое увлечение — швырять семей
ный фарфор из окон квартиры во двор. Долой чашки с лапка
ми и чайные блюдца! Долой глубокие суповые тарелки! Долой
четырехъярусный
! сервировочный1 поднос! Долой непорочно
белый соусник! Viva la revoluciоn! А блюдца для масла — кому
они вообще нужны? Посмотрим, как отскочит от земли столо
вое серебро! Вести ангельской внемли — звон тарелок, гул зем
ли! Двор был как эхокамера. Она любовалась миниатюрными
осколками: кажется, признак качества фарфора — способ
ность разбиваться вдребезги. Жили они на седьмом: успеешь
вслушаться в свист пикирующего уотерфордского хрусталя.
Соседи снизу, распахнув окна, кричали: ”Прекратите!“, но в
глубине души наверняка подпали под очарование этой симфо
нии летающих тарелок. Катя, умоляю, прекрати, прекрати. Ну
хорошо, если тебе обязательно нужен завершающий аккорд —
одну кофейную чашечку и не больше, умоляю, милая моя де
вочка.
За два вечера она обработала фарфор на несколько тысяч
долларов. Лучшее наказание — никакого наказания. Он при
шел и поцеловал ее, спящую, в лоб. Судья не судит — по край
ней мере, не судит собственную дочь. В ту пору она ополчи
лась на военнопромышленный комплекс. Роптала, рычала,
разоблачала. Говорила, что он прямо втюрился в Никсона.
2
Мол, на твоем фоне Калвин Кулидж — либерал. Интересова
лась, не пожелает ли он приобрести цинковые гробы для
всех студентов с ее потока. Это государственная форма одеж
ды, говорила она. Сколько карманы ни набивай, у савана кар
манов нет. Выходила на улицу с мегафоном — девчонка метр
с кепкой, глас вопиющего в городских каньонах. Тетушка
Смерть при дядюшке Сэме — так она выражалась. Но все они
со временем берутся за ум. По крайней мере, некоторые. Она
уехала на Западное побережье в Беркли, где ее, к его преве
ликому удивлению, отчасти обучили хорошим манерам. Вос
токоведение. Написала диссертацию по Второму Птолемею.
3
”Книга оптики“ . Мы видим умом, а не глазами. Что, собст
венно, истинная правда. Пошла работать в Госдепартамент.

1. ”Да здравствует революция!“ (исп.)
2. Джон Калвин Кулиджмладший — американский политик от республикан
ской партии, президент США в 1923—1929 гг.
3. ”Второй Птолемей“ — позднейшее прозвище арабского ученого Абу Али
ибн альХайсама (965—1039), известного в средневековой Европе под лати
низированным именем Альхазен. ”Книга оптики“ — один из его трактатов.

[ 73 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

Пока остальные вели войну, агитировала за мир. Доводы в
пользу войны легко убеждают людей, говорила она ему, а до>
воды в пользу примирения — с трудом. Катя — умница, хоть и
поехала в Израиль — в единственное место на планете, где с
примирением стопроцентно ничего не выйдет, а если и вый>
дет, то когда>нибудь, ему уже не дожить. С тем же успехом
можно попробовать обратить вино обратно в воду.
— Если пожелаете, я согрею тарелку вашего сына, мистер
Мендельсон.
— Все в порядке, Розита.
— Как вам лососина?
— О, отличная, просто отличная.
Хотя, если честно, он к ней даже не притронулся. Еле>еле
душа в теле. Надо было трапезовать одному, а не приглашать
Эллиота. Лучше уж безмолвие, с которым смиряешься зара>
нее, чем безмолвие поневоле. Вот чему, бесспорно, должна
была научиться Катя — могуществу молчания. То, что она так
и не стала свидетельницей умиротворения, рвет ей душу. По>
маячило перед носом и ускользнуло сквозь пальцы. А все
этот, как бишь его... Арафат. Айлин однажды сказала вполго>
лоса: ”Арафат, Арахват, Арапрохиндей“. Она всегда была мас>
терица плести словесные ирландские кружева. Не клади двух
зайцев в одну корзину: убегут — не догонишь.
— Кончится когда>нибудь этот снегопад?
— Похоже, вряд ли, мистер Мендельсон.
О, как она смакует эти ”м“, наверно, у нее чудесно получа>
ются ”п“ и ”к“. Надо бы рассказать ей, как я стал Куиннером,
хоть и сам толком не припомню. Может, просто по созву>
чию? Дублин — хороший город. У меня всегда ассоциируется
с шляпами.
Мы перепрыгиваем с одного обрыва на другой. Иногда па>
даем на землю, порой сильно ушибаемся, но таковы условия
нашей договоренности со старостью. Память остается такой
же ретивой, как была. Слава Всевышнему, что на путь к Альц>
геймеру я не ступил. Ненавистна одна мысль о доме преста>
релых. Темная каморка в конце коридора, где>нибудь в Куин>
се, или в Бронксе, или на Тобаго. Слишком жарко натоплено.
В зачуханной вазочке вянут цветы. Сиделки, охочие шлепать
попы. И к этому, только вообразите, сводится вся жизнь.
Правда, рассказывают, что люди определенного склада там
ведут себя довольно резво. Все эти вдовушки, у которых не
отпала способность и желание ластиться к тебе под одеялом.
Где>то он слышал, что дома престарелых — на первом месте
по заболеваемости кое>какими болезнями. Последнее ура. В
шторм сгодится любая бухта. На этом жизненном этапе руб>

[ 74 ]
ИЛ 7/2019

цы и чирья не имеют почти никакого значения. Странно ду>
мать, что у него могла бы случиться еще одна любовная связь.
Интересно, а у Салли хоть раз возникает такая мысль, когда
она сидит одна в своей маленькой комнате, перед своим ма>
леньким телевизором, разложив на столике карты? Пасьянс.
Единственная игра, когда играть не с кем. Получилась бы
грандиозная голливудская эпопея: судья Верховного суда и
его сиделка>экономка, совмещение обязанностей, сошлись
наконец>то, спустя долгие годы. Конфликт, драма, развязка.
Налетайте и отстаньте. Спешите купить билеты. Он мог бы
переписать на нее еще какой>нибудь раздел завещания. И то>
гда ее племянник получил бы блестящее образование. А мо>
жет, так и сделать? Немедленно пойти домой, вырвать из па>
пок страницы и передвинуть парнишку повыше в завещании,
а Эллиот и остальные как>нибудь проживут. Затея не самая
дорогостоящая. Какая там у Салли недельная зарплата? Пять>
сот с бесплатным проживанием и питанием? Двадцать пять
штук зеленых в год, причем львиную долю она наверняка от>
сылает на родину. Лишние десять тысяч долларов могут спа>
сти этому мальчику жизнь. По сути, капля в море. В сто раз
лучше, чем швырнуть эти деньги Эллиоту, вот только за это,
наверно, придется отдуваться Кате, Кате и ее прелестным де>
тям, которых я так редко вижу. Ну ладно, она>то живет в пол>
ном достатке, его Катя, и вообще, как я пришел к этой мыс>
ли? Альцгеймер. Вот в чем причина. Этой болезни у меня
пока нет и, вероятно, никогда уже не будет. А если будет, я
про нее позабуду. Правда, Айлин? И все же, впрочем, как это
было бы ужасно — позабыть собственную жену. А ведь быва>
ют мгновения, когда, открывая дверь или просыпаясь утром,
он полностью уверен, что она по>прежнему здесь. Доброе ут>
ро, mo chroy. Что я здесь делаю один? Покинут родным сы>
ном.
Розита, моя дорогая, я вам солгал. Лососина — как резина.
В укропном соусе перебор с молоком. Я словно бы опять на
том ужине в ”Уолдорф Астории“. И, по большому счету, хочу
только одного — домой, к Айлин. Заверните это в две белых
тряпочки, Дандинью, отпустите меня.
— Извини, пап.
Сюрприз>сюрприз. Заколите упитанного тельца. Эллиот
плюхается на стул напротив, его лицо алеет, как пожарная
машина. Еще немного, и из ушей повалит пар. Наденьте ему
на руку манжету тонометра, и стрелка, скорее всего, сорвет>
ся со шкалы, расколов стекло. Если он продолжит в том же
духе, инфаркт гарантирован. Зачем ему понадобилось кру>
тить шашни с собственной секретаршей? Неужели он повто>

1

1. Элиот Лоуренс Спитцермладший — до марта 2008 года губернатор штата
НьюЙорк. Добровольно ушел в отставку после обвинений в расходовании
денег (в том числе бюджетных средств) на услуги элитных проституток.

[ 75 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

рит судьбу другого Элиота, Спитцера >младшего, — ”Элиота“
через одно ”л“, которому уготован ад прописными буквами?
Правда, у того хватило смекалки раскошелиться — нанять се>
бе временную собеседницу за пригоршню шекелей.
Эллиот отпихивает тарелку:
— Послушай, мне тут надо кое>что утрясти...
— Хорошо.
— В офисе.
— Ты даже ничего не попробовал.
— Пап, просто скажи им, пусть завернут. Отнесешь домой.
Отдашь... как там ее...
— Салли.
— Да, точно.
Эллиот снова украдкой косится на телефон.
— Эл, у тебя все в порядке?
Сколько лет он не называл его этим уменьшительным
именем. Эл, Электроэл. У тебя все в порядке? Если это не са>
мый глупый вопрос, который я задавал в своей жизни, то да>
же ума не приложу, какой вопрос еще глупее. Но Эллиот слов>
но и не слышит: ни вопроса, ни своего уменьшительного
имени. Видно, моему мальчику не до слов — отвлекают дела
да случаи. Он поворачивается на стуле боком, щелкает паль>
цами, затем начинает потирать один палец об другой — точ>
но деньги приманивает. Дандинью стоит в углу, глядя прямо
перед собой. Определенно поглощен какой>то мыслью. А что
там говорил Птолемей? Истина зрения. Он зашторил окна
своей комнаты, а на балконе установил камеру>обскуру. Пер>
вый человек, которому удалось спроецировать изображение
внешнего мира целиком на экран внутри помещения. Так го>
ворила Катя. Луч света не может исходить из глаза. Нет>нет,
свет — то, что проникает в глаз. Внешний мир что>то дает
внутреннему. От Дандинью он никогда не видел ничего, кро>
ме учтивости, а теперь тот стоит в углу, сердится, свет его
глаз, кажется, может прожечь насквозь весь ресторан.
— Скажи>ка мне кое>что, Эллиот.
Тот снова щелкает пальцами над своим плечом, на манер
арабских шейхов. С Аристотелем не дружил. Притворился
сумасшедшим, чтобы избежать тюрьмы.
— Ты, что, сказал Дандинью пару ласковых?
— Давидью?

[ 76 ]
ИЛ 7/2019

— Его зовут Дандинью. Он бразилец. Младший официант.
— Я вижу его первый раз в жизни.
— Какой>то он расстроенный.
— А ты бы не расстроился на его месте? В его возрасте
быть младшим официантом?
Все, Эллиот завелся. Ярость обнажает шероховатые углы.
Эллиот хлещет по столу кредитной картой — как по щекам.
— Где наша официантка?
Нашел ли Птолемей счастье в том, что знал все, что знал?
Находит ли Катя счастье в том, что продолжает бороться за
мир? Находит ли Катя счастье в том, что просыпается по ут>
рам? У Эллиота со счастьем туго, это точно. Имеется жена,
машина, гараж, работа, дети, но радости — ни на йоту. А ко>
гда>то она у него была, давным>давно. Злой фокусник. Поте>
рял радость — в рукав закатилась.
— Эллиот, я все оплачиваю.
Его сын снова щелкает пальцами в сторону Дандинью.
— Удачное место... вот это... для ресторана.
— Настаиваю: я тебя угощаю.
— Где ее черти носят?
— Розиту.
— Что?
— Розита. Имя у нее такое.
— Пап, мне не нужно ее имя, мне нужен только счет. Изви>
ни. Знаю>знаю. Тут просто... мне обязательно надо кое>что ут>
рясти. Час назад. Я звонил тебе. Мне бы следовало...
А>а, это когда у меня на улице карман трясся. Значит, зво>
нок все>таки отключен.
— Я же сказал, сын, позволь мне тебя угостить.
Наблюдает за Дандинью — тот идет в отдалении по залу,
несет графин с водой.
— Боже, — говорит Эллиот.
Даже не ”Боже правый“. Не говоря уже о ”Боже пряный“.
Нет радости в его душе.
Ни на йоту, ни на хер.
— На следующей неделе, папа, обещаю.
Наконец, она появляется из>за угла, длинные белокурые
локоны подпрыгивают. Тридцать два безупречных, сияющих
белых зуба. Проницательный взгляд пары голубых глаз. Ей
определенно суждено блистать на большом экране, но стоп —
она же говорила ему, что она художница? Или он сам так
предположил? У нее на запястье, с тыльной стороны, голу>
бое пятнышко от краски, не так ли?
— Розита, милая, вот мой счет.
— Нет, папа, ни за что.

1. Искаженное ”Gezinte/Gezunte(r)heit“ (идиш) — ”доброго здоровья“.

[ 77 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Послушай, ты не съел ни кусочка. У нас с Розитой своя
договоренность, верно, Розита?
Расплывается в сияющей, широкой, грандиозной роде>
зийской, зимбабвийской улыбке.
— Разве на своем поле игрок не имеет преимуществ?
— Сэр?
— Я хочу сказать, я здесь постоянный житель, правда?
Легкое замешательство, излучаемое уголками ее рта.
— И вдобавок, — говорит он, — я даже пока не заказывал
десерт.
Переминаясь с ноги на ногу, она улыбается Эллиоту, глядя
на него сверху вниз: улыбка неискренняя, как у королевы.
— Наверно, ваш папа победил, — говорит она.
— Наверно, да, — говорит Эллиот.
И, не чинясь, прячет карту в блестящий коричневый бу>
мажник, словно и не собирался ничего оплачивать. Постуки>
вает по бумажнику пальцами, словно по лбу добродушной со>
баки. Сын, неужто ты это серьезно? Вот так вот просто? Ни
толики иронии? На ”раз>два>три“? Как говно с лопаты? Разве
нам не полагается немножко поиграть во взаимные одолже>
ния? Разве этикет этого не требует? Ты бьешь, я бью, ты при>
гибаешься, я — нет. Кто тебя вообще воспитывал? Из какого
сарая тебя выпихнули на свет божий? Я этого мальчика ни ра>
зу пальцем не тронул, но, ой>вэй, сейчас его стоило бы отхле>
стать по рукам. Позовите Катю, пусть она установит мир за
нашим столиком. Последняя ссора в моей жизни была у Ко>
ролевского канала, когда я упал как подкошенный, получив
один раз в морду от какого>то рыжеволосого шпаненка. От
удара у меня зашатался зуб на самом краю челюсти. Язык тя>
нулся к зубу снова и снова. Нащупывал боль. Отцовство —
ровно то же самое. Пытаешься угомонить слабые боли, воз>
никающие день ото дня. Обещание утешения, которое ока>
жется долговечнее, чем каторга жизни.
— Значит, отчаливаешь?
— Да, знаешь ли....
Нет, не знаю, по>настоящему не знаю.
— Иногда приходится дерьмо выгребать, пап.
Верно>верно. Спроси хотя бы у Салли Джеймс.
Ох, сегодняшнее утро кажется теперь далеким прошлым.
Gay gazinta hate1. Изысканная демагогия. Айлин прикипела к
этому выражению, едва его услышала, произносила упоенно
снова и снова, когда провожала его у двери, или под конец ве>

[ 78 ]
ИЛ 7/2019

чера, находила в этих словах что>то чисто дублинское. ”Иди
и будь здоров“ и ”Иди ко всем чертям“ одновременно.
— Печально слышать, что у тебя неприятности.
— Не волнуйся, пап, я ее раздавлю.
Раздавишь? По>настоящему? Эллиот, бесспорно, много че>
го способен раздавить и уже раздавил, но вряд ли ему стоит
гордиться этим, как орденом. Белый мужчина, богач и здоро>
вяк, раздавит щуплую смуглую девчонку? Шагом к прогрессу
это никак не назовешь. Историю не перепишешь. Сколько
раз такое случалось, начиная с Христофора Колумба и по сей
день, когда эстафету принял Эллиот Мендельсон?
— Просто береги себя, сынок.
Ничего подобного он говорить даже не собирался. Нет,
надо было сказать: Эллиот, не будь мерзавцем. Перестань вы>
ворачивать женщинам руки. Прояви толику человечности.
Хватит ныть. Покажи, что у тебя есть сила воли. Пора взять>
ся за ум. Поговори со мной о наших былых деньках. Дай мне
хоть какие>то основания тобой гордиться.
Эллиот наклоняется, осушая свой бокал, струйка стекает
по стеклу, до самого края.
А это что такое? Рука тянется через стол пожать его руку,
словно они только что заключили сделку: нет бы встать и об>
нять, или хлопнуть по спине, или по>мужски чмокнуть в щеку.
Эллиот, с полной уверенностью не скажу, но в этот момент
ты, пожалуй, ненавистен мне, как никогда. Неужели это всё?
Всё, что есть между нами? Ни ласковых слов, ни откровений,
ни решений, которые принимались бы по>людски: только лек>
сикон обогатился новым словом, да к тому же нехорошим.
Эллиот проводит салфеткой по своим красным от вина гу>
бам, швыряет на стол скомканный результат этой опера>
ции — горку из льняных складок.
— Я тебе позвоню.
— Смотри же, позвони.
— Посидим за ланчем, как полагается.
И верно — gay gazinta hate. Эллиот, сын, от тебя все разбе>
гаются быстрее, чем от Черной Смерти.
И вот он уходит, вперевалочку пересекает зал, направля>
ясь к гардеробу. И снова что>то набирает на своем распрокля>
том телефоне. Под пристальным взглядом Дандинью. Этот
взгляд, кажется, сейчас прожжет его спину. Давай, Данди>
нью, заверни его в фольгу и вышвырни на улицу.
— Розита.
Она моментально оборачивается, стоя у бара, соблазни>
тельно опираясь на стойку.
— Да, мистер Мендельсон?

[ 79 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

— Пожалуй, я всё. Вы не могли бы попросить Дандинью
завернуть все это? А я хотел бы заказать десерт.
— Да, сэр. Что пожелаете?
Сейчас следовало бы расспросить ее о ее картинах. Как
вам на самом деле живется, там в Бруклине, или в Бронксе, а
эта лазурь на вашем запястье — от картины с небосводом?
Ведь, когда я припоминаю голубое безоблачное небо, мне
удается припомнить только сентябрьский день, когда все с
грохотом обрушилось.
— Тирамису, наверно.
— Отличный выбор, мистер Мендельсон.
Спасибо, моя дорогая. Красива ты была и будешь, луны
сиянье в волосах. Были времена, были когда>то времена, ко>
гда мир полнился такими, как ты.
И вот уже мимо мелькает силуэт Эллиота, за окном, тень,
вписанная в белизну вьюги.
Значит, я брошен, как невеста у алтаря. Родным сыном.
А посмотрите>ка на это. Под столиком, на полу — две лу>
жицы дождевой воды. Все, что осталось от Эллиота.
И, кстати, пора открыть почечный вентиль.
Он отодвигает стул. А как, собственно, человеку про>
браться среди всех этих столиков, сдвинутых вместе? Сла>
лом. Выехать из ворот, скатиться вниз по снежному склону,
смотреть в оба — нет ли наледи.
— Какие впечатления, мистер Мендельсон?
Иглтон, новый менеджер. Пожарная каланча. Цвет лица
ужасный. Кожа — одни рубцы да шрамы. Если сказать ему
правду, это вряд ли поможет делу.
— Спасибо, прекрасно. Лососина была восхитительная.
— Отлично.
— И официантка.
Иглтон смотрит странно. О нет, нет, нет! Не в том смыс>
ле, что она восхитительная. Нет>нет. Или что она не восхити>
тельная. Просто хорошая официантка. Вот что я имею в ви>
ду. Не восхитительная.
— Она чрезвычайно обаятельна.
— Очень рад это слышать, мистер Мендельсон. Вам по>
мочь?
— Все в порядке, спасибо. Загляну туда ненадолго.
Он указывает подбородком в сторону туалета. Только
встал, и уже чувствует необходимость. Боже мой, Боже мой,
и впрямь бывают моменты, когда на скользком склоне весьма
пригодился бы набрюшник.
Он идет сквозь дебри столиков, постукивая тростью по
полу. Торопливо, сквозь иллюминатор на створчатой кухон>

[ 80 ]
ИЛ 7/2019

ной двери, косится в сторону кухни. Вроде кораблей — все
эти рестораны. Смутно различает силуэт Дандинью — эй, на
борту! — который напряженно, оживленно беседует с каким>
то человечком в фартуке. Кулаками не машут, но штормовая
волна между ними определенно мечется.
У мужчины в фартуке блестят глаза. Он смотрит из>за пле>
ча Дандинью. Тоже что>то непохоже на добросердечное при>
ветствие; куда только катится мир? Несомненно, это он про>
сто так, в шутку. Может, он>то и готовил мою лососину? Хотя
нет, на повара не похож. Скорее на консьержа.
Вперед, несмотря ни на что. Запах ”клорокса“. Выкупайте
меня в нем. Вымойте дочиста.
В этом туалете нет сложной системы поручней, но, по
крайней мере, чисто и аккуратно. В любом случае он управит>
ся по>быстрому. Покопаться в штанах, найти свой прибор, по>
пасть струей куда надо, вымыть руки — и обратно, ровно две
минуты, фабрика пожарных шлангов может мной гордиться.
В коридоре он снова косится в сторону кухни. Ни Данди>
нью, ни мужчины в фартуке не видать. За угол, сквозь дебри
столиков. Среди бела дня в зале горят свечи. За окном про>
должается снегопад.
Тирамису на столе — о да. Мир возродился из пепла. Спа>
сибо, Розита. Что нам всем нужно, время от времени, — так
это приободряющие пустяки.

XI
Он ехал через Коннектикут
В стеклянной карете.
Внезапно страх пронизал его,
Ему показалось,
Что тень от его экипажа —
Это стая черных дроздов.

Почти во всех кабинетах, где проводятся допросы, видеока>
мера подвешена высоко в углу — считай, ловчая сеть паука.
Желательно, чтобы объектив захватывал дверной проем:
правда часто явлена в форме первого шага через порог. Неви>
новные входят и немедленно усаживаются, озадаченные,
пальцы сцеплены, словно им неймется сложиться в молитвен>
ный жест, а вот виновные часто медлят, чтобы в одну секунду
оглядеть комнату, прикинуть, что к чему, ищут глазами укры>
тие, готовятся отрицать все, что знают о случившемся сами.
Меблировка продумана так, чтобы перевести взгляд было
не на что; пустота — сама по себе обвинение. Два или три сту>

[ 81 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ла, почти непременно деревянные. Письменный стол — неза>
тейливый, обычно с одним неглубоким ящиком; нет ощуще>
ния весомости, нет ощущения, будто что>то где>то припрята>
но. В ящике — несколько листов бумаги и обыкновенная
ручка. На дальней стене — двустороннее зеркало, простое,
без изысков. Ничего, что может быть использовано в качест>
ве оружия: никаких складных стульев, ничего стеклянного,
никаких остро заточенных карандашей. Никаких чашек или
кофеварок. Никаких плакатов на стенах — не на что отвлечь>
ся. Ковер — вряд ли, но если имеется, то однотонный. Плин>
тусы одного цвета со стенами. Светильники в большинстве
таких помещений флуоресцентные, слепящие; иногда имеет>
ся, однако, и настольная лампа, которую следователи вклю>
чают, когда правда начинает проясняться; свет такой лампы
смягчает сердца, скрадывает острые углы, выправляет атмо>
сферу в комнате.
Видеокамера подвешена достаточно высоко, чтобы ее за>
мечали не сразу, но те, кто мнется в дверях, — как правило,
виновные — украдкой поднимают на нее глаза. Сколько же
можно прочесть в этом мгновенном взгляде: страх, вызов, на>
хальство, презрение. Подозреваемые часто пытаются усесть>
ся спиной к объективу, но следователи тут же указывают им
на стул по другую сторону стола. Следователи подсчитывают,
сколько раз допрашиваемый косится на видеокамеру: чем ча>
ще, тем вероятнее, что он лжет.
Другие — как правило, невиновные — усаживаются сразу,
словно хотят защитить свою правду, прижать к себе, немнож>
ко подержать в своем мирке, обнять обеими руками. Их
взгляды — смесь мольбы с ужасом — прожигают объектив.
Иногда следователи оставляют допрашиваемого в комна>
те одного. И наблюдают сквозь двустороннее зеркало. Те, кто
машет видеокамере рукой, почти всегда виновны; этот
жест — бравое ”клал я на вас!“. Некоторые вжимаются в угол
под самой камерой, пытаясь от нее укрыться. В некоторых
полицейских участках имеется вторая камера, установленная
в противоположном углу; правда, кое>где это только муляж,
второй глаз.
Комната почти всегда звукоизолирована, но сама видеока>
мера настроена на улавливание всех звуков. Для подстрахов>
ки следователи заодно включают диктофон.
Когда на допрос приводят Педро Хименеса, он излучает
нечто примечательное — безвинность и виновность впере>
мешку. На нем пиджак, голубая рубашка и белые поварские
штаны, это какой>то жалкий, как развал старьевщика, пятиде>
сятисемилетний мужчина, надо лбом — маленький полуост>

[ 82 ]
ИЛ 7/2019

ров, отпочковавшийся от шевелюры. Вообще>то он худой, но
на лице намечается небольшой двойной подбородок, по коже
видно, что он вступает в осень своей жизни. На пороге вста>
ет, озираясь по сторонам, но не поднимает глаз на камеру, а
поворачивается к следователю, женщине>латиноамериканке,
словно умоляя растолковать ему эту комнату. Женщина чер>
новолосая, черноглазая, одета в черное. На шее — простая зо>
лотая цепочка. Следователь берет Педро за локоть, подталки>
вает к стулу перед совершенно пустым деревянным столом.
Спустя несколько секунд вслед за женщиной входит ее напар>
ник — белый и пухлый, как батон, занимает свое место в тор>
це стола. Разворачивает стул на сто восемьдесят градусов,
упирается подбородком в спинку, придвигается поближе.
Стиснутый с обеих сторон, Педро косится снизу на каме>
ру, словно бы надеясь увидеть в объективе свое отражение,
потом снова опускает взгляд, на свои руки на столешнице.
И — вот что странно — достает из кармана очки для чтения,
хотя перед ним нет ничего, что можно прочесть.
Нацепив очки на нос, он словно бы становится другим че>
ловеком — это уже не чумазый мойщик, в нем проступает что>
то от библиотекаря, хоть и довольно неряшливого.
Первой с ним заговаривает женщина, по>испански, слова>
ми, которые словно бы вымазались в грязи мегаполиса и ис>
терлись об его асфальт. Дата, время, точное место опроса.
Осознает ли он, спрашивает она, что их разговор записыва>
ется? Он не арестован, но к концу этой ее фразы, кажется,
пристегнуты не произнесенные слова ”пока еще“. Она знает,
что он человек семейный. Она хотела бы ему помочь. Ее не
интересует его иммиграционный статус. У нее много друзей
в костариканской общине, а сама она с островов, родилась в
РД1, ее привезли сюда двухлетней. Она простая, компаней>
ская, открытая, сидит на стуле, повернувшись боком. Она
знает, он — ”мужчина с прошлым“, но людей без прошлого не
бывает, так ведь, Педро? Педро кивает, за стеклами его очков
как бы что>то мимолетно блеснуло. Следователи делают пе>
рерыв, перешептываются по>английски, а потом Педро гово>
рит ей, что все прекрасно понимает, что на допросе он готов
разговаривать на любом языке. Она говорит: да, Рик, мой на>
парник, немножко подзабыл язык. Мы вам благодарны, Пед>
ро, говорит она, искренне благодарны за такое одолжение. И
все же она по>прежнему задает вопросы нараспев, словно ее

1. РД — “Република Доминикана”, официальное название Доминиканской
республики.

1. Удары кулаками, тумаки (исп.).

[ 83 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

английский только что искупался в Карибском море. Она го>
ворит, что ей хотелось бы начать с самого начала. Слова
“убийство” она избегает. Это было нападение, ужасное напа>
дение, трагедия, в общем>то. Знает ли он, что случилось? Да.
Не доходили ли до него какие слухи? Нет. Некоторые люди
просто теряют голову, сами понимаете, а? Да, наверно. А вы
никогда не теряли голову, Педро? Нет, я человек тихий, живу
тихо. Вы ведь в Бруклине живете, да? Да. Где? Ну, знаете, на
Кони>Айленде. И как там живется, Педро? Иногда ветер дует.
Остроумно — ”иногда ветер дует“, ты слышал, Рик? На Кони>
Айленде иногда ветер дует, Педро, да вы комик. Я же не про>
бую комиковать, мами. Ничего, Педро, я просто пошутила...
А давно работаете в городе? Двадцать лет. А в ”Кьялли“ дав>
но? Четыре. Четыре? Да. Трудно ведь прокормить семью на
зарплату мойщика посуды? Жена, она... она у меня умерла. А
вы сводите концы с концами? Свожу. У вас есть дочь? Да, Ма>
рия. Мария — она что, замужем? Только что развелась, ищет
работу. Ее сократили? Да, сократили месяца два назад. Дети у
нее есть? Двое. Ей ой как нелегко, Педро: в разводе, двое де>
тей, только что сократили, хотите воды, Педро? Нет. Вид у
вас такой, что неплохо было бы попить водички.
Он поправляет очки. Она придвигается поближе, ее на>
парник отодвигается подальше. Такое ощущение, что в ком>
нате что>то размеренно пульсирует, и тела людей, словно
рифмы, связаны взаимной зависимостью.
Итак, мне бы хотелось поговорить с вами о ресторане,
Педро. Все, что хотите, мами, скрывать мне нечего. Вы не
припоминаете, не случилось ли в тот день что>нибудь необыч>
ное, например, между вами и Дандинью, хоть что>нибудь, по>
тому что мы кое>что слыхали, давайте по>честному, давайте
начистоту, Педро, мы слышали, вы обменялись парой pu…eta>
zos1? Он косится снизу вверх на камеру, но его губы по>преж>
нему упрямо сжаты, он мотает головой: нет, этот спор с Дан>
динью, ничего не было, мами, ничего не было, они в
ресторане, работники, ставят на футбол, ну знаете, ставят по
маленькой, и был... как это называется? — один вопрос из>за
матча ”Коринтиас“ в Бразилии, один спор, просто дурака ва>
ляли, ничего такого. Может быть, Дандинью сказал вам еще
что>нибудь? Нет. Вы уверены? Уверен. А куда вы после этого
пошли, Педро? В туалет. Но это же самое напряженное время
на дню, время ланча, Педро, что вы в это время делали в туа>
лете? Посидел, сходил по>большому. По>большому? Да. Все пу>

[ 84 ]
ИЛ 7/2019

тем, Педро, все мы ходим по>большому, но вы уверены, что ва>
ши какашки не занесло снегом? Снегом? Вы случайно не выхо>
дили через служебный вход — может быть, подышать, Педро,
может, покурить? Я не курю. Но вы вышли на улицу: может,
взяли свою куртку, взяли свою кепку и немножко подышали
воздухом, вышли через служебный вход, через железную
дверь, которая ведет на Мэдисон>авеню? Никуда я не ходил.
Просто вернулись и снова взялись мыть посуду? Ну да. ”Ис>
кать жемчуг“, как это у вас называется, правда, Педро? Ну да,
вроде бы. Почему это называется ”искать жемчуг“? Послушай>
те, у меня работа, у меня двое внуков, я не знаю.
У допроса свой изменчивый ритм: иногда идущий напро>
лом к желанной информации, иногда петляющий, выписы>
вая риторические вензеля, — четко продуманные, затеянные
ради камуфляжа.
Мы хотели обсудить с вами одну вещь, Педро. Какую? На>
счет Марии. Насчет Марии? Ну знаете, она развелась, поте>
ряла работу, вернулась жить в ваш дом на Кони>Айленде. Хо>
тела сэкономить на аренде. Может быть, это вам какие>то
трудности создает? Нет. Ведь у Марии, работа>то у нее была
хорошая... где там она работала, а? Рик, что она нам сказала?
Вы разговаривали с Марией? Ну, конечно, мы разговаривали
с Марией. Мария тут совершенно ни при чем. ”Тут“ — это вы
о чем? Вы это чего — зачем>то говорили с Марией? ”Тут“ — это
вы о чем, Педро? Ни о чем. Ни о чем? Она порядочная, вот и
все, я больше ничего не сказал. Ну конечно, она порядочная.
Тогда ее к этому не припутывайте. Честно говоря, Педро,
она... ну>у, она много чего имела сказать. Мария никогда про
меня ничего дурного не скажет. Ну конечно, про вас она ни>
чего дурного не говорила, она вас обожает, la ni…a de sus
ojos1. Тогда в чем проблема? Никаких проблем, папи. Тогда
что я здесь делаю? ”Барнер Фандз“ знаете? Что? Мария рабо>
тала в ”Барнер Фандз“. Да, а что? Что вы думаете о ”Барнер
Фандз“? Работа у нее была хорошая, ей там нравилось, и все.
И все? И все. Вас это не возмущало, Педро? Нет, а разве долж>
но было? Даже когда ее уволили? Два месяца прошло, я же
вам сказал. Что вы думаете о тамошних начальниках, Педро?
Ничего, это не мое дело, я о них никогда не думал. А Мария
сказала нам, что подает на ”Барнер Фандз“ в суд, за незакон>
ное увольнение, вы об этом знали? Конечно. И что подумали?
Bueno2, ничего особенного не думал. А этого самого, Эллио>

1. Зеница ваших очей (исп.).
2. Здесь: ну (исп.).

[ 85 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

та Мендельсона, вы знаете? Кого? Это сын старика, которого
ударили около вашего ресторана. Ага. Педро, вы меня, пожа>
луйста, простите за то, что я сейчас скажу, но этот Эллиот,
возможно, не знаю даже, как сказать, он, возможно, несколь>
ко месяцев назад встрял между Марией и вашим зятем. Не
знаю, о чем вы говорите. Вы знаете, о чем я говорю, перед
тем, как ее уволили, так? Что? Мы просто слыхали, что он,
возможно, позволил себе какие>то вольности с Марией, что
они... мне очень жаль, что приходится об этом говорить,
Педро, вы отец, а отцам не нравится слышать такие гадости,
и матерям тоже, поверьте мне, но отцам еще больше не нра>
вится, верно? Какого хрена... Я вот что хочу сказать, Педро,
они свели близкое знакомство, пару раз, в отеле в Стэмфор>
де, он там живет, Эллиот, это в Коннектикуте, он там живет с
женой и детьми, у него слабость к отелям, Педро, понимаете,
что я имею в виду, вы меня слышите, Педро? Ау, есть кто до>
ма, тук>тук, вы меня слышите, Педро, есть кто дома? Не знаю,
что вы имеете в виду. Не знаете? Нет, не знаю. Может быть,
вы затаили обиду на ”Барнер Фандз“ — ну, например, этот са>
мый Эллиот попользовался Марией, может быть, чересчур
влезал в ее жизнь? Мария никогда ничего такого не делала,
Мария порядочная, Мария тогда была замужем. Поймите ме>
ня правильно, Педро: этот самый Эллиот — настоящий ко>
зел, мы>то знаем. Я его не знаю, никогда его не видел. Может
быть, он шептал Марии, что осыплет ее золотом, а потом пе>
редумал и уволил? Я уже сказал, не знаю, о чем вы говорите.
Может быть, он шептал ей обманные нежные слова. Я о нем
никогда не слышал. Может быть, присяжные купятся на эту
историю, Педро? Какую историю? Вы же отец, и это же вы
ударили его отца? Я никого не ударял. Вы в этом уверены,
Педро? Клянусь Богом, мами. Зовите меня Карла. Я никого
не ударял. Может быть, вы не хотели ударить его так силь>
но — просто случайно получилось, а? Я же вам сказал, я его не
трогал. Может быть, вы его толкнули? Нет. Дать вам теперь
стакан воды? Вы хотите сказать, что мне нужен адвокат? По>
слушайте, Педро, мы тут не пытаемся вас уличить. У меня
есть право на адвоката, я это знаю. Да, оно у вас точно есть,
но мы тут пытаемся вам помочь, этот человек, покойный, он
раньше работал судьей, Педро, в Верховном суде Бруклина, и
расклад такой, что вам же лучше, чтобы мы были на вашей
стороне. Я никого не ударял. Учтите, мы с Риком — вот он си>
дит — мы на вашей стороне.
В этот момент им следует сделать паузу и сменить темп: не
стоит выходить за дверь и оставлять Педро одного — вдруг он
снова начнет запираться или потребует адвоката; но пора не>

[ 86 ]
ИЛ 7/2019

множко обновить пейзаж, и вот Карла встает и уходит, остав>
ляя Педро наедине с Риком, высоченным, рыхлым и белым,
как батон, и комната превращается в сугубо мужское царство,
делается даже теснее. Тут>то Рик и применяет взгляд в упор,
вытягивание шеи, полуугрозу, и спрашивает Педро, может ли
тот еще раз объяснить ему, где был во время нападения, и за>
чем покинул свое рабочее место у мойки, и о чем был спор —
тот, который еще раньше случился у него с Дандинью, а когда
он ходил в туалет, то, может быть, вышел из служебного входа
на улицу — можете ответить мне на этот вопрос, Педро? — и,
может быть, вы даже нырнули в ту же самую дверь обратно, че>
рез каких>то несколько секунд, все это возможно, а ведь, при>
ятель, такое можно понять, это же его сын, это же ваша дочь,
понимаете, о чем я говорю? Мы просто хотим помочь, если че>
стно, я хотел бы засадить за решетку этого сволочного Эллио>
та, по>хорошему, это он должен был бы за все ответить, пони>
маете, о чем я говорю?
Карла возвращается, с одним стаканом воды и тремя стек>
лянными бутылками оранжада ”Харритос“1, и одну бутылку
пододвигает через стол, к Педро, и возникает ощущение, что
они вместе сидят в какой>то кантине, в дальних краях, там,
где тепло и безопасно, там, где они могут друг другу доверять,
но Педро даже не притрагивается к оранжаду. Карла подает>
ся вперед и снова начинает расспрашивать про Марию, ка>
кой она была в детстве, были ли у нее проблемы, не упомина>
ла ли она о каких>нибудь сложностях на работе, огорчилась
ли она, не говорила ли чего про поездки в Коннектикут. Пед>
ро пьет воду, но оранжадом пренебрегает.
Время ускользает от них, стрелки часов на стене описывают
круги, флуоресцентное освещение остается неизменным. Сле>
дователи готовятся штурмовать последнюю линию обороны.
Итак, Педро, она вам рассказала? Мне рассказала — о чем? О
том, что у нее было с Эллиотом Мендельсоном? О чем? О рома>
не, ну знаете, о том, что она завела интрижку. Не знаю, о чем
вы. Как мне это выразить поделикатнее, чтобы не обидеть вас,
Педро? Что — это? Она трахалась с этим мужчиной, Педро, ох,
папи, успокойтесь, успокойтесь, cаlmese. Я спокойный, не го>
ворите таких слов о моей дочке. Ну хорошо, хорошо, что вам
известно об их от>но>ше>ни>ях? Ничего я не знаю про это ихнее.
Видите ли, насколько я понимаю, жизнь у нее была хорошая,
правда, Педро, одно время она жила счастливо, да? Ничего не
могу сказать. Она была порядочная женщина, хорошо работа>

1. Марка мексиканского прохладительного напитка.

1. Да, конечно (исп.).

[ 87 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ла, выучилась на секретаршу, нашла себе хорошего мужа, он
был добрый человек, родился уже в Америке, вы можете ей
гордиться, вам нравится ваш зять, вам нравятся ваши внуки,
жизнь хорошая, дочь счастлива, у нее появился домик на Рока>
вее, с забором из белого штакетника, ну, знаете, что я хочу ска>
зать, американская мечта, ау, Педро, вы здесь, опять будем
играть в ”тук>тук, есть кто дома?“ Я слушаю. Работает в инвест>
фонде, хорошо одевается, хорошо зарабатывает, ассистент
главного управляющего, вот чего она достигла, работает в
Среднем Манхэттене, в офисе на Лексингтон>авеню, в высо>
ком стеклянном небоскребе, а потом приходит день — и, бэмс,
все как ветром сдуло, начальник поступил с ней подло, так, как
всегда грозился, мигом выкинул ее на улицу. Ничего не знаю
про это самое. И тут вы слышите, что он здесь, в ресторане? Я
ничего не слышу. Может быть, Дандинью вам об этом сказал?
Дандинью не сказал мне ничего. Вы просто разговариваете о
футболе? Ну да. Дандинью — он ваш лучший друг, верно? При>
чем тут Дандинью? И вы, может быть, изливали ему душу на>
счет того, что ваша дочка потеряла работу в ”Барнер Фандз“, и
он смекнул, что к чему, сказал, что тот старикан, который сей>
час там вон, на улице, — так все и случилось, Педро? — потому
что это очень даже простительно, папи, я все это явственно ви>
жу, когда Дандинью говорит вам, что Эллиот Мендельсон сей>
час в ресторане, оказывается, он уже ушел, а вы... вы мыли за
ним посуду. Мы спорили о футболе. Но есть не только футбол,
а, Педро? Что? Бейсбол смотрите, Педро? Sy, claro1. За кого бо>
леете? В общем>то, ни за кого. Итак, Педро, какая у вас зарпла>
та? Восемь в час, сверхурочные — десять пятьдесят. Мойщик
посуды — не самая лучшая профессия, верно, а? Все нормально,
я еще кое>чем занимаюсь. Чем же, Педро? Ну, это самое, не>
множко подрабатываю продавцом. Правда? Да. Значит, арахис
людям впариваете, а, Педро? Не знаю, что вы хотите сказать.
Где вы подрабатываете? На ”Сайклонс“. Вы про ”Бруклин Сай>
клонс“? Ну да, ”Бруклин Сайклонс“, в чем проблема? А вам там
случайно не выдали какую>то униформу, Педро, может, какую>
то шапку? Ну да, я иногда ношу шапку, все носят шапки, на кух>
не мы все покрываем головы, надо голову покрывать. Но бейс>
болку ”Бруклин Сайклонс“ вы носите? Не знаю, о чем вы
говорите, мами.
Они неторопливо придерживают слова, отводя их назад,
как руку для удара, собирают слова в кулак, какое>то время
держат, размахнувшись, а затем швыряют вперед.

[ 88 ]
ИЛ 7/2019

Вот в чем дело: у нас на видеозаписи есть один малый в
бейсболке ”Бруклин Сайклонс“, ваш близнец.
Где?
У входа в ”Кьялли“, наклоняется над покойником.
Ничего не знаю ни про что.
На видео, Педро. Вылитый близнец.
Мой?
Вы с ним, Педро, — dos gotas de agua1.

XII
Река течет.
Черный дрозд должен лететь и лететь.

Вернемся к нашим баранам: бесконечный путь домой. Пусть
свобода звенит, Салли, с вершин холмов2. Подбрось дров в
огонь. Подогрей кастрюлю, вскипяти молоко, растопи шо>
колад, подвинь кресло, расстели плед, вслушайся в треск по>
леньев. Может, позвонить ей, сказать, что уже иду. Но она,
наверно, побежит меня встречать, сквозь буран. О господи,
что вы делаете, мистер Джей? Иду домой, Салли. Брошен
родным сыном. Брошен, как судно на мели, предоставлен
судьбе. Кстати, о погоде — набрюшник мне бы сейчас не по>
мешал. Сынок даже сбежал, не заплатив. Что ж, мы кое>что с
этого имеем — полпорции лососины и целый стейк, чтобы
переждать буран. В фольгу почему>то не завернуты. Данди>
нью не выполнил свою работу.
Не очень>то удобно — удерживать в руках и пакет, и
трость. Но мы не сдаемся, мы идем: в будущее, все выше и вы>
ше, прочь отсюда.
Ну>у... уже вот>вот идем.
Он стоит под козырьком, слышит, как за ним захлопыва>
ется дверь ресторана. Ну, до свидания, мистер Мендельсон.
Ее нежный родезийский, зимбабвийский голос и последний
обрывок музыки из зала. Надо бы срочно вернуться и зака>
зать горячий бренди. С ложкой сахара, чтобы легче прогло>
тить лекарство.
Боже мой, природа опускает занавес. Такого он никогда
еще не видал. Наискось, вдоль, поперек. Театр снегопада, ки>
ноэпопея снегопада, опера снегопада. Все таксисты — на под>
мостках, сползают влево, вправо, боком в партер. ”Дворни>

1. Две капли воды (исп.).
2. Отсылка к знаменитой речи Мартина Лютера Кинга ”У меня есть мечта“.

1. Здесь: чакры — индийское холодное оружие в форме метательных дисков
или колец с острыми краями.
2. Реально существующая начальная школа.

[ 89 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

ки“ на лобовых стеклах им рукоплещат. Грузовики и фургоны
с зажженными фарами, и какой>то несчастный дуралей на
мотоцикле. Бывает кусачий мороз, а это — кусачий снегопад,
ни больше ни меньше. Ни дать ни взять те боевые диски, мил>
лионы чакр1 летучих — и все целятся в меня.
На улице, считай, ни души. Мамаши и няньки пока не спе>
шат к Шестой школе2 — еще не время. Ни торговцев цветами.
Ни курьеров. Никто не орудует лопатами. Никто не солит ас>
фальт.
По>хорошему, надо бы поймать такси, но оно — другой до>
роги нет — повезет меня к синагоге, по Восемьдесят восьмой,
обогнет квартал, вернется по Парк>авеню, снова прокатит по
Восемьдесят шестой, а как знать, большие ли там пробки.
Клаксоны надрываются со всех сторон. До чего противный
звук. Разве снег не должен приглушать звуки? Почему я слы>
шу все хуже, но все, что звучит мерзостно, с каждым днем
только громче? Какофония. Самое подходящее слово. Пиа>
нист на контрабасе. Саксофонист на скрипке. Флейтист — на
клаксоне, так сказать.
Кажется, есть ведь штраф за превышение допустимой
громкости? Обрати внимание, Эллиот. Они взялись за авто>
мобильные сигналы — однажды и до тебя доберутся.
Что же с ним случилось? Почему он не сумел вырасти та>
ким, каким обещал? Выпускные экзамены в университете
сдал на “отлично”, на вручении дипломов подбрасывал в воз>
дух шляпу, взял мать под руку, с гордостью показывал ей Кем>
бридж. Тогда она была счастлива, хохотала, мы все хохотали
хором. Вернулся в город. Жил в Вилледже. Нашел себе моло>
денькую француженку. Как ее звали? Столько лет прошло.
Шанталь. И она это умела. Петь — “chanter”. Айлин была без
ума от ее таланта. Голос, как у ласточки. Всегда приходила на
все праздники. А потом исчезла. Ковш, зачерпывающий воду
из колодца сознания. Самые неожиданные вещи то появля>
ются, то теряются. Кто всматривался в глубину колодца? Кто
высматривал в темноте свое отражение?
А тут, между прочим, тоже темно. Для дневного времени.
Но мы идем, вперед, в будущее.
Шею холодит. Я даже толком не застегнул пальто. Так дол>
го топтался в гардеробе, просовывая руки в рукава, — девуш>
кам, верно, показалось, что они напяливали на меня смири>

[ 90 ]
ИЛ 7/2019

тельную рубашку. И все же остались довольны, там все оста>
лись довольны. Угрюмому Дандинью оставил десятидолларо>
вую бумажку, а Розите — тридцатипроцентные чаевые, поче>
му нет, она заслуживает не только лазурного пятнышка на
запястье.
Красавица.
Напоминает мне, в какой>то мере...
Как все красивое.
Он неуверенно опирается рукой об стену, стараясь сохра>
нить равновесие, одергивает воротник, вытаскивает из>под
пальто шарф, закрывает рот. Импровизированная балаклава.
Ко мне, Айлин: приди, возьми меня за руку и выведи на
Мэдисон. Как же часто мы ходили сюда вместе пешком, но за>
помнилась ты мне, озаренная солнечными лучами, ты была в
светлом открытом платье с простым жемчужным колье,
впрочем, факт тот, что в наших воспоминаниях все, наверно,
красивее, чем было на самом деле. Под конец жизни, под ста>
рость, она располнела на несколько фунтов, а ходила, слегка
прихрамывая, кренясь набок. На бедрах — бугры, складки да
ущелья. Как жестоко играет с нами Господь, как жестоко. Чем
больше мы узнаем о времени, тем меньше его у нас остается.
Чем меньше имеем, тем больше хотим. Весы правосудия. Ес>
ли вообще есть такое выражение. Я родился на середине че>
го>то... или чего>то другого.
Теперь шагай. Вперед>вперед.
Тебе водить. С Салли в салочки.
Выйти под злой, кусачий снег, шажок, еще шажок. Сразу
же натыкаешься скулами на стужу. Он жмурится, пытается
стряхнуть с щек жжение. Просто шок. Вокруг тела обвивают>
ся ветер и снег. Он останавливается выровнять пакет с едой.
Как быстро мы переходим из одного состояния в другое. Сей>
час только начало третьего, никак не позже, а на улице — уже
темно, хоть глаз выколи. Мрак приподнимается с земли и
бьет крыльями, взлетая.
— Эллиот Мендельсон.
Да. Нет. Конечно, нет. Вопрос или утверждение? Разве
хоть кто>то хоть что>то тут расслышит, когда проклятые клак>
соны верещат, ветер воет, а ты замотан по уши шарфом, а в
городе все вверх дном, а в твоей голове продолжает звучать
симфония из ресторана, просто невозможно что бы то ни
было расслышать, но что такое — кто>то назвал мое имя? Я —
это мой сын? Конечно, нет. По крайней мере, не в этой жиз>
ни. Голос слышится, кажется, из>за спины, и он оборачивает>
ся, смотрит через плечо, язык во рту вздрагивает, натолкнув>
шись на шерстяной шарф. Я — сын моего сына? Вопрос

[ 91 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

получше. Но не тот, на который мне хотелось бы отвечать
прямо сейчас.
Выведите меня из этой бури, пожалуйста. Боже мой, хо>
лодно, и снег жжется, и я почти ничего не вижу, но никакого
голоса за спиной нет — только оранжевые огоньки ”Кьялли“
вылавливают снег, только отпечатки ног тех, кто прошел
здесь до меня.
Надо было позвонить Салли.
Он медленно разворачивается, и кончик трости со скри>
пом вонзается в снег. Скользя правой ногой по асфальту, пе>
реставляя левую, дюйм за дюймом, он шагает, тут надо поос>
торожнее, вдоль Мэдисон нет поручней, а жаль, два бокала
сансера разливаются по жилам, а это что еще за чудо идет те>
перь навстречу, темно>карие глаза за очками и короткий ви>
хор седоватых волос, торчащий из>под бейсболки, идет, по>
давшись вперед, вид слегка бомжеватый, может, ищет, где бы
срубить несколько шекелей, впрочем, в нем есть что>то смут>
но знакомое, кто он, и отчего, собственно, у него так блестят
глаза, откуда этот жар, сколько же я перевидал таких лиц,
сколько лет они прожили там, в Бруклине: мазурики и хану>
рики, кидалы и зазывалы, чистильщики обуви и чистильщи>
ки карманов, понаехавшие со всех концов света, но он знает
мое имя, или, по крайней мере, имя моего сына, не стряслось
ли чего с Эллиотом: поскользнулся на снегу, ушиб спину, или
не ушиб, потому что упал на свой бумажник... это запросто,
он же так и не заплатил за ланч.
Щека прохожего дергается — кажется, будто он что>то нес
в руках, а потом взял да обронил, а потом снова подобрал, и
так повторялось несколько раз, лицо, которое истаскалось за
долгую черную полосу в жизни: такие лица я распознаю мо>
ментально... чем могу вам помочь, юноша, хотя он давно уже
не юн: лет сорока, лет пятидесяти, в наше время не разбе>
решь.
Он в трех шагах, не дальше, и, действительно, у этого пар>
ня что>то накрылось медным тазом, или вылетело в цинко>
вую трубу, или как там это называется. Кепка сдвигается по>
ниже, и мне больше не видны даже его глазницы. Зубы
оскалены, но в его лице есть что>то кроткое, щеки округ>
лые — Тони? Похож на Тони, который дежурит в подъезде,
что, собственно, я сказал не так, когда говорил с Тони, этот
мой вечный вздор, либо Кант, либо перекантоваться, Тони, с
тобой что>то стряслось? — а вдруг стряслось с Салли, либо
она послала тебя в буран меня спасать, сенбернар, где твой
бренди, я как раз, и минуты не прошло, подумал о бренди, и
почему, боже мой, ты приближаешься так быстро, Тони, ты

[ 92 ]
ИЛ 7/2019

не в форме консьержа, ты даже без перчаток, пальцы у тебя
коричневые, лоснящиеся, я ни разу не видел тебя в уличной
одежде, я что, недодавал тебе чаевых по праздникам, или не>
давно ляпнул не то, какая>нибудь моя глупая фразочка, их у
меня полно, в моей голове — лавина, а он все шагает и шага>
ет, поигрывая плечами под темной курткой, он маленький и
квадратный, если это Тони, то вид у него какой>то не такой...
Когда>то, давным>давно, я катался по замерзшему озеру,
прикрепив к подошвам лезвия ножей...
Всего в одном шаге, но, может, это вовсе не Тони, недоста>
точно круглощек и ростом маловат, теперь он бурчит что>то
по>испански про моего отца, или про своего отца, или про еще
чьего>то отца, какая его муха укусила, помогите, кто>нибудь,
скорее, что он говорит, вокруг нас вьется вьюга, круговая па>
норама, и не расслышать, что он выкрикивает, из его рта брыз>
жет слюна — он сам себе буран, сам себе снежный заряд, сколь>
ко же на свете слов, обозначающих такие вещи, он подается
вперед, ох, шляпа на моей голове кренится, но что вы говори>
те, добрый человек, сквозь этот оглушительный рев я не могу
расслышать ни слова, успокойтесь, погодите секундочку, с То>
ни у вас никакого сходства, кто вы, откуда вы, где я видел вас
раньше, и... ох, еда в пакете кренится, это же имя моего сына —
вот что вы выкрикиваете, имя моего вероломного сына, вы
без фартука, и, ох... вдоль всей улицы падает это, белое, даже
снег не может удержаться прямо, ах и... ох...
Для прыжков бомбочкой не было лучшего места, чем ка>
нал.

XIII
Весь день был вечер.
Падал снег
И снег собирался падать.
Черный дрозд
Сидел на высоком кедре.

Случись это в другой день — в день, когда не было бы ни сне>
га, ни ветра, ни преждевременной темноты, — они увидели
бы, как он падает, похожий на героя старинной эпопеи, ле>
генда в шляпе.
Это запечатлела бы видеокамера дорожной инспекции, си>
дящая на вычурных отростках фонарного столба на Восемьде>
сят шестой улице. Даже на нечеткой картинке — вот он, выхо>
дит из ресторана: шарф обвивает шею, как петля, шляпа
ухарски сдвинута набок. Он бы замешкался одернуть пальто, а

[ 93 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

потом шагнул бы вперед, опираясь на трость. Прямо в кадре
получил бы удар и, словно измеряя его магнитуду, замер бы на
миг, как вкопанный. Удар пришелся бы в середину его грудной
клетки. На уровне колен его брюки начали бы складываться,
как меха аккордеона, а ноги под брюками — подгибаться, а
нижняя часть костяка, на котором держится его тело, зашата>
лась бы, словно у нее заторможенная реакция. Еще одна>две се>
кунды — и механизм марионетки окончательно пришел бы в
действие: обморок, пике, оседание наземь. Его организм капи>
тулировал бы, и он рухнул бы, а вместе с ним, рассыпаясь в
прах на лету, все восемьдесят два прожитых года. Они увидели
бы, что антикварная шляпа, не считаясь с законами физики,
держалась на его голове почти все время, пока он падал, а па>
кет с остатками еды выпорхнул из руки почти сразу, с глухим
шумом раскрылся, ударившись оземь в тот же самый момент,
когда голова, соприкоснувшись с асфальтом, треснула. Камера
запечатлела бы и фигуру нападавшего — как тот сразу после
удара стоит на тротуаре, цепенеет на секунду, сам толком не
понимая, что случилось у него под носом, разглядывая сверху
собственный кулак, а потом засовывает руку в карман куртки>
дутика, проворно отходит вперед на десять шагов, сначала
растерянно, потом крадучись, еще ниже сдвигает бейсболку
на глаза, ныряет в темный подъезд, тянет на себя тяжелую же>
лезную дверь. Молекула анонимности растворяется в чистей>
шей анонимности. На улице совсем недолго оставалось бы ти>
хо, а затем над телом, распростертым на тротуаре, возникли
бы младший официант, директор и официантка, и по авеню
ехали бы детские коляски — их, разумеется, было бы поболь>
ше, если бы не снег, не ветер, не темнота, — и тогда, возможно,
нашлись бы очевидцы: продавцы окрестных магазинов, про>
хожие — и подтвердили бы, что этот мужчина вышел из двери,
а потом юркнул обратно.
Но все вышло так, как вышло, словно по описанию в са>
мых лучших на свете стихах: тебя уносят в холодные края, за>
вязывают тебе глаза, крутят тебя туда>сюда, снимают с глаз
повязку, принуждая к изобретению новых способов видеть.
А если бы в ресторане видеокамеры смотрели на жизнь
под другим углом, следователи могли бы увидеть, как Педро
Хименес, со снежной глазурью на плечах, входит в дверь, уже
успев снять бейсболку, сложить ее вдвое и сунуть в карман, ве>
шает куртку на железный крюк у двери. В таком случае они
могли бы увидеть, как через пару секунд Педро вернулся к
куртке и перевесил ее на другое место, засунул под несколько
сухих, чтобы было незаметно, что она сырая. Можно было
бы увидеть, как он засовывает бейсболку поглубже в карман.

[ 94 ]
ИЛ 7/2019

Возможно, его удалось бы подловить прямо перед тем, как
он, завернув в коридоре за угол, двинулся к туалету, замешкал>
ся, прижал ладони к сморщенным от волнения щекам, раз>
мял кожу, быстро покачивая головой, словно бы перед тем,
как вернуться к мойке, вытряхивал из своей жизни предыду>
щие несколько минут. Камера, которая снимала бы в другом
ракурсе, могла бы запечатлеть ужас на его лице, когда спустя
несколько часов выяснились подробности — выяснились от
повара, директора, официанток и полицейских, устроивших
совет на кухне, пока он драил сковороду, на которой раньше
жарилась лососина для Мендельсона. Возможно, от камеры
не укрылось бы, как он и Дандинью переглянулись, когда по>
лицейские отвели Педро в сторону для допроса, не укрылось
бы и выражение на лице Дандинью, стоявшего у основного
входа, не укрылось бы то, как оба, выходя из ресторана позд>
но вечером, оглянулись, прикидывая, куда смотрят камеры в
вестибюле и над входом, — прикидывая в момент, когда поли>
ция уже скачала записи для просмотра.
Ничто из этого пока не стало явным: убийство, как и сти>
хотворение, должно раскрываться настежь для всего, что,
возможно, только предстоит обнаружить.
Полицейские могли бы скачать записи того вечера из мет>
ро, где оба угрюмо стояли на платформе, дожидаясь ”четвер>
ку“, которая отвезла их домой в Бруклин. Но кто смог бы дога>
даться о смысле их молчания? Кто смог бы предугадать, какие
слова Дандинью скажет Педро? Кто смог бы додуматься, что
они сговорились? Кто смог бы истолковать выражение лица
Педро, когда чуть ли не два часа спустя он вышел на Кони>Ай>
ленде из поезда маршрута ”Ф“ и толкнул серебряный турникет
на выходе в город? Кто постиг бы его ужас, когда он проходил
мимо мини>маркета на Десятой улице? Кто смог бы прочесть
мысли, клокотавшие в его голове, когда на углу Кони>Айленд>
авеню он помедлил, а потом свернул на юг, к воде? Даже будь у
нас доступ к видеокамерам, разбросанным по набережной, кто
смог бы обоснованно утверждать, что мужчина, засунувший в
мусорный бак бейсболку и куртку>дутик, действительно вино>
вен? Что можно было бы прочесть в том, как он рассматривал
выброшенную одежду, которую уже никто никогда не отыщет?
Что можно выведать по его походке, когда он удаляется от ба>
ка? Что можно вычислить в его глазах, созерцающих океан?
Какая страна лежит там, вдалеке? Какое прошлое? Кто докопа>
ется, какое оглушительное чувство своей неудачливости все
еще кипит в нем так, что его кулак трясется?
Но, может, все совершенно по>другому. Возможно, он тор>
жествует. Возможно, он сам не свой от радости. Возможно,

[ 95 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

он совершил это из мести за свою дочь и ее детей: в отместку
за их нищету, их горе, разлуку детей с отцом, грехи их мате>
ри. Может быть, в его походке, когда он, подсвеченный ми>
гающими лампочками, идет назад по набережной мимо ярма>
рочных балаганов, сквозит удовлетворенность собой. Может
быть, ему кажется, что он должен обойтись точно так же и с
сыном убитого им человека. Может быть, он думает: ”Эллиот
Мендельсон, ни дна тебе ни покрышки: ты следующий“.
Это происходит сейчас, как говорит поэт, и это будет про>
исходить.
Шесть дней спустя Педро арестуют. Предъявят ему обви>
нения. Он не признает себя виновным. Дочь внесет за него
залог. Органы власти предложат ему заключить досудебную
сделку. Педро отклонит предложение. Органы власти заявят,
что его деяние будет квалифицировано по максимуму — как
умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах. Ад>
вокат посоветует Педро заключить сделку со следствием,
чтобы обвинения переквалифицировали, допустим, на не>
предумышленное убийство, но Педро ответит: нет, я слиш>
ком стар, чтобы сидеть в тюрьме, попробую отбиться. Спус>
тя год, почти что день в день, он предстанет перед судом.
Решение будут принимать присяжные. В зале с высоким по>
толком на Сентр>стрит в Нижнем Манхэттене они будут взве>
шивать все ”за“ и ”против“. Просеивать улики через решето
своего анализа. Отклонять. Восстанавливать в юридической
силе. Проводить, так сказать, земляные и восстановитель>
ные работы. Искать тот единственный миг откровения, ко>
торый, возможно, в итоге обернется истиной.
В суд будут являться врачи, фельдшеры со ”скорой“, экс>
перты, знающие толк в травмах от удара тупыми предметами;
один эксперт скажет, что Мендельсона убили ударом в грудь,
другой — что он умер, когда его голова соприкоснулась с тро>
туаром. Будут два специалиста по криминологической экс>
пертизе видеозаписей — они попросят задернуть в зале што>
ры. Скрупулезно проанализируют видеозаписи, разъясняя
их присяжным, демонстрируя их на шести мониторах: один
для судьи, один для обвинителя, один для защитника, три для
присяжных. Будут толковать о сжатии данных, разрешении
изображения, метках времени, частоте кадров, сравнитель>
ном анализе. Покажут кадры падения. Обратят внимание
присутствующих на краткое появление нападавшего. Будут
вырезать фрагменты изображений и увеличивать. Сосредо>
точатся на бейсболке и куртке. Будут спорить об уникальных
признаках, о том, что нам известно и что неизвестно. Не смо>
гут показать лицо, которое поддавалось бы опознанию. Зато

[ 96 ]
ИЛ 7/2019

покажут запись спора Дандинью и Педро на кухне. Вычислят,
на сколько минут и секунд Педро отлучился в туалет. Пока>
жут, как Педро возвращается к гигантским мойкам под плака>
том ”Бруклин Сайклонс“. Остановят запись, чтобы Педро на
миг замер, опуская руки в теплую воду.
Эти руки замерзли? Эти руки трясутся от угрызений со>
вести? Эти руки просто делают свою работу?
Сторона обвинения вызовет Эллиота Мендельсона в ка>
честве свидетеля. Он одернет пиджак и выйдет широким ша>
гом к помосту, затем втиснется на узкую свидетельскую три>
буну. Перепробует разные приемы: внушительный вид,
возмущение, долгие паузы, даже слезы, но судья его прервет.
На перекрестном допросе его голос будет дрожать. Он ска>
жет, что никогда в жизни не видел обвиняемого. Картинно
продемонстрирует свою привычку оттопыривать указатель>
ный палец при ответе на вопрос. Его шея будет пульсировать
от легкого тика. Он скажет, что после смерти отца в его жиз>
ни зияет пустота. Посмотрит на свои руки, словно удостове>
ряясь, соответствует ли сказанное действительности. Ска>
жет, что никогда уже не оправится от этого потрясения.
Будет умолять и улещивать. Взглянет на Педро один раз и по>
спешит отвернуться. Когда он спустится с трибуны, станет
заметно, что сквозь его пиджак, сквозь плотную ткань, про>
ступили два овальных пятна — от пота. Сидя в заднем ряду в
зале суда на Сентр>стрит, он уставится на свой мобильник,
словно на экране можно найти ответы на все вопросы.
Пройдет еще несколько дней.
В суд вызовут менеджера ресторана — Кристофера Иглто>
на. И официантку Розиту Остерхаузен. Показания Розиты бу>
дут лаконичными и учтивыми. Она скажет, что у дверей по>
могла Мендельсону надеть пальто. Она скажет, что это был
милейший старик и что она понятия не имеет, кто и отчего
вздумал его обидеть. Скажет, что из>за психологической трав>
мы уволилась с работы. Скажет, что никогда не видела такой
бессмысленной смерти. Спустится со свидетельской трибу>
ны, крадучись, сжавшись, словно стыдясь своих показаний.
Мимолетно взглянет на Педро, но он не удостоит ее ответ>
ным взглядом. Кристофер Иглтон будет давать показания
нервозно, словно опасаясь, что каждое сказанное им слово
может негативно сказаться на доходах его ресторана. Осла>
бив узел своего галстука, он скажет, что глубоко опечален ут>
ратой своего любимого посетителя и просто не представля>
ет, что могло стать причиной для нападения. Он находился в
ресторане, да, верно, и услышал с улицы шум, словно там ка>
кая>то заварушка. Выбежал помочь, но не видел нападавшего,

[ 97 ]
ИЛ 7/2019

Колум Маккан. Тринадцать способов видеть

не видел даже силуэт нападавшего и, если честно, не может к
этому почти больше ничего прибавить. Он наклонился к
Мендельсону, который, казалось, был уже мертв. Ему показа>
лось, что произошло что>то абсолютно бессмысленное. Он
определенно никогда не слышал, чтобы Педро сказал о ком>
либо, тем более о Мендельсоне, хоть одно неподобающее
слово. Он спустится со свидетельской трибуны, опустив го>
лову, засунув кулаки в карманы пиджака.
Суду будет сообщено, что местонахождение Дандинью не>
известно, что, по одной из версий, он проживает в Рио>де>
Жанейро с женой и тремя детьми, хотя есть вероятность,
что его видели среди сотрудников одного ресторана в Торон>
то, а также, возможно, замечали в барбекю>баре в Южной Ка>
ролине. Присяжным сообщат, что все попытки связаться с
Дандинью после первоначальных опросов были безуспеш>
ны. Защита заявит, что без Дандинью уголовное дело разва>
лится. Обвинение заявит: улики бесспорны, а Дандинью яв>
но был пособником преступления, что подтверждается его
последующим исчезновением. В суд вызовут Салли Джеймс,
которая только что, вместе с племянником, приехала с Тоба>
го на недельку, чтобы подвести черту под своими финансовы>
ми делами. Она будет говорить вежливо и растерянно, держа
в руке маленький носовой платок, чтобы смахивать слезы.
Вызовут Марию Касильяс, и та в своих показаниях подтвер>
дит тот факт, что сейчас действительно готовит судебный
иск, предполагающий многомиллионную компенсацию, к
”Барнер Фандз“, но дело идет к заключению внесудебного со>
глашения об урегулировании претензий. Она скажет, что
действительно сообщила своему отцу, что потеряла работу.
Она признает, что действительно упомянула имя Эллиота.
Но она скажет: нет, она никогда не рассказывала отцу о лю>
бовной связи. И скажет, что он никогда не давал волю гневу,
что она никогда не видела, чтобы он на кого>нибудь замахи>
вался кулаком, тем более на стариков, ее отец просто никоим
образом не мог так поступить. Она скажет, что гораздо веро>
ятнее, что Эллиот вынырнул из снегопада и ударил собствен>
ного отца, такой уж он человек. В суде будет заявлено возра>
жение. Она скажет, что даже если это был не Эллиот, старик,
наверно, поскользнулся, все логично, шел снег, или вы не ви>
дите, что он поскользнулся, или тут не говорили уже, что он
выпил два бокала вина? Судья вполголоса порекомендует ей
вести себя менее эмоционально. Она спустится со свидетель>
ской трибуны, поглядывая на отца, а затем отвернется, когда
ее бывший муж выйдет из отсека для публики, чтобы взять ее
за руку.

[ 98 ]
ИЛ 7/2019

В суд вызовут Педро, а тот, по совету адвоката, откажется да>
вать показания. Он будет сидеть в зале суда с каменным лицом,
нежный, истукан истуканом, непостижимый человек. Присяж>
ные будут выжидать, будут слушать. Будут взвешивать представ>
ления о правде и лжи — правду, окаймленную вакуумом, и ложь,
оснащенную стандартными литературными приемами. При>
сяжные будут исследовать колоссальный массив фактов, цифр
и предположений. Им покажется, что это вроде попыток най>
ти свет во мраке, вроде труда в штольнях, забоях, штреках, ла>
вах. Судья разъяснит присяжным их обязанности, и они удалят>
ся на совещание. Они посмотрят — в очередной раз —
видеозапись падения Мендельсона у ресторана. Посмотрят и
запись разговора Педро и Дандинью на кухне. Попросят пока>
зать ее еще разок, и еще разок — с каждым разом она произво>
дит на них иное впечатление. Они остановят запись на кадре,
где Мендельсон завис в падении, и эта картинка станет скрин>
сейвером их сознания: еще много дней, недель и даже месяцев
она будет маячить перед ними в миг пробуждения.
Двенадцать дней отведено на заслушивание показаний, а за>
тем присяжные выносят вердикт. Разумеется, это заседание за>
снято на видео. Съемка ведется сверху, в таком ракурсе, чтобы
лица присяжных не попадали в объектив. Зал, обитый деревян>
ными панелями, — просторный, хорошо проветриваемый. На
высоком помосте сидит судья. С одного боку — звездно>полоса>
тый флаг. С другого — флаг штата Нью>Йорк. Справа от судьи —
секретарь суда. Обвинители и защитники расселись напротив
друг друга. Этот зал словно был здесь всегда, как бы законсерви>
рованный в стеклянной банке, чудится, что он навек останется
неизменным.
Непосредственно позади Педро Хименеса — окно. Когда
Педро встает, он частично заслоняет свет. Камера подстраи>
вается не сразу. Изображение растворяется в сиянии, а затем
снова обретает четкость. Голова Педро наклонена вперед.
Сцепленные руки — на уровне пояса. Костюм на нем — свет>
ло>синий, цвета надежды. Он ждет, пока старейшина присяж>
ных, женщина, выйдет вперед. Стоит с закрытыми глазами,
пока зачитывают вердикт.
Небо снаружи — неохватная серая простыня. В облаках
ничто не шелохнется.
Видеокамер в городе больше, чем птиц в небе.

Послесловие автора
Рассказы, включенные в сборник “Тринадцать способов ви>
деть”, я в основном завершил в 2014 году — как до, так и после

того инцидента 27 июня в Нью>Хейвене, штат Коннектикут,
когда я, получив удар сзади, потерял сознание и попал в боль>
ницу; а стряслось это, когда я пытался помочь женщине, ко>
торая чуть раньше сама пострадала от уличного нападения.
Некоторые из этих рассказов были написаны до нападения,
другие — после него (например, удар, описанный в ”Тринадца>
ти способах видеть“, привиделся мне задолго до инцидента, но
сюжет ”Договора“ — то, как Беверли опознает человека, кото>
рый на нее набросился, — возник впоследствии).
Иногда мне кажется, что мы пишем свою жизнь сами для
себя, пишем загодя, но бывают моменты, когда мы способны
лишь оглядываться на прошлое. Однако в конечном итоге ка>
ждое написанное нами слово автобиографично, причем, на>
верно, оно наиболее автобиографично, когда мы шарахаем>
ся от автобиографичности.
В литературе полно воображаемого, но пути ее невообра>
зимы.
Эти рассказы говорят сами за себя, но, если вы хотите
больше узнать об истории их появления, в том числе ознако>
миться с ”Заявлением потерпевшего“ о том инциденте в Кон>
нектикуте, милости прошу на мой сайт colummccann.com.

[ 99 ]
ИЛ 7/2019

Ч   Б



[100]
ИЛ 7/2019

Стихи
Перевод и вступление Я  П +* 

Возможно, Чарльз Бернстин (р. 1950) — один из самых читаемых и попу
лярных современных американских поэтов. В 2019 году Бернстин был удо
стоен едва ли не самой престижной американской поэтической премии —
Боллингеновской. Первым лауреатом премии в 1949 году за “Пизанские
песни” стал, как известно, Эзра Паунд. Именно тогда было решено Боллин
геновскую премию, задуманную как государственную, из ведения Библио
теки Конгресса США передать Йельскому университету. В разные годы этой
премии удостаивались Уоллес Стивенс, Э. Э. Каммингс, Марианна Мур,
У. Х. Оден, Р. П. Уоррен, У. С. Мервин, Марк Стрэнд, Джон Эшбери и многие
другие выдающиеся поэты. Премия присуждается раз в два года за лучшую
поэтическую книгу последних лет, каковой явилась только что изданная
“Почти/Промазал” (“Near/Miss”, Chicago University Press, 2018), и в целом
за вклад в поэзию. Бернстин — автор более сорока книг, в том числе четы
рех сборников эссе, двадцати поэтических, включая “Весь виски в раю”
(“All the Whiskey in Heaven”), опубликованную в 2010 году престижным из
дательством “Фаррар, Страус и Жиру”, первым “неакадемическим” изда
тельством. Все остальные выходили либо в университетских, либо в не
больших независимых издательствах, как, например, сравнительно

© Charles Bernstein 2018, Chicago University Press, 2006, 2018
© Я П +* . Перевод, вступление, 2019
Редакция выражает благодарность Чарльзу Бернстину за любезное разре
шение безвозмездно опубликовать свои стихи на страницах журнала.

[ 101 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Бернстин. Стихи

недавние книги “Атака сложных стихов”, с подзаголовком “Книга эссе и изо
бретений” , и “Pitch of Poetry”, название последней книги имеет как минимум
двоякий, если не троякий смысл: бросок в бейсболе, высота тона и “верши
на”, и Бернстин включает все, доказывая, что поэзия не основана на смысле,
который меняется в разных контекстах, как сама поэзия и язык, — это своего
рода Гераклитов поток. Недавно вышедшие сборники стихов “Перерекогнос
цировка” (“Recalculating”, Chicago University Press, 2013) и “Почти/Прома
зал” явились не только практическим подтверждением сказанного, но и по
казали Чарльза Бернстина еще с одной стороны — как переводчика со
многих языков, от вариаций на темы еврейских поэтов БаальШемТова, Гер
шома Шолема, Шмуэля Агнона, Чекко Анджольери, современника Данте, Бод
лера и Нерваля до Осипа Мандельштама, Хлебникова. Бернстин утверждает:
“Перевод поэзии — не более чем продолжение поэзии”.
Бернстин — один из основателей направления “языковой поэзии”
(“языковая школа”), теоретик, эссеист и один из самых ярких ее представи
телей; с 1978 по 1981 год совместно с Брюсом Эндрюсом он редактировал
журнал “Я=З=Ы=К” (“L=A=N=G=U=A=G=E”), вел радиопередачу “Вниматель
ное слушание: поэзия и звучащее слово” (так называлась книга, которую не
давно он составил и отредактировал), а сейчас является редактором Элек
тронного поэтического центра и соредактором “Пенсаунд” — аудиотеки
Пенсильванского университета, где он заслуженный профессор имени Рига
на, хотя продолжает постоянно жить в НьюЙорке. Усилиями Бернстина и
его единомышленников поэзия в Америке восстановила свое исконное пра
во — на декламацию, произнесение вслух, и таким образом вернулась к од
ному из своих истоков — звуку как таковому. Американская языковая шко
ла, делающая основной упор на форме, а не на содержании, как поэты
неоднократно заявляли в своем журнале, основывается на идеях ОПОЯЗа и
русской формальной школы, в частности на принципе “остранения”, связы
вая его с “отчуждением” Брехта и “обновлением” Паунда (“make it new”).
Языковая поэзия ищет истину, восстанавливая корни и значения слов,
даже сдвигая или деформируя их смысл совершенно в духе Хлебникова.
“Заумь” Бернстина — это поиски смысла, скрывающегося за расхожими
стереотипами, за так называемым здравым смыслом или за официальной
политической риторикой; в чемто такой подход сродни Оруэллу, обна
жившему фальшь “новояза”, ибо язык при должном к нему внимании сам
изобличает ложь “братства, равенства и свободы”, будь то в устах Гитлера,
Сталина или Мао, либо полуправду современной американской политики.
На уровне же повседневной деловой жизни Бернстин обличает ограни
ченность и “тщету тщеславья”: “Он занизил цену собственности, чтобы
приобрести ее подешевле. Это был единственный известный ему способ
обмена ценностями” (“Испытание знака”). Иными словами, девальвация
истинных ценностей — единственный способ обмена ценностями для та
ких людей. Поэт показывает всевозможные “бесплатные дары” (“free
gifts”), выявляя с помощью языка ложь и ловушки для тех, кто глух к язы
ку, как бы подтверждая русскую пословицу: “Бесплатный сыр бывает толь

[102]
ИЛ 7/2019

ко в мышеловке”. Пародируя разнообразные аспекты политической, соци
альной, экономической и деловой жизни, не щадит Бернстин и интеллек
туалов, доводя до абсурда жаргон “дискурса” — будь то научный, точнее,
наукообразный, литературоведческий или исторический:
Я тащусь от ланга, но не врубаюсь в
Пароль. Кровью изойдешь, взбивая желток
Из булыжника. И пока разберешься получше,
Уже клюнешь, кружа над схваткой
С ораторской хваткой и красноречия мышцей.
Как говорят французы, уж если к чему прилип,
То влип, лижи марки до самого заката
Гденибудь в Гонолулу. Голый
Вася, голый васер с ломтиком сыра &
Вельветовой лентой с вустерским соусом на полях
Скачущих междустрочий & бутылочка змеиного масла
Для моей автодрючки. Что для гусака полив,
То для утки подлива — коль не можешь купить
Искупленья, советую взять напрокат.
(“Размышления об очищении”)

Один из старейших американских поэтов, недавно умерший Роберт Кри
ли писал: “Бернстин чрезвычайно умно провоцирует господствующее на
правление в поэзии, и он неустанно пишет эссе и стихи, в которых жанровые
конвенции в значительной степени сдвинуты. Он не только блестяще пока
зал шаткость современных общественных и политических установок, но и
замечательно воссоздал их характерные способы выражения, которые не
столько пародийны сами по себе, сколько являются своего рода переработ
1
кой отходов, вторсырья и прочего отработанного материала” .
Основное оружие Чарльза Бернстина — язык, острый как бритва. Од
нако создается впечатление, что он не только полагается на свое оружие,
но и не доверяет ему, пытаясь выйти за его пределы: “Если бы язык заго
ворил сам, мы бы отказались его понимать” (“Испытание знака”). Если пе
рефразировать его собственное предисловие или, как он его озаглавил,
“Вместо предисловия — предисловие” к книге “Со струнами”, он, кажется,
не в ладах с реальностью, не то чтобы не в ладах, но не в тоне, не то чтобы
не в тоне, но не в контакте, не то чтобы не в контакте с реальностью, но в
контакте с ирреальностью, не то чтобы не в тоне, но в ключе, не включает,
но поучает, не поучает, но ведает, не ведает, но проповедует, не пропове
дует нереальность, но пронзает реальность, не пронзает реальность, но со
единяет реальность с нереальностью, кажущееся и реальное, чувство и
восприятие, невозможные возможности и необъяснимые причины, необъ
яснимые причины и неизбежные следствия, неизбежные следствия и не

1. Cited in: Reinfeld, Linda. “Help Is On The Way: Robert Creeley Reviews
Language Poetry: Writing as Rescue”. The American Book Review Vol.14, No. 6
(February/March 1993): 18.

1. О. Э. Мандельштам. Утро акмеизма // Слово и культура. — М.: Советский
писатель, 1987. — С. 168.

[ 103 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Бернстин. Стихи

объективную необходимость, необъективную необходимость и необходи
мую случайность, ад и рай.
Как подойти к столь изощренной ткани переводчику: передать или пе
ревоссоздать, перевоссоздать или заменить, заменить или связать, связать
или развязать, развязать или сплести, перевести суть или растолочь ядро,
чтобы толковать, либо сохранить оболочку и шелуху, из которойто и соз
дается искусство, как утверждает сам Бернстин?
Возможно, Бернстин — языковой поэт, как это понимал Эзра Паунд
(на одной из конференций, посвященных творчеству Паунда, мы и позна
комились с Чарльзом): “Литература — это язык, предельно заряженный
смыслом”. Другими словами, поэзия Бернстина — это значащий звук или
резонирующий звукосмысл в той мере, в какой звук слит со смыслом не
только в поэзии Велимира Хлебникова, но и Осипа Мандельштама, который
заявлял: “Если смысл считать содержанием, все остальное, что есть в сло
ве, приходится считать простым привеском, только затрудняющим быст
1
рую передачу мысли” . Более того, заумь Хлебникова в некотором смысле
родственна “Шанти, шанти, шанти” из финала “Бесплодной земли” Элиота:
не только мир превыше понимания, но и сама поэзия противится одно
значному толкованию смысла. Ибо, как писал Мандельштам, “там, где об
наружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там
поэзия, так сказать, не ночевала”, что весьма напоминает мысль Элиота,
высказанную в статье “Три голоса поэзии”.
Бернстин показывает возможность восприятия или, скорее, невозмож
ность восприятия, расширяя границы того, что возможно воспринять. Он
раздвигает не только границы языка, двигая его к пределу возможного, но
и пределы самой реальности, доводя ее до предела понимания, так как его
зрение зорко различает ирреальность и абсурдность окружающей нас
жизни, которую он доводит до абсурда.
Говорят, что те, кто лелеют иллюзии, рискуют их утратить, и на смену
иллюзиям придет разочарование. Подобное разочарование испытали мо
дернисты и авангардисты после Первой мировой войны. Однако Чарльз
Бернстин — постмодернист, а по его последней формулировке из книги
“Перерекогносцировка”, “Постмодернизм: модернизм с глубоким чувст
вом вины”. С чувством вины соседствует и чувство ответственности. Кро
ме того, у Бернстина есть противоядие против иллюзий и разочарования в
них — убийственная и мужественная ирония. Его стихи столь ироничны,
что некоторые даже называют его сатириком. Действительно, многие сти
хи Бернстина уморительны, и люди хохочут, слушая искусную игру слово
смысла и звукосмысла. Однако потом — некоторые, по крайней мере —
погружаются в странную задумчивость и грусть, и оказывается, что смея
лись они над собой. Бернстин сам “смеется сквозь невидимые миру сле

[104]
ИЛ 7/2019

зы”. Не случайно Мэрджори Перлофф, американский филолог, специалист
по поэзии XX—XXI веков, заметила: “Чарльз Бернстин — один из лучших
поэтов сегодня и, конечно, сатириков. Его поэзия представляет собой ос
новательную и глубоко своеобразную критику современных полуправд,
речевых форм и способов выражения, и делает он это столь зримо и с та
ким замечательным чувством юмора, что у читателя захватывает дыха
1
нье, — он одновременно и смеется и плачет, потрясенный узнаванием” .

Из книги “Неженка”
Почему я не медитирую
Психическое здоровье, возможно, переоценили:
немного тревоги —
великий источник
для сочинения стихов и кроме того, предпочитаю
сидеть
на жестких стульях с жесткой обивкой —
если это вообще возможно

Из книги “Почти/Промазал”
Прилив на финише гонок
Норману Фишеру2

Реклама без товара.
Пляж без песка.
Любовник без любви.
Поверхность без верха.
Прикосновение без руки.
Протест без причины.
Колодец без дна.

1. Bernstein, Charles. With Strings. Poems. Chicago and London: The U of
Chicago. — P, 2001. Back cover.
2. Зокецу Норман Фишер (р. 1946) — американский поэт, писатель, автор 25
книг стихов и нехудожественной прозы, священник Сотодзэн. (Здесь и да
лее — прим.перев.)

1. Мишна (ивр. букв. “повторение”) — первый письменный текст, содержа>
щий в себе основополагающие религиозные предписания ортодоксального
иудаизма.

[ 105 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Бернстин. Стихи

Жало без укуса.
Крик без рта.
Кулак без драки.
День без часов.
Парк без скамеек.
Стихотворение без текста.
Певец без голоса.
Компьютер без памяти.
Пляжный домик без пляжа.
Ухаб без дороги.
Печаль без утраты.
Цель без намеренья.
Шум без звука.
Рассказ без сюжета.
Парус без лодки.
Самолет без крыльев.
Ручка без чернил.
Убийство без жертвы.
Грех без грешника.
Соглашение без условий.
Приправа без вкуса.
Жест без движенья.
Зритель без зрелища.
Склон без изгиба.
Стремление без желанья.
Объем без размеров.
Нацист без еврея.
Комик без шутки.
Обещание без надежды.
Утешитель без утешенья.
Убежденность без уверенности.
Кража без украденного.
Может быть без было.
Мишна1 без Торы.
Двое без одного.
Шелковистость без шелка.
Неизбежное без необходимости.
Логика без умозаключений.
Неожиданность без изменений.
Каньон без глубины.
Дым без запаха.
Решимость без цели.

[106]
ИЛ 7/2019

Гель без сцепленья молекул.
Болезнь без следа.
Минерал без формы.
Линия без продолжения.
Настойчивость без намерения.
Прочерк без пустоты.
Граница без разделенья.
Марионетка без веревочек.
Соответствие без требований.
Разочарование без надежды.
Цвет без оттенка.
Идея без содержания.
Горе без конца.

Наши соединенные судьбы
Из одного многие
Во многих один
На земле факты
Голова в облаках>то
Более совершенный, менее совершенный1
Несовершенный, просто совершенный
Меньше, чем полагали
То ли еще будет
Ничья земля
Это наша земля
Путники в пути
Куда сказать нельзя
А икра не забывайте —
Просто в банке рыбьи яйца
Перепутье грусти бросает тень
На всякий завтрашний день
И всякий призрачен звук
И всяк отличен был язык
Когда Провинстауна Мэйфлауэр достиг
Люди в пути когда>то
Восторгом и страхом объяты
Бесконечна прибыль от сделок
Но конечна боль переделок
1. Более совершенный союз — фраза из преамбулы Конституции США.

Все мы откуда>нибудь
(Кроме тех кто здесь первыми были)
Жаркое славное в котле —
Язык здесь каждый на земле

[ 107 ]
Акцент предшествует стандарту
Определяет странность норму
Никто нас не определит, пока
Не определимся сами

ИЛ 7/2019

А икра не забывайте —
Просто в банке рыбьи яйца
Что хуже —
Глобальная война или глобальное потепление?
Кредитный дефолтный своп1 или обыск без
преступления?2
Государственное наблюдение или выборщиков
подавление?
Нищие дети или перекройка округов
избирательных?3
Американская мечта
Возможностей маяк и ориентир
Иль просто во дворе сортир?
Так или этак, но без сомнения —
Неравенство в доходах — гарантия разъединения —
У одного процента ажур — обман du jour4
Не Господь, а люди
Лишить хотят
Женщин права выбирать
Пока не оставят нам право одно —
Блюзы петь идя на дно

1. Кредитный дефолтный своп — (credit default swap, сокр. CDS) — рыночный
дериватив, страхующий от дефолта по долгам.
2. В оригинале: “stop and frisk” — “задержи и обыщи”. Разговорное название
закона, принятого в штате НьюЙорк в 1964 г. Закон разрешает полиции за
держать, обыскать и допросить человека, если полицейский подозревает,
что тот совершил, совершает или собирается совершить преступление.
3. Джерримендеринг — ”избирательная география“ (перекройка избира>
тельных округов с целью обеспечения результатов выборов, устраивающих
правящую партию; термин впервые появился в 1812 г. при губернаторе шта>
та Массачусетс Элбридже Джерри, когда были созданы такие округа).
4. При свете дня (франц.).

Чарльз Бернстин. Стихи

Это земля молока и меда
Приправлена виной и всякой требухой

Сладок мед, покуда
Не станет кислотой

[108]

Приют для многих поколений
Тюрьма для тех, кому отказано в прошенье

ИЛ 7/2019

Террор справа от нас
Террор слева от нас
Но самый страшный террор
Против нас в самих нас
Склеить Разъединенные Штаты
Тем, кем станем — не тем, кто мы сейчас
Последний станет первым говорят:
У тех, кто прибыл только что,
Преуспеть — лучший шанс
Ничья земля — это наша земля
Множество в одном, из многих — единое.
In unum pluribus, E pluribus unum1
На земле факты
Более совершенный, менее совершенный
Несовершенный, просто совершенный
Путники в пути
Куда сказать нельзя
А икра не забывайте —
Просто в банке рыбьи яйца
То ли штраф, то ли награда
Сплошная клоунада
Похерено все, что проверено
Вспышки трескотня
На колу мочало
Начинай сначала
E pluribus unum
In unum pluribus
In pluribus unum
Из многих — единое
Множество в одном
Во множестве един.
1. “E PLURIBUS UNUM” (лат.) — девиз на гербе США.

Сладок мед, не попало в рот
Страх священный и война
Против нас самих она
Будущее опасно
Страны нашей, волей, для нас1
Наша судьба сейчас
Предана, страхом полна
Отвернуться готова от нас

[ 109 ]
ИЛ 7/2019

Склеить Разъединенные Штаты
Тем, кем станем — не тем, кто мы сейчас
Жаркое славное в котле —
Из всех языков на земле
Америка — второй язык
Тех, кто бросает взгляд назад
Наша общность в нашем различье
В нашем различье наша надежда
Из одного множество, множество в одном
Не поле перейти
Путники в пути
Куда сказать нельзя
2017

2

Lacrimae rerum

1. Имеется в виду: “(the government) of the people by the people for the peo
ple” — “власть (правительство) народа, волей народа, для народа” — опреде
ление демократии, данное Абрахамом Линкольном в “Геттисбергской ре
чи” 19 ноября 1863 г.
2. Слезы и здесь (лат.). Восходит к “Энеиде” Вергилия: “Sunt hic etiam sua
praemia laudi; sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangent” — “Он и тут
награжден хвалою посмертной. Слезы найдем мы и здесь” Кн. I, с. 462. Пе
ревод С. Ошерова.

Чарльз Бернстин. Стихи

Ракушки устриц, ракушки устриц
Очертите мой путь ракушками устриц
Пока грусть не сойдет на нет
Пока не наступит опять рассвет

Из новых стихотворений
[110]
ИЛ 7/2019

Ты был там, когда распинали нашего
Господа?
Я был. Давай расскажу. Это было до мерзости подло,
отвратительно. Сокрушительно, если хотите знать.
Но хуже всего, что это не кончалось несколько дней,
Даже лет, по правде сказать. Не кончилось
и до сих пор.

Жалящий путь1
То ли муха то ли пчела2
Жалит всю ночь напролет
Довела жалом до зла
Всю ночь напролет
А как наступит заря
Ору почем зря
То как кур в ощип попаду
То задумаюсь как индюк
Боюсь в яму ближнего угодить
Но думаю — пронесет вдруг
Ужалила злая пчела
Довела жалом до зла
Вокруг — ангелов рой
Ни один не знает пути домой
Сделаю, как скажешь. Все в твоей воле
Увидимся на той стороне что ли
Господь говорит что незрим
Надеюсь до смерти на встречу с Ним
Ужалила злая пчела
Жалом до зла довела
Вокруг — ангелов рой
Ни один не проводит меня домой

1. В оригинале “Beeline” — кратчайший путь, линия лёта пчелы со взятка до
улья.
2. В оригинале “Bee in my bonnet” — злиться (ср. “какая муха укусила”).

Современный американский рассказ

Т К  Б

[ 111 ]
ИЛ 7/2019

Беглец
Перевод А  И

МУ сказали обязательно носить на людях маску. Но это
же просто смешно. У тебя как будто мишень на спине,
думал он — вернее, на лице, на самом видном месте. Но
если он надеется переступить порог больницы, ему придется
либо выйти в маске, либо сразу отправляться в тюрьму. На
улице лил дождь, и это только усложняло задачу: ведь не пой>
дешь же в мокрой маске? В ней же нечем дышать! Здесь, в ка>
бинете, рядом с доктором и соцработницей из Службы Здра>
воохранения, дождя как будто не было, но даже если звуки
дождя доносились, он ничего не слышал, втягивая воздух
сквозь тряпичную маску — только свое хриплое, скрипучее за>
разное дыхание.
Доктор что>то ему говорил, а Марчиано смотрел, как он
подкреплял свои слова жестами рук; потом оба перевели
взгляд на соцработницу, невысокую стройную женщину с
пышной грудью и блестящими глазами, которую, не будь он
насквозь больной, он бы с удовольствием трахнул. Ее звали
Роса Инохоса, и он все время повторял про себя ее рифмо>
ванное имя — его это как>то успокаивало.

Е

THE FUGITIVE: Copyright © 2016 by T. Coraghessan Boyle
© А % И. Перевод, 2019

[112]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

— Вы поняли, что говорит вам доктор? — спросила она
своим отрывистым испанским с северной границы, который
он слушал бы целыми днями — в других обстоятельствах. Но
в этих обстоятельствах, пока ему не полегчает, придется иг>
рать по правилам доктора Розена, да и Росы Инохосы тоже.
Он кивнул.
— Без пропусков, ясно? Вы должны являться ежедневно к
восьми утра, как только открывается больница, за своим
внутривенным лекарством и — она достала пару пластико>
вых пузырьков с таблетками — принимать лекарство внутрь
вечером, во время ужина, без исключений. И всегда носите
маску.
— Даже когда я один?
Она оглянулась на доктора, сказала что>то по>английски,
кивнула, затем обернулась к Марчиано, так что грудь прижа>
ло тканью блузки, розовой блузки, в которой она выглядела
даже моложе своих двадцати четырех>двадцати пяти, как он
предположил навскидку.
— У вас же в этом доме своя комната, — она взглянула на
планшет у себя на коленях, — Вест>Хели>стрит, 519, верно?
— Да.
— Есть еще жильцы?
— Да.
— Понятно. Тогда если вы один у себя в комнате, можете
снять маску, но ни в коем случае — в общественных местах.
Вы очень заразны, и, если кашлять без маски, бактерии рас>
пространятся по воздуху и могут заразить соседей, но вы же
этого не хотите?
Нет, сказал он, не хочу, но тут опять заговорил доктор, те>
перь уже резким, угрожающим тоном, и хотя Марчиано не
понял смысла сказанного, вернее, не совсем, суть он все же
уловил: это было предупреждение, последнее предупрежде>
ние, возражений не принимается. Он смотрел в глаза докто>
ра, который видел в нем как будто недочеловека, которого
можно просто затоптать и раздавить; злой, ненавидящий
взгляд, а чем он это заслужил? Просто заболел, вот и все —
ведь каждый может заболеть, разве нет?
Роса Инохоса (губы у нее удивительные — пухлые и лип>
кие, — в эту минуту он отчаянно хотел поправиться, хотя бы
за тем, чтобы поцеловать их) повторила то, что говорила и
раньше: поскольку год назад он перестал принимать лекарст>
во, его туберкулез мутировал в устойчивую к лекарствам фор>
му, и теперь его жизнь под угрозой, потому что, кроме этого
курса, лекарств больше нет. Их не существует. Но это еще не
все, было кое>что похуже: если он не будет выполнять все в

Перед тем, как заболеть во второй раз, Марчиано работал в
команде, занимавшейся ландшафтным дизайном и озелене>
нием в больших поместьях, растянувшихся вдоль побережья
на сровненных холмах, хорошая работа, надежная, и patrоn
не пытался тебя нагреть. В его обязанности входило ставить
ловушки и избавляться от зверей, которыми кишели эти зем>
ли — от крыс, опоссумов, сусликов, енотов и всех, кто портил
газоны и опустошал сады. Его patrоn не разрешал пускать в
ход какие>либо яды — хозяевам это не нравилось, ведь яды

Том Корагессан Бойл. Беглец

точности — без исключений — доктор Розен выпишет ордер
на арест и посадит его под замок, дабы быть уверенным, что
он пройдет лечение. Но зачем? Уж точно не по доброте ду>
шевной, пусть не питает иллюзий, а чтобы защитить сообще>
[ 113 ]
ство, ценой — может он вообразить, во сколько это обойдет> ИЛ 7/2019
ся? — ни много ни мало двести тысяч долларов на него
одного. Она умолкла. Сжала губы. Оглянулась на доктора. А
потом, как будто по следу от потока микробов, повисших в
воздухе, перевела взгляд на него.
— Вы согласны? — Она требовала ответа.
Конечно, он хотел ответить да — ему же самому хотелось
вылечиться, — только вот он не был уверен, сможет ли прой>
ти все до конца, ведь не получилось же в прошлый раз. Он
принимал лекарства, хотя это было непросто, потому что из>
за них его тошнило и он весь чесался, как будто кто>то изнут>
ри расцарапывал кожу когтями, пытаясь выбраться наружу.
Они сказали, что ему придется придерживаться этого режи>
ма лечения от шести до тридцати месяцев, но уже через три
ему стало полегче, кашель сошел на нет, руки и грудь вернули
форму, поэтому он начал продавать таблетки, ведь они ему
были уже не нужны, а потом вообще перестал ходить в боль>
ницу, пока болезнь не вернулась: он снова трясся от озноба,
как мышка в клетке, и харкал кровью, и вернулся к их презри>
тельным взглядам, антисептическим запахам, маскам, пред>
писаниям и ультиматумам. Он хотел ответить да, он пытался,
но в этот момент зашелся кашлем, долгим, раздирающим
кашлем, как будто океан отступал по камням во время отлива,
и вот уже маска стала пурпурной изнутри, а он все кашлял и
не мог остановиться.
Когда он наконец поднял глаза, доктор с Росой Инохосой
оба надели маски, и Роса Инохоса подтолкнула к нему через
стол пачку одноразовых хирургических масок. Теперь он уже
не видел ее губ, только глаза, и в этих глазах — глубоких и ка>
рих, как темный шоколад, в черном обрамлении ресниц — не
было ни капли сострадания.

[114]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

проникают вверх по пищевой цепочке и убивают все живое в
округе, и хотя Марчиано подумывал, что это было бы не так>
то плохо, в его обязанности думать не входило. А только де>
лать, что велено. С сусликами было просто: они умирали под
землей, напарываясь на лезвия ловушек, которые Марчиано
расставлял в их прохладных земельных норах — но вот опос>
сумов с енотами и даже крыс приходилось отлавливать в
клетки различных размеров, в зависимости от особи. И тут
вставал вопрос, что с ними делать после поимки.
Первый раз он кого>то поймал — а именно енота — в од>
ном крупном поместье на дюжину гектаров с рощей авокадо
и декоративным прудом, наводненным японскими карпами,
кои по тысяче долларов штука. Утром, еще в тумане, он по>
шел проверить клетку, где оставил в качестве приманки лож>
ку арахисового масла и половинку сардины, и неожиданно
наткнулся на воришку собственной персоной, в черной мас>
ке, хватавшего шустрыми пальцами прутья решетки, напоми>
навшего скорее обезьянку, а совсем не mapache. И вот он уже
бежал под откос, где patrоn устанавливал систему орошения
для новой клумбы, с криком: ”Я его поймал, поймал!“
Сам patrоn, пузатый, но крепкий мужчина, который го>
дился Марчиано в отцы, но в самый жаркий день трудился
наравне со своими рабочими даже не запыхавшись, на мину>
ту оторвался от дела.
— Кого его?
— Енота.
— Понятно, хорошо. Это самка?
Самка? О чем он вообще? Это был енот. Что с ним прика>
жете делать? Перевернуть и осмотреть его хозяйство?
— Потому что если самка, то будет потомство. Избавься от
нее и поставь ловушку заново.
Затаив дыхание, на взводе, в то время как микробы уже
взялись за свое, хоть он еще об этом не знал, Марчиано сто>
ял, озадаченный.
— Как это избавиться?
Патрон пристально глянул. Вздохнул.
— Так, послушай, потому что больше повторять я не буду.
Возьми один из ряда мусорных баков за гаражом и налей в не>
го воды, прямо доверху, понял? А потом просто кинь туда
клетку, и трех минут не займет.
— То есть просто взять и утопить?
— А ты что хотел, забрать к себе домой и приучить ходить
на поводке?
Patrоn усмехнулся, довольный собственной шуткой, но
работы хватало, и он уже вернулся к делу.

— И сделай одолжение, — добавил он через плечо. — Похо>
рони его в сорняках, где миссис Льюис его не увидит.

1. Крестьянин (исп.).

Том Корагессан Бойл. Беглец

Сам не зная, почему он вдруг вспомнил об этом, разве что ра>
[ 115 ]
боту проворонил и деньги, — он шел под дождем на автобус> ИЛ 7/2019
ную остановку, зажав под мышкой коробку с масками, и ему
хотелось вернуться назад, работать под солнцем, просто ра>
ботать, и все. Эти, в больнице, его напугали, они всегда его
пугали, а у него и так голова шла кругом. Анализ крови при>
шел совсем плохой, он это знал — прочитал по глазам. Но ему
было всего двадцать три, и тридцать месяцев казались смерт>
ным приговором, причем гарантий никаких — Роса Инохоса
ясно дала это понять. Его мутило от внутривенных лекарств.
Ныла рука. Горло болело. Даже ноги как будто не слушались,
путались, и шел он, как пьяный.
Тротуар кишел червяками, которые повыползали из>под
земли, потому что там они бы точно захлебнулись, а тут, под
дождем, у них был шанс на выживание — если только не за>
топчут люди или птицы не заклюют. Ему нравились черви,
природные мусорщики, и он, играя сам с собой, старался их
не давить и вместе с тем удержаться от кашля, следил за тем,
куда идет, и за сеткой из червей на асфальте, как вдруг поднял
глаза, и прямо перед ним был бар — У Эрлихиса, — который
он уже видел с автобусной остановки напротив, но ни разу ту>
да не ходил. Было еще рано, начало одиннадцатого, и сегодня
у него был выходной — он теперь работал исключительно в
саду с одним седовласым campesino1, Руди, который только
клиентов записывал, а потом торчал в своем раздолбанном
грузовике, почитывая шпионские детективы, пока Марчиано
делал всю работу, — так что ему буквально нечем было занять>
ся, кроме как просиживать штаны перед телеком. Отчасти
это сыграло. А еще то, что Руди вчера ему заплатил.
Зашел он не сразу, сначала просто прошел мимо, как будто
по своим делам, а потом сдернул маску, запихнул ее в карман,
тем же путем вернулся и распахнул дверь. Внутри все было
как обычно: неоновая реклама Budwiser и Coors, музыкаль>
ный автомат, который когда>то даже играл, ряд бутылок ян>
тарного цвета за барной стойкой и голова оленя — или нет,
вапити, — торчавшая из стены, как будто мы на Аляске, и кто>
то только что его подстрелил. Там сидело трое посетителей,
все трое белые, рядком на соседних стульях за стойкой, и бар>
мен, тоже белый, толстый мужчина с маслянистыми руками в

[116]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

футболке с коротким рукавом. Когда Марчиано зашел, все
четверо на него оглянулись. От этого ему стало не по себе, и
он забился в самый дальний угол бара, повторяя про себя за>
готовленную фразу, с которой обратится к бармену: ”Пива,
пожалуйста“ — и в которой он нашел применение своему лю>
бимому слову в английском, и это было не ”пожалуйста“.
Бармен снялся со стула и подошел к Марчиано, оперся
крупными белыми руками о столешницу и задал вопрос, что>
то вроде ”Что будете?“, и Марчиано пробормотал свою фразу.
Последовал двусмысленный момент: бармен стоял неподвиж>
но и даже не думал тянуться к холодильнику, затем последовал
вопрос, который Марчиано не понял, пока мужчина не начал
вслух перебирать все марки пива в наличии, показывая пооче>
редно на бутылки с верхнего ряда, десять>двенадцать разных
видов. ”Корона“, — сказал Марчиано, развернув на стойке ку>
пюру в пять долларов, но вдруг закашлялся и, как ни прикры>
вал рот рукой, никак не мог остановиться, пока не прильнул
губами к бутылке, и в три глотка ее опустошил, как будто но>
мад прямиком из пустыни.
Один мужчина на другом конце бара что>то сказал, после
чего двое других глянули на Марчиано и разразились хохо>
том, и будь то просто беззлобная шутка — всего лишь шутка за
его счет — или нет, но у него сразу сперло в груди, и снова
подступил кашель, на этот раз такой жестокий, что ему каза>
лось, он вырубится. Но тут подоспел бармен и начал что>то
опять говорить, но Марчиано не мог догадаться, что имен>
но — кашлять же не запрещается законом? Но нет, не в этом
дело. Бармен показывал на пустую бутылку, и Марчиано по>
вторил свою фразу, ”Пива, пожалуйста“, и грузный мужчина
наклонился к холодильнику, достал свеженькую ”Корону“, от>
крыл и поставил перед Марчиано.
Он потягивал из второй бутылки и смотрел, как дождь за>
брызгивает грязные окна и струйками стекает вниз. В какой>
то момент он увидел, что к остановке на той стороне улицы
подъехал его автобус, пестрый прямоугольник, который на>
помнил ему, что ждет его дома — ничего, нуль, круглый
нуль, — и он смотрел, как автобус уезжает, пытаясь подавить
першение в горле. Он был напуган. И зол. И он сидел, глядя
в темноту, потягивая пиво одно за другим, а когда кашлял, по>
настоящему кашлял, все вокруг смотрели на него и на про>
мокшую картонную коробку с масками, а потом опять отвора>
чивались. Никто и словом с ним не обмолвился, но
Марчиано не возражал — он сосредоточился на телевизоре
за барной стойкой, на каком>то новостном канале, и пытался
разобрать, что говорили люди, в то время как на заднем пла>

Том Корагессан Бойл. Беглец

не военные зоны и взрывы сменились каким>то показом и мо>
делями на подиуме, с глазами как у енота и вполовину не таки>
ми красивыми, как Роса Инохоса. Чертова маска лежала у не>
го в кармане, а коробка неиспользованных масок так и
[ 117 ]
осталась на соседнем стуле.
ИЛ 7/2019
Всю неделю он ходил в больницу к восьми, как было пред>
писано, и всю неделю по утрам его мутило, из>за чего он не
завтракал, но все равно уезжал работать с Руди, хорошо хоть
Руди не любил вставать с утра пораньше — а еще не задавал во>
просов. И все же Марчиано отставал от графика и понимал,
что это вопрос времени, когда Руди что>нибудь скажет. Что он
и сделал, в ту же пятницу, С.Б.П., конец недели, первой неде>
ли, когда в его венах бежал этот новенький коктейль антибио>
тиков, одна неделя позади — и сколько еще предстоит? Он бы>
стро подсчитал в уме: пятьдесят две недели в году умножить
на два и прибавить еще двадцать шесть. Все равно что взби>
раться на гору задом наперед — сколько ни поднимайся, вер>
шину все равно не увидишь.
В тот день они приехали в третий или четвертый по счету
дом, кругом все тонуло в сером влажном тумане с океана, и ни
намека на солнце. В груди все ныло. Он проголодался, но от
одной мысли о еде — о тако, бургере, о чем угодно — его тош>
нило.
— Господи, — вернул его к реальности Руди, — ты прямо как
ходячий мертвец. В смысле, я даже не знаю, то ли ты в про>
шлом доме толкал газонокосилку, то ли она тебя.
Марчиано только и мог, что устало усмехнуться.
— Что? — приглядывался Руди. — Поздняя выдалась ночка?
Руди помогал ему снять газонокосилку с багажника грузо>
вика, и Марчиано не мог избежать его взгляда. Он просто
кивнул.
— Молодость, — ответил Руди, покачивая головой, и они
спустили газонокосилку на подъездную дорожку перед домом
горчичного цвета с клочком газона у порога и на заднем дво>
ре, окруженном со всех сторон возвышающейся изгородью,
которую надо было через неделю подравнивать, и сейчас бы>
ла та самая неделя, а значит, что еще и лестницу придется вы>
таскивать. — Я сам был таким, работал на износ, пил до само>
го закрытия, а через три часа вставал на работу, — Руди
вздохнул. — Теперь уже не то. Теперь десятичасовые новости
еще не прошли, а я уже в постели, ну а Норма, та уже вовсю
храпит.
Марчиано это все уже слышал, раз двадцать, наверное, и
он ничего не ответил, только навалился на газонокосилку и
толкнул ее к подъездной дорожке, но она как будто и не дума>

[118]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

ла поддаться, и Марчиано вдруг почувствовал слабость, сла>
бость и тошноту, и тут же подступил кашель, как по команде.
На этот раз он кашлял так надсадно, что от кашля весь со>
гнулся пополам, и слезы брызнули из глаз. Когда Марчиано
поднялся, он увидел, что Руди пристально смотрит, и теперь
уже без улыбки.
— Звучит не очень, — сказал он. — Ты так и не сходил в
больницу?
— Сходил, — ответил Марчиано. — Ну то есть нет, не со>
всем...
— Что значит “не совсем”? Кашляешь, как будто у тебя
прострелены легкие.
Марчиано перевел дыхание, ведь не мог же он одновре>
менно кашлять и говорить? Он поднял руку и просто уронил
ее.
— Обычная простуда, — отмахнулся он, затем отвернулся
и взялся за газонокосилку.
Они поджидали его рядом с домом, мент в униформе и Роса
Инохоса, у которой так ожесточилось и омрачилось лицо,
как будто оно было чье>то чужое. Вчера они пересеклись в
больнице, и она спросила, придерживается ли он схемы ле>
чения; он ответил, что лечится, и она так лучезарно ему улыб>
нулась, что он даже растерялся. “Отлично, — сказала она. —
Хорошо. Постарайтесь ради меня, хорошо?” Но вот она
здесь. Он увидел сначала ее, а потом уже полицейского, лом>
кую кайму ее юбки чуть выше колен, красивые ноги, каблуки,
которые она носила на работу, и буквально на долю секунды
задумался, почему она тут, а потом увидел полицейского и по>
нял. Руди только что его высадил и уже съезжал с обочины, и
Марчиано вдруг отчаянно захотелось забраться обратно в
пикап и поехать с ним куда угодно, но все вокруг вдруг замед>
лилось, как во всяких фильмах про космос, где астронавт
просто дрейфует на привязном тросе, а корабль ускользает в
длинном шлейфе светотени.
Он достал из кармана маску — использованную, чтобы по>
казать, что он их носит, — и нацепил петельки за уши и надел
как следует, как будто это поднимало его в глазах Росы Ино>
хосы, но на ее лице читалось только разочарование; и кое>
что еще: гнев. Он ее подвел. Его предупредили, предупреди>
ли в последний раз, и вот его поймали с поличным, но откуда
она все узнала? Кто>то сдал его? Какой>то недоброжелатель, о
котором он не знал?
Полицейский, как он сразу догадался, был не из настоя>
щей полиции — простой посыльный Службы Здравоохране>

Первое, что он увидел после этого, была больница, не здание,
а дочиста белая коробка искусственного мрамора, к которой
присоединялись коробки поменьше и тянулись, выстроив>
шись в ряд, как детские кубики, до самой парковки. Он уже бы>
вал здесь, в травмпункте, когда чуть не отрубил себе мизинец
на левой руке лезвием кустореза, и тогда с ним говорили по>ис>
пански, зашили и забинтовали рану и спровадили. Но в этот
раз все было по>другому. В этот раз на нем была маска, как и у
Росы Инохосы с посыльным, который указывал ему дорогу по
больничным коридорам строгим указательным пальцем, пока
они не зашли в одну дверь, а оттуда на минутку — на солнце, пе>
ред тем как перейти во флигель, напоминавший временные
классные комнаты, которые порой бывают в средней школе.
Что было забавно, хотя вообще>то не очень, это как люди в ко>
ридорах шарахались к стенам, освобождая им дорогу, когда
они шли в своих масках.
Когда ему удалось рассмотреть зарешеченные окна и тяже>
лую стальную дверь, которая с шипением наглухо закрылась
за ними, Роса Инохоса с каменным лицом объяснила ему, что
он задержан, поскольку представляет собой угрозу общест>
венной безопасности в соответствии с положениями дейст>
вующего законодательства штата Калифорния, и будет вре>
менно размещен здесь до перевода в мужскую колонию, в
соседнем округе, которая оборудована специальной палатой
для заключенных с различными заболеваниями. Он чувство>

1. Тыква (исп.).

Том Корагессан Бойл. Беглец

ния, старый и медлительный, и голова его сидела на плечах,
как большая calabaza1, а Роса Инохоса, несмотря на свои мо>
лодые годы, далеко не спринтер, уж точно не в этих туфлях.
И он рванул. Не так, конечно, как на соревнованиях в школе,
[ 119 ]
когда он был совсем мальчишкой, ведь легкие его сейчас на> ИЛ 7/2019
поминали мокрую глину, но все же, нога за ногу, он спешно
пробирался по проулку между домами, его и соседним, к забо>
ру, а оттуда на задний двор, к руслу пересохшей реки и тро>
пинке через высокие травы — так он иногда срезал путь до уг>
лового магазина. Он выдохся, едва добрался до забора, и,
надо признать, Роса Инохоса, как и тыквенная голова, оказа>
лись быстрее, чем он думал. Он распластался там, жалкий,
униженный в глазах той самой женщины, которой он хотел
показать себя, и он наблюдал, как они остановились надеть
маски, после чего полицейский наклонился к нему и заклю>
чил его запястья в наручники.

[120]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

вал себя ужасно, хуже некуда, и вдобавок в комнате вообще не
чувствовалось запахов — как если бы он был на луне. Он уви>
дел белую стерильную стойку, мужчину в очках с толстой оп>
равой, а сзади что>то вроде хирургической раковины. Роса
Инохоса взяла переговоры на себя. В руке она держала пачку
бумаг; она повернулась к нему спиной и положила их на стой>
ку. В углу висел американский флаг. Стоял питьевой фонтан>
чик. Пол был выложен черно>белой плиткой.
— Я ничего не сделал, — возразил Марчиано.
Роса Инохоса отвернулась от мужчины за стойкой, с кото>
рым они совещались, и сурово на него посмотрела.
— Тебя предупреждали.
— В смысле? Я принимал лекарство. Ты же видела...
— Не надо мне лапшу на уши вешать. Ты попал на камеру в
“Севен>Элевен”, мы видели, как ты без маски зашел за продук>
тами, а еще у нас есть свидетельство бармена из бара “У Эр>
лихи”, там ты тоже без маски сидел, выпивал, в первый же
день, прямиком из больницы.
— Я гражданин Америки.
Она пожала плечами.
— Сама посмотри.
Так и было. Он родился в Сан Диего, а через два года его
родителей департировали, так что выучить английский, пой>
ти в школу и все в таком духе ему не довелось, но что>что, а
свои права он знал — его не могли просто так посадить. Это
нарушало Конституцию.
Роса Инохоса отвернулась было к стойке и снова перелис>
тывала кипу бланков, но тут же резко и со злостью оберну>
лась — от раздражения между бровей у нее появилась склад>
ка. Она уже не казалась красивой, даже близко, и теперь он
чувствовал к ней только ненависть, в конце концов она была
частью системы, а система ополчилась против него.
— Да будь ты сам президент, мне плевать, — сорвалась
она. — Мы из кожи вон лезли, но ты не оставил нам выбора.
Ты что, не понял? Ордер на арест уже подписан.
— Я требую адвоката.
Он увидел под ее подбородком маленький бугорок пло>
ти — она уже сейчас начинала толстеть, — и тут он понял, что
она ему никто, и даже больше: он для нее не что иное, как
очередной нуждающийся, и все, что он потом натворил, ро>
дилось от грусти осознания. Он не был склонен к насилию,
совсем наоборот — он был застенчивый и делал все, чтобы
избежать конфликта. Но они первые начали — Роса Инохоса
заодно со Службой Здравоохранения, посыльный, тупова>
тый на вид, который и сомкнул на нем наручники, но совер>

И вот он снова был в бегах, но в этот раз они за ним не гна>
лись, по крайней мере пока, потому что в маске или без — все
трое лихорадочно стирали с лиц его живую смерть, да>да, так
и надо, посмотрим, как им это понравится, каково, когда тебя
осудили и травят, без суда и следствия сажают под замок, ника>
кого адвоката, ничего — и он плевался, пока не открылась
дверь, а оттуда снова вышел на солнце и петлял между машин
на парковке по направлению к улице, под прикрытие деревь>
ев. Сердце у него колотилось, а легкие как будто вывернули на>
изнанку, но он все шел вперед, все медленнее, как будто ноги у
него деревенели, сначала по одной улице, потом по другой, а
лобовые стекла у машин объединялись на свету, как лужи по>
сле грозы, птички пели в листве, а землей и травой так сильно
пахло, что запах просто опъянял. Он ощупал карманы: бумаж>
ник, ключ от дома, пузырек с таблетками. И куда ему идти? Де>
нег не было — от силы долларов десять>пятнадцать — и обра>
титься за помощью, в общем>то, не к кому. Правда, был
Сержио (из всех соседей он сошелся только с ним), и Сержио
мог одолжить ему денег, он в этом не сомневался, но у него, по>
жалуй, при себе не больше, чем у самого Марчиано. Но оста>
ваться здесь нельзя, это он знал наверняка.
С матерью он уже два года не виделся, даже и не вспоми>
нал о ней, зато теперь вот вспомнил и так живо представил
себе ее лицо, как если бы она забиралась на переднее сиденье
машины. Она выхаживала его, когда он болел корью, коклю>
шем, ангиной — всеми теми болячками, которые так и норо>
вили лишить его детства. Может, она и сейчас его выходит?
Почему бы и нет, если он будет осторожен, станет аккуратно
принимать свои таблетки и все время, каждый день, носить
маску, ведь не хотел же он ее заразить — худшее, чем сын мог
отплатить матери. Что бы ни говорили врачи, она его спасет,
защитит, что угодно сделает ради него. Но как ему до нее доб>
раться? Они наверняка караулят его у остановки автобуса, и
на вокзале, и в аэропорту, и даже если бы он смог наскрести
на билет, а это маловероятно... А как насчёт Руди? Он мог бы
уломать Руди подвезти его хотя бы до Тихуаны — или лучше

Том Корагессан Бойл. Беглец

шил большую ошибку, сняв их, как только они прошли через
дверь, и тот, за стойкой, тоже. Марчиано вдохнул так глубоко,
как только мог, и почувствовал, как в горле у него клокочет
слизь, та самая мерзость, которую он целыми днями выхарки>
[ 121 ]
вал и сплевывал в платок, пока тот не затвердеет. Он знал: то, ИЛ 7/2019
что он собирался устроить, неправильно, и он раскаялся в
этом, как только представил, что будет, но в тюрьму он не хо>
тел, ни за что. Этого не было в его картах.

[122]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

попросил бы у него взаймы грузовик, якобы помочь соседу с
перевозкой холодильника или дивана, а там бы сам взялся за
руль и потом попросил бы кого>нибудь вернуть грузовик, за>
платил бы, наобещал бы с три короба, все что угодно. Это
уже больше похоже на план. Он должен был придумать план.
Потому что если плана нет — он пропал.
Он все шел, теперь уже тяжело дыша, и тротуар, как бего>
вая дорожка, уходил из>под ног, но он еще боролся, он дол>
жен был бороться, и надо было спешить, ведь они наверняка
отправили за ним полицию в патрульных машинах, дали ори>
ентировку на розыск, как он видел по телеку, и церемониться
они с ним не будут. Впереди, в конце улицы, начинался парк,
куда он пару раз ходил вместе с Сержио попить пивка и поиг>
рать в подковки, а еще там росли кусты, да>да, вдоль русла ре>
ки. Протиснувшись в ворота — мимо детей, их мамочек, каче>
лей, парочки бомжей, разложенных на травке, как будто их
там разместили нарочно, заодно со скамейками, — он старал>
ся не выделяться, хотя уже слышал вдалеке вой сирен, но убе>
дил себя, что это просто машины скорой помощи везут кого>
то в травмпункт. Ни на кого не глядя, он пошел прямиком по
газону, забрался в кусты, скрылся из виду и повалился на зем>
лю и так и лежал, пока не перестало колотиться сердце, а
жжение в легких не начало затихать. Скоро стемнеет, и он
сможет прокрасться в дом, одолжить у кого>нибудь телефон,
позвонить Руди, кое>что упаковать и уехать прежде, чем кто>
то спохватится.
Паранойя начинается, когда тебе кажется, что тебя преследу>
ют, даже если это не так, но как назвать вот это чувство? Здра>
вый смысл? Они пришли в его дом, повязали его, запихнули
в эту белую комнату, но ведь он ни в чем не виноват. Теперь
на него повесят побег и сопротивление при аресте или как
там это у них называется — а еще нападение, нападение с ис>
пользованием смертельного оружия, иначе говоря, его слю>
ны. Это все уже не важно. Итог один и тот же: тридцать меся>
цев в стерильной комнате с жужжащими вентиляторами, с
охранниками в масках и перчатках, толкающих тележку с
тем, что выдавали за еду, сующих ее через отверстие в двери,
приходящих два раза в день вколоть ему внутривенное. Он
скорее сдохнет. Уж лучше в Мексику. Уж лучше попытать сча>
стья у матери и в больнице в Энсенаде, где хотя бы говорили
на его языке и не смотрели на него, как на таракана.
Ему хотелось пить, просто зверски, но он заставил себя
оставаться на месте до наступления темноты, а потом опять
пробрался в парк попить из крана в туалете. Только вот дверь

Том Корагессан Бойл. Беглец

оказалась закрыта. Он стоял довольно долго, дергая за ручку,
чувствуя себя потерянным. Где>то сзади, в непосредственной
близости, было шоссе, оттуда доносился мерный шум машин.
Деревья стояли живой пеленой. Над головой чернело небо,
[ 123 ]
расцвеченное звездами, и казалось, что оно ни разу не было ИЛ 7/2019
так близко. Он почти ощущал его вес, всю тяжесть неба, кото>
рое простиралось все дальше и дальше, до бесконечности, и
космос, планеты, звезды так на него давили, что он едва ды>
шал. Отчаявшись, он встал на колени в траве и шарил в поис>
ках распылителя. Сначала он не поддавался, но Марчиано на>
лег на него, пока крышка не сдвинулась, и тогда он отвинтил
ее и прильнул губами к теплой журчащей струйке, отчего ему
сразу полегчало, и неопределенность ушла в самый дальний
уголок его сознания. Скоро он опять поднялся на ноги, осто>
рожно спустился к руслу реки и начал двигаться обратно по
направлению к дому.
Это было непросто. Что занимало у него минут десять на
улице, сейчас отняло как минимум час, непослушные ноги
вязли в каше из грязи и мусора, твердый засохший камыш ко>
лол, как ножом, собаки лаяли, поток людских голосов застав>
лял его застыть на месте. Он весь вспотел, его бил озноб, ру>
башка прорвалась на правом локте, когда он зацепился за
что>то в странной полутьме канавы.
Он не смог бы точно сказать, как далеко зашел и где ока>
зался, когда вскарабкался по крутому склону и выбрался на
задний двор какого>то дома, где, слава богу, было темно. Но
огни горели в двух соседних домах, а рядом виднелся черный
горбатый силуэт машины, припаркованной на дорожке. Он
приблизился к машине, но прошел мимо, и если бы его спуг>
нул чей>то голос за спиной, один>единственный слог, кото>
рый он узнал бы на любом языке, — Эй! — он не дрогнул бы, не
развернулся, даже не обернулся бы, а просто пошел дальше,
по парковочной дорожке на ту сторону улицы, на тротуар, где
он был обычным пешеходом, прогуливающимся в тихом го>
родке прохладным вечером.
Добравшись до своей улицы, Марчиано убедил себя замед>
лить шаг и проверить припаркованные машины по обеим
сторонам — нет ли чего>нибудь подозрительного: полиции,
Службы Здравоохранения, Росы Инохосы, хотя это и значи>
ло впасть в паранойю; Роса Инохоса в это время наверняка
была дома, с родителями, или с мужем, если она была заму>
жем, поглощенная своей личной жизнью, а не его. Он выждал
немного, хотя ему становилось все хуже и хуже, и его так
трясло, что пришлось обхватить себя руками, а тонкая рубаш>
ка промокла и совсем не защищала от наступавшей ночи и хо>

[124]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

лода, а температура, наверное, уже упала до двенадцати гра>
дусов. В итоге он собрался с духом и проскочил через улицу в
темноту двора при мотеле, куда они уже приходили за ним и
придут опять.
Он шмыгнул в дверь с черного хода, с опаской, вся кровь
прихлынула к мозгу, но в коридоре никого не оказалось, и в
следующий момент он уже сидел у себя, окруженный запахом
знакомых вещей: нестираного белья, мыла, шампуня, заверну>
того в фольгу буррито, который он отложил, чтобы разогреть
в микроволновке на ужин — и все это ноздри привычно вды>
хали, как будто ничего не случилось. Кашель уже подступал и
мог прорваться в любую минуту, но он сдержался, боясь из>
дать лишний звук, и хотя его так и тянуло включить свет, но
он понимал, что к чему: если за ним была слежка, они только
того и ждали. На спинке стула он нашел свою куртку — там же,
куда он бросил ее этим утром, — и завернулся в нее, потом по>
дошел к окну и открыл жалюзи, так что шесть тоненьких по>
лосок света упало на постель. И тут он вспомнил про таблет>
ки — он должен был принимать их, где бы ни был, что бы ни
случилось, вот что стало для него правдой жизни, встретится
он с Росой Инохосой или нет.
Он подошел к раковине за стаканом воды, высыпал две бе>
лые таблетки и запил их. Потом — он ничего не мог с собой
поделать — лег на кровать и прикрыл глаза, всего на минутку.
Стук в дверь разбудил его от сна без сновидений, этот стук
грохотал на весь дом, как будто его собирались разнести на
щепки грушей для сноса. Но кто бы стал стучать? У всех, кто
жил здесь, были ключи, и не было необходимости стучаться,
только если это миграционная служба или полиция. Или
служба здравоохранения. На краткое мгновение он предста>
вил Росу Инохосу в синей полицейской форме, в фуражке на>
бок, с дубинкой в одной руке и газовым баллончиком в дру>
гой, и тут же он тихонько прикрыл дверь и задвинул щеколду,
как будто это его бы спасло — что он собирался делать, за>
лезть под кровать? Он мало что знал, но точно знал, что при>
дут за ним к черному ходу, как в фильмах, где они вяжут вся>
ких гангстеров, сутенеров, наркобаронов, а публика стоя
аплодирует.
Некогда собрать рюкзак, некогда собрать одежду, зубную
щетку, мелочь, которая хранилась в банке из>под соленых
огурцов в самом верхнем ящике, он ничего не успевает —
только выскочить в окно со скрипучей рамой, в то время как
стук под дверью перерос в упорный грохот и послышались
голоса — Сержио и чей>то еще, а к ним примешивался лай со>

баки, и вот он лег в траву и ползком, сгорбившись, перебрал>
ся на соседний двор и дальше, на следующий. Он окончатель>
но выбился из сил. Он дважды спотыкался в темноте и жест>
ко приземлялся в чьем>то патио, все окружающие тихие
[ 125 ]
шумы разрослись, как будто каждый телевизор включили на ИЛ 7/2019
полную, и мотоциклы ревели, как автоматная очередь, прямо
на улицах, и даже кузнечики кричали на него, а эта собака,
этот лязгающий лай у них дома, лай полицейской собаки, из
тех, которые никогда не сдаются, которые тебя учуют, даже
если ты расправишь крылья и упорхнешь в небеса.
Куда он забрался? В какую>то темень. Во двор к обычному
гражданину, с рассаженными денежными деревьями и клум>
бой и клочком газона. Он чувствовал чью>то холодную руку
внутри, схватившую его за легкие, сдавившую их, собрав в ко>
мок, подтаскивая мясо к самому горлу, чтобы ему было не про>
дохнуть. Он встал на четвереньки, и плана у него уже не бы>
ло — только найти самый темный угол на этом дворе, где
никто не будет заморачиваться подстригать газон или под>
равнивать кусты, где он прильнул бы к настоящей, ощутимой
земле и выпустил наружу кровь, забыв о таблетках, о Росе
Инохосе, о матери, о Руди и обо всех остальных.
Время пробежало незаметно. Он лежал, растянувшись в
грязи. На футболке у него было что>то горячее, липкое и мок>
рое. Он закрыл глаза. А когда опять их открыл, перед глазами
у него блестела металлическая ловушка, в прозрачной холод>
ной воде поднимались пузырьки, и мелькали лапки зверька,
пытавшегося выбраться на волю.

Д Ф У
[126]
ИЛ 7/2019

Все так зелено
Перевод А  И

НА говорит, хочешь верь, хочешь нет, мне без разни>
цы, но это правда, а ты уж думай себе что хочешь.
Значит, точно врет, ведь когда говорит правду, она го>
това на все, чтобы вас убедить. Так что, по>моему, я понимаю.
Она прикуривает, уже не глядя на меня, и с этой сигаре>
той в свете мокрого окна она выглядит стервой, и я не знаю,
что сказать.
Я говорю, Мейфлай1, я не знаю, что мне сделать, что ска>
зать или как тебе верить. Но кое>что я все>таки знаю. Я по>
взрослел, а ты нет. Я отдаю тебе все, что у меня есть, душу и
тело. Я отдал тебе всего себя. Я держался на плаву и каждый
день упорно работал. Я сделал тебя смыслом того, чем я все>
гда занимался. Я пытался устроить для тебя дом, чтобы ты в
нем жила и чтобы в нем было хорошо.
Я тоже закуриваю и кидаю спичку в раковину, где валяют>
ся другие спички, посуда, губка и все такое.
Я говорю, Мэйфлай, сердцем я прожил эту жизнь до кон>
ца и вернулся за тобой, но мне уже сорок восемь. Я не могу се>
бе позволить просто плыть по течению. Мне нужно исполь>
зовать оставшееся время и постараться расставить все по

Современный американский рассказ

О

Copyright © 1996 by David Foster Wallce
© А % И. Перевод, 2019
1. Mayfly (англ.) — бабочкаоднодневка.

местам. Мне нужно найти свое место. Во мне есть такие жела>
ния, которых ты уже не замечаешь, потому что слишком мно>
го твоих желаний стоит на пути.
Она ничего не отвечает, а я гляжу в ее окно и чувствую:
[ 127 ]
она понимает, о чем я, и пересаживается на мой диван. И под> ИЛ 7/2019
бирает ноги под себя, одетая в какие>то шорты.
Я говорю, теперь совершенно неважно, что я видел или
только думаю, что видел. Не в этом дело. Я просто чувствую,
что я повзрослел, а ты нет. А еще я чувствую, как от меня все
уходит к тебе, а от тебя ничего не приходит в ответ.
Волосы у нее убраны в берет и заколоты шпильками, она
сидит, подперев рукой подбородок, ранним утром, и как буд>
то уносится мечтами в этот ясный свет из мокрого окна перед
моим диваном.
Она говорит, на улице везде так зелено. Ты посмотри, как
в Митче все зелено. Как ты можешь говорить о том, что ты
якобы чувствуешь, когда на улице так зелено.
Окно над раковиной во встроенной кухне уже протерли
со вчерашнего ливня, утро солнечное, раннее, и за окном по>
всюду пестрит зелень. Деревья зеленеют, травка за лежачими
полицейскими лежит зеленая и прилизанная. Но далеко не
все так уж зелено. Остальные трейлеры совсем не зеленые, и
мой карточный стол, на котором валяются пивные банки, в
пепельнице плавают бычки, а в ложбинках стоят лужи — он
тоже не зеленый, и мой пикап, и гравий на парковочной до>
рожке, а рядом большущее игрушечное колесо под бельевы>
ми веревками безо всякого белья у соседнего трейлера, где му>
жик обзавелся детишками.
Везде так зелено, она говорит. Говорит это шепотом, и ше>
пот, я знаю, обращен уже не ко мне.
Я выдыхаю дым и резко отворачиваюсь от утренней ули>
цы, ощущая во рту привкус истины. Я резко поворачиваюсь к
ней, сидящей в свете окна.
Она смотрит наружу, сидя на диване, а я смотрю на нее, и
что>то внутри не дает мне отвернуться. У Мейфлай есть тело.
Она и есть мое утро. Произнеси ее имя.

Э

Б

[128]
ИЛ 7/2019

Змеиные ботиночки
Перевод А  И

Современный американский рассказ

Д

ЕВОЧКА сидела на коленках у дяди Сэма. Ее родите>
ли, Элис и Ричард, сидели рядом. После развода Элис
снова вышла замуж. Сейчас она качала годовалого ма>
лыша. Собраться всем вместе, как раньше, предложил Сэм, и
вот они сидели на огромном плоском камне прямо у пруда.
— Смотрите, — вскрикнула девочка.
Все обернулись и увидели, что на берег между двумя кам>
нями выползла мелкая змейка.
— Это ерунда, — сказал Ричард.
— Это змея, — возразила Элис. — С ними лучше не связы>
ваться. Никогда их не трогай.
— Ах да, прости, — сказал Ричард. — Никогда ни с кем не
связывайся.
Девочка только того и ждала: ей с первого взгляда змея не
понравилась.
— А знаешь, что умеют змеи? — спросил ее Сэм.
— Что? — ответила девочка.
— Они могут схватить себя за хвост и превратиться в ко>
лесо.

Copyright©1975 by Ann Beattie
Reprinted by permission of the author
© А % И. Перевод, 2019

Энн Битти. Змеиные ботиночки

— А зачем?
— Чтобы быстрее скатиться под горку.
— А почему они пешком не спускаются?
— Так у них же нету ног, — ответил Сэм. — Видишь?
[ 129 ]
Змея лежала неподвижно; наверное, почуяла их.
ИЛ 7/2019
— А теперь скажи как есть, — сказала Элис.
Девчушка посмотрела на дядю.
— Ноги у них есть, но летом змеи их сбрасывают, — сказал
Сэм. — Так что если найдешь в лесу крохотные ботиночки,
это точно змеиные.
— Скажи ей правду, — повторила Элис.
— Фантазия лучше, чем правда, — сказал племяннице Сэм.
Девчушка потрепала малыша по щечке. Она любила всех,
кто тут сидел, на этом камне. Все были рады, хотя в глубине ду>
ши взрослые считали все это воссоединение нелепой затеей.
Муж Элис уехал в Германию ухаживать за больным отцом. Как
только Сэм об этом узнал, он сразу позвонил Ричарду, своему
брату. Ричард сказал, что опять собираться всем вместе — плохая
идея. На следующий день Сэм позвонил еще раз, и Ричард по>
просил его больше об этом не говорить. Но тем же вечером Сэм
снова ему позвонил, и Ричард ответил, да блин, почему бы и нет.
Они сидели на камне и смотрели на пруд. Днем, где>то в
полдень, мимо проходил один егерь и дал девчушке посмот>
реть в бинокль на воронов в кроне деревьев. Это ее впечатли>
ло. Теперь она просила ворона.
— Я знаю одну интересную сказку про воронов, — сказал ей
дядя Сэм. — Я знаю, почему их так назвали. Тут такая штука...
один король услышал, что воробьи воруют хлеб и зерно из его
закромов, и приказал слуге их убить. Но слуга не хотел убивать
воробьев, и вдруг он увидел большущую черную птицу и тут же
закричал: ”Вор он! Вор он!“ Король не мог убить такую крупную
величественную птицу, и с тех пор король, слуга и птицы зажи>
ли счастливо.
— Но почему их называют воронами? — спросила девочка.
— Просто как>то раз, давным>давно, один лингвист прочи>
тал эту историю, но не разобрал слова слуги и записал их
слитно, поэтому вместо ”вор он“ получилось ”ворон“.
— Скажи ей правду, — сказала Элис.
— Это правда! — ответил Сэм. — У нас столько слов иско>
веркали.
— Это правда? — спросила девочка у папы.
— Меня не спрашивай, — ответил ей Ричард.
Еще тогда, когда он только обручился с Элис, Сэм пытался его
отговорить. Говорил, что брак повяжет его по рукам и ногам; го>
ворил, что раз уж Ричард так и не привык к армейской муштре в

[130]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

ВВС, то жениться в свои двадцать четыре и подавно не стоит. Он
был настолько убежден в своей правоте, что на вечеринке по по>
воду помолвки (гостям в качестве сувениров раздавали коробоч>
ки в виде сердечек с мятными конфетками>сердечками внутри в
подарочной бумаге с сердечками) отвел в сторонку Элис и по>
просил ее отпустить Ричарда. Сначала Элис только посмеялась:
”Говоришь, как будто я какая>то злая собака“. — ”У вас ничего не
выйдет, — сказал Сэм. — Не выходи за него“. Он протянул ей сер>
дечко, которое держал в руке. ”Ты только глянь на эти чертовы
штуки“. — ”Это не я предложила, — ответила Элис. — Это ваша
мать придумала“. Она ушла. Сэм посмотрел ей вслед. На ней бы>
ло бежевое кружевное платье. Туфли поблескивали. Она была
очень красивая. Сэм не хотел, чтобы она выходила за брата, ведь
его и так всю жизнь шпыняли — сначала мать, потом ВВС (”Ду>
май обо мне, когда летишь в синеву“, — как>то раз написала она.
Господи боже!) — а теперь над ним будет жена.
Летом, когда Ричард с Элис поженились, они пригласили
Сэма провести у них отпуск. Хорошо, что Элис была не злопа>
мятна. Она и на мужа не держала зла, хотя он выжег дырку в
кресле и окончательно порвал главный парус на яхте, когда хо>
дил на озеро в шторм. Это была терпеливая женщина. Она да>
же понравилась Сэму. Ему понравилось, как она волновалась
за Ричарда, когда он был на яхте посреди этой бури. С тех пор
Сэм каждый раз проводил у них часть летнего отпуска и ездил
к ним на День благодарения. И вот, два года назад, когда он на>
конец решил, что все сложилось лучше некуда, Ричард сказал,
что они разводятся. На следующий день, когда Сэм и Элис по>
сле завтрака оказались один на один, он спросил почему.
— Он всю мебель испортил. И с этой лодкой носится как су>
масшедший. Три раза за год ее потопил. Я встретила другого.
— Кого?
— Ты все равно его не знаешь.
— Мне просто интересно, Элис. Скажи хоть, как его зовут.
— Ганс.
— Ганс... Немец, что ли?
— Да.
— Ты что, влюбилась в этого немца?
— Я не собираюсь это обсуждать. И вообще, чего ты от меня>
то хочешь? Может, лучше к брату пойдешь, посочувствуешь?
— А он знает про немца?
— Его зовут Ганс.
— Ну имя>то немецкое, — ответил он и пошел к Ричарду
ему посочувствовать.
Тот сидел на корточках над дочкиной клумбой. Его дочурка
сидела на травке напротив и болтала со своими цветочками.

Энн Битти. Змеиные ботиночки

— Ты только Элис не мучай, — сказал он Сэму.
— Ричард. Она встречается с каким>то гребаным немцем.
— Он>то здесь при чем?
— Вы о чем? — спросила девочка.
[ 131 ]
Они тут же затихли. И уставились на ярко>рыжие цветы.
ИЛ 7/2019
— Ты еще любишь ее? — спросил его Сэм после второго
коктейля.
Они сидели в баре у набережной. После разговора про
немца Ричард предложил прокатиться. Километров пятьде>
сят>шестьдесят намотали до этого бара, в котором они нико>
гда не бывали и который им обоим не нравился, — хотя Сэма
очень заинтриговал разговор двух блондинистых трансвести>
тов за барной стойкой справа от него. Интересно, догадался
ли Ричард, что они на самом деле не женщины, но Сэм никак
не мог придумать, как ввернуть это в разговор, поэтому заго>
ворил про Элис.
— Не знаю, — сказал Ричард. — Наверное, ты прав. ВВС,
наша мать, потом женитьба...
— Они на самом деле не женщины.
— Что?
Сэму показалось, что Ричард разглядывал парочку, за кото>
рой он сам наблюдал. Ошибочка вышла; Ричард просто раз>
глядывал бар.
— Вон те блондинки справа. Это мужчины.
Ричард пригляделся.
— Ты думаешь?
— Я знаю. Я же в Нью>Йорке живу, сам понимаешь.
— Может, я к тебе перееду? Если ты не против.
— Ты же всегда говорил, что скорее умрешь, чем пере>
едешь в Нью>Йорк.
— Ты что, предлагаешь мне покончить с собой, или все>та>
ки можно пожить у тебя?
— Если хочешь, пожалуйста, — Сэм пожал плечами. — Но
спальня у меня одна, имей в виду.
— Я помню, Сэм, я был у тебя.
— Я просто напомнил. А то ты как будто слегка не в себе.
— Да уж, — задумался Ричард. — Какой>то гребаный немец.
Официантка забрала пустые бокалы и снова обернулась к
ним.
— Жена этого молодого человека влюбилась в другого, —
обратился к ней Сэм.
— Я слышала.
— И что вы думаете? — спросил ее Сэм.
— Может, немцы не такие стремные, как американцы, —
ответила она. — Вам обновить?

[132]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

Когда Ричард переехал к Сэму, он стал носить в квартиру
всяких животных. Собаку подобрал на улице, приютил на зи>
му кошку, а еще купил синего попугая в малюсенькой клетке,
которую владелец зоомагазина отказался ему поменять. Пти>
ца летала по всей квартире. Кошка от нее просто зверела, так
что Сэм вздохнул с облегчением, когда она наконец>то пропа>
ла. Как>то раз он увидел на кухне мышь и решил, что это оче>
редной питомец Ричарда, пока не сообразил, что для нее в
квартире не было клетки. Когда Ричард пришел домой, он
подтвердил, что мыши у него нету. Сэм вызвал дизинсектора,
который отказался зайти и обработать квартиру, потому что
на него рычала собака. Сэм рассказал об этом брату, думал за>
стыдить его за безответственное поведение. А Ричард вместо
этого принес домой кошку. Сказал, что та избавит их от мы>
ши, но придется подождать — она еще совсем котенок. Ри>
чард кормил ее кошачьим кормом с чайной ложечки.
Дочурка его приезжала к ним в гости. Она обожала зверу>
шек — и большущего пса, который давал ей себя расчесывать, и
кошку, которая спала у нее на коленках, и птицу, за которой го>
нялась из комнаты в комнату, болтала с ней, пыталась приучить
ее садиться на руку. На Рождество она подарила папе кролика.
Жирного белого кролика с коричневым ухом, и когда ни Сэма,
ни Ричарда не было дома, чтобы за ним присмотреть, его сажа>
ли в клетку и ставили ее на тумбочку рядом с кроватью, чтобы
кошка с собакой до него не добрались. Сэм говорил, что Элис
поступила подло только раз — когда купила дочке кролика в по>
дарок Ричарду на Рождество. В конце концов он умер от лихо>
радки. Лечение кролика обошлось Сэму в сто шестьдесят дол>
ларов; у Ричарда работы не было, и платить было нечем. Сэм
вел блокнот, куда записывал долги. И в отдельной графе напи>
сал: ”Смерть кролика — 160 долларов ветеринару“. Когда Ри>
чард устроился на работу, он прошерстил эту книжку. ”Ну поче>
му нельзя было просто написать, сколько с меня всего? —
спросил он Сэма. — Зачем ты мне припомнил этого кролика?“
Он так расстроился, что прогулял второй день на новой рабо>
те. ”Это же бесчеловечно, — говорил он Сэму. — Смерть кроли>
ка — 160 долларов — это просто ужасно. Бедный кролик. Да иди
ты к черту“. Он все не мог успокоиться.
Несколько недель спустя умерла их мать. Элис написала
Сэму письмо: приносила свои соболезнования. Их мать нико>
гда ей не нравилась, но как женщина она ее поражала. Элис
не могла забыть, как та спустила сто двадцать пять долларов
на бумажные фонарики для помолвки. Сколько лет прошло,
а она до сих пор вспоминала об этом. ”Как думаешь, куда они
потом подевались?“ — говорилось в письме с соболезнова>

Энн Битти. Змеиные ботиночки

ниями. Письмо было странное, и, судя по нему, Элис была не
очень>то счастлива. Сэм простил ее за кролика. Он написал
ей длинный ответ, предложил собраться всем вместе. Он знал
один мотель за городом, в котором можно будет остановить>
[ 133 ]
ся, может, даже на все выходные. Она ответила, что идея не> ИЛ 7/2019
плохая. Ее расстроило только, что Сэм надиктовал свое пись>
мо секретарше. Она несколько раз упомянула в письме, что
лучше бы сам написал, от руки. Сэм заметил, что Элис, да и
Ричард тоже, — оба вне себя. Вдруг они снова сойдутся.
И вот они остановились в том самом мотеле, в трех раз>
ных номерах. Элис с малышом и дочкой поселились вместе, а
Ричард и Сэм — в номерах дальше по коридору. Девчушка ко>
чевала из номера в номер. Как только Сэм купил кило ирисок,
она заявила, что на ночь останется с ним. На другую ночь у
сына Элис были колики, и Сэм увидел из окна, как Ричард ка>
чает его на руках, нарезая круги у бассейна. Элис спала. Сэм
об этом догадался, потому что как только мать уснула, девчуш>
ка улизнула к нему.
— Возьмешь меня на карнавал? — спросила она.
На ней была ночнушка с голубыми мишками, которые не>
слись вверх тормашками к низу подола.
— Карнавал уже закрылся, — ответил Сэм. — Для этого уже
поздновато.
— А что открыто?
— Только пышечная, наверное. Она круглосуточная. Так
что, хочешь съездить?
— Я люблю пышки.
До пышечной она доехала у Сэма на плечах, завернувшись
в его дождевик. А он все думал: ”Десять лет назад я никогда бы
в это не поверил“. Но теперь он верил; на плечах он чувство>
вал весомую тяжесть, а на грудь ему свисали две ноги.
А утром все снова сидели на камне, обмотавшись полотен>
цами после купания. Вдалеке два хиппи гребли от острова к
берегу; с ними был ирландский сеттер, все трое в банданах.
— Вот бы мне тоже собаку, — вздохнула девчушка.
— Представь, как грустно будет каждый раз расставать>
ся, — сказал ей отец.
— Я бы никогда ее не бросила.
— Ты еще маленькая. Тебя где только не носит. Вот ты мог>
ла себе представить, что сегодня окажешься здесь?
— Это все так странно, — отозвалась Элис.
— Хорошая была идея, — подхватил Сэм. — Я всегда прав.
— Нет, не всегда, — сказала девочка.
— Когда это я был не прав?
— Ты рассказываешь всякие сказки.

[134]

Современный американский рассказ

ИЛ 7/2019

— У твоего дяди богатое воображение, — уточнил Сэм.
— Расскажи еще что>нибудь, — попросила она.
— Мне как>то ничего не приходит в голову.
— Расскажи еще раз про змеиные ботиночки.
— Про змей твой дядя тогда пошутил, — сказала Элис.
— Я знаю. Ну расскажешь или нет? — спросила она дядю
Сэма.
— Я не рассказываю сказок тем, кто в них не верит.
— Ну пожалуйста.
Сэм глянул на нее. Коленки выпирают, волосы коричнева>
то>русые. Они не отливают золотом на солнце, как у матери.
Она не станет такой же красивой, как мать. Он потрепал ее
по голове.
Облака быстро плыли по небу, и, когда они немного рас>
сеивались, виднелась полная и бледная луна. Вороны все так
же сидели на вершинах деревьев. Рыба выпрыгнула из воды,
кто>то крикнул: ”Смотри!“ — и все оглянулись, но поздно, и
увидели только круги, расходившиеся там, куда она нырнула.
— Зачем ты вышла замуж за Ганса? — спросил Ричард.
— Я вообще не знаю, зачем выходила замуж, — ответила
Элис.
— Ты ему сказала, куда уезжаешь, пока его нет?
— Повидаться с сестрой.
— Ну и как она там?
Элис засмеялась.
— Нормально, я думаю.
— Что смешного?
— Да весь наш разговор.
Сэм помогал племяннице спуститься с камня.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он. — Я припас для тебя
одну длинную сказку, но остальным будет скучно.
У девчушки выпирали острые коленки. Сэму было жалко
ее. Он посадил ее себе на плечи и накрыл коленки ладонями,
чтобы самому их не видеть.
— Ну так что за сказка? — спросила она.
— Как>то раз я написал о твоей маме книгу, — ответил Сэм.
— А о чем она?
— Она о маленькой девочке, которая встречалась с разны>
ми забавными зверушками — с кроликом, который все пока>
зывал ей свои карманные часы и очень расстраивался из>за
того, что опаздывал...
— Я знаю эту книгу. Это не ты написал.
— Нет, это я написал. Но я тогда был очень застенчивый и
не хотел признаваться, так что подписался другим именем.
— Ты не застенчивый, — сказала девчушка.

Сэм шел дальше, подныривая под низкими ветками.
— Как ты думаешь, тут есть еще змеи?
— Даже если есть, они совсем безобидные. Они тебя не
тронут.
[ 135 ]
— А на деревьях они не прячутся?
ИЛ 7/2019
— Никакие змеи тебя не достанут, — ответил ей Сэм. — Так,
на чем я остановился?
— Ты рассказывал про “Алису в стране чудес”.
— И что ты думаешь? Хорошо я написал?
— Ты смешной, — сказала она.
Вечер выдался прохладный, и они пожалели, что захвати>
ли только два полотенца, в которых можно было закутаться.
Девочка сидела у отца на коленях. Минутой раньше он сказал,
что раз она замерзла, им пора домой, но та ответила, что не
замерзла и даже умудрилась унять дрожь. Сын Элис, зажму>
рившись, спал. На воде перед камнем клубились мелкие чер>
ные насекомые. Это был последний вечер.
— Куда пойдем? — спросил Ричард.
— Как насчет ресторанчика, где подают морепродукты?
Владелец мотеля сказал, что мог бы подыскать нам няню.
Ричард покачал головой.
— Нет? — разочарованно сказала Элис.
— Нет, почему, давай туда, — ответил Ричард. — Это я в эк>
зистенциальном смысле.
— В каком смысле? — спросила девочка.
— Это слово твой папа придумал, — ответил Сэм.
— Не дразни ее, — сказала Элис.
— Вот бы еще посмотреть в бинокль, — произнесла дев>
чушка.
— Вот, — сказал Сэм, сцепив большой и указательный паль>
цы на обеих руках в кольцо. — Можешь в эти посмотреть.
Она наклонилась и стала смотреть на верхушки деревьев
сквозь дядины пальцы.
— Так гораздо лучше, скажи?
— Ага, — ответила девочка. Ей нравилось в это играть.
— Дай посмотреть, — сказал Ричард и тоже наклонился по>
смотреть сквозь пальцы брата.
— И меня не забудьте, — сказала Элис и перегнулась через
Ричарда, чтобы тоже глянуть в бинокль. И когда она тянулась
через него, он поцеловал ее в шею.

Из классики ХХ века

[136]
ИЛ 7/2019

Ч   Б  
Опять записки старого козла
Рассказ
Перевод А  И

Copyright © 2011 by the Estate of Charles Bukowski
© А % И. Перевод, 2019

1 Отсылка к “The Diving Board” — тридцать первому студийному альбому
британского автораисполнителя Элтона Джона. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Letter Sorting Machine — автоматизированный конвейер для сортировки
писем.

[ 137 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

В

ИДИТ бог, я не кошу под хиппи. Может, потому что
слишком часто сталкиваюсь с модой и вообще опаса>
юсь всяких причуд, ведь, как и любой на моем месте, я
тянусь к долговечному. К тому же львиная доля всех этих при>
станищ для хиппи, трамплинов для прыжков1, мест упокое>
ния — называй, как угодно — просто фуфло от рекламщиков и
всяких аморальных типов, которые стремятся компенсиро>
вать какое>то ужасное психическое уродство, короче, полный
отстой. Таких везде хватает — хиппи, не>хиппи, без разницы.
Но, как я уже сказал, мои немногочисленные знакомые либо
из богемы, либо про>хиппи, либо сочувствующие, поэтому в
последнее время я больше вкушал плоды с этого древа, и они
оказались очень даже СЛАДКИ.
Но на днях мне довелось испробовать плоды ИНОГО сор>
та, и по мне, уж лучше сладость, чем дерьмо. Когда сидишь под
замком в громадном здании, где 4 тысячи человек занимаются
отупляющей черной работой, в этом находишь свои преиму>
щества, но есть и недостатки — к примеру, никогда не знаешь
наперед, кого назначат на соседнее место. Доводят меня до
бессонницы. А когда они повсюду, могут и в могилу свести.
У этого была залысина, квадратная челюсть — типичный
мужлан с разочарованно>раздраженным выражением лица. Я
замечал, что он уже пару месяцев хочет со мной заговорить.
И вот я попался — его перевели за стол, слева от моего. Он
пожаловался на кондиционер, еще на что>то в том же духе, а
потом подвел разговор к моему возрасту. Я ответил, что в ав>
густе мне будет 47. Он сказал, что ему 49.
— Возраст — штука относительная, — сказал он. — Не важ>
но, сколько тебе, 47 или 49, это не имеет значения.
— Мм, — ответил я.
Потом по громкой связи объявили: ТЕМ, КТО РАБО>
ТАЕТ С МАШИНАМИ ЛСМ2, ПОДОЙДИТЕ С ОТЧЕТОМ...
— Мне показалось, они сейчас скажут ЛСД, — сказал он.
— Мм, — ответил я.
— Знаешь, — сказал он, — от ЛСД куча народу загремело в
психушку — повреждение мозга.
— Да отчего угодно можно загреметь в психушку.
— Ты о чем?
— Я о том, что в процентном отношении эту тему насчет
повреждения мозга от ЛСД, скорее всего, просто раздули.

[138]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2019

— Ну нет, об этом говорят ведущие врачи, лаборатории,
больницы.
— Ладно.
Некоторое время мы работали молча, и я подумал, что он
от меня отвязался. Голос у него был ровный, низкий, срываю>
щийся и захлебывающийся своей убежденностью. Но не тут>
то было.
— Ты за ЛСД?
— Я не употребляю.
— Тебе не кажется, что это скоро выйдет из моды?
— То, что против закона, никогда не исчезнет.
— О чем ты?
— Забей.
— А что ты думаешь о хиппи?
— Они мне не мешают.
— От них воняет, — сказал он. — Они вообще не моются. И
не работают.
— Я тоже не люблю работать.
— Все, что непродуктивно, вредно для общества.
— Мм.
— Преподы говорят, что эти дети — наше будущее, лиде>
ры, что к ним надо прислушиваться. ДА ЧТО ОНИ ВООБЩЕ
ПОНИМАЮТ? У НИХ ЖЕ НИКАКОГО ЖИЗНЕННОГО
ОПЫТА.
— Опыт иногда отупляет. Для многих мужчин это просто
череда ошибок; чем больше набираешься опыта, тем меньше
ты знаешь.
— Так ты будешь слушать, что тебе скажет какой>то трина>
дцатилетний сопляк?
— Я ко всему прислушиваюсь.
— Но они же незрелые, они же не ВЗРОСЛЫЕ, ты что, не
понимаешь? Поэтому и косят под хиппи.
— Ну, допустим, они пойдут на работу. Допустим, пойдут
на завод и будут закручивать гайки для “Дженерал моторс”. В
этом случае они так и останутся незрелыми?
— Нет, они же будут работать.
— Мм.
— К тому же я уверен, многие из этих сопляков пожалеют,
что не пошли на войну. Они будут локти кусать, что упустили
такую возможность. Они об этом еще пожалеют.
— Мм.
И снова установилась мирная тишина. Тогда он спросил:
— Ты же не хиппи?
— Мать твою, ну я>то работаю. Говорил тебе, мне 47.
— Так ведь борода не имеет значения?

— Конечно. Это значит только то, что на данный момент
мне удобнее не бриться и отращивать бороду. Может быть, на
будущей неделе я сменю имидж.
Тишина, тишина. Тогда он развернулся на стуле, повернул>
ся ко мне спиной и сел за работу. Я встал, пошел в мужской
толчок и высунул башку в окно за глотком свежего воздуха.
Мужик был в точности как мой папаша: ОТВЕТСТВЕН>
НОСТЬ, ОБЩЕСТВО, СТРАНА, ДОЛГ, ЗРЕЛОСТЬ, все эти
занудные высокопарные слова. Но из>за чего они так мучают>
ся? Почему так сильно ненавидят? Такое чувство, что они про>
сто боятся, что кто>то другой веселится и вообще не страдает
большую часть своей жизни. Такое чувство, что они всем же>
лают нести такое же бремя, какое выпало на их долю. МАЛО
ему того, что я, как идиот, вкалываю за соседним столом; ма>
ло ему, что я на это трачу последнее отпущенное мне время —
нет, ему еще охота разделить со мной свои духовные убежде>
ния, чтоб я нюхнул его вонючие носки, преломил с ним его
же злобу и ненависть. Мне за это не ЗАПЛАТЯТ, уебок. Вот
что убивает меня на работе — не физическая нагрузка, а бли>
зость к живым мертвецам.
Я снова водрузился на стул. Он сидел ко мне спиной. Бед>
няга, вот бедняга. Я его подвел. Ему придется поискать в дру>
гом месте. А ведь мы с ним оба белые, а многие здешние —
черные. Я так и чувствовал, как он размышляет: ”Где еще в
этой конторе найдешь нормального белого парня?“
Наверно, он ввернул бы и про негров, если б я правильно
произнес все реплики. Пронесло.
Он сидел ко мне спиной. Спина у него была широкая, ра>
ботящая американская спина. Но я не видел его лица, и боль>
ше он со мной не заговаривал. Его допекло, что я не только с
ним не соглашался, но и не спорил. Он повернулся ко мне спи>
ной. Оставшийся вечер я провел спокойно и даже хорошо.

[ 139 ]
ИЛ 7/2019

Я пересматривал старую программу скачек, потягивал пивко
и покуривал, отходил от похмелья, чувствовал себя больным,
подавленным; подумывал о самоубийстве, не оставляя надеж>
ды на встречу с ангелом>хранителем, как вдруг в дверь посту>
чали, постучали очень тихо, я еле расслышал. Прислушался;
опять постучали. Я спрятал в камин коробку “Честерфилдса”
и открыл дверь, самую щелочку. ”Буковски? — спросил го>
лос. — Чарльз Буковски?“ — за дверью стояла женщина под мо>
росящим дождем, в девять вечера, под дождем, между чахлы>
ми цветками на переднем крыльце во дворе, где я жил, плохо
жил, среди пивных бутылок, шныряющих мышей и старых

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

***

[140]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2019

копий Эптона Синклера, Томаса Вулфа и Синклера Льюиса, и
я выглянул выглянул выглянул, а ТАМ БЫЛА ЖЕНЩИНА и
ЧТО за женщина под дождем в девять вечера — длинные ры>
жие волосы до поясницы, о Господи: целые тонны рыжего чу>
да. Лицо, распахнутое страстью, как цветок, как очищенный
от листиков бутон, такая любит играть с огнем, а тело — ну
прямо ходячий СЕКС, стоящий на месте подпрыгивающий
напевающий разглядывающий струящийся бурлящий секс
под дождем в девять вечера, спросивший: ”Буковски, Чарльз
Буковски?“ — на что я ответил: ”Входи“, — и она зашла, зашла
и уселась в кресло перед камином, и стены стали ходить ходу>
ном, как во время прихода, и ковер сказал, о Боже, мой черт
побери ооо ооооооооооо, и она ПОЛОЖИЛА НОГУ НА
НОГУ и юбка задралась, и я беззастенчиво уставился на ее
бедра, Господи, я как будто забалдел, бедра коленки высочен>
ные каблуки длинные чулки в обтяжку водопады и плоть, о
Господи боже, и она повела ножкой, выставила лодыжку, вау
вау вау, пощады! А рыжие волосы! Копна рыжих волос, ниспа>
дающих на спинку кресла, разгоревшийся под светом лампы
рыжий пожар, я едва держал себя в руках, едва соображал, я
не заслужил такое ЛИЦЕЗРЕТЬ, и я об этом знал.
— Будешь пива? — спросил я.
— Давай, — сказала она.
Я поднялся, еле ноги волочил. В моем шланге накопилось
столько, что хватило бы затушить целый лес, подожженный
напалмом.
Я вернулся с пивом, но не дал ей кружку и смотрел, как
она пьет из горла, как в нее заливается эта дрянь, в ее рыжие
волосы, в тело, во все остальное, я пялился на ее ноги и не
мог насмотреться, отпил из бутылки.
Она поставила пиво на пол.
— Ты великий писатель, — сказала она.
— Ради этого не стоило ко мне приходить.
— Нет, стоило. Стоило. Понимаешь, ты меня заинтриго>
вал, ты пишешь одно, а выглядишь, выглядишь как...
— Как бомжара?
— Ну да, или как больная горилла, как будто дряхлая го>
рилла>недомерок умирает от рака. А эти твои глаза, не глаза,
а щелки, но, когда ты их наконец ОТКРЫВАЕШЬ всего на се>
кунду — черт, я никогда не видела ТАКИХ ГЛАЗ, такого
ЦВЕТА, с таким ПОРОЧНЫМ ОГНЕМ...
— И ты пришла посмотреть на меня, какой я на самом деле?
— Наверное. Не знаю. Не знаю, зачем я пришла. Я не
знаю. Знаю только, что пришла. Не могла не прийти. Ты — го>
рилла. Змея. Ты какая>то мерзкая тварь. От тебя воняет. Я те>

[ 141 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

бя не знаю. Но точно знаю, что ты не из тех парней с корпо>
ративов Брайана, ты угрожаешь калекам, расхаживаешь по
комнате, проклинаешь всех и вся, а сам только того и ждешь,
как бы нажраться, еще и еще, и еще. Ты просто свинья!
— Женщины всегда стремятся нащупать мужское нутро и
укротить его, перевоспитать; а мудрый мужчина никогда не
откроется женщине. Он просто ослепит ее, потом погасит
пламя и снова станет самим собой. Прежде чем воспитывать
ребенка, женщина практикуется на мужчине. Мне женщины
вообще не сдались, разве что для траха. Я не попадусь в ло>
вушку. Любовь — это разновидность эгоизма. А для трусов лю>
бовь — оправдание трусости.
— Хорошо сказал, ублюдок. Складно звучит, только что
это значит?
Она опять взялась за пиво, закинула ногу на ногу, и юбка за>
дралась ЕЩЕ ВЫШЕ, Господи помилуй, задралась ОЧЕНЬ
ВЫСОКО, а эти ноги, эти бедра, эти рыжие ВОЛОСЫ, боже.
Я встал, отвел от ее губ бутылку и впился в них своим от>
вратным бородатым лицом, я засасывал, кривил ее губы мои>
ми, полностью жадно безумно, и она меня не оттолкнула, я
схватил ее за спину, изогнул ее спину, прижал головой к спин>
ке стула, наши губы прилепились срослись, я держал своей ру>
кой это КРУПНОЕ тело, о Господи, мы опрокинули бутылку,
и пиво вытекло на пол, другой рукой я потянулся к юбке и ста>
щил ее через верх, о Боже Боже Боже, она стояла, и я ее под>
талкивал, вел по всей комнате, ощущая на ушах и по всему ли>
цу эти рыжие волосы, это чудесное помешательство, и тогда я
стащил штаны и ОТЫМЕЛ ЕЕ, ОТЫМЕЛ, ОТЫМЕЛ, я взял>
ся за дело, схватил ее и вздернул за рыжие волосы. Я выгнул
больно выгнул ей спину и ОТЫМЕЛ ЕЕ, я трахал ее и держал
ее за волосы, потом схватил за ягодицы и раздвинул их, и при>
гвоздил ее прямо посреди ковра, распял ее, и ничто ее уже не
спасло бы, я насадил ее на пику, я пронзил ее пронзил, и мы
купались в желтом свете от лампы, и слышно было только
хриплое дыхание битвы. Ну кто бы мог подумать? Кто? Потом
БАБАХ — и стены пошатнулись, на улице мужчина поскольз>
нулся, упал, сломал лодыжку, и мы разомкнулись и, как черви,
расползлись в разные стороны, и она поднялась и сказала: о
Бооооже Бооооже Бооооже, как мне хорошо, мне так хорошо
с тобой, ты, жирный, грязный боров, и она отвернулась, по>
шла в душ и закрыла за собой дверь. Я сходил на кухню и под>
терся полотенцем для посуды. Взял еще два пива. Закурил.
Она вышла, и выглядела лучше прежнего, как будто вся све>
тилась пламенем, она была просто прекрасна, я запросто могу
сказать это вслух, она была прекрасна. Я пил свое пиво и смот>

[142]
ИЛ 7/2019

рел на нее, мы и слова не сказали друг другу. Я дал ей закурить.
Потом мне надо было выйти отлить. Я пошел в толчок, захлоп>
нул дверь, отлил, смыл за собой, вымыл руки, вышел... а ее уже
не было. Ушла — и все. Не попрощавшись. Ничего. Я посмот>
рел на кресло, где она сидела. Там, на полу, валялась бутылка
пива. Значит, это было на самом деле. Ведь я нашел ее сереж>
ку. Зеленую сережку. Одну. Вечно остается ОДНА. Какого хре>
на? Но такой у меня еще не было.
Я разом допил свое пиво и вышел на улицу. Было прохлад>
но. Что вверх, что вниз по Де Лонгпре — одно и то же. Люди
за семью замками. За дверьми, за окнами. У всех свое имуще>
ство, своя семья, свое безумие, банковские счета, ключи от
машины, запоры, грецкие орехи вместо лиц.
Я посмотрел на север, где она, наверное, жила с каким>ни>
будь слащавым интеллектуалом, который говорит высоко>
парными словами о серьезных вещах; каким>то парням эти
куклы достаются за так, а для меня уже удача — увидеть фото
в газете. Я взял ее сережку, ту зеленую сережку, и бросил ее на
север, с размаху, высоко в темное небо, она исчезла из вида в
неоновом месиве огней на Сансет булевар, в квартале к севе>
ру отсюда, и я крикнул: ”Лови свою сережку, детка, на, заби>
рай, и жизнь свою забирай, и все остальное, ах, детка>детка.
Но спасибо за комплимент — по высшему, блин, разряду “.
Потом я вернулся домой, нашел ее нетронутую бутылку
пива, поднял и пил пил пил. Я отыскал свою программу ска>
чек, сел в ЕЕ кресло, начал подсчитывать свой выигрыш на
скачках в Санта>Аните, и тут я заметил длинный рыжий во>
лос, очень длинный рыжий волос на подлокотнике, взял его
и поднес к зажженной сигарете самый кончик; он зашипел,
скукожился, легонько задымился. Я подносил сигарету все
выше и выше, пока этот волос совсем не сгорел, и у меня в ру>
ках остался жалкий ошметок, и тогда я сунул его в пепельни>
цу и поджег.
Чарльз Буковски. Бессмертный писатель. Бессмертный
любовник. Домой возврата нет. Теперь уже слишком поздно.
Я взялся за пиво.

Из классики ХХ века

***

Чувствую себя паршиво. Блин, старик, подкинь мне банок
пива, вон, в мешке для мусора. Нету на меня старухи, чтоб
разгребала мое дерьмо, и слава богу. Может, я поэтому такой
вуайерист и виртуоз мастурбации. Не выношу, когда под бо>
ком постоянно вьется киска. В смысле, когда сидит и донима>
ет меня своим переменчивым настроением и выносом мозга.
Еще по пиву? У тебя под ногами три банки в упаковке оста>

[ 143 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

лось. В коробке еще. У нас в Америке мужчину не считают за
мужчину без пары>тройки шлюх и машины последней моде>
ли. Ну ладно, я немного пьян. Поэтому, наверное, я сам себя
высмеиваю. Но взвали мне на плечи машину и парочку жен>
щин — и мне крышка. У меня ни телека, ни даже радио нет.
Большая бразильская п..да, которая хочет сесть на меня сво>
ей штукой, зовет меня последним из чудовищ. Ангельским чу>
довищем, понимай как хочешь. Но я и от нее удираю, хотя по>
трахаться бы с ней отлично, просто потрясно. Все>таки
что>то во мне поумнело. Как только ты выходишь из ван>
ной — у вас один личный ад на двоих. Да, мне есть что расска>
зать, только подгоню еще пива. Конечно, я отсталый вуайе>
рист. Уж лучше просто посмотреть. Я не хочу ее седлать.
Понимаешь? Короче, такая история. Для вуайеристов. Лад>
но, Фрэнк, я знаю, ты не из этих. Просто представь, что ты
один из нас. Да нет же, мать твою, я не гомик, почему всегда
всплывает эта тема?
Говорю же, мне паршиво, так что ты давай не выкобени>
вайся. Иногда мне так паршиво, что спятить можно. С тобой
так бывало, а, Фрэнк? Нет? Ну так ты простой американский
пьянчужка, со стандартными американскими чувствами. Тебе
приятно чувствовать себя МУЖЧИНОЙ. Нравится тебе чув>
ствовать себя МУЖЧИНОЙ, а, малыш Фрэнки? Да нет, не на>
рываюсь я на драку. А что, если я тебя уложу на лопатки? Твоя
жизнь будет кончена. Зачем ты меня перебиваешь? Я тут пы>
таюсь сменить тему и рассказать уже свою пошляцкую исто>
рию, и я могу поспорить, ты тоже, бывало, подглядывал — в
автобусе там, или когда какая>нибудь дама вылезает из маши>
ны, или если наклоняется над мусорным баком. Я не извраще>
нец, нет; я просто доволен собой. Отвали. Сказал же, мне пар>
шиво. Подкинь еще пивка. Дерьмо. Мне даже не дойти до
прачечной, забрать белье. Совсем крыша поехала. Я даже за>
был, КУДА я его сдавал! А когда я сталкиваюсь с этим, опять
приходится с какой>то фигней канителиться, это же свихнуть>
ся можно. С чем с этим? Да мне нужно ПОДСТРИЧЬСЯ! Сто>
матологи
еще
ничего,
но
парикмахеры
меня
ТЕРРОРИЗИРУЮТ! Потому что те еще КОЗЛЫ, вот почему,
Фрэнк. Вот поэтому самому! И знаешь, что ХУЖЕ всего? Нет?
Когда они заканчивают, Фрэнк, им обязательно надо
КРУТАНУТЬ меня в кресле, и прямо БАБАХ перед
ЗЕРКАЛОМ, и мне приходится смотреть себе в ЛИЦО, при>
творяясь, что смотрю на ПРИЧЕСКУ, как будто мне вообще
не насрать, если где>нибудь торчит вихор! Кому какое дело?
Да, блин, старик, я просто хочу УБРАТЬСЯ оттуда! А этот ко>
зел парикмахер стоит у меня за спиной, я вижу его отраже>

[144]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2019

ние, он зевает, а я как на иголках, и еще должен сказать ”хоро>
шо“ там, ”нормально“. Не знаю, где находится ад, но наверня>
ка в парикмахерской. Такая примитивная, тупая показуха, да,
Господи, кем это в людях заложено? Покажи мне хоть одного
стоматолога, который станет опираться мне локтем на грудь,
потеть, дышать на меня спиртным. Он знает что к чему —
”нееееее, совсем не больно, да?“, и потом ты сплевываешь
кровь и половину челюсти: ”неееееее, неееее, нормально,
увооооу...“ Морально — ты ему ничем не обязан, и он идет се>
бе дальше, насвистывает. У стоматологов удивительно развит
недостаток веры в свой талант, чего не встретишь среди па>
рикмахеров, даже самых бездарных. А бездарностей навалом,
хотя какая разница. И вот этот сукин сын парикмахер снима>
ет с тебя накидку, и ты предположительно встаешь совершен>
но спокойно, как будто все прошло чудесно и ты стал другим
человеком, а потом предположительно заплатишь и оста>
вишь ЧАЕВЫЕ этому сукину сыну! Ну, до свидания, говорит,
до встречи. И ты ему в ответ: до свидания. Пока, пока, пока.
Я пытаюсь рассказать свою пошляцкую историю. Чего?
Ага. Вот>вот, ВОТ ИМЕННО! Многим мужикам в парик>
махерских нравится. Многие сидят там часами, хотя им даже
стричься не надо. Им ничего не надо. Только и знают, что ре>
заться в криббидж и трепаться про спорт. Они спокойно
смотрят на грязный линолеум, по которому раскиданы уны>
лые мертвые волосы, и ничего не чувствуют. Это — адекват>
ное мужское население вселенной. Им не на что потратить
время, остается только наблюдать, как оно умирает. Все рав>
но что золотые рыбки. Ну а я не адекватный. Они до меня
всегда доебывались. Под ними я подразумеваю людей а>ля я>
должен. Блин, да от одной мысли о том, чтобы выправить во>
дительские права, я себе чуть глотку не перерезал. Все эти
люди, сдающие свои чертовы тестики. Вопросы такие про>
стые, что страшно становится. Люди чешут в затылке: ”Пссс,
приятель, чиво атвичать на третий вопрос? Ваще не въез>
жаю...“ Очереди, очереди, очереди, очереди — одинокая да>
ма за тридцать болтает со служащим, задает ему глупые во>
просы, один за другим, просто чтобы С КЕМ>ТО поболтать...
задерживая очередь минут на 15, а служащий, тоже одино>
кий, ленивый, со стояком, улыбается и отвечает на эти глу>
пые вопросы, один за другим. Со стояком, в духоте, все поте>
ют и бесятся. ДА ЧЕРТ ПОБЕРИ, ВСЕ ТАК СЛОЖНО И
ГЛУПО! Члены, парикмахеры, легавые, арендодатели, подо>
ходный налог... сплошное безумие. Бля, старик, подкинь еще
пивка, не могу. Никак не расскажу свою пошляцкую историю.
Никак не оплачу счета за газ, за свет, за телефон. Это все рав>

[ 145 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

но что тягать 4000 фунтов весу. Совершенно бессмысленно.
Та же самая ИЗНУРИТЕЛЬНАЯ канитель, все эти вшивые
счета, снова, и снова, и снова, бессмысленно. Берешь пере>
дышку, а ну его на хер, думаешь, дай недельки две поплюю в
потолок. А вернешься в съемную дыру — газа нет, свет отклю>
чили, телефон вырубили — чего ради? В общей сложности ты
должен им всего лишь $39; но им не терпится. Черт, да у тебя
же в бумажнике $80. Ты просто не соизволил сходить на поч>
ту и выписать платежное поручительство — очереди длин>
ные, девушки измученные или тупые, и всегда найдется иди>
от, который наступает на пятки и норовит протиснуться
вперед тебя. Придурки, раздолбаи! ЭТО ВСЕ ГРЕБАНАЯ
ВСЕЛЕННАЯ, я тебе отвечаю! ПРИХОДИТСЯ СТРАДАТЬ
ТАКОЙ ФИГНЕЙ, ЧТО НЕТУ ВРЕМЕНИ НА ЧТО>ТО
СЕРЬЕЗНОЕ. Едешь себе тихо спокойно, и вдруг нарываешь>
ся на штраф, потому что ВРЕМЕНИ не было починить эти
чертовы задние фары, которые тебе разбили на парковке. И
этот легавый тебя тормозит и находит еще восемь из десяти
неполадок...
Дружище, это же самоубийство, хорошо, что я оказался
рядом. Вот вам квитанция. Подпишите. Спасибо, сэр. Это
вам спасибо, офицер. Мне мозгов не хватает понять, могу я
безопасно водить машину или нет — знаете, ведь я действи>
тельно хочу себя убить.
Фрэнк, подкинь еще пивка. Все вокруг меня угнетает. Я не
могу допустить, чтоб еще какая>то п..да донимала тут меня
своей болтовней и запросами. Как ты не видишь, Фрэнк, вся
жизнь — война. И я слабею. У меня на полу валяется ворох га>
зет за неделю. Я не могу их подобрать. Я даже не могу пове>
сить рулон туалетной бумаги на роллер. Та же самая работа.
Прыжок и поворот. Опять работа. Я просто кладу рулон на
пол. Мне прострелили кишки, пристрелили душу. Поверь
мне, приятель, привести мою душу в относительный поря>
док — задача колоссальная и невыполнимая.
ЛЮБОВЬ мне нужна, говоришь? Чушь собачья! Ну да, я
одиночка, одиночки, как правило, вешаются; любовнику
нужна поддержка, и он ее обычно получает; все равно конча>
ется петлей. Конечно, я болен. Приступы головокружения, а
еще белые волдыри на руках; нарывы в заднице; воспаленное
горло, учащенное сердцебиение, битое стекло в ступнях, нев>
риты и бурситы, зубная боль, головная боль, язвы, вросшие
волосы и ногти на ногах, переломанные пальцы рук, бессон>
ница, тревожность — чего уж там. Только назови, у меня это
есть. А еще вуайеризм. О да. Из этого следует вот что. Да,
блин, я тут пытаюсь рассказать пошляцкую историю!

[146]

Из классики ХХ века

ИЛ 7/2019

Сижу я, значит, у врача в приемной. Зачем? Не хотел я те>
бе говорить, но у меня на заднице появилась какая>то тонкая
полоска, очень тонкая, изогнутая, как будто отсидел на шез>
лонге, и вот эта тонкая изогнутая полоска никак не проходит.
Глупо, я знаю. Как>то раз я видел голубя, лежащего на тротуа>
ре. Больного, наверное. У него отнялись крылья. Я видел,
что он дышит. И по еще живому тельцу уже ползали муравьи.
Верхний глаз был открыт и смотрел на меня. А по глазу полз>
ли муравьи. Я не знал, что делать. Я переступил через птицу
и пошел дальше по улице. Через пару часов я уже забыл о ней.
А теперь у меня на заднице эта полоска.
Нас было трое в приемной. Парень с костылем рядом со
мной. Девушка в невероятно коротенькой мини, с прекрас>
ными нейлоновыми ножками, взгроможденными на высо>
ченный каблук. О Боже, ммм. Короче, у меня встает. Глаз от>
вести не могу. Мне хочется смотреть. Вау, это все на халяву.
Это как зайти в чулан, набитый золотом. Такая дичь случает>
ся. А сами девки ведут себя так беззаботно. Те еще штучки, и
от этого не легче. Да что там. Я подглядывал уже и в 6 лет, и
в 8, и 10, 12, 48. Пацаном я пробирался под трибуны, запол>
зал под низ и разглядывал женские ножки, на пару с прияте>
лем, Гарри. Мы тогда ходили подглядывать на скачки. Там бы>
ло ветрено, и дело было летом. Мы много чего повидали.
— Ты только подумай, — сказал Гарри, — ЦЕЛЫЕ ТЫСЯ>
ЧИ КИСОК!
— Господи, — ответил я, — меня сейчас стошнит.
Теперь он судья в муниципальном суде.
Короче, сижу я в приемной у врача с этой полоской на зад>
нице, а рядом не тысячи кисок, и даже не миллионы, это во>
обще ужасающе, а всего лишь одна, я почти ее вижу, и так да>
же лучше. Конечно, я воображаю, как будто там есть что>то
еще, какое>то невообразимое чудо.
Член, например? Молодчина, Фрэнк. Я тут пытаюсь рас>
сказать пошляцкую историю, а ты встреваешь, как какой>ни>
будь тупой американский герой>одиночка за барной стойкой
в старой доброй местной забегаловке. Иди ты. Это смешная
история. Слушай. Говорю же, я вуайерист. Лады. Ну что, слу>
шаешь?
В самом РАЗГАРЕ стояка я вдруг подумал, и ЗНАЕШЬ, о
ЧЕМ я подумал? Ведь она сидит в приемной у ВРАЧА. Черт, да
у нее же может быть трипак или сифилис, да? И ЭТА ШТУКА
ТУТ ЖЕ ПАДАЕТ, И Я ПОЧТИ ВОЗНЕНАВИДЕЛ ЕЕ.
Думаешь, я спятил? Парень с костылем наверняка поду>
мал о том же, он уже десять минут подряд пялится на одну
из картин, где изображен замок на Рейне, которыми наш за>

[ 147 ]
ИЛ 7/2019

Чарльз Буковски. Опять записки старого козла

мечательный немецкий лекарь завесил все стены прием>
ной. У него там висело штук пять или шесть этих замков на
Рейне.
Что до меня — я взял журнал, идиотский. Ньюсуик, или
типа того.
Пришлось читать о том, как русские танки вторглись в
Прагу, хотя это уже давно не новость. Такой же бред, как по>
лучение водительских прав. Ни капли здравого смысла. Та же
херня, пустая трата времени и ожидание. Так вот, я перечи>
тываю это, только бы не смотреть на сифилитические нож>
ки. С журналом дело обстоит примерно так же, как с газет>
ной версией. Чертова безумная, тупая нудятина. Очередная
парикмахерская. Вот в чем весь ужас этих приемных. Это все
допотопный кондиционер. Приходится читать и ждать
ждать ждать, а иначе все сидели бы и смотрели друг на друга,
но, похоже, это так не работает. Так что люди листают, чита>
ют тупые журналы, сидят и ДУМАЮТ: от чего мне так плохо?
”Чехи спросили венгерских танкистов, почему те поддержа>
ли русских, хотя совсем недавно Венгрия сама пала жертвой
российских танков“. От чего мне так плохо, думают люди в
приемной, читая журналы. Может, у меня...
Страница за страницей, все думают и думают.
Потом берешь другой журнал и ждешь дальше.
Так я и сидел, но тут из кабинета вышла пожилая женщи>
на и стала что>то щебетать той ДЕВУШКЕ в коротенькой
юбочке:
— Охх, он наложил мне шов на глаз! Охх, милая, теперь
мне намного лучше! Шов придется вытащить попозже, но
мне теперь намного лучше!
— Ма, ты присядь, а потом уже пойдем домой, — сказала
девушка в коротенькой мини, в нейлоновых чулках на чуд>
ных ножках с высоченным каблуком. О Боже.
Мой разум на меня ополчился: дурак дурак, ты все пропус>
тил старикашка. Идиот, все это время ВПУСТУЮ! Она же
ДОЧКА! Ни трипака! Ничего! Чистая магия ножек, выстав>
ленных напоказ, ЗАДАРОМ, Господи помилуй, эти восхити>
тельные чистые ножки. WUNDERBAR!!!!
Я стал за ней подглядывать, прикрываясь выпуском
“LOOK” четырехлетней давности.
И только дело пошло В ГОРУ, как вдруг мамаша с дочкой
встают и УХОДЯТ. На дочери была такая черная короткая
нижняя юбка, красное платье, зеленые трусики, и когда ма>
маша скрылась за дверью, она одернула платье, потянулась,
грудь вперед, выпятив задницу, и ушла вслед за мамашей, а
мне остался только бледный луч света в проеме.

[148]
ИЛ 7/2019

Что потом? А как ты думаешь? Доктор вызвал парня с кос>
тылем, а я снял одну из картин с замком на Рейне, спустился
на лифте. Вышел на первом этаже, принес этот замок на Рей>
не в машину, закинул на заднее сиденье и уехал.
Зачем я это сделал? Сам не знаю. Может, это все, что мне
осталось от нейлоновых ножек в зеленых трусиках, не знаю.
Наверное, это все равно что вытащить одного муравья из гла>
за умирающего голубя. Пустяк. Подкинь мне пивка. Я ж ска>
зал, это смешная история. Чего не смеешься?
А? Та полоска на жопе прошла. Я думал позвонить тому
врачу, спросить, когда он будет снимать бабуле шов на глазу.
Но я ведь не могу даже рулон туалетной бумаги повесить, ку>
да уж мне туда звонить. Слушай, Фрэнк, ну я ж тебя просил,
ПОДКИНЬ МНЕ ПИВА. Говорю тебе, мне как>то паршиво...

NB

П Т 
Точка исчезновения
Рассказ
Перевод С 5 С 

ГЛЯДЫВАЯСЬ на детство, на обиды, от которых все
вскипало в груди, на минуты, когда чувствуешь, что по>
крыл себя позором, Гай Пти1 припомнил свой самый
счастливый день. Гаю девять лет, он весь скукожился под градом
придирок. Отец говорит: ”Нам нужно в Уолдоборо на похороны
Сары Странк. Побудешь тут один, ничего тебе не сделается“.
И вот родители уехали, дом затих, все его запахи стали от>
четливее в пустоте, и Гай на весь день стал хозяином всех
комнат. Он сидел, словно бы купаясь в солнечных лучах, раз>
неженный покоем, улыбаясь своей удаче. В экстазе уедине>
ния, в упоении тишиной ему казалось, будто некое существо
проглотило его целиком. И больше всего на свете ему хоте>
лось остаться в этом коконе блаженства, где голоса людей не
потревожат его, не станут отвлекать. Он не мог заглянуть в
свое будущее, а коли так — что толку загадывать наперед.
Год за годом он дожидался возможности вновь окунуться в
это блаженство. Окончив школу, другие ребята пристрои>
лись на промысел омаров или креветок, или на лесозаготов>
ки, или на бумажные фабрики; девочки вышли замуж или ста>
ли кассиршами в ”Осьерс“. Гай пошел служить на флот,
чтобы вырваться из родительского дома.
Когда он был на учениях в бухте Субик, у него умер отец.
Отец был курильщиком и астматиком, постоянно кашлял, да>
вился от кашля, задыхался от кашля; выкашлял из себя жизнь
до последней капли, как представлялось Гаю.
На флоте Гай научился сваривать трубы, а затем стал мор>
ским водолазом>глубоководником — ремонтировал под водой
корпуса кораблей и оборудование. За усердие, за свои беспреко>
словные ”Так точно, сэр“, готовность погружаться на большие

О

Originally published in the New Yorker
Copyright © 2017 by Paul Theroux
© С  С . Перевод, 2019
1. Petit (франц.) — маленький; говорящая фамилия.

[ 149 ]
ИЛ 7/2019

[150]

]

ИЛ 7/2019

глубины, причем несколько раз с неисправным снаряжением,
он получил разрыв барабанной перепонки и диагноз ”хрониче>
ская тугоухость“, после чего был демобилизован досрочно. Жи>
вя на пенсию по инвалидности, он смог закончить университет
в Ороно — изучал там историю, но ему больше нравилась рабо>
та на свежем воздухе, и он сделался плотником и сварщиком.
Мозги держал в тонусе чтением — преимущественно биогра>
фий и литературы по военной истории. Днем ходил со слухо>
вым аппаратом, прикрепляя его к травмированному уху.
Его мать вместе с овдовевшим Бадом Странком теперь
жила в трейлере в Брейдентоне, штат Флорида. Гай пере>
брался в Эллсуорт — снял там на Уотер>стрит комнату окнами
на реку у миссис Семпл, проживавшей там с тремя детьми, а
работу нашел в Бар>Харборе, в мастерской художника Элли>
отта Стенджера. Гай изготавливал рамы для картин, натяги>
вал холсты на подрамники, сколачивал ящики для транспор>
тировки работ в галереи, а иногда орудовал краскопультом,
орошая холсты цветными потоками, покуда Стенджер на>
блюдал со стороны, щурясь по своему обыкновению, пыта>
ясь разглядеть сквозь свой табачный дым, как задуманные им
образы теперь влажно блестят и разбухают на холсте.
— Это мой подмастерье, — говорил Стенджер посетите>
лям, приходившим в мастерскую посмотреть работы. В зда>
нии мастерской, огромном, как амбар, раньше размещалось
отделение “Ордена Лосей”1; Гай сделал там ремонт, следуя
указаниям Стенджера. Теперь это был уютный, в желтых то>
нах зал со сводчатым, как в соборе, потолком, со слуховыми
окнами; на двух стенах висели последние законченные карти>
ны Стенджера — так они сохли. В углу было что>то вроде от>
гороженной гостиной или кабинета: старый диван, мягкое
кресло, игровой автомат типа ”однорукий бандит“ c проре>
зью для пятицентовиков; если дернуть за ”руку“, автомат на>
чинал издавать звуки, а иногда в чашу на передней панели со
звоном сыпались монеты. За забрызганной красками што>
рой, кое>как скрытые от посторонних глаз, находились сталь>
ная рама, стеллажи с банками краски и бобинами малярной
ленты, краскопульт, на отдельной стойке — толстый рулон
чистого, пока еще ничем не расцвеченного холста.
— Ах вот где вы колдуете, — говорили посетители Стенджеру,
а он, когда его расспрашивали о технике живописи, отвечал ук>
лончиво, говорил, что не может посвящать их в подробности —
1. “Орден Лосей” — организация, объединяющая бизнесменов, квалифици
рованных специалистов и других представителей среднего и высшего клас
сов (основана в 1868 г. в США). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 151 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

творческий процесс слишком сложный и слишком выстрадан>
ный. Волосы у Стенджера были густые и вечно стояли дыбом —
словно кому>то назло. Безупречно>чистая рубашка навыпуск, си>
ние джинсы и холщовые туфли на веревочной подошве — тако>
ва была его обычная одежда; рядом со Стенджером стояли Гай и
его второй ассистент, Мэк Спинни, оба в фартуках, задубевших
от краски, в ботинках с испачканными мысками.
Гай мог изготовить из дерева чуть ли не любой предмет
обихода, в том числе незамысловатую мебель — стул или стол.
Внимательно рассмотрев что>то сломанное, непременно при>
думывал, как это починить. По металлу тоже работал ловко —
сваривал и паял, умел ремонтировать небольшие моторы. Го>
ворил: мастерить да чинить — дело нехитрое, был бы только
подходящий инструмент. “Эта — пять на шестнадцать”, — го>
ворил он о гайке, выбирая торцовый ключ. Он гордился сво>
им набором инструментов, хранил их на поддонах, в сталь>
ных ящиках и на крюках, часть — в гараже миссис Семпл,
остальные в подвале у Стенджера.
О современном искусстве он знал только то, что слыхал
от Стенджера: фигуративное искусство устарело, Пикассо —
аферист, Энди Уайет — всего лишь иллюстратор, только чис>
тый цвет чего>нибудь да стоит. Стенджер приводил в пример
собственные работы, свои горизонтальные полосы и идеаль>
ные круги, ленты и мишени.
Гай сообщил факты своей биографии: семья, флот, глухота,
университет, плотницкое дело — Тони Семплу, старшему сыну
миссис Семпл; этот шестнадцатилетний парнишка неустанно
его расспрашивал. Хотя Гаю было всего двадцать девять лет,
для Тони и младших детей — Адрет и Боба>Маленького — он
был кем>то вроде дядюшки, скорее добросердечным другом се>
мьи, чем жильцом.
Однажды, когда он прожил в этом доме полгода, вечером
в его комнату постучалась миссис Семпл. Он лежал в посте>
ли, уткнувшись в биографию Джошуа Чемберлена. Миссис
Семпл схватила книгу и сказала: ”Глаза испортишь“. И закры>
ла дверь на задвижку. ”Дети спят. Тони у своего отца. На ули>
це дождь. Начался прилив“. Этими фразами она словно бы
дала понять, что она тут главная, но Гай (его слуховой аппа>
рат лежал на тумбочке) не расслышал ни единого слова. Во>
просительно, как водится у глухих, уставился на нее; у Гая та>
кой взгляд всегда сопровождался улыбкой.
Она присела на край кровати Гая, опустив руки на колени,
и, покачиваясь, придвинулась к нему, слегка подтолкнула. По>
тянулась к лампе, щелкнула выключателем. Юркнула, уже раз>
детая, под одеяло. — Обними меня, Гай. Просто приласкай.

[152]

]

ИЛ 7/2019

Она не была для него первой, но на этот раз на него успо>
каивающе действовал вид дождевых капель на стекле, пере>
ливающихся в лучах уличного фонаря, и — хотя служба на
флоте осталась в далеком прошлом — он припомнил девушку
в гостиничном номере в Олонгапо: она встала на колени,
чтобы помочь ему расшнуровать ботинки. С миссис Семпл
ему вспомнилось, что женские ягодицы, даже самые гладкие,
всегда кажутся неожиданно холодными на ощупь, — намного
холоднее, чем губы.
Удовольствие, облегчение, удовлетворенное сознание,
что от тебя есть прок, — все это помогло Гаю справиться с нер>
возностью в тот первый раз в постели с миссис Семпл. Пока
он лежал, пытаясь перевести дух, она вскочила и, прежде чем
он решился что>то сказать, ушла. На следующий день, когда
он, заикаясь, попытался ее поблагодарить, она поднесла па>
лец к губам и отвернулась. Но были и другие свидания — все>
гда поздно вечером, внезапные, краткие. Она искала в нем
опору, а он был рад, когда она его обнимала, тоже ее обни>
мать, словно удерживая от падения в опасном месте.
— Я толстею, — сказала миссис Семпл однажды утром на
кухне, провожая его на работу. Дети были в школе, но Гай все
равно подошел опасливо.
И сказал:
— Я тебя не разлюблю, пока не станешь такой, что не об>
хватить.
Вместо ответа миссис Семпл всплеснула одной рукой в воз>
духе, словно подталкивая Гая к двери, — мол, на работу пора, а
другой рукой закрыла лицо; из>под пальцев полились слезы.
Втайне от людей Гай, к собственному удивлению, окреп ду>
хом. Ему приснилось, как он стоит, широко расставив ноги,
уперев руки в боки, с пистолетом на поясе, и говорит журнали>
сту: ”Этот тип возомнил, что может вломиться в мой дом, за>
стращать мою жену и припугнуть меня, а потом уйти живым“.
— Я не занимаюсь оп>артом1, — сердито сказал однажды
Стенджер, когда Мэк Спинни употребил это слово.
Гай, радуясь, что не он такое ляпнул, навострил уши — он
и сам гадал, в каком стиле они работают.
— Это живопись цветового поля2, — сказал художник.

1. Опарт (оптическое искусство) — художественное течение второй поло
вины XX века, использующее различные оптические иллюзии, основанные
на особенностях восприятия плоских и пространственных фигур.
2. Живопись цветового поля — род абстрактной живописи, в основе кото
рой лежит использование больших плоскостей однородных цветов, близ
ких по тональности и нецентрированных.

[ 153 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

Потом, когда Мэк шепнул Гаю: ”Всему есть свое название. Да>
же этим полосатым штучкам, которые мы красим“, — Гай вспых>
нул от укора совести, от ощущения, будто он кого>то предал.
В респираторах — чтобы не отравиться распыляемой крас>
кой — они трудились в рабочем отсеке огромной мастерской:
красили по трафаретам холст на подрамнике, а Стенджер да>
вал указания. Работали широкими валиками — наносили слои
разных красок между аккуратно отмеренными кусками маляр>
ной ленты. Живопись линиями, цветные полосы — одни широ>
кие, другие узкие, третьи — тонкие, как тростинки, — никогда
не пересекаются, никогда не накладываются одна на другую,
наносятся краскопультом на кремовый фон. Полотна с мише>
нями — концентрические круги, и на месте ”яблочка“ — непре>
менно круглый сгусток, цветное пятно. На следующий год —
шевроны: наклонные полосы смыкались под острым углом, не>
которые были с тонкой, как волос, золотой каемкой; Гаю нра>
вилось их писать, потому что они напоминали ему флотские
знаки различия: красные шевроны старшины, золотые шевро>
ны главного старшины корабля. А еще шевроны походили на
стропила, сработанные плотниками, на наклонные балки со>
борного потолка в мастерской Стенджера. Казалось, шевроны,
не в пример другим геометрическим формам, имели некий,
пусть и загадочный, смысл, и, когда мастерская вновь переклю>
чилась на круги, Гай приуныл.
— Круги лучше продаются, — сказал Мэк шепотом, как и в
предыдущий раз, и Гай, зардевшись, подумал, что лучше бы
не расслышал этого шепота.
Но кто их покупает? Сколько они стоят? Что делают с ни>
ми люди?
— Тут, смотрю, забрызгано, — сказал Стенджер. Он требо>
вал, чтобы линии были ровными, четкими, как лезвие брит>
вы. — Выбрось на помойку.
Гай — а он никогда не выбрасывал ничего, что, по его ра>
зумению, когда>нибудь могло пригодиться, — сворачивал от>
вергнутые холсты, клал в тубы и нес домой.
— Что это? — спрашивал Боб>Маленький, и Тони тоже
спрашивал.
— Картина, — говорил Гай. — Работа Стенджера.
— Больше похоже на тряпку, которой уже попользовались
маляры, — сказал Тони. Он поступил в ученики на стройку в
соседнем приморском городке.
— Произведение искусства, — сказал Гай.
— А чего ты смеешься? — спросил Боб>Маленький.
— Потому что оно написано мной. Точнее, в основном
мной.

[154]

]

ИЛ 7/2019

В мастерской висел рекламный календарь топливной ком>
пании с картинкой: молодой мужчина в костюме и галстуке,
стоящий на перроне с портфелем у ног — ждет поезда. Гай час>
то рассматривал эту картинку, пытаясь угадать по позе мужчи>
ны его настроение. Куда он едет — домой? Или уезжает?
Мэк привлек внимание Гая к железнодорожной колее — к
тому, как вдали рельсы срастаются воедино.
— Гляди, это точка исчезновения, — сказал он, тыча голу>
бым от краски пальцем в верхнюю часть сросшихся путей. —
Создает глубину пространства и перспективу. Все, чем
шеф... — Мэк помедлил, огляделся... — пренебрегает.
— Но в ней ничего не исчезает, — сказал Гай. — Просто мы
не можем увидеть то, что за ней. Она не невидимая. Она не>
постижимая. Загадка.
— В любом случае, это, по крайней мере, настоящая кар>
тина, — обронил Мэк чуть позднее, когда они натягивали на
подрамник очередной холст для Стенджера.
— А может, в этой тоже есть загадка, — сказал Гай о холсте,
с которым они возились. — Что>то, чего мы не видим, при>
ближается.
— Нет, эта одномерная. Ничего в ней не приближается. И
вообще, шеф не допустит, чтобы на его картины попадали ка>
кие>то ”вещи“. Он их на дух не выносит.
Теперь работа в мастерской шла сверхурочно: надо было
наверстывать, потому что Стенджер стал чаще уезжать — го>
ворил, что в Нью>Йорк — оставляя Гаю и Мэку указания на>
счет подготовки холстов к его приезду. Эти холсты, на разных
стадиях обработки, они складывали штабелем у стены.
— Конвейер, — сказал Мэк.
Гай, как всегда, огляделся по сторонам — испугался, что их
насмешки кто>то подслушает, хотя насмехался всегда один
лишь Мэк.
Однажды, вернувшись в мастерскую из очередной поезд>
ки, Стенджер велел Гаю и Мэку запаковать большую картину
наподобие подарка: завернуть в блестящую бумагу, перевя>
зать красной ленточкой.
— Такого никогда не бывало, — сказал Мэк. Они положили
картину в ящик и отправили в Нью>Йорк, на адрес издатель>
ства художественных каталогов.
— Шефа напечатают в каталоге, — сказал Гай.
— Читать не умеешь, — сказал Мэк. — Картина едет к Бем>
би Брикман.
— Тут написано: ”Брикман>каталог“.
— Она сама и есть каталог. Видишь? ”Президент и главный
управляющий“. Стенджер ее окучивает.

[ 155 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

Стенджер взял привычку бриться, но по>прежнему ходил
нечесаный, а вот одеваться стал шикарнее: шелковые рубаш>
ки, шейный платок, в теплую погоду — эквадорская шляпа>ка>
нотье. Ему было шестьдесят семь: в глазах Гая возраст весьма
преклонный, но мысль, что Стенджер ухаживает за некой
женщиной, вселяла в Гая надежду и блаженство.
Однажды в пятницу — дело было в конце весны — Стенд>
жер прибыл в Бар>Харбор за рулем спортивного кабриолета,
в сопровождении дамы. Она была маленькая — выглядела со>
всем девочкой, на голове огромная, в форме абажура голубая
шляпка, на носу солнечные очки, больше напоминавшие оч>
ки для плавания. Когда Стенджер подъехал (Мэк загодя услы>
шал трескучий шум мотора, приближавшийся со стороны
холмов), Гай выбежал из мастерской — помочь. Увидел, что
женщина, подавшись вперед, безуспешно пытается открыть
дверцу.
Гай протянул ей руку.
— Не дотрагивайтесь до меня, — сказала женщина откуда>
то из>под шляпы, выставила вперед ладони, отстраняя Гая.
— Неси чемоданы, — сказал Стенджер.
— В багажнике, — сказала женщина.
— Вот так прямо все — в багажнике? — спросил Мэк. И за>
хохотал, вообразив это себе наглядно.
Но Гай уже поднял крышку багажника и обнаружил, что
туда действительно втиснуты чемоданы. Выйдя из машины,
женщина запрокинула голову, чтобы осмотреть бывшее отде>
ление “Ордена Лосей”: хозяйским взглядом увидела здание
насквозь, а заодно, казалось, проглотила и растворила в сво>
ем желудке. “Шторы надо поменять”, — сказала она. Пока она
изучала мастерскую, стало видно ее лицо: поля шляпы его
больше не загораживали. Лицо маленькой девочки, но какое>
то скомканное, сурово>сосредоточенное, рот, нарисованный
помадой, застыл в кислой гримасе. Когда она сняла очки,
чтобы лучше видеть, оказалось, что глаза у нее синие и, как
показалось Гаю, очаровательные.
— Это Бемби, — сказал Стенджер со своей обычной инто>
нацией, приветливо, растягивая слова.
— Можете называть меня “мисс Брикман”. — Она поверну>
лась к ним спиной и направилась в мастерскую, шлепнув по
воздуху ладонью: этим жестом она манила за собой Стендже>
ра. — Эллиотт!
Но Стенджер ненадолго задержался спросить:
— Ну как машина, нравится? Это мне Бемби подарила, на
день рождения.
— Крутяк>машина, — сказал Мэк.

[156]

]

ИЛ 7/2019

Стенджер и мисс Брикман остались до понедельника в до>
ме Стенджера, откуда открывался вид на бухту. Гай, хотя в
воскресенье у него был выходной, согласился приехать из
Эллсуорта в мастерскую и достать со склада завершенные
картины, которыми мисс Брикман пожелала полюбоваться.
Большие полотна он прислонил к стене, те, что поменьше,
расставил на мольбертах.
Мисс Брикман сидела в шезлонге, одобрительно мурча, по>
кусывая дужку солнечных очков. Время от времени опускала
руку в сумочку, доставала помаду, мазала губы; тогда контуры ее
лица становились отчетливее, а ее слова более вескими.
— Вот одна из моих любимых, — сказал Гай. — Шевроны.
Он высказал бы намного больше: что для него значат шев>
роны, флот, стропила, костяк дома. Заодно ему хотелось дать
понять Стенджеру и новой спутнице Стенджера, что он не
дичится и не досадует, что в воскресенье пришлось тащиться
в Бар>Харбор. Но повисла пауза, навалившись на всех тяже>
лым грузом, и Гай так ничего и не добавил к своей фразе.
— Ну, значит, у тебя, возможно, когда>нибудь появится од>
на из них, — сказал Стенджер.
Не успел он договорить, как мисс Брикман громко вздох>
нула, нетерпеливо скрестила руки.
Гай улыбнулся, подумав: у меня она уже появилась, и еще
штук двадцать в придачу — те, которые мне было велено вы>
бросить.
— Пока достаточно, — сказала мисс Брикман. — Очень
сильные работы, Эллиотт.
Но пока Гай снова размещал картины на стойках на скла>
де, он услышал, как она что>то взволнованно шептала Стенд>
жеру.
Когда через месяц она второй раз приехала на выходные,
Гай, чтобы продемонстрировать свою доброжелатель>
ность — продемонстрировать и Стенджеру, и мисс Брикман в
одинаковой мере, — показал на ее сумочку с оборванным ре>
мешком:
— Я бы мог его починить. У меня есть шило подходящего
размера. Пять на десять, с тонким острием. Я им конскую уп>
ряжь починяю.
Мисс Брикман схватила сумочку, прижала к груди, словно
спасая от воров. Сумочка была необычайного оттенка зеле>
ного лайма, в безукоризненном, если не считать ремешка, со>
стоянии. Мисс Брикман уставилась на Гая — словно бы взяла
его на прицел веселыми, самоуверенными глазами.
— Сумка от ”Биркин“, — сказала она. — Ее цена, вероятно,
превышает ваш годовой заработок.

[ 157 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

В ее третий приезд она и Стенджер вообще не появлялись
на людях.
Мэк сказал:
— Забавно. Неужели Стенджер, в его>то годы, думает, что
у нее какие>то особые таланты? Или ему не она нужна, а ее ка>
талог?
Спустя четыре месяца Эллиотт Стенджер и Бемби Брик>
ман поженились. Церемония бракосочетания состоялась на
газоне перед домом Стенджера, свадьба — в мастерской, где
на стенах висели его картины. Мэк был за бармена, Гай вы>
полнял обязанности официанта, нарядившись в смокинг То>
ни — в тот самый, который Тони надел на выпускной в Эллсу>
ортской средней школе. Гай разносил подносы с закусками,
убирал грязную посуду, вытряхивал мусорные корзины и по>
могал работникам фирмы, которая обслуживала свадьбу (те
пожаловались, что им не хватает рабочих рук). Сам ничего
не говорил — только слушал.
— Он у нее третий, если не четвертый. Двоих она похоро>
нила.
— Они — словно король и королева. Могущественная пара
как>никак.
— ...Это же самый модный нью>йоркский ресторан.
Гости жевали, выпучив глаза, афишируя, что адски прого>
лодались, — прямо>таки обезьяны в зоопарке в час кормежки.
Это зрелище отбило у Гая аппетит.
— Тебе ничего не угрожает, — сказал ему Мэк, когда супру>
ги вернулись из свадебного путешествия. — Я слышал, шеф
говорил, что ты для него — большое подспорье.
— И кому же он это говорил?
— Женушке своей.
Наверно, рассудил Гай, все дело в подготовке к нью>йорк>
ской выставке: столько холстов требовалось натягивать на
подрамники и вставлять в рамы, сколачивать ящики, грузить
в фургон.
Гай с нетерпением ждал рассказов о выставке, но вот
Стенджер вернулся с вернисажа, поднялся по ступеням к две>
рям мастерской, где уже стоял Гай, и сразу, без лишних слов,
сказал:
— Мне придется с тобой расстаться.
Гай подумал, что ослышался: слуховой аппарат часто фо>
нил, затуманивая смысл слов. Он улыбнулся, надеясь, что недо>
разумение прояснится. А Стенджер сказал с болью в голосе:
— Не знаю, как я буду без тебя управляться.
— После всего, что ты для него сделал, — сказала миссис
Семпл.

[158]

]

ИЛ 7/2019

Она прижала Гая к себе. Но этим ее ласки ограничились.
— Тем более сейчас, в самый, наверно, неудачный мо>
мент, — добавила она, все еще обнимая его, словно бы служа
ему опорой. — Я познакомилась с одним человеком, — пояс>
нила она, когда Гай отстранился. — Адрет и Боб>Маленький
переедут со мной в Уотервилл. Тони собирается съехаться со
своей девушкой. Говорит, хочет открыть собственное дело.
Ремонтные работы.
— Это прекрасно, что ты познакомилась с таким челове>
ком, — сказал Гай. — Ты будешь счастлива. И дети тоже.
Адрет уже шестнадцать, все время ходит надутая. Часто
где>то шляется с друзьями допоздна. Красивая девушка с пир>
сингом в одной брови и в одной ноздре, с татуировкой — на
какой>то вечеринке наколола себе на затылке птичку, но
обычно ее не заметишь под волосами, подкрашенными зеле>
ной краской. Когда сидит, чуть ли не сползает со стула, бес>
прерывно зевает.
— Ты мог бы обзавестись своим жильем, Гай, — сказала
миссис Семпл. — Пора обзаводиться, тебе ведь... сколько?..
тридцать шесть.
— Тридцать восемь.
— Найди, куда перевезти все твои книжки, инструмент,
эту ветошь заляпанную. Может быть, ты сможешь пожить по>
ка у Лейна Фрейтера.
Лейн Фрейтер — приятель миссис Семпл по клубу садово>
дов — был художник, работал в технике квилтинга. Иногда,
когда миссис Семпл просила, Гай ремонтировал Лейну швей>
ную машинку. Лейн был колоритной личностью. Носил в ос>
новном одежду, сшитую собственноручно, — ходячая радуга в
алых брюках, лиловых жилетках в облипочку, а иногда, в хо>
лодные дни, в пончо, которое сам же и соткал.
Настенные панно Лейна напоминали Гаю паласы или ков>
рики: прямоугольные, с четкими геометрическими узорами
из полос или кубов, составленными из лоскутов контрастной
расцветки. Лейн говорил, что квилтинг — часть наследия его
предков, часть афроамериканской культуры.
— Стенджеру было бы интересно это посмотреть, — ска>
зал однажды Гай, заглянув к Лейну насчет починки. — Он, как
и вы, поклонник цвета.
— По мне, у него дутая репутация.
— Он недавно женился, — сказал Гай, парируя насмешку.
— Жалко мне ее, — сказал Лейн. — Раньше я часто видел
его первую жену на собраниях ”Анонимных алкоголиков“. О,
она могла много чего порассказать, просто ух! Но я нем как
рыба.

[ 159 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

— Я всегда думал, что неплохо бы как>нибудь побывать на
таком собрании. Не потому, будто у меня та же проблема —
чего нет, так нет. Просто хочется испытать, как там себя чув>
ствуешь.
— У меня проблема есть. И не одна. Так прямо и говорю:
”Я Лейн. Я гей. Я алкоголик. Я черный. Мне шестьдесят. И в
довершение всего я слишком много курю“.
Гай попытался скрыть свое изумление. Пока тянулся этот
разговор, он возился с машинкой. Верхний транспортер ба>
рахлил из>за бороздки на раме, и Гай, вместо ответа на тира>
ду Лейна, сказал:
— Я тут шлиц делаю.
— Делайте, что хотите. Лишь бы я мог вернуться к работе.
Когда Гай отошел от машинки, Лейн надавил на ножные
педали, и верхний транспортер справился со своей зада>
чей — подхватил материю, начал заглатывать ее своей па>
стью.
— Идеально, — сказал Лейн. Обернулся к Гаю: — Мэй
Семпл говорит, вы обожаете шоколад.
— Могу съесть хоть тонну, — сказал Гай.
И тогда Лейн широким жестом протянул Гаю шоколад>
ный батончик.
С тех пор всякий раз, когда Лейну требовалось срубить де>
рево, обрезать ветки или починить газонокосилку, он звонил
Гаю, и тот все для него делал, а Лейн угощал его байками из
жизни, частенько про безумную гульбу в Ки>Уэсте, где когда>то
работал официантом. Когда Гай заканчивал работу, Лейн го>
ворил: ”Я>то знаю, чего вам хочется“, — и привычным цере>
монным жестом протягивал ему шоколадный батончик. Когда
после бурана Гай расчистил подъездную дорожку от гаража
Лейна до шоссе — весь день махал лопатой, Лейн протянул
ему два шоколадных батончика.
И все же Гай чувствовал, что у него есть друг — Лейн; услы>
шав от миссис Семпл, что она переезжает, Гай пришел к Лей>
ну и спросил, не найдется ли какой работы.
— Я сейчас вытираю пыль и переставляю мебель. Кто бы
мне помог подвинуть вот это кресло.
Передвигая кресло, Гай сказал:
— Мне надо где>то пожить. Миссис С. кое>кого себе нашла.
— У меня на чердаке, — сказал Лейн. — Вам придется кой>
чего подремонтировать.
Гай соорудил новую лестницу — прикрепил ее к стене, как
корабельный трап. Выгородил себе на чердаке комнату под
скатами крыши — чувствуешь себя, как в палатке с треуголь>
ным сводом, — утеплил, обил гипсокартоном. Из окна, проде>

[160]

]

ИЛ 7/2019

ланного в свесе крыши, виднелась бухта. Комната была мень>
ше, чем в доме миссис Семпл, но почти все книги помести>
лись, а почти все инструменты Гай сложил в сарай Лейна.
В тот же день, когда Гай закончил ремонт и вселился на
чердак, Лейн сказал:
— Надеюсь, вы меня простите за то, что я мерзкий старый
скупердяй. Есть один маленький нюанс — арендная плата. Ви>
дите ли, раньше мне никогда не приходилось отапливать
чердак, но теперь, когда там появилась нормальная комната,
а в ней живете вы, мне придется нагревать бойлер посиль>
нее. Значит, придется тратить больше мазута.
— Я не рассчитывал жить здесь бесплатно, — сказал Гай.
Они договорились о сумме, и Гай, чтобы раздобыть денег
на арендную плату, дал объявление в ”Еженедельник дядюш>
ки Генри“ — мол, разнорабочий к вашим услугам (”Мальчик>
школьник средних лет“ — так начиналось объявление); рубка
и вывоз деревьев, плотницкие работы, колка дров. И он не
сидел без дела.
— Раньше так подрабатывали школьники старших клас>
сов. А теперь они больше не хотят этим заниматься. Теперь я
за старшеклассника, — говорил он Лейну.
Иногда в закусочной ”Депо Гриль“ ему попадался Мэк
Спинни. И говорил:
— Шеф по тебе скучает. Говорит, работа у него хуже спо>
рится.
— А как там жена?
— Мегера, но его картинами торгует ловко.
Видя, как хорошо Гай справляется с всевозможными зада>
ниями, его наниматели вспоминали, что надо бы сделать еще
три>четыре дела: дверная петля лопнула, стол шатается, стек>
ло треснуло, водосточная труба висит на одном гвозде, надо
кое>что купить и привезти, — а затем рекомендовали его зна>
комым.
— У меня почему>то протекает дымоход, — скажет какая>
нибудь женщина.
— Гидроизоляция прохудилась. Надо поставить новые
листы, приварить. У меня есть клепальный пистолет и паяль>
ник.
— С кладкой что>то не в порядке.
— Я могу заново расшить швы, — говорил Гай, взмахивая
правой рукой — словно бы что>то выхватывая из воздуха. —
Тут надо в основном мастерком поработать.
Осенняя колка дров переходила в зимнюю чистку снега, а
затем в весеннюю уборку домов и летнюю стрижку газонов.
На досуге Гай обычно сидел в своем чердачном гнездышке,

[ 161 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

где всегда было теплее, чем в остальных помещениях дома:
комнатка маленькая, на верхотуре.
— В этом доме один ты не мерзнешь, — сказал Лейн снизу.
Над трапом виднелась только его шапка с помпоном. — У те>
бя здесь, как в тостере.
Раньше, когда Гай лишь помогал ему изредка, Лейн казался
ему жизнерадостным, остроумным, уверенным в себе челове>
ком; Лейн всегда, не сумняшеся, находил, что сказать, когда
вручал Гаю шоколадный батончик. Но, сделавшись его квар>
тирантом, Гай увидел, что нередко выдаются дни, когда Лейн
в унынии даже не встает с постели, что его жизнерадостная
улыбка — почти всегда лишь маска, что он порой разочаровы>
вается в жизни и досадует, винит других в своих бедах, прини>
мается сплетничать, обнажая свою завистливость.
На Гая свалилась обуза, которую он считал долгом: подда>
кивать Лейну, чтобы тот сам себе казался великим остряком и
насмешником, сохранять иллюзию, что он предприимчивый
человек с железной волей, даже когда лежит как неживой.
— Ты художник, — говорил Гай. — Человек с творческой
жилкой. Ты можешь создавать произведения искусства.
— Зато ты мастер на все руки, — вяло говорил Лейн.
— Ну, делать>то я мало что умею. В основном починяю.
Лейн говорил:
— Верно. Это ключевая разница.
Лейн был слабовольным, беспомощным и одиноким. ”Да>
вай поболтаем. Ты же не будешь книжки до самого утра чи>
тать, правда?“ Лейну было шестьдесят лет. Он говорил, что
перестал чувствовать похоть — от курения отшибло. “Но я
счастлив, что могу без нее обойтись. Словно от оков избавил>
ся. Теперь я больше радуюсь жизни, знаю, что могу много
дать людям”.
Уверения, что он радуется жизни, иногда перерастали в
приступы неудержимого плача, мокрое лицо Лейна блесте>
ло, с подбородка капали слезы.
— Гай, я иногда ничего с собой поделать не могу — рыдаю.
— Потому что у тебя душа чувствительная.
— То же самое говорила мне мать, — отвечал Лейн, с воз>
рожденной гордостью поглаживая свои влажные щеки. — Го>
ворила: ”Спорь с судьбой — будь звездой“.
— В Мэне звездность не всегда срабатывает, — говорил
Гай. — Ну а я, наверно, относительно толстокожий.
У Гая, как он сам знал, характер был не слишком твердый.
“Не стану с вами спорить”, — говорил он собеседникам.
Или — эта фраза всегда была уместна: “Вполне возможно, что
вы правы!”

[162]

]

ИЛ 7/2019

Расплачиваться за работу шоколадками! Но, рассуждал
Гай, Лейн скуповат и не может переделать свой нрав. Гай при>
нуждал себя не напоминать Лейну об его прижимистости, жа>
лел его: бедняга уверен, что околпачивает Гая, всучивая ему
свои шоколадки. Гай знал, что Лейн несчастен. Лейн сам се>
бе портил настроение, беспрестанно подсчитывая расходы и
скаредничая, а Гай мысленно вопрошал: ”Как он до этого до>
катился?“ На этот вопрос Гай не знал ответа, а потому заклю>
чал, что Лейну он не судья.
Гаю и в голову не приходило, что надо стремиться к сча>
стью: он думал, что главное — удовлетворенность достатком,
когда имеешь все необходимое. А у него все необходимое бы>
ло. В детстве ему казалось, что будущее туманно и непостижи>
мо, он никогда не гадал, как сложится его жизнь. А когда вы>
рос, благодарил судьбу за каждую минуту покоя и считал
победой, если прожил очередной день без помех, благопо>
лучно вернулся домой и улегся на свою узкую кровать с оче>
редной, еще не прочитанной книжкой.
Он не думал о том, что будет утром, по ночам, как правило,
ничего не видел во сне. Снились разве что обрывочные сцены
побега, сорвавшегося в последний момент: погоня, пропасть,
запертые ворота, безобразная рожа, — а потом Гай благодарил
судьбу, что очнулся в своей солнечной и теплой комнате под
крышей.
Его заработков хватало тютелька в тютельку на то, чтобы
вносить назначенную Лейном арендную плату, заправлять бен>
зином свой пикап, покупать продукты, из которых он готовил
у Лейна на кухне незамысловатые блюда — яичницу, лапшу, ма>
кароны с сыром, бобы, супы. За пользование кухней он делал
уборку: мыл за Лейна посуду, драил мойку, мыл пол.
— Ты ко мне очень добр, — говорил Лейн.
— Всё по справедливости.
Миссис Джервиг, вдова, регулярно нанимала Гая. Он ко>
сил ей газон, обрезал деревья, заново обшивал гонтом сарай,
прочищал сливы в ванной и на кухне: ничего сложного. Она
была далеко не стара; на прогулках ходила резво, была жили>
стая, сильная. В ее размашистой походке — по тротуару она
ступала, словно по беговой дорожке в тренажерном зале, —
Гаю виделось нетерпение.
— А вы себе какое применение находите? — спрашивала
она его. — Когда остаетесь наедине с собой?
— Ну, наверно... Я много читаю.
Услышав это, миссис Джервиг что>то пробурчала под нос
и попыталась скрыть улыбку, словно он сознался в каком>то
чудачестве.

1. Шах Идрис (1924—1996) — наставниксуфий, выросший и работавший в
основном в Великобритании, автор более тридцати книг.
2. Ги (ghi) — английское слово, заимствованное из хинди. Означает ”топле
ное масло“.

[ 163 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

Почувствовав, что ей не по себе, Гай добавил:
— В основном биографии и книги по истории.
— А сейчас что читаете?
— О жизни Александра фон Гумбольдта.
Миссис Джервиг скорчила легкую гримасу.
— Он был знаком с Томасом Джефферсоном. Сражался с
электрическими скатами. Объездил всю Южную Америку. В
Акапулько тоже заезжал. Придумал названия десяти видам
животных и множеству цветов. Но, правда, человек был скорее одинокий. Остался навсегда холостяком.
Озадаченная этой информацией, но изумленная тем, что
Гай смог ее озадачить, миссис Джервиг пригласила его в следующее воскресенье в ”Восточный ветер“.
— Я здесь впервые, — сказал он, когда они сели за столик.
— Вы же здешний уроженец.
— Ну, мимо проходил часто, это да.
Она говорила, поглядывая на других посетителей в зале,
но он все время терял нить беседы, поскольку миссис Джервиг уселась со стороны его травмированного уха. Он не расслышал, что именно побудило ее заявить:
— Здесь все вечно сетуют на его измены. Однако я подумывала о романе с президентом. Правда, из уважения к первой
леди, мне пришлось бы ему отказать.
Когда кто-то был слишком говорлив, Гай молчал еще больше обычного. В нем теплилась надежда, что говорун смутится
и умолкнет, но так случалось редко; молчание Гая только подталкивало окружающих к болтливости. Миссис Джервиг както спросила:
— Вам не кажется странным, что мы едим за одним столом, и все же вы — мой наемный чернорабочий?
Гай улыбнулся. И сказал:
1
— Идрис Шах .
— А по-английски?
— Он говорил: “Когда вы поймете разницу между сосудом
и его содержимым, вы обретете знание”.
Миссис Джервиг захлопала в ладоши, восхищаясь тем,
как уверенно Гай говорил:
— Я буду называть вас ”Ги“, на французский манер.
2
— В Индии так называют масло. Ги .

[164]

]

ИЛ 7/2019

Миссис Джервиг положила вилку с нанизанным кусочком
рыбы, которую было поднесла ко рту, вытаращила глаза.
— Об этом упоминает Ганди в ”Истории моих эксперимен>
тов с истиной“1.
— А что у него были за эксперименты?
— Наверно, его женитьбу на Кастурбе — так звали его суп>
ругу — в тринадцать лет можно назвать экспериментом. Кас>
турба была на год старше него.
Однажды, когда он работал у миссис Джервиг — клал но>
вую плитку в одной из ванных, — хозяйка предложила пообе>
дать в пиццерии.
— Я угощаю, — сказал Гай.
И до самого конца обеда не находил себе места — гадал,
хватит ли у него денег. Извинился — мол, отойду на минутку,
в мужском туалете вынул все свои деньги из бумажника, пере>
считал, но беспокойство не отпускало.
— Что сталось с фон Гумбольдтом? — спросила миссис
Джервиг, когда он вернулся.
— Я с ним покончил. Читаю ”Андерсонвилль“2.
Миссис Джервиг, склонив голову набок, бросая на Гая ос>
торожные взгляды, словно бы взывала к нему объяснить по>
подробнее.
— Лишения, хаос. Одна из множества позорных страниц
войны.
— Это про какую войну?
Гая ужаснуло, что она этого не знает. Он сказал, щадя ее
самолюбие:
— Когда>нибудь я вам про это все разъясню.
Принесли счет. Прикинув, что денег хватит, Гай оживился.
Миссис Джервиг сказала:
— Да вы бодрячок.
Потеребила свои льняные брюки, увидев, что он их вни>
мательно рассматривает.
— Кюлоты, — сказала она.
— Санкюлоты. Так называли бедняков во время Француз>
ской революции, — сказал Гай. — Бесштанники.
Миссис Джервиг вновь уставилась на него с недоумением,
в котором сквозило сожаление.

1. Автобиографическая книга Махатмы Ганди, издавалась на русском языке
под названием ”Моя жизнь“.
2. В Андерсонвилле, штат Джорджия, во время войны Севера и Юга нахо
дился лагерь для военнопленныхсеверян. Условия содержания были тяже
лые, без малого 13 тыс. из примерно 45 тыс. военнопленных умерли в зато
чении.

1. Вероятно, традиционный ежегодный Фестиваль Омаров в Рокленде,
штат Мэн. Все упомянутые в рассказе топонимы — реальные.

[ 165 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

Через несколько дней Лейн сказал своим дразнящим певу>
чим говорком:
— Ты встречаешься с пресловутой Бетти Джервиг.
— Просто приятельница.
— Она, знаешь ли, вдова. Есть такие изголодавшиеся вдо>
вушки. Полакомится тобой и тапочек не выплюнет.
В другой раз, снова в пиццерии, — возможно, миссис Джер>
виг выбирала именно пиццерию, потому что это заведение
было по карману Гаю, — она потрогала его рукав и сказала:
— Какие замысловатые стежки.
— Порвал рубашку об храповик. Это штопка несложная, —
сказал Гай. — Если есть грибок для штопки и подходящая
иголка, управишься в два счета. Рубашка хорошая, жалко ее
отправлять на ветошь.
Миссис Джервиг ничего не сказала, и Гай продолжил: —
Люблю латать автомобильные камеры — мне запах клея нра>
вится. Сам меняю масло в своей машине, все чиню.
— А я обычно, когда вещи приходят в негодность, их вы>
брасываю. Покупать взамен новые — это же совсем недорого.
У Гая возникло подозрение, что она презирает его за эко>
номность, но он все равно полагал: вот так, малыми делами,
можно изменить мир.
На Фестивале Омаров1 миссис Джервиг и Гай прогулива>
лись между лотками торговцев. Гай вытряс из бумажника по>
следние двадцать долларов и купил две порции омаров с куку>
рузой и песчаными ракушками.
Держа в руках тарелки, они прошли к столам для пикни>
ков, установленным у бухты, — подальше от детского визга и
звуков джаза; приступили к трапезе, глядя на парусные яхты
у причалов, повернувшись спиной к шумному фестивалю. Гай
ненавидел парки, обнесенные заборами, — все равно что
клетки. Лес — совсем другое дело, пешие походы — всегда с
удовольствием. Однажды он прокатился на мотоцикле: это
как полет.
Глядя, как миссис Джервиг держит кукурузный початок —
обеими руками, методично проворачивая, обкусывая со всех
сторон, он припомнил предостережение Лейна: ”Полако>
мится тобой и тапочек не выплюнет“. Отложив объеденный
початок, миссис Джервиг промокнула губы бумажной сал>
феткой. Сказала:
— И к чему же все идет?

[166]

]

ИЛ 7/2019

Гай постучал по слуховому аппарату — иногда он это про>
делывал, чтобы выиграть время, обдумать ответ, — надавил
на наушник, словно пытаясь внести ясность в только что ус>
лышанное.
— Мне нравится быть вашим другом, — сказал он наконец.
Миссис Джервиг нащупала взглядом чайку, стала ее при>
стально рассматривать, наблюдала, как та уселась у бочки с му>
сором и принялась долбить клювом пустую коробку от пиццы.
Потом миссис Джервиг скомкала свою тарелку, завернув в нее
остатки омара, кинула в бочку — испуганная чайка улетела.
— Голова раскалывается, — сказала она, когда Гай потянул>
ся было ее утешить. Вскинула руки жестом Бемби Брикман —
”Не дотрагивайтесь до меня“, схватилась за виски, побрела
неверной походкой к автостоянке, к пикапу Гая. Когда Гай за>
брался в кабину, она уже сидела на пассажирском сиденье,
разглядывая свои руки.
До ее дома доехали молча, она сказала: ”Мне надо немно>
го побыть одной“, — выскользнула из кабины, оставив дверцу
приоткрытой.
Гай вылез, обошел вокруг пикапа и, закрывая дверцу, уви>
дел, как миссис Джервиг поднимается на свое новое крыльцо.
Крыльцо, построенное и выкрашенное его руками. Непосред>
ственно перед тем, как вворачивать шурупы, он обрабатывал
каждую ступеньку клеем, чтобы никогда не скрипела и не рас>
шатывалась. Гаю было приятно видеть, что ступеньки под нога>
ми миссис Джервиг не прогибаются.
Он уловил ее намеки. ”К чему все это идет?“ — всегда важ>
ный вопрос. Но Гай не мог на него ответить, потому что был не>
богат и не мог вообразить, возможны ли между ними какие>то
отношения — разве что иногда вместе пообедать в пиццерии.
Потерять миссис Джервиг как нанимателя — это еще можно
пережить, но Гаю было больно терять ее дружбу, а вдобавок ему
казалось, что он ее чем>то обидел. Теперь он почувствует себя
неловко, столкнувшись с ней на почте или в ”Ханнафорде“1.
В следующую субботу он, как и опасался, увидел ее на поч>
те: она шла к выходу. Поспешил придержать дверь. Миссис
Джервиг прошла мимо, не вымолвив ни слова, в замешатель>
стве припадая на одну ногу.
Теперь с работой стало хуже. Те, кто приезжает на лето,
разъехались, и все побережье обезлюдело: дома опустели,
мостки перенесены на берег, закреплены цепями. Не про>
шло и месяца, как Гай задолжал за комнату. Лейн, работая за

1. ”Ханнафорд“ — сеть супермаркетов в штате Мэн.

[ 167 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

швейной машинкой стоя, в митенках, шерстяной ермолке и
вышитой безрукавке, твердил про цены на мазут.
Гай сказал:
— У меня есть одна идея.
Ночью его осенила идея насчет того, что библиотека у не>
го богатая. Но есть ли смысл хранить книги, которые ты не
намерен перечитывать? Книги на полке в комнате — бес>
смысленные трофеи, только пыль собирают. Но каких>ника>
ких денег стоят.
Он набил книгами шесть больших ящиков — сократил
библиотеку на треть — и отвез в букинистический в Бар>Хар>
боре. Но, когда он втащил в магазин первый же ящик, хозяин
забеспокоился.
— Не вынимайте, — сказал он. — Я сам посмотрю.
Гай хотел было объяснить, что многие из этих книг купил
здесь же, в букинистическом. Но хозяин уже копался в ящи>
ке, недовольно морщась, отшвыривая книги.
— Честно говоря, мне они совсем ни к чему, — сказал он. —
Почти все эти книжки продаются через интернет: один цент
штука, доставка за счет покупателя.
— Тут в основном биографии, — сказал Гай, словно бы не
услышав. — Черчилль. Рузвельт. Лорд Солсбери. Кое>что по
военной истории. Падение Сингапура.
— А это что такое? — спросил хозяин, выудив из стопки
глянцевую брошюру.
— Каталог Эллиотта Стенджера. К одной из его нью>йорк>
ских выставок. С автографом.
— Двадцать долларов. Еще что>нибудь с автографами есть?
— Каталог Джейми Уайета из музея Фарнсуорта. Я высто>
ял очередь. Он нарисовал на титульном листе поросенка.
— Тридцать, — сказал хозяин. — Остальные я вам советую
подарить библиотеке. Вам дадут распечатку>квитанцию. Смо>
жете получить по ней налоговый вычет.
Гай хмыкнул, подумав, что никаких доходов не имеет, —
декларировать ему нечего, налоги не с чего высчитывать.
Вместо библиотеки поехал в Томастон, в тюрьму, отдал кни>
ги туда.
Вот еще идея: а не продать ли часть инструментов? Одна
мысль о расставании с ними — все равно что ожидание ампу>
тации, но за жилье платить надо. Электрический дровокол —
штука дорогостоящая, и потенциальный покупатель у Гая на
примете был: один мужчина похвалил дровокол, когда Гай на>
колол ему три с половиной кубометра дров.
— Элвина нет дома, — сказала жена этого человека, когда
Гай к ним постучался.

[168]

]

ИЛ 7/2019

Облегченно вздохнув, Гай вернулся к Лейну. И, возможно,
судьба все устроила к лучшему, потому что у Лейна его ждала
новость.
Тони, сделавшийся строительным подрядчиком, оставил
Гаю номер телефона. Сказал, что ему требуется кровельщик.
“Я плотник”, — всегда говорил Гай гордо, потому что работа
по дереву — ремесло, где важны точные замеры и зримая сим>
метрия, ремесло, которое иногда поднимается на уровень
искусства. Чтобы изготовлять и соединять между собой дере>
вянные детали, требуется не только умение, но и чувство пре>
красного. У древесины чудесный запах: терпкая сосна, смоли>
стый аромат дуба, яблони и груши; у древесины замысловатый
рисунок, а цвет самых разнообразных оттенков, совсем как цве>
та кожи у людей. Все прочие материалы — металл, пластик, че>
репица — казались ему не особо эстетичными, какие>то компо>
зиты, ни тебе сердцевины, ни древесного сока, ни прожилок.
— Я весь твой, — сказал Гай.
— Наверно, бригаде лучше не говорить, что мы были зна>
комы раньше, — сказал Тони, когда Гай приехал в Кемден на
объект — в частный дом, где кипела работа.
Гай кивнул и подумал: да, тогда Тони будет выглядеть авто>
ритетнее.
Им заказали реконструировать дом на первой линии у океа>
на: громадный, с ”широкими плечами“, как тут это называется,
с щипцовой крышей и просторной террасой; боковые стены об>
шиты гонтом из белого кедра, а кровля покрыта — для Гая это
был настоящий подарок — дранкой из красного кедра1. Древе>
сина красного кедра тоже похожа на человеческое тело, а когда
ее обрабатываешь, источает пряный запах.
— Какой ширины нахлесты он хочет? — спросил Гай.
Тони, мало разбиравшийся в кровельных работах, даже
не понимал вопроса, пока Гай не разложил на заднем борту
своего пикапа несколько дранок и не показал ему разные ти>
пы нахлестов.
— Если дранка выступает вот на столько, на полтора дюй>
ма, она дольше продержится в непогоду, — сказал Гай. — Так
долговечнее. И поставь рейки, чтобы дранка лучше дышала.
— Передай все это бригаде, — отозвался Тони.
В тот же день, работая на крыше, Гай услышал, как Тони
объяснял владельцу дома: ”Нахлест с расчетом на то, чтобы
дранка выступала на полтора дюйма. Это моя конструкция,

1. Белый кедр и красный кедр — распространенные в Северной Америке на
родные названия видов туи.

[ 169 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

чтобы кровля дольше выдерживала непогоду“. Гай почувство>
вал гордость за то, что Тони говорит так самоуверенно. Поду>
мал: Тони всегда все схватывал на лету.
Гай руководил кровельщиками, но и сам брал в руки шуру>
поверт, чуть ли не каждый день работал дотемна, пока не до>
вел дело до конца. Проект — как, видимо, всегда бывает при
строительстве или ремонте — становился все масштабнее: у
заказчика менялись планы или появлялся какой>то новый
многообещающий замысел, а Тони подкидывал свои идеи.
Когда кровельные работы завершились, Гай перешел рабо>
тать внутрь: гипсокартон, полы, шкафы. Обнаружилось, что
некоторые ригели пола подгнили. ”Вырвать все с мясом“, —
сказал заказчик и похвалил Гая за изготовленные им новые
ригели — очень хорошо пригнаны.
— Раз он тебе почти как сын, он тебе сверху что>нибудь от>
стегивает? Или нет? — спросил Лейн.
— Заказчик доволен, это всего важнее, — сказал Гай, пони>
мая, что Лейн добивается от него совсем другого ответа.
На второй месяц работы у Тони Гай сообразил, что распо>
ряжается своей зарплатой так экономно, что больше полови>
ны удается откладывать на банковский счет. Плата за комна>
ту в доме Лейна, казавшаяся ему гигантской, пока он был
разнорабочим, теперь по сравнению с его заработком выгля>
дела пустячной. Новую одежду он никогда не покупал — оде>
вался в секонд>хендах; арендная плата, продукты, книги из бу>
кинистического и техобслуживание пикапа — вот и все его
расходы. Телевизора у него не было, а приемник был; Гай чи>
тал книги, слушал по радио репортажи бейсбольных матчей,
спать ложился рано.
Гай поставил перед собой задачу накопить пять тысяч дол>
ларов. А выполнив ее, решил накопить десять. Ему казалось,
что с такими деньгами можно делать все, что душе угодно: по>
ехать куда вздумается, купить все, что понадобится, — жилой
прицеп, кемпер, дом на колесах. Десять тысяч долларов —
это свобода.
То, что Гай не поддерживает разговоры о деньгах, дразни>
ло любопытство Лейна: тот, как видно, заподозрил, что эко>
номность Гая — признак не бедности, а обогащения.
— В этом году цены на мазут растут, — сказал Лейн. — И на>
логи на недвижимость тоже.
Он повысил арендную плату на пятьдесят долларов, а ко>
гда Гай без долгих препирательств согласился, Лейн пожа>
лел, что не попытался накинуть побольше.
— Мои галеристы говорят, что им сложно сбывать мои ра>
боты.

[170]

]

ИЛ 7/2019

— Стенджер так тоже часто говорил.
— Не удивляюсь. Смотрю на его картины и думаю: ”А это
вообще что?“
— Потому что в них нет перспективы? Нет точки исчезно>
вения? — спросил Гай.
— Издеваешься! — сказал Лейн.
Когда Лейн упомянул о творчестве Стенджера, Гаю вспом>
нилось, что в сарае Лейна лежат не только его ящики с по>
житками, но и рулон отвергнутых Стенджером картин. Каж>
дое полотно, которое оказывалось в руках Гая, он наматывал
на предыдущие, и на момент его увольнения рулон своей тол>
щиной и формой стал точь>в>точь диванный валик.
Гай взял лоскуты тонкой цветастой парчи, которые Лейн
выбросил за ненадобностью, сшил чехол в форме сосиски,
надел его на рулон картин и положил на свою кровать вместо
валика.
— Ну и ну, очень симпатичный аксессуар, — сказал Лейн, в
очередной раз наведавшись на чердак; говорил он это, дер>
жась за лестницу, выглядывая из люка.
— Надо же сарай немножко разгрузить, — сказал Гай.
В том, как Лейн восхищался маленькими успехами Гая, не>
пременно сквозило раздражение — но откуда только оно бра>
лось? Лейн владел всем домом, а Гай занимал лишь каморку
на чердаке, которую сам выгородил и отделал. Но он прав,
подумал Гай. Я везучий, а Лейн — нет, либо не считает себя ве>
зучим, а это то же самое, что быть невезучим.
Однажды вечером, вернувшись с работы, Гай застал Лей>
на рыдающим на диване; лицо мокрое, искажено до безобра>
зия горестной гримасой.
— Люди думают, что у мировых проблем есть какое>то ре>
шение, — сказал Лейн, выпятив нижнюю губу. — Отнюдь: нет у
них никаких решений, потому что почти все люди на свете ту>
пые — вот в чем главная мировая проблема. Они не покупают
картин, не читают книг, не мыслят самостоятельно — но это
данность, это еще не самое страшное. — Он чихнул, одышли>
во вздохнул, по>ребячьи утер нос ладонью. — Я говорю о дру>
гой тупости — о тупости животного. О тупом инстинкте. В ка>
ждом поколении люди совершают одни и те же роковые
ошибки — на войне, в политике, в бизнесе. История мира —
это история человеческого идиотизма. Никогда уже ничего
не изменится. Все меняется только к худшему.
На следующий день Лейн как ни в чем не бывало сидел за
швейной машинкой и работал, и все же казалось, что у него
что>то наподобие похмелья после вчерашних рыданий: чув>
ства притупились.

[ 171 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

— Ты говорил, что хотел бы побывать на собрании ”Ано>
нимных алкоголиков“, — сказал в тот вечер Лейн. — Если хо>
чешь, пойдем со мной в среду.
В тот сумрачный день, сидя в машине Гая, Лейн подметил
вслух, что пикап в прекрасном состоянии.
— Чистая машина всегда лучше ездит, — сказал Гай.
Собрание проводилось в пристройке к общественному
центру в Эллсуорте: четырнадцать мужчин и женщин на
складных стульях, председатель — бородач в бейсболке — за
столом. Кроме Лейна, чернокожих не было. Участники один
за другим представлялись, некоторые рассказывали исто>
рии — об искушениях, об успехах, выражавшихся в количест>
ве дней без спиртного. Каждому, кто вставал с места, после
его свидетельства аплодировали. Лейн рассказал, как над
ним измывались, когда он работал официантом в Ки>Уэсте.
Гай восхищался ими всеми — их искренностью, их смире>
нием. Их мытарства, обноски, обветренные лица и дрожа>
щие руки — во всем этом ему виделись приметы мужества. А
главное, он почувствовал, что в комнате царит атмосфера
дружбы, сердечного товарищества, которую он видал толь>
ко на флоте. Наденьте на этих людей форму, и их уже не
отличишь от матросов на шканцах — ватаги добрых това>
рищей.
”Я прикрою тебя со спины“. Более ободряющей фразы
Гай не знал. Это обещание исцеляло мир. А здесь, на собра>
нии ”Анонимных алкоголиков“ все, казалось, друг другу гово>
рили: ”Я прикрою тебя со спины“, хоть и другими словами.
После собрания Лейн познакомил Гая с одной из женщин,
которые рассказывали о себе.
— Я Никки. Не пью двадцать два месяца. Из>за пьянства
потеряла дочь, — сказала она. И добавила: — Не хочу еще и се>
бя потерять.
— Никки, это мой квартирант Гай. Гений ремонта.
Глаза у нее были, как у испуганной совы, лицо осунувшее>
ся, волосы длинные, обвисшие, руки — красные то ли от хо>
лода, то ли от работы. Она вышла на улицу покурить за ком>
панию с Лейном.
— В дырявых трубах что>нибудь понимаете?
Трейлер, где жила Никки, стоял на фундаменте из желез>
нодорожных шпал на поляне, окруженной высоченными
елями, — крышу укрывал целый ковер из еловых иголок. Во
всем чувствовалось небрежение: оконные рамы ржавые,
дверная ручка разболталась, но, увидев под окнами ящики —
в тот зимний день пустовавшие, — Гай без малейшего сомне>
ния подумал, что летом они будут полны цветов. Внутри, в уз>

[172]

]

ИЛ 7/2019

ких комнатках, пахло кошками и плесенью, подгоревшим
хлебом, нечищеными пепельницами и слащавыми духами.
Он лег навзничь, чтобы залезть под мойку: вначале орудо>
вал гаечным ключом, затем ножовкой, чтобы вытащить проху>
дившуюся муфту, которая была между трубой и краном. Никки
наблюдала с интересом, стояла над Гаем, пока он вставлял но>
вую муфту, а затем выгребал из>под мойки залежи отсыревших
тряпок и размокшей бумаги.
— Из>за этого у вас прогнили половицы под мойкой.
Слабо застонав, Никки превратилась в беспомощного ре>
бенка, начала поколачивать себя пальцами по щекам, тере>
бить волосы.
— Выход прост, — сказал Гай. — Новые половицы.
— Лейн был прав, — и она пожала ему руку, — вы гений.
— Тут просто нужен подходящий инструмент, — ее паль>
цы, вжимаясь в его руку, распространяли вокруг себя сия>
ние. — Но сейчас я кровельщиком работаю.
Никки сказала:
— Не знаю, как вы в такую погоду можете работать на крыше.
— Иногда нелегко. Но, как говорится, кто мерзнет, тот,
значит, не слишком усердно работает.
— Какой дурак так говорит?
Гай замялся, затем произнес, заикаясь:
— Да так, один... Мой начальник.
— Я бы ему сказала, куда засунуть его безбожную крышу.
— Он мой сын. Тони. Пасынок, я хочу сказать. Я помогал
его воспитывать. Но платит он мне хорошо.
Никки не произнесла то, что Гай боялся услышать. ”Значит,
ваш пасынок вами помыкает?“ Она смягчилась, снова дотрону>
лась до его руки, налила ему еще кофе, упросила посидеть с ней
на кухне. Держа на коленях кошку, стала рассказывать о своих
пьянках, о Высшей Силе1, о том, что двигаться надо шаг за ша>
гом, и все время гладила кошку.
— Я из племени абенаки, — сказала она. — Клан Черной
Рыси. Мой отец вырос в Стиллуотере.
— Я учился в Ороно, — сказал Гай.
— Значит, Индейский остров знаете.
— Я очень уважаю этих людей.
— Мы — люди утренней земли2, — сказала Никки, все еще
поглаживая кошку. Она работала бухгалтером на маслозаво>

1. Ключевое понятие в системе движения “Анонимные алкоголики”.
2. По распространенной версии, название индейского племени ”абенаки“
составлено из двух слов, первое значило ”утро“, ”восток“, а второе — ”зем
ля“, ”край“.

[ 173 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

де. — Вы могли бы заезжать за мной по дороге домой. Тогда
сможем ходить на собрания вместе.
Гай не намеревался посещать собрания: он уже удовлетво>
рил любопытство, побывав там один раз с Лейном. Однако
Гай сказал: “Там хорошая атмосфера, в ней есть что>то духов>
ное”. И согласился на следующей неделе подвезти Никки на
собрание, а потом соглашался делать это каждую неделю, и
так весь месяц.
Когда после собраний Гай подвозил Никки до трейлера,
она всегда приглашала его на кофе. Он мялся, пока она не
упоминала, что надо кое>что починить: на крыльце расшата>
лась ступенька, выключатель барахлит, пробки искрят, в ма>
шине сдох аккумулятор — пустяковые поломки, которые Гай
охотно соглашался устранить. Она спросила, что он подразу>
мевал под ”духовной“ атмосферой.
— Непохожа на мой обычный подход к жизни, — сказал
он. — Я, как сказал кое>кто до меня, на все смотрю со скепти>
ческим юмором.
— А кто это сказал?
— Монтень. Не в каком>то конкретном эссе, но они у него
почти все в таком тоне написаны, — сказал Гай и, поскольку в
тот момент они ужинали (распорядок устоялся: собрание, по>
чинка, а под конец, частенько, совместная трапеза), доба>
вил: — Монтень признается нам, что ел руками.
— Прелестно, — сказала Никки. — Надеюсь, тебя не раз>
дражает, что сегодня опять макароны с сыром.
— Дома я приготовил бы себе то же самое.
Однажды, после ужина, Никки сказала:
— Дождь очень сильный. Может, ты здесь переночуешь?
Гай никогда даже не думал, что хорошо бы переночевать у
Никки. Он стал отнекиваться, но в конце концов сказал:
— Идея хорошая.
— Свободная комната — вон там, ну знаешь, на том конце
трейлера.
Гай эту комнату знал — заделывал там дыру в оконной раме.
Через неделю, поддавшись уговорам Никки, он поселился
у нее, сарай Лейна тоже освободил — перевез свои инстру>
менты в сарай Никки. “Кто будет утирать мне слезы?” — во>
прошал Лейн, но, казалось, испытывал облегчение, оттого
что Гай больше тут не живет, больше не будет свидетелем его
рыданий.
Комната, где разместился Гай, раньше служила кладовкой.
Он соорудил стеллажи, рассортировал коробки, набитые
всякой всячиной, расположился на раскладушке. Каждое ут>
ро Никки варила кофе, поджаривала хлеб, и Гай ехал рабо>

[174]

]

ИЛ 7/2019

тать к Тони, который теперь брал подряды в более отдален>
ных районах — в Рокленде или еще южнее.
Среди кровельщиков, которые работали в модульном до>
ме в Фалмут>Форсайде, был высокий чернокожий парень, ко>
торого в бригаде звали ”Олли“; он был тонкий в кости, но без
труда взбирался по лестнице, неся на спине пятидесятифун>
товую упаковку битумной черепицы. Гай похвалил его за то,
что он так ловко держит равновесие, и спросил, откуда он, а
сам подумал: можно кстати упомянуть, что у него есть черно>
кожий друг, Лейн, который делает замечательные квилты.
Опустив голову, тихо, доверительным тоном, кровельщик
ответил:
— Сомали.
Гай, ожидавший услышать: ”Из Бостона“, оживился.
— А из каких мест?
Они стояли на коленях на крыше, бок о бок, рядом с Денни>
сом Конкордом, который споро ввинчивал шурупы, но по ста>
рости больше не мог таскать черепицу целыми упаковками.
Олли, просияв, сказал:
— Не из Могадишу. Ты никогда не слышал про это место.
— А может, и слышал, — сказал Гай. — Ты из Берберы?
Улыбка погасла, Олли уставился на Гая встревоженно,
словно бы боясь его следующих слов.
— Там напали на Ричарда Бёртона, вот в чем дело, — ска>
зал Гай. — Сомалийский воин проткнул ему щеку копьем.
Этот шрам можно разглядеть на всех его портретах.
Не успел Гай договорить, как рабочий отвернулся, и хотя
в конце концов Гай узнал, что на самом деле его зовут Али, и
проникся к нему уважением за трудолюбие, тот стал сторо>
ниться Гая, на крыше всегда устраивался как можно дальше.
Когда Гай поделился этой историей с Деннисом, тот спро>
сил:
— Почему ты не рассказал ему про Элизабет Тейлор? Вот
что в жизни Бёртона1 главное.
Дома Никки радушно встречала Гая, всегда угощала супом,
а он хвалил ее суп. Поначалу даже не заикалась об арендной
плате. Гай поднял эту тему сам и спросил, можно ли платить
ей столько же, сколько он платил Лейну. Она ответила: ”А,
может, заключим партнерство?“ — и повела его в свою спаль>
ню. Пока они занимались любовью, Гай с гордостью подумал:

1. Деннис говорит об актере Ричарде Бёртоне, а Гай — о приключениях анг
лийского путешественника сэра Ричарда Бёртона в африканской экспеди
ции в середине XIX века.

[ 175 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

”Мне пятьдесят шесть, а я герой в постели“. Подумал и улыб>
нулся в темноте.
Он больше не возвращался на раскладушку в другом конце
трейлера, но про себя усмехался над тем, что спальня Никки
была совсем узкая, даже теснее, чем комната на чердаке в до>
ме Лейна: каждое из его жилищ — меньше предыдущего.
Гай соорудил вокруг трейлера навес, пристроил спереди
террасу, поставил на ней скамейку и дополнительные ящики
для цветов. Когда поздней весной он вместе с Никки пошел
покупать рассаду и взялся сажать цветы, это стало для него
подтверждением всех надежд. Он благословил судьбу и ска>
зал: — Это маленький уголок рая.
— Жаль только, не могу погасить кредит, — сказала Никки.
К тому времени, ежемесячно внося деньги на счет в Пер>
вом Национальном банке, Гай почти достиг намеченной це>
ли — суммы с пятью нулями. Слова Никки он воспринял как
знак.
— У нас с тобой партнерство, — сказал Гай. — Возможно,
мне удастся тебе помочь. У меня есть примерно десять тысяч.
Никки обняла его, прижалась всем телом:
— Как раз столько мне и надо.
Они поженились. Церемония была скромная, пришли
почти все, кто бывал на собраниях ”Анонимных алкоголи>
ков“, а также Мэк Спинни, Тони Семпл и его жена Бет>Энн.
Свадьбу играли в Томастоне в закусочной ”У Скотта“, находя>
щейся, как выражаются местные, ”на стапеле“. Все расселись
за длинными столами, ели омаров с кукурузой и фирменное
”Лунное печенье“ Скотта; свадьба была безалкогольная.
Никки работала на маслозаводе с девяти до пяти. Гай — на
объектах то там, то сям, обычно вдалеке от маслозавода. Ник>
ки и Гай были как параллельные прямые: в шесть утра встава>
ли и, позавтракав, разъезжались по своим делам, а вечером
встречались снова; теперь оба слишком выматывались, что>
бы готовить дома, и Гай брал что>нибудь навынос; из>за сво>
его графика он редко когда мог подвозить Никки на собра>
ния ”Анонимных алкоголиков“.
И все же женитьба стала большой переменой, на которую
он надеялся, но раньше не вполне понимал, в чем будет состо>
ять эта перемена. Он никогда даже не воображал, что обзаве>
дется женой, и иногда гадал, как это получилось. В первый же
год брака он обнаружил, что Никки обидчива и нетерпелива,
терпеть не может кухарничать, за рулем лихачит, ей часто хо>
чется побыть в одиночестве. “Ты храпишь”, — говорила она
Гаю, и он часто укладывался на раскладушке. Его озадачивали и
нервировали яростные телефонные разговоры Никки с доче>

[176]

]

ИЛ 7/2019

рью; о бывшем муже она даже говорить не хотела. “Моя се>
мья — люди из ‘Анонимных алкоголиков’”, — говорила она. Но
ей бывало одиноко — до какой степени одиноко, она не желала
признавать. А Гай, сделавшись женатым человеком, проводил в
одиночестве больше времени, чем в бытность холостяком.
Однажды зимой, на четвертый год супружеской жизни,
Гай поскользнулся на свежезалитом фундаменте и повредил
спину. Пролежав две недели в больнице, совсем ослаб: темпе>
ратура высокая, в бронхах какой>то процесс, который лекар>
ства не брали.
Никки навещала его в больнице, но посматривала уяз>
вленно.
— Алкоголизм — тоже болезнь, — сказала она.
— Наверно, вы здесь инфекцию подхватили, — шепнула
ему медсестра. — Больницы кишат микробами.
Но когда Гай заговорил об этом со своим лечащим вра>
чом, тот ответил:
— Это совершенно невозможно. Мы принимаем все меры,
чтобы обеспечить стерильность.
Наконец дыхание у Гая кое>как нормализовалось, и его вы>
писали. Никки сказала:
— Вот что мне требуется: три недели в постели, завтрак,
обед и ужин приносят на красивеньком подносе, телек смот>
ри — не хочу.
— Я много читал.
— Ты>то — еще бы.
Гай вернулся на работу, все еще мучаясь от какой>то непо>
нятной боли, какого>то дерганья за грудиной, от частой
одышки.
— Такое ощущение, что на груди сидит слон? — спросил
врач.
Гай сказал:
— Честно говоря, не знаю, каково это.
Гая подключили к мониторам, налепили на тело электро>
ды, велели позаниматься на тренажере типа ”беговая дорож>
ка“, а затем врач вынес ему вердикт:
— Вам нужен стент. Проблема не в спине. Дело в сердце.
Стент поставили — не самая сложная операция, Гая выпи>
сали и отправили домой с целым набором таблеток, которые
он должен был принимать. Но боль не унялась, а даже усили>
лась, Гаю стало трудно ходить. Он обратился к другому врачу,
и тот сказал:
— Это спина. Возможно, физиотерапия поможет.
Никки сказала: — Про ипохондрию я знаю все, от ”Ано>
нимных алкоголиков“.

[ 177 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

— Кто>то сказал, что всякий ипохондрик — сам себе про>
рок, — ответил Гай.
Но сеансы физиотерапии и утренние занятия в тренажер>
ном зале, с последующим массажем, унимали боль. Гай занял>
ся йогой, самочувствие улучшилось.
— Массаж, — сказала Никки. — Про массаж я тоже знаю.
Знаю, с чем это едят.
Гай снова стал работать у Тони; тот сообщил, что на кух>
нях под заказ можно неплохо заработать, и Гай понадобился
ему как специалист по встроенным шкафам. После несколь>
ких месяцев, потраченных на лечение в больнице и физиоте>
рапию, Гай снова начал зарабатывать. Из>за побочного эф>
фекта таблеток он быстро уставал; работал с утра до вечера,
домой возвращался затемно.
— Какой>то ты стал занудный, — сказала Никки однажды
вечером. Гай только что переступил порог трейлера, измо>
танный, нервно моргающий, бледный. — Все время пропада>
ешь на работе. Или болеешь. На меня времени не находишь.
Ты меня попросту используешь.
Он приблизился, чтобы обнять ее, и сказал:
— Как нам это исправить?
— Из>за тебя меня тянет к бутылке, — сказала она.
На следующий день Гай не сразу поехал домой, а изучил
объявления на доске в магазине и кое>что нашел: на Отис>ро>
уд сдается комната одинокому мужчине. В тот же вечер Гай
позвонил и посмотрел комнату. Улыбнулся, подумав, что она
даже меньше, чем спальня Никки в трейлере, что каждая сле>
дующая комната в его жизни — все теснее.
Никки сменила замки. Гай забрал из ее сарая свои инстру>
менты и книги. Через своего адвоката Никки оспорила ут>
верждение Гая, что он одолжил ей десять тысяч долларов.
”Где бумажка? Где доказательства?“ Но Гай сохранил аннули>
рованный чек. Он передал его своему адвокату, и после этого
ему приснился еще один сон, сон про Никки.
— Не буду лукавить: знайте, я когда>то убил человека, —
сказал Гай во сне. — И какое соглашение вы предлагаете?
После многомесячных переговоров он получил назад по>
ловину денег — уже кое>что, но недостаточно, чтобы внести
первый платеж за дом или даже за трейлер. Гаю шел шестьде>
сят второй год. Он не то чтобы капитулировал перед жиз>
нью, но настроение было невеселое. Как>то в субботу, по>
встречав в городе Мэка Спинни, он спросил, как там
Стенджер.
— Умер, — сказал Мэк. — А жена живет во Флориде. У всех
жизнь не задалась.

[178]

]

ИЛ 7/2019

Гай впервые, после того как всю жизнь доверял судьбе и
полагался на счастливые стечения обстоятельств, задумался
о будущем. Вглядывался в точку исчезновения, но видел толь>
ко какую>то крохотную крапинку и надеялся, что это не жир>
ная точка, поставленная в его судьбе забвением. Не опеча>
лился, и все же, оглядываясь назад, пытливо расспрашивая
прошлое, увидел: то, что ему представлялось собственным
выбором, на самом деле было чужими требованиями. ”Ухо>
ди“, ”Проваливай“, ”Ты уволен“, ”Я тебя больше не люблю“.
Он спросил себя, прожил бы он жизнь совсем иначе, если бы
не считался с этими требованиями, а потом спросил, без ма>
лейшей гордости, с простодушным изумлением: ”Почему мне
из>за этого не так уж грустно?“
А затем набрел на ответ — ответ в форме двух событий, ко>
торые произошли одно за другим.
Работа в домах, где уже проживали хозяева, всегда стано>
вилась для него ”окном“ в чужую жизнь: иногда в буквальном
смысле, когда Гай, монтируя окна, заглядывал через них
внутрь.
Он делал капремонт на кухне в доме одной состоятельной
супружеской пары, стоявшем на гранитной круче над Рок>
портским заливом. Дом ломился от экзотических вещиц — ста>
туэток, барельефов, бронзовых безделушек, керамики, фарфо>
ра — трофеев из путешествий. Наверно, некий закон природы
велит людям накапливать имущество, чтобы заполнить все
имеющееся у них пространство; в маленьких домах обычно не
так много произведений искусства, но те зачастую выше уров>
нем. В этом доме, на лестнице, Гай увидел работу Стенджера —
шевроны — и подмигнул им, словно старым друзьям.
Иногда в дом приезжал на несколько дней сын хозяев, мо>
лодой парень — лет двадцати пяти, в мешковатом свитере,
вихрастый, с кругами под глазами, словно от бессонницы;
сын играл на рояле, наполняя дом музыкой, которая подбад>
ривала Гая за работой.
Хозяева жаловались на мусорный контейнер, установлен>
ный ремонтниками у подъездной дорожки: какой же громад>
ный, какой уродливый.
— Он тут вечно будет стоять? — сказал мужчина.
— Мы думали, вы к Рождеству уже закончите, так? — сказа>
ла жена.
Теперь Гай ехал на работу со страхом: придется выкручи>
ваться, как>то отвечать на жалобы хозяев. От Тони никакой
поддержки не было: он назначил Гая главным по объекту.
— Просто кошмар, — говорил муж.
— Стараюсь изо всех сил, — отвечал Гай.

[ 179 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

— Наверно, сил у вас маловато.
— Вполне возможно, что вы правы!
Он пообещал поднажать на бригаду, чтобы они поторап>
ливались, работать сверхурочно. Возможно, хозяева оста>
лись довольны его усердием — по крайней мере, жаловаться
перестали. Но дом теперь стоял пустой. Как это понимать:
хозяева подумали, что больше не могут выносить этот ужас?
Прошла еще неделя, работы приблизились к завершению.
Гай думал: у хозяев камень с души спадет, когда они вернутся
и увидят, что все закончилось.
Они вернулись в день окончательной уборки. Ремонт за>
вершен. Но хозяева держались отчужденно. Не пожалова>
лись на мусорный контейнер, не поблагодарили Гая за рабо>
ту, ничего не сказали бригаде. Приехал Тони для финальной
инспекции.
— Их сын умер, — шепнул он Гаю. — Тот, который играл на
рояле. Наверно, самоубийство.
Вскоре после этого произошло второе событие. Гаю по>
звонила взволнованная Никки:
— Тут вся дорожка...
У нее не было денег на снегоуборщиков, и Гай согласился
помочь, хотя уже несколько лет даже близко не подходил к ее
трейлеру. Работая лопатой, он иногда поднимал голову и гор>
дился собой за то, что аккуратно сладил крыльцо, за то, что
терраса и навес выдержали непогоду.
— От Лейна ничего не слышно? — спросила Никки. — Он
уже сто лет не появлялся на собраниях.
Она выглядела сильно постаревшей и изможденной, ку>
рить так и не бросила.
— Я все собирался ему позвонить.
— Давай я ему по электронке напишу, — сказала Никки. —
Прямо сейчас пойду и напишу.
У Гая не было компьютера. Электронная почта оставалась
для него загадкой. ”Я динозавр“, — говорил он иногда, но
втайне был рад, что не обременен ни техникой, которую не
умеет чинить, ни информацией, которая ему без надобности.
Он расчистил дорожку, орудуя своей широкой лопатой.
Тут в дверях появилась Никки, держа в руке телефон, на экра>
не которого светилось письмо. ”Финиш. Ухожу. Я в хосписе“.
Лейн умер через неделю. Гай так и не успел его навестить.
— Лейн Фрейтер был колоритным в жизни и в творчест>
ве, — сказал Гай на гражданской панихиде, устроенной в поме>
щении ”Анонимных алкоголиков“. Лица многих присутствую>
щих были ему знакомы — давным>давно эти люди гуляли на его
свадьбе. И он с нежностью вспомнил, как всякий раз, когда он

[180]

]

ИЛ 7/2019

заканчивал работу — ремонт швейной машинки или обрезку
веток, Лейн вручал ему шоколадный батончик, с довольным
видом, нетерпеливо предвкушая слова благодарности.
Уже сидя за рулем своего пикапа, уже собираясь выехать
со стоянки, Гай увидел, что в его сторону бежит чернокожий
парень с каким>то бумажным свертком.
— Я племянник Лейна, — сказал он, сунул Гаю сверток. —
Лейн вас очень ценил. Он был бы рад, если бы вы согласи>
лись это взять.
Одно из настенных панно Лейна: яркие геометрические
узоры на красном фоне, золотой медальон, сияющий, точно
солнце, между двумя широкими черными полосами — косы>
ми линиями, пересекающимися в какой>то отдаленной точ>
ке. Гай повесил его на стену своей комнаты. Самой малень>
кой из комнат, в которых ему приходилось жить. Она мне как
раз впору, словно улитке — ее панцирь, подумал он. Я живой.
Гай понимал, что панно Лейна содержит послание для не>
го: в точке исчезновения, в этой непостижимой крапинке, в
этом буйстве красок — вот где протекает жизнь.
Чтобы оплачивать лечение, Гаю пришлось раскупорить ку>
бышку со сбережениями, но несколько тысяч на черный день
пока оставались — лучше, чем ничего, но все>таки негусто. С
каждым годом сбережения подтаивали. Неизбежная убыль:
стареешь, все меньше работаешь, все меньше откладываешь,
все глубже забираешься в яму, из которой все труднее выбрать>
ся. Гай больше не мог балансировать на наклонной крыше, не
мог выгружать из фургона упаковки битумной черепицы. Что>
бы поднять наверх компрессор, требовался второй человек.
Ему должен был подсоблять кто>нибудь из молодых — Дейл
или Эйден.
Чтение по>прежнему было для него отрадой. Пока Гай
ехал на пикапе на работу или домой, он восстанавливал в па>
мяти очередную книгу, лежащую у него на тумбочке: теперь
книги были библиотечные, потому что даже в букинистиче>
ском покупать дороговато, а уже прочитанная книга — лишь
мертвый груз.
Товарищи по бригаде становились при нем доброжела>
тельнее, меньше дурачились, старались говорить погромче,
чтобы он расслышал, иногда, заметив увесистый слуховой
аппарат и припомнив, что перед ними глухой, орали что есть
мочи. Тони тоже мирился с его присутствием; Тони успел раз>
богатеть благодаря своей репутации надежного подрядчика
и высокому спросу на строительство домов по индивидуаль>
ным проектам. У них с Бет>Энн было трое детей, яхта и при>
чал в Сирспорте. Иногда Тони упоминал о своей матери, ко>

[ 181 ]
ИЛ 7/2019

Пол Теру. Точка исчезновения

торая снова вышла замуж и теперь жила с мужем в доме пре>
старелых. Гай старался не выяснять подробности. Ему уже
семьдесят один, а, значит, матери Тони под девяносто.
Как>то зимой он два месяца подряд не мог выйти на рабо>
ту: грипп, новые боли в спине и — впервые в жизни — приступ
подагры. Все это в сочетании с поломкой пикапа (шаровые
опоры не в порядке, блок цилиндров треснул), истощило его
сбережения. Задумавшись о переезде в комнату поменьше —
во встроенный шкаф, что ли?! — он громко расхохотался. И
понял: надо раздобыть денег, чтобы преодолеть полосу неве>
зения.
И все же, когда он лежал в своей комнате и смотрел, как
падает снег, как слетают с неба редкие снежинки в этот хо>
лодный день, как красивы хлопья, которые кружатся за ок>
ном, преображая привычный пейзаж, облагораживая все
своей белизной с голубоватым отливом, припорашивая вет>
ки деревьев, наряжая штакетник в шутовские колпаки, Гай
подумал: мне повезло — повезло, что я жив и нахожусь в этой
уютной комнате, повезло, что работа мне еще иногда по си>
лам, — а моя везучесть излечит меня от болезней.
Хозяин дома, Мик Руни, спрашивал о самочувствии, при>
носил ему суп, приготовленный миссис Руни: грибной, с пер>
ловкой и большими кусками говядины, или рыбный, с кар>
тошкой, поджаренной на сливочном масле; суп согревал Гая,
помогал от бессонницы. Но болезнь не отступала; через неде>
лю Гаю вроде бы полегчало, но он все равно пошатывался
при ходьбе, за руль сесть не решался.
Прикованный к постели, он неустанно исследовал панно
Лейна на стене. Медитировал, но не на две черных полосы, а
на то, как они сходились в точке исчезновения. Лейн хитро>
умно сделал эту точку нечеткой, неразличимой. Геометрия
доказала, что такие линии никогда не сходятся; жизнь ткет
свое полотно, вопреки всему продвигаясь вперед.
Лучший способ приспособиться к старению — научиться
отбрасывать лишнее, облегчать свою ношу, подумал Гай. До>
вольствуйся тем, без чего не можешь обойтись. А ни одной
картине, ни одному панно никогда не сравниться с окном, из
которого видны деревья в снежных повязках и следы пугли>
вых воробьев.
Он позвонил в аукционный дом в Белфасте, сказал, что у
него есть панно Лейна Фрейзера, которое он хотел бы в бли>
жайшее время выставить на торги.
— Что за панно — большого формата? — спросили у него.
— Настенное панно. Высота — почти с меня ростом, ши>
рина — чуть шире моей поясницы, — сказал Гай. — Темные по>

[182]

]

ИЛ 7/2019

лосы и что>то вроде золотого солнца на красном фоне. От>
лично смотрится.
— Я пришлю оценщика, — услышал он.
Оценщик, румяный мужчина по имени Фрейзер Эйткен, —
он сказал, что родом из Канады, — был знаком с творчеством
Лейна: ”Он так и не обрел заслуженного признания. Наверно,
это как>то связано с расой“. Эйткен был худой, с густой коп>
ной седовато>рыжих волос, задумчивый; Гаю пришлось по вку>
су, что Эйткен надолго замолкает. Взгляд оценщика скользил
взглядом по комнате, примечая каждую вещь — плетеный
стул, отремонтированный Гаем, медный барометр, тонко>
стенную миску из дерева с красивой фактурой (Гай сам выто>
чил ее на токарном станке), чернильницу, обезьянку в ночном
колпаке, найденную в лавке старьевщика. Эйткен вниматель>
но изучал каждый предмет, оценивая их взмахом ресниц.
Побарабанил пальцами по рулону в чехле из шелковой
парчи, пошутил: — Похоже на то, что на нашем жаргоне зо>
вется ”голландской женой“1.
Гай так раскашлялся, что целую минуту не мог ответить,
но, наконец, хрипло произнес:
— Мне с ним легче заснуть.
— Обивку вы сменили, материя современная, так что за
него вы много не выручите, — сказал Эйткен, потыкав валик
пальцем. — И вообще он жесткий.
— Дело в том... — сказал Гай и вдруг почувствовал себя не>
ловко в каморке, которую, казалось, распирал плечами дол>
говязый посторонний, в каморке, где даже не на что при>
сесть, кроме как на плетеный стул или на край постели.
Пытаться объяснить, что находится в чехле... Что ни скажи,
прозвучит слишком странно. Он не стал тратить слова, а
лишь потянул за шнурок, которым был обвязан, точно горло>
вина мешка с мукой, край валика.
Фрейзер Эйткен встал на колени, заглянул внутрь чехла.
Глядя на его голову сверху, Гай увидел сквозь рыжую с просе>
дью шевелюру темя, постепенно порозовевшее. Когда оцен>
щик выпрямился, его лицо приобрело багровый оттенок —
от натуги.
— Полотна, — сказал Гай. — Картины Стенджера. Я у него
работал.

1. ”Голландская жена“ (Dutch wife) — продолговатая подушка. В Азии так на
зывались плетеные бамбуковые валики, с которыми спали в обнимку в жар
кую погоду. Название ”голландская жена“ объясняется легендой, что в об
нимку с такими валиками спали мужчиныголландцы, которые ехали торго
вать в Азию, оставив жен на родине.

Эйткен поразмыслил над этими словами, опустив голову.
И сказал:
— Давайте взглянем.
Попятился, чтобы Гай мог пошевелиться, ушибся головой
о косяк слухового окна, выругался. Произнес:
— Извините.
— Тут негде повернуться. Чувствуешь себя селедкой в боч>
ке. Но, к счастью, я не люблю селедку, — сказал Гай и стянул
парчовый чехол с рулона холстов. И в эту минуту припомнил,
как Стенджер говорил: ”Выбрось на помойку“, а Боб>Малень>
кий спрашивал: ”Что это должно изображать?“ Но Гай нахо>
дил в этих картинах кое>что, что ему нравилось: чувствуется,
что в работу вложен труд, колорит насыщенный, линии чет>
кие, концентрические круги мишеней, шевроны, напоминав>
шие ему флотские нашивки и потолочные стропила в доме,
выстроенном на совесть.
Эйткен наклонился получше рассмотреть холсты, а Гай
снова раскашлялся, наглотавшись пыли из чехла. Скоро со>
гнулся в три погибели с жалостным видом, задыхаясь. Но
Эйткен так сосредоточился на картинах, что ничего не слы>
шал. Сгорбившись, благоговейно прикасался к холстам — ка>
залось, пальпировал их, как врач тело пациента.
Той весной на аукционе холсты Стенджера, все восемна>
дцать штук — после вычета комиссионных и надбавки консиг>
натора — принесли Гаю один миллион восемьсот двадцать
семь тысяч долларов семьдесят четыре цента.
В своей каморке Гай положил чек на тумбочку, которая
больше не шаталась, улыбнулся ножке тумбочки, которую от>
ремонтировал, сам выточив ножом прокладку. Он снова был
ребенком, воскресшим в буйстве красок, блаженство вновь
проглотило его целиком, он упивался тем, что видел в ок>
не, — зелеными почками на деревьях.

[ 183 ]
ИЛ 7/2019

[184]
ИЛ 7/2019

Д! Э"
Пол Теру и В. С. Найпол —
собратья по ядовитому перу
Эссе
Перевод С 5 С 

]

Писатели могут быть сердечными и обаятельными людьми,
настоящей душой компании, но, в общем и целом, не слиш>
ком>то способны на прочную дружбу. Общеизвестно, что пи>
сателям свойственны обидчивость, нежелание обмениваться
любезностями, ершистость — черты характера, способствую>
щие скорее разрывам, чем сохранению дружеских отноше>
ний (по крайней мере — в течение длительного времени). До
какой степени черты эти — не врожденные, а приобретен>
ные, побочный эффект того, что писатели слишком много
времени проводят в одиночестве, размышляя о своих фанта>
зиях и о том, что эти фантазии не удается воплотить? Или
эти особенности неразрывно связаны со спецификой их ра>
боты — необходимостью переплавлять собственный скудный
жизненный опыт в произведения, пригодные для публика>
ции? Думаю, каждый случай индивидуален. Естественно, тут
мы вообще не берем в расчет тех алкоголиков, невротиков и
крайне неприятных субъектов, которых, как порой кажется,
среди нынешних литераторов большинство.
Писатели, по>видимому, в принципе не созданы для друж>
бы, а вдобавок, увы, до ужаса плохо приспособлены к обще>
нию с собратьями по цеху. ”Люди>то могут дружить, — говорит
Иззи Торнбуш, персонаж романа Апдайка “Бека обложили”. —
А писатели — нет. Писатели обречены на взаимную нена>
висть“. Дух соперничества, зависть, тяга к спорам об идеоло>
гии и злорадство — чувства, доминирующие в эмоциональной
жизни литератора, — служат благодатной почвой для ветре>
ности и открытых предательств. Писатель виртуозно владеет
выразительными средствами, имеет выход на средства массо>
вой информации, а от среднестатистического брюзги или

Copyright © 2012 by Joseph Epstein
© С  С . Перевод, 2019

1. Подзаголовок этой книги — ”Как я рассорился с Алленом Гинзбергом,
Лайонелом и Дайаной Триллинг, Лилиан Хеллман, Ханной Арендт и Нор
маном Мейлером“. (Прим. авт.)
2. Эллен Тернан (1839—1914) — английская актриса, последняя и наиболее
известная любовница Чарльза Диккенса. (Здесь и далее, кроме оговоренных слу
чаев, — прим. перев.)

[ 185 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

ворчуна отличается тем, что даже слишком охотно готов раз>
звонить о своей обиде на весь мир.
Нет правила без исключения: среди писателей попада>
лись люди с широкой душой и неподдельным даром дружбы.
Джон Китс — раз, Антон Чехов — два; Иван Тургенев и Генри
Джеймс тоже дотягивали до этой высокой планки. Можно
найти отдельные примеры великодушия или бескорыстной
доброты в том, что делали для своих коллег отдельные писа>
тели: Эдит Уортон тайно подкидывала деньги Генри Джеймсу
через его счет для авторских отчислений в издательстве
”Скрибнерз“, Эзра Паунд благородно способствовал литера>
турной карьере Т. С. Элиота и умело отредактировал ”Бес>
плодную землю“ — помогал ее как можно лучше отшлифовать
при подготовке в печать; Ф. Скотт Фицджеральд лез из кожи
вон, убеждая редактора Максвелла Перкинса опубликовать
произведения молодого Эрнеста Хемингуэя.
Однако, в общем и целом, писатели зарекомендовали себя
чуть ли не поголовной сварливостью. Как видно из мемуаров
Нормана Подгореца ”Бывшие друзья“1, иногда сварливость
развивается на почве политических или идеологических убеж>
дений, — так было, когда Подгорец порывал с писателями и ин>
теллектуалами, с которыми был когда>то близок (либо они по>
рывали с ним первые). Чаще причины бывают ерундовыми и
”всего лишь“ личными.
К примеру, между Теккереем и Диккенсом впервые пробе>
жал холодок, когда второй отказался заказать первому иллю>
страции к ”Посмертным запискам Пиквикского клуба“, а
окончательно отношения были разорваны из>за уверенности
Диккенса в том, что Теккерей распускал слухи о его любовной
связи с Эллен Тернан2. Д. Г. Лоуренс, чья раздражительность
почти никогда не знала покоя, порвал чуть ли не со всеми
своими друзьями>литераторами, причем самой катастрофи>
ческой была, пожалуй, ссора с Кэтрин Мэнсфилд и ее мужем
Джоном Миддлтоном Марри. Хемингуэй в ”Празднике, кото>
рый всегда с тобой“ просто>таки расстрелял нескольких писа>
телей, которые помогли ему в Париже, когда он был молод;
каких только злопыхательских историй он не измыслил про
Джона Дос Пассоса, Гертруду Стайн и Форда Мэдокса Форда,

[186]
ИЛ 7/2019

беспощаднее же всего он обошелся с Фицджеральдом, кото>
рого изобразил ничтожеством, пьяницей, да еще и челове>
ком, неуверенным в своей мужской потенции. Когда Влади>
мир Набоков приехал в нашу страну, критик Эдмунд Уилсон
первое время оказывал ему поддержку, но позднее имел дер>
зость усомниться в том, что Набоков хорошо владеет русским
языком (!), причем сомнения были высказаны в столь агрес>
сивной форме, что бесповоротно разрушили их дружбу.
Когда два писателя сосуществуют в одной семье, сварли>
вость часто лишь усиливается: один из ярких образчиков —
книга Энтони Уэста, где этот критик и прозаик клянет свою
мать Ребекку Уэст за эгоистичное невнимание к нему; вероят>
но, публикация книги обогатила новыми красками понятие
”предательство“ для Ребекки, в свое время написавшей ”Значе>
ние предательства“. Особенно распространенное явление —
ссоры между братьями. Есть основания полагать, что даже
Уильям Джеймс, человек с идеальным характером, недолюб>
ливал своего младшего брата Генри: отклонив предложение
стать членом Американской академии искусства и литерату>
ры, Уильям не вполне шутливо объяснил свое решение тем,
что в Академии уже состоит его ”брат, который младше, легко>
веснее и тщеславнее меня“. Для равновесия добавим, что Ген>
ри, судя по его письмам, досадовал на весьма филистерское от>
ношение Уильяма к своему филигранному писательскому дару.
Братья Манн — Томас и Генрих — на протяжении всего своего
творческого пути были в раздоре из>за своих политических
убеждений, а также из>за завистливости Генриха.
***
1

]

Года два тому назад прозаик Александер Теру написал о сво>
ем более известном брате Поле Теру, тоже прозаике и авторе
путевых заметок, желчную статью, где обвинил Пола в трусо>
сти, претенциозности, подхалимстве перед знаменитостями
и еще кое в чем. Тактика ”выжженной земли“, примененная
Александером против брата, заметна в нижеследующей фра>
зе: ”У Пола не все в порядке с желудком, на завтрак он ест
чернослив, а однажды спрашивал у меня, где продаются бо>
тинки со скрытой платформой, увеличивающие рост“. Алек>
сандер, как высказывая собственные оценки, так и цитируя
чужие мнения, инкриминирует Полу снобизм, англоманию,
скупердяйство, тупоумную категоричность, завышенную са>
мооценку, колючий нрав и вероломство: дескать ”иметь его

1. Статья Эпстайна была опубликована в журнале “Комментари” в 1999 году.

[ 187 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

своим врагом страшно, но иметь его своим другом куда как
страшнее“.
Этот перечень обвинений интересен тем, что примерно
совпадает со списком тех обвинений, которые сам Пол Теру
предъявил В. С. Найполу в своей книге ”Тень сэра Видии:
дружба на пространстве пяти континентов“. На страницах
книги главный герой подвергается придирчивому экзамену, в
котором чувствуются обертоны затаенных личных пере>
живаний; с таким длительным и беспощадным экзаменом в
литературе я сталкиваюсь впервые. Рецензенты, в свою оче>
редь, тоже обошлись с ”Тенью сэра Видии“ беспощадно: рез>
ко раскритиковали ее, сочтя, что книга — порождение доса>
ды, жгучей зависти и неуживчивости. ”Мистер Теру проявил
себя как человек мстительный и мелочный“, — вот типичная
оценка из некой рецензии в ”Уолл>стрит джорнэл“. Однако
мне та версия взаимоотношений Теру и Найпола, которую
излагает Теру, показалась во многом убедительной и очень
интересной, даже когда выглядит сомнительной; пожалуй, ее
наиболее сомнительные места как раз и есть самые интерес>
ные.
Пол Теру — американец 1941 года рождения, проживший
большую часть сознательной жизни за пределами США. Ви>
диадхар Сураджпрасад Найпол, 1932 года рождения, по про>
исхождению индиец; вырос на острове Тринидад, в бывшей
британской колонии в Вест>Индии, удостоился стипендии
для обучения в Оксфорде и с тех пор до смерти (2018) жил в
основном в Англии. И Теру, и Найпол продолжают традицию
”писателей>непосед, странствующих в поисках своих геро>
ев“, которая в новейшей истории свойственна преимущест>
венно англичанам и ассоциируется с такими именами, как
Грэм Грин, Сомерсет Моэм, Ивлин Во, Патрик Ли Фермор.
Обоих — как Теру, так и Найпола — странствия приводят пре>
имущественно в страны третьего мира, где ландшафты экзо>
тичны, уровень нищеты зашкаливает, коренные жители не>
обязательно приветливы, а путешествия не лишены риска.
Собственно, впервые они повстречались в Африке. В
1966>м, когда двадцатипятилетний Пол Теру преподавал в
университете Макерере в Кампале, столице Уганды (во вре>
мена, когда эту страну еще не опустошил тиран Иди Амин),
Найпол с женой приехал туда работать по одному из тех кон>
трактов, на которые серьезные, но не самые зажиточные пи>
сатели соглашаются, чтобы свести концы с концами. Тридца>
тичетырехлетний Найпол уже печатался и был обласкан
критиками (вскоре его роман ”Подражатели“ удостоится Бу>
керовской премии 1967 года), и перед Теру предстал литера>

[188]

]

ИЛ 7/2019

тор со скрупулезно четкой шкалой ценностей и абсолютной
верой в правильность собственной точки зрения.
”Я никогда раньше не встречал, — пишет Теру, — человека,
настолько уверенного во всем, настолько пылкого, настоль>
ко наблюдательного, настолько голодного до жизни, настоль>
ко нетерпеливого, настолько умного“. И Теру, в то время еще
начинающий, несформировавшийся писатель, сочинявший
только стихи, посчитал за чудо, что этот человек, окрыляю>
щий своим примером, но трудный в общении, не только про>
никся к нему симпатией, но и увидел в нем литературные за>
датки. Найпол воспринимал Теру серьезно и потчевал его
советами. Постепенно завязалась дружба, хотя это не была
дружба между равными1.
Одной из главных черт Найпола, потрясших Теру, была
абсолютная независимость мышления и оценок. Заводя речь
о литературе, Найпол открыто выражал неприязнь к Джейн
Остин, Марку Твену, Генри Джеймсу, Эмили Дикинсон и
Джорджу Оруэллу, а тем паче — к большинству тех своих со>
временников из числа английских и американских писате>
лей, которых в то время ставили высоко. На Камю он смот>
рел с некоторым сомнением. Современную африканскую
литературу, в том числе романы Воле Шойнинки и Чинуа
Ачебе, считал эпигонством, заявляя: ”На тамтаме роман не
выстучишь“. Сам он читал Марциала и Библию.
Вне литературной сферы у Найпола тоже были свои при>
страстия: он уверял, что ненавидит музыку, всю, какая только
есть; анекдоты он тоже ненавидел. Цветов не любил. К детям
питал отвращение и говорил Полу Теру: ”Не желаю обзаво>
диться детьми. Не желаю про них читать. Видеть их не же>
лаю“. Называл ”жирным бандитом“ кенийского политика Тома
Мбою2, которым в то время горячо восхищались западные ин>
теллектуалы. Об Иэне Смите, ведущем политическом деятеле
Родезии, говорил: ”С его квалификацией — разве что велоси>
педы в Суррее починять. Это его потолок“. Своих угандийских
знакомых с претензиями на интеллектуальность он окрестил
”инфи“ (сокращение от ”inferior persons“3). Впрочем, в глазах
Найпола почти все на свете были ”инфи“.

1. По словам Теру, одним из первых проявлений этого дружеского отноше
ния стала помощь Найпола в работе над его эссе ”О трусости“, которое
позднее увидело свет в июньском номере ”Комментари“ от 1967 года.
(Прим. авт.)
2. Том Мбоя (1926—1969) — кенийский политик, был лидером Движения за
независимость Кении, занимал министерские посты. В 1969 году был убит.
3. Inferior persons (англ.) — люди, стоящие ниже по статусу или способно
стям.

1. Вероятно, речь идет о Брайане Стэнли Джонсоне (1933—1973), британ
ском прозаике, поэте и литературном критике.

[ 189 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

Найпол эпатировал окружающих не только своими мне>
ниями. Его прирожденным тоном, его единственной “мелоди>
ей” был тон жалобный. Куда бы он ни приходил, он чинил
сложности окружающим. Со своей женой обходился холодно
(и, как утверждает Теру, не спал с ней). Был вегетарианцем, но
из тех, что отказываются, когда хозяева предлагают им салат.
Своих студентов не щадил: одной девушке заявил, что пишет
она прескверно, но прекрасным почерком, на литературном
конкурсе предложил учредить только третью премию, по>
скольку заслужить первую или вторую не будет по силам нико>
му. В письмах делал адресатам суровые выговоры, сам же, с
кем бы и при каких бы обстоятельствах ни общался, реагиро>
вал на критику болезненно — был обидчив, как мимоза.
Я называю ”Тень сэра Видии“ атакой, но атака эта нанесена
с изощреннейшей ловкостью. Теру подготавливает ее мало>по>
малу, нагнетая напряжение. В первых главах книги реакцион>
ные воззрения Найпола подаются как позиция, не лишенная
шарма, шарм во многом проистекает из их эпатажности, а эпа>
тажность, в свою очередь, объясняется тем, что Найполу пле>
вать на корректность, будь то политкорректность или коррект>
ность в широком смысле. Да, Теру фиксирует на бумаге
странности Найпола, но в начале книги перепоручает другим
отзываться о нем критически. Когда Теру сообщает молодому
писателю Б. С. Джонсону1, что остановился у Найполов, Джон>
сон отвечает: ”Найпол — болван“. Сам же Теру, невзирая на все
черты характера Найпола, которые выглядят отталкивающе,
находит в нем независимость, которой не может не восхищать>
ся. Теру вспоминает, что как>то Найпол сказал ему: ”Я — человек
абсолютно без страны“, а в другой раз — ”У меня нет дома“.
Найполу также свойственно серьезное отношение ко все>
му, особенно к искусству, он полагает, что искусство должно
даваться трудно, ценой борьбы. Найпол, пишет Теру, был
”блистательным, страстно убежденным человеком, и, чтобы
составлять ему компанию в качестве друга или коллеги по пи>
сательскому цеху, я всякий раз должен был напрягать все свои
умственные силы“. Позднее, когда Теру тоже начинает писать
романы, ”самым важным было то, что в меня поверил Видия,
блестящий писатель“. Письмо с похвальным отзывом о рома>
не Теру ”Девушки ведут игру“ ”ободряло меня на протяжении
двух последующих лет“. Неудивительно, что, как пишет Теру,
дружба с таким человеком сделалась ”сильной, как любовь“.

[190]

]

ИЛ 7/2019

Но вскоре чарующая эпатажность Найпола начинает при>
обретать (на страницах ”Тени сэра Видии“) все более непри>
глядный оттенок. Описывается его жестокое обращение со
слугами, сообщается, что в ресторане он никогда не вызыва>
ется оплатить счет за совместную трапезу. Он сурово обхо>
дится со своим младшим братом Шивой, тоже писателем, за
то, что Шива отращивает волосы и не отличается пунктуаль>
ностью. Он не чуждается расизма — называет ”чертовски
здравомыслящим“ алабамского губернатора Джорджа Уолле>
са1, поборника расовой сегрегации.
Отношения между двумя писателями — тем, кто постарше,
и тем, кто помладше, — подспудно начинают меняться. Теру
рассказывает, как Найпол, пригласив его на изысканный ланч
в лондонском отеле ”Коннахт“, затем предоставил ему право
оплатить счет — двадцать фунтов стерлингов. Он также наме>
кает, что Найпол ничего не понимал в винах. ”Думаю, оно вам
понравится, — говорит Найпол, наливая ему белого бургунд>
ского вина. — Сбалансированное, вяжущее, возможно, слегка
мясистое, но гладкое и, думаю, вы со мной согласитесь, полно>
телое“. Теру заостряет внимание на лицемерии Найпола: тот
посмеивается над институтом посвящения в рыцари в Велико>
британии, оба шутят, что Найполу придется взять имя ”сэр
В. С. Най>Пауэлл, кавалер Ордена Британской империи“; но
впоследствии, когда Найполу предлагают рыцарский титул2,
тот, разумеется, его принимает.
И все же пока их дружба находится на стадии, когда до бес>
поворотного разрыва далеко. Пусть Теру и зарабатывает себе
статус писателя, который часто публикуется — к тридцати го>
дам он выпустил уже восемь книг, — он еще не имеет ни ком>
мерческого успеха, ни успеха у критики. Он по>прежнему на>
столько благоговеет перед своим почтенным другом, что в
1972 году публикует книгу ”В. С. Найпол: введение в творчест>
во“. В концовке этой тоненькой книжки он акцентирует чест>
ность, этот скрытый фундамент писательского дара Найпола:
”Он ничего не скрывает; его бесхитростность, чуждость
сарказму и юмор (упоительный юмор, который неспособно
описать перо критика) ставят его среди писателей на совер>
шенно особое место; ни на одного из современных писате>
лей он не похож. <...> Об уникальности его мировосприятия,

1. Джордж Корли Уоллес (1919—1998) — американский политик, в середине
ХХ века был сторонником расовой сегрегации, устроил публичную ак
цию — встал у входа в Алабамский университет, чтобы воспрепятствовать
поступлению чернокожих студентов.
2. В Великобритании Найпол был удостоен титула рыцарябакалавра.

[ 191 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

но в то же самое время обо всех помехах, преграждающих
ему путь, свидетельствует то, что ни одна страна не в силах
объявить его своим“.
Более глубокая перемена наблюдается после того, как в
1975 году книга путевых заметок Теру ”Большой железнодо>
рожный базар“ в одночасье становится бестселлером. Попро>
сив Найпола помочь с подготовкой поездки в Индию, Теру
впервые чувствует, что тот соглашается неохотно. Времена,
когда Теру, как он сам пишет, ”я слушал: я был Босуэллом, а он
Джонсоном“, близятся к концу. Хотя Теру по>прежнему нахо>
дит, что для него ”все добрые советы Найпола — большое сча>
стье, его ошибки — урок, его интеллект — стимул, его творче>
ство — путь к расширению кругозора“, а также ”замечает
противоречия“ в душе Найпола, отныне и вплоть до конца
книги он будет педалировать некрасивую изнанку этих проти>
воречий.
Теперь позиции Найпола подаются так, чтобы они каза>
лись менее занятными и более злобными. Теру цитирует его
интервью: Найпола спрашивают о будущем Африки, а тот от>
вечает: ”У Африки нет будущего“. Когда поэт Дерек Уолкотт в
печати называет Найпола ”мракобесом“, Теру не заступается
за друга. Особенно сурово Теру описывает поведение Найпола
в супружеской жизни — выставляет его черствым, требова>
тельным самодуром, многократно проявляющим психологи>
ческую жестокость. ”Перестань бухтеть“, — велит он своей же>
не Пэт всякий раз, когда она говорит, что несчастна. Однако
Пэт Найпол, информирует нас Теру, — полная противополож>
ность Видии по характеру: тактична, добра, щедра, вежлива,
способна на благодарность, великодушна. Когда в конце кон>
цов она умирает от рака, почему>то вспоминается, что рак
раньше называли ”болезнью разочарованных в жизни“.
Теру открывает нам, что Найпол, будучи женатым челове>
ком, долгое время поддерживал отношения с любовницей и
нередко брал ее с собой в путешествия, на материале которых
писал свои путевые заметки. Потому>то в глазах Теру эти кни>
ги сильно подпорчены фальшью. ”Так ли уж трудно приходит>
ся в путешествиях, когда с тобой любящая женщина? — вопро>
шает Теру. — Ни один уголок планеты не будет чужим для
мужчины, который по ночам может прижиматься к любимой
и слышать от нее, что он гений“. Эта неприязнь нарастает и
побуждает Теру начисто пересмотреть свое мнение о литера>
турных способностях Найпола: тот же самый писатель, кото>
рый в 1972 году был непохож ни на одного из своих современ>
ников, оказывается ”в книгах таким же мономанианикальным,
как и в жизни“. Теру даже делает драматичное признание, что

[192]

]

ИЛ 7/2019

в 1979 году именно из>за того, что он проголосовал “против”,
Найполу не дали Букеровскую премию за ”Излучину реки“ —
роман о некой африканской стране, которая в годы несколь>
ких революций оказалась под гнетом коррупции и насилия.
После смерти жены Найпол женится снова — не на давней
любовнице, а на пакистанской журналистке намного моложе
себя. Властные замашки этой дамы становятся, по версии Те>
ру, причиной окончательного разрыва его с В. С. Найполом,
дружба с которым продолжалась более тридцати лет. Первым
предвестьем конца становится то, что Теру обнаруживает в ка>
талоге букиниста три свои книги с автографами, когда>то пода>
ренные ”другу Видии“. Он спрашивает у Найпола, как это по>
лучилось, а в качестве ответа получает по факсу резкое письмо
от новоиспеченной госпожи Найпол, со всей очевидностью
свидетельствующее, что Теру больше не может рассчитывать
на гостеприимство Найпола.
”Она чокнутая, подумал я и, расхохотавшись, скомкал бу>
мажку с факсом“, — так Теру описывает свою реакцию. Он от>
вечает столь же резким письмом и запускается цепная реак>
ция — разрыв становится неизбежен. Спустя некоторое время,
случайно повстречав Найпола на улице в Лондоне, Теру спра>
шивает, уцелело ли хоть что>то от их дружбы. ”Держи удар и
начни с чистого листа“, — вот все, что может посоветовать ему
Найпол. ”Не успели мы дойти до Кромвель>роуд, — пишет Те>
ру, — как я мысленно принялся писать эту книгу, начав с само>
го начала“.
При чтении этого экстраординарного текста в определен>
ный момент поневоле спрашиваешь себя, до какой степени
можно доверять Полу Теру — не только его анализу характера
Найпола в целом, но и тем словам, которые он вкладывает в
уста Найпола. Как нам убедиться в их достоверности? В сущ>
ности, никаких способов у нас нет, кроме внутренней логики
текста, под которой я подразумеваю непротиворечивость —
или достоверную противоречивость — высказываний и под>
робностей, нагромождаемых по мере развития сюжета. Мне
лично кажется, что в этом смысле ”Тень сэра Видии“ выдер>
живает тест на достоверность. В. С. Найпол, каким он видит>
ся на страницах книги, — грандиозный персонаж; мне не ве>
рится, что Пол Теру настолько гениален как писатель, чтобы
выдумать столь экстраординарную фигуру (правда, призна>
юсь, я знаком далеко не со всей прозой Теру).
Защищая Найпола в рецензии на эту книгу в ”Америкэн
спектейтор“, Дэвид Прайс>Джонс отмечает: ”Теру не был свиде7
телем жестокого обращения Найпола с девушками>пиарщица>

[ 193 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

ми из издательств, официантами и другими беззащитными
людьми, случайно попадавшими под “обстрел”, он лишь повто>
ряет с чужого голоса сплетни об этих инцидентах“. Прайс>
Джонс также добавляет, что со стороны Теру было глупо вос>
принимать все фразы Найпола буквально, ”словно Найпол
никогда не пробовал делать какие>то заявления ради эпатажа
или не испытывал, как и Теру, мучительных сомнений”. Воз>
можно, Прайс>Джонс прав. Но за пределами “Тени сэра Ви>
дии” существует предостаточно других высказываний Найпо>
ла (мне вспоминается его признание в одном интервью, что
всех толстых людей он считает аморальными), которые меня
убеждают: среди фраз, вложенных Теру в его уста в книге, нет
ни одной стопроцентно высосанной из пальца или невообра>
зимой.
Собственно, В. С. Найпол прославился как писатель еще
и потому, что готов говорить то, что думает, на темы, кото>
рых почти все испуганно избегают. Ему, “человеку небелой
расы”, довольно долго предоставлялась редкостная свобода
говорить об отношениях “первого мира” с “третьим миром”
начистоту, и этой свободой он пользовался вволю. В своих
романах, эссе и более пространных документальных книгах
Найпол разоблачает колоссальную фальшь, которой в этих
взаимоотношениях двух миров замарали себя обе стороны, —
разоблачает романтические, нереалистичные представле>
ния западных левых либералов, готовность “туземцев” окол>
пачивать тех, кто перед ними лебезит, случаи недобросовест>
ности, которых у обеих сторон более чем достаточно. В
“Излучине реки” супруги>французы, работающие в африкан>
ской стране, которая недавно стала независимой, расслабля>
ются под пластинки Джоан Баэз. Найполовский герой>рас>
сказчик язвительно замечает:
“Эти слащавые песенки про несправедливость можно слу>
шать только в том случае, если ты рассчитываешь на справед>
ливое отношение к себе и в большинстве случаев его получа>
ешь. Петь песни про конец света ты можешь, только если
уверен, что миру ничего не сделается и тебе в этом мире ни>
чего не угрожает”.
Только у Найпола хватало интеллектуального мужества,
чтобы высказывать эту неудобную правду.
Теру пишет о Найполе: “В сущности, не было ни одного
ныне живущего писателя, которого он бы похвалил, и ни од>
ного ныне покойного, которого он признал бы образцовым”.
Но тут упущен из виду Джозеф Конрад, которому Найпол
расточал вдумчивые дифирамбы и на которого в своих луч>
ших проявлениях бывает похож. Подобно Конраду, Най>

[194]

]

ИЛ 7/2019

пол — писатель, не принадлежащий по>настоящему ни одной
стране, но прекрасно знающий много стран, на которые
смотрит со стороны. Подобно Конраду, он, как представляет>
ся, говорит от имени более широкой, более крупной, более
высокоразвитой цивилизации — той, которую сам Найпол в
1990 году в лекции в Нью>Йорке назвал “Наша общечеловече>
ская цивилизация”.
Эта более крупная цивилизация, говорит он под конец лек>
ции, “предполагает своего рода просветленное сознание”, не>
сущее в себе “идею индивидуальности, ответственности, выбо>
ра, умственной жизни, идею призвания, способности к
совершенствованию достижений”. Найпол, вскормленный пе>
риферийной культурой Карибского региона, полагает, что
“увидел или почувствовал” определенные ключевые черты
этой цивилизации “острее, чем те, для кого они были чем>то са>
мо собой разумеющимся”, и, описывая “недостроенные социу>
мы, которые, кажется, так и обречены оставаться недостроем”,
заостряет внимание на коррупции, которая не дает этим социу>
мам достичь именно этого идеала общечеловеческой цивили>
зации. Эта грандиозная тема — в политическом отношении аб>
солютно актуальная и интернациональная — во многом и
дарует произведениям Найпола их глубочайшую серьезность.
Пол Теру отмечает это, пусть и обиняками, говоря о бесе>
дах с Найполом: “У него была обескураживащая привычка
превращать пустую болтовню в метафизический разговор о
природе человека”. Совершенно верно. Но встает вопрос: го>
тов ли Теру признать, что из них двоих Найпол — более глубо>
кий ум и более одаренный писатель? Что Найпол не просто
лучше него, а стоит на ступень выше? По части коммерческо>
го успеха Теру, бесспорно, превзошел Найпола: его книги ста>
новились бестселлерами, у него покупали права на экраниза>
ции. Однако успех Найпола — в том, что к нему относятся
совершенно серьезно, а от Теру такой успех почти ускользнул.
Должно быть, Теру из>за этого сильно переживает, и, воз>
можно, именно поэтому единственный недостоверный пер>
сонаж “Тени сэра Видии” (по крайней мере, мне он кажется
недостоверным) — сам автор. Вначале Пол Теру усердно ку>
рит фимиам своему кумиру — писателю, который старше,
мудрее и лучше него. В первых главах он остается счастли>
вым простачком, взирающим ошарашенно, но в то же время
восхищенно на человека, которого рад называть своим дру>
гом; после же смерти Шивы Найпола, который умер от сер>
дечного приступа, Теру пишет, что был для Найпола “словно
бы его братом, оставшимся в живых”. Первый воистину по>
воротный момент, как уверяют нас, наступает только после

Как утверждает Теру, “большинство писателей — люди с при>
бабахом, так что дружба между ними — редкость, а в конце
концов они становятся одинокими волками”. Пожалуй, это
особенно верно в отношении двух писателей, которые не ров>
ня друг другу в плане литературной репутации. Теру сообщает,
что в 1967 году Найпол попросил его о дружеской услуге — вы>
читать гранки романа “Подражатели” на предмет опечаток.
Если такова была услуга, которую Теру оказал Найполу, то доз>
воление прочесть роман, который многому научил Теру (по
его собственным словам), предположительно было услугой,
которую Найпол оказал Теру. Но почему, вопреки мнению Те>
ру, этот обмен услугами не выглядит “равноценным”?
Когда>то я дружил с одним знаменитым американским про>
заиком (который, как я однажды обнаружил, был наделен не>
поддельным даром вести задушевные разговоры и полной не>
способностью дружить), и тот оказал мне похожую услугу —
читал мне вслух отрывки из романа, над которым тогда рабо>
тал. Тогда я счел, что он оказывает мне услугу, а теперь пони>
маю: на самом деле мне было лестно, что он счел меня прони>
цательным читателем. А что получил от этого он? Наблюдая за
моей реакцией, он внес несколько мелких поправок, а также,
возможно, чуть отчетливее почувствовал, чем его роман хо>
рош, а чем — не очень. И вновь большой вопрос, кто тут кому
оказывал услугу.
При таких дружеских отношениях вполне — и даже слиш>
ком — естественно, когда младший партнер неверно оценива>
ет соотношение сил, и потому>то так больно обнаруживать,
как мало значит ваша дружба для более могущественного парт>
нера. Моя дружба с вышеупомянутым прозаиком оборвалась,
когда он приписал мне некую оценку его творчества, которую
я ему никогда не давал. Дружба Пола Теру с Найполом в конеч>

[ 195 ]
ИЛ 7/2019

Джозеф Эпстайн. Пол Теру и В. С. Найпол — собратья по ядовитому перу

того, как в 1990 году Найпола посвящают в рыцари, — вот ко>
гда Теру осознает, что все эти годы служил безупречным ору>
женосцем у весьма небезупречного сюзерена.
Так уж получилось, что мы очень много знаем о сварливо>
сти и самого Теру — не только от его брата Александера, но
по тому автопортрету, излучающему ледяное пренебрежение
к окружающим, который возникает на страницах многих его
собственных путевых заметок. И все же нас пытаются убе>
дить, будто со своим другом Найполом Теру всегда вел себя
благородно, высоконравственно, образцово. Тут Теру совер>
шает большой ляп; приписывать себе незапятнанную добро>
детельность, хоть в литературе, хоть в жизни, — это, разуме>
ется, одна из первых примет неискренности.

[196]
ИЛ 7/2019

ном итоге оборвалась из>за женщины — из>за новой жены Най>
пола, встретившей в штыки его критику; но, может быть, на
деле дружба закончилась еще тогда, когда Теру узнал, что Най>
пол выставил на продажу его подарки — книги с автографами.
Когда случается такое, когда осознаешь, как много дружба зна>
чила для тебя и как мало для друга, чувствуешь себя вдвойне
одураченным, и вскоре обида толкает тебя на месть. Я сочи>
нил рассказ, в котором попытался убить своего бывшего друга.
Теру после намного более длительной мнимой дружбы куда
сильнее разъяренный ее печальной развязкой, выделил себе
для отмщения целых двести восемьдесят восемь страниц.
Однажды В. С. Найпол сказал Полу Теру: “Смотреть на
наш мир печально: в нем полно дураков и пошляков, да и уст>
роен мир к выгоде дураков и пошляков”. Возможно, все так и
есть. Но, дочитав “Тень сэра Видии”, приходишь к мысли,
что, в конечном итоге, это, наверно, только к лучшему — ина>
че мир был бы еще хуже.

Документальная проза

Д Б
Чужак в деревне
Перевод

В   З 4  Т % 5 З 4

Скорее всего, в этой швейцарской деревушке до меня не видали
ни одного чернокожего. Меня предупреждали, что деревенские
будут глазеть на меня. Я понял это так, что люди с моим цветом
кожи редко встречаются в Швейцарии, к тому же городской жи>
тель, оказавшийся в деревне, — всегда зрелище. Мне в голову не
приходило, — возможно потому, что я американец, — что где>то
живут люди, которые никогда не видели негров.
Этот факт нельзя объяснить недоступностью деревни.
Она находится высоко в горах, но всего лишь в четырех ча>
сах езды от Милана и в трех — от Лозанны. Правда и то, что
она почти никому неизвестна. Немногие приехали бы сюда
на уик>енд. Но, с другой стороны, жители деревни имеют воз>
можность ездить куда им заблагорассудится, что они и дела>
ют, отправляясь в ближайший городок у подножия горы. На>
селение городка составляет тысяч пять жителей; там можно
сходить в кино или зайти в банк. В самой же деревне нет ни
кинозала, ни банка, ни библиотеки, ни театра; лишь несколь>
ко радиоприемников, один джип, один пикап — а теперь еще
и пишущая машинка, моя; изобретение, которое моя соседка
никогда в жизни не видела. В деревне около шестисот жите>
лей, и все они католики — я заключаю это из того, что в като>
лической церкви службы идут круглый год, тогда как протес>
тантская открывается лишь летом, к приезду туристов. Здесь
четыре или пять гостиниц, все они сейчас пустуют, и столько
же бистро, из которых лишь два открыты зимой. Должно
быть, и они не слишком процветают, потому что вечером
жизнь в деревне замирает часов в девять>десять. В деревне
несколько магазинов: мясная и бакалейная лавки, пекарня,
магазин хозяйственного инвентаря. На все это — один бан>
ковский служащий, у которого, впрочем, нельзя даже обнали>
чить дорожный чек, поскольку он сам отсылает его для обме>
© W. W. Norton & Company Ltd, 1997
© Т %  З 4. Перевод, 2019
© В  З 4. Перевод, 2019

[ 197 ]
ИЛ 7/2019

[198]

Документальная проза

ИЛ 7/2019

на в банк, что занимает два или три дня. Есть еще какой>то
“балетный домик”. Он закрыт зимой и открыт летом для че>
го угодно, только не для танцев. В деревне только одна шко>
ла, для младших детей. Чтобы завершить образование, их
старшие братья и сестры должны спуститься с горы — в тот
же городок у подножия. Ландшафт здесь совершенно непри>
влекательный, с четырех сторон высятся горы, куда ни ки>
нешь взгляд — лед да белый снег. Но жизнь кипит. Я наблю>
даю, как мужчины, женщины и дети носят выстиранное
белье, дрова, ведра с водой или молоком, а иногда, в воскре>
сенье после обеда, катаются на лыжах. И все дни недели на>
пролет долговязые мальчишки счищают с крыш снег и возят
на санях дрова из леса.
Единственная достопримечательность деревни — горя>
чие источники. Это ради них в сезон сюда прибывают тури>
сты. Заметную их долю составляют калеки и увечные; год за
годом они приезжают сюда, в основном из других частей
Швейцарии, принимать ванны. В разгар сезона в деревне ца>
рит мистическая атмосфера святилища, этакого маленького
Лурда. Священный ужас вызывает человек, который утратил
одну из своих физических функций, из тех, которые воспри>
нимаешь как должное, пока не потеряешь, и который борет>
ся изо всех сил, чтобы ее вернуть. Но люди остаются людьми
и на костылях, и, уж конечно, на смертном одре. И когда в
свое первое здешнее лето я проходил мимо местных жителей
и мимо увечных — я испытывал унижение от любопытных
взглядов, насмешек и презрения, которые чувствовал у себя
за спиной. Тогда я провел здесь две недели и не намеревался
больше сюда возвращаться. Но вернулся зимой для работы;
отвлекаться в деревне было совершенно не на что, кроме то>
го, ее большим преимуществом была невероятная дешевиз>
на. И вот год спустя я снова здесь. Мало кто в деревне обра>
щается ко мне по имени, хотя оно всем известно; все знают,
что я приехал из Америки, но очевидно, что по>настоящему
никто в это не верит — чернокожие живут в Африке. Все зна>
ют, что я друг сына женщины, которая родилась здесь, и что
я остановился в их шале. Но и сегодня я такой же чужак, ка>
ким явился сюда впервые, и, когда я иду по улице, слышу, как
кричат дети: “Негр! Негр!”.
Признаюсь, поначалу меня поразила такая реакция. Моя
собственная реакция заключается в том, что я стараюсь быть
“приятным” — это главное, чему выучивается американский
негр (задолго до того, как начинает ходить в школу); он дол>
жен “быть приятным”. Эта заповедь “Улыбайся, и мир улыб>
нется вместе с тобой” имеет в этой ситуации тот же резуль>

[ 199 ]
ИЛ 7/2019

Джеймс Болдуин. Чужак в деревне

тат, как и в той, в которой она родилась, — то есть отсутствие
результата. Людям не может нравиться тот, чье человеческое
достоинство и цвет кожи они не могут принять, да и не при>
нимают. Моя улыбка — для них такое же неслыханное зрели>
ще, как и мои зубы. Улыбки они и не видят; я думаю, что, ес>
ли бы я стал скалить зубы и рычать, никто бы не заметил
разницы. Характерные для негров физические особенности,
которые в Америке причиняли мне совсем иную, теперь поч>
ти забытую, боль, в глазах деревенских жителей были про>
сто>напросто диковинкой — возможно даже, не относящейся
к человеческому роду. Мне говорили, что волосы у меня цве>
та гудрона, жесткие, как проволока, или пышные, как вата. В
шутку мне предлагали их отпустить, чтобы зимой укрываться
ими вместо пальто. Если я грелся на солнце дольше пяти ми>
нут, находился какой>нибудь шутник, который подходил и ос>
торожно, будто опасаясь удара электрическим током, дотра>
гивался до моих волос или до моей ладони, якобы
пораженный тем, что краска не оттирается. Во всем этом бы>
ло нечто от первобытного удивления и, надо признать, в
этом не было желания обидеть, но так же не было и убежде>
ния, что я — человеческое существо; я просто был для них
живой диковинкой.
Я видел, что они хотят быть добрыми по отношению ко
мне, вижу это и сейчас. Однако мне приходится вспоминать
об этом всякий раз, когда я выхожу из шале на улицу. Дети,
которые кричат мне “Негр!”, не могут представить себе, что
это значит для меня и каким эхом во мне отзывается. Они из>
лучают дружелюбие, их переполняет гордость за свою отвагу,
когда я останавливаюсь поговорить с ними. Но бывают дни,
когда я не могу улыбаться, стоя перед ними, когда я не распо>
ложен с ними играть. В такие дни я прохожу мимо, бормоча
себе под нос, точно так же, когда был не старше этих детей,
бормотал, проходя по улицам города, который они никогда
не видели. Тогда они кричали мне вслед: “Твоя мать — негри>
тоска”. Джойс определяет историю как страшный сон — но
мне она представляется кошмаром, от которого нельзя изба>
виться, проснувшись. Люди заключены в истории так же, как
история заключена в них самих.
В деревне есть обычай — мне говорили, что он есть во
многих селениях, — “выкупать” африканцев для обращения
их в христиан. В здешней церкви есть коробочка с прорезью,
украшенная черной фигуркой, и в нее прихожане круглый
год бросают свои франки. Во время карнавала, предшествую>
щего Великому посту, двум детям из деревни чернят лица —
из этой бескровной черноты их синие глаза сверкают, как

[200]

Документальная проза

ИЛ 7/2019

льдинки. На их светловолосые головенки одевают фантасти>
ческие парики из конского волоса, и в таком виде они просят
у прихожан пожертвования для миссионеров в Африке. Бла>
годаря церковному ящичку и ряженым детишкам деревня вы>
купила за последний год шесть или восемь африканских жи>
телей. Об этом мне с гордостью доложила жена владельца
одного из бистро, и я предупредительно продемонстрировал
удивление и удовольствие оттого, что деревенские жители
так позаботились о душах чернокожих ребят. Жена владель>
ца бистро излучала радость куда более искреннюю, чем моя,
полагая, что благодаря этим шести душам моих сородичей я
могу теперь дышать еще свободнее.
Но в этот момент я пытался не думать о вновь обращен>
ных, о цене, за них заплаченной, или их собственной мзде. Я
не стал рассказывать доброй женщине о своем отце. Приняв
свое обращение слишком буквально, он в глубине души так
никогда и не простил белых людей (он называл их язычника>
ми) за то, что они взвалили на его плечи Христа, в которого,
судя хотя бы по тому, как белые обходились с Ним, они сами
уже не верили. Я думал о тех белых путешественниках, кото>
рые впервые явились в африканскую деревню, такие же чу>
жаки, каким я был здесь. Я представлял себе, как изумленные
жители касаются их волос и удивляются цвету их кожи. Но
есть большая разница между первыми белыми, впервые уви>
денными африканцами, и первыми черными, увиденными
белыми. Белый человек воспринял удивление коренных жи>
телей как знак почитания, поскольку это он прибыл завоевы>
вать и обращать их, — поэтому он не ставил под сомнение их
подчиненное положение по отношению к себе. Между тем я,
не имея намерения завоевывать кого>либо, оказался среди
людей, чья культура управляет мной и даже в некотором
смысле создала меня. Эти люди в большинстве своем даже не
подозревают о моем существовании и не в состоянии пред>
ставить себе, сколько душевных мук и гнева это во мне вызы>
вает. Без сомнения, удивление, с которым я бы приветство>
вал их, если бы они несколько сотен лет назад прибыли в
мою африканскую деревушку, заставило бы их сердца возли>
ковать. Но то удивление, с каким они здоровались со мной
здесь и сейчас, отзывалось во мне тяжким эхом.
И все это, несмотря на все мои старания идти навстречу,
несмотря на дружеские беседы с женой владельца бистро, не>
смотря на то что я в конце концов подружился с их трехлет>
ним cынишкой, несмотря на все “Salute!” и “Bonsoir!”, кото>
рыми я обмениваюсь с ними на прогулках; несмотря на то
что ни одного отдельного человека нельзя призвать к ответу

1. Раса господ (нем.).

[ 201 ]
ИЛ 7/2019

Джеймс Болдуин. Чужак в деревне

за то, что творит история или что она уже сотворила. Я уже
сказал, что культура этих людей управляет мною, но ведь и
европейская культура — не их личная заслуга. Эти люди нико>
гда не видели Америку, а Америка вышла из Европы, но для
большинства из них и Европа не простиралась дальше горо>
дишки у подножия горы. И все>таки они чувствуют свое пра>
во, которого никогда у меня не будет; и по этому праву они от>
носятся ко мне не просто как к чужаку, явившемуся в их
деревню, но как к подозрительному типу без рекомендаций,
запоздавшему к раздаче того, что досталось им по наследству.
Потому что эта деревня, будь она даже еще более захолу>
стной, являет собой весь Запад, на почву которого я переса>
жен столь странным способом. По праву принадлежности к
западному миру эти люди нигде не могут быть чужаками; в
сущности, они создали современный мир, пусть даже не зна>
ют его лично. Самые безграмотные из них незримо связаны
с Данте, Шекспиром, Микеланджело, Эсхилом, Да Винчи,
Рембрандтом или Расином так, как не могу быть связан я; со>
бор в Шартре говорит им о чем>то, о чем он не может сказать
мне, как наверняка говорил бы нью>йоркский небоскреб Эм>
пайр>стейт>билдинг, если бы кому>то из здешних жителей
пришлось его увидеть. Это из их древних танцев и песнопе>
ний вышли Бетховен и Бах. Вернитесь на несколько веков
назад — они уже здесь и процветают, а я в своей Африке на>
блюдаю, как прибывают завоеватели.
Гнев униженной личности бесплоден, но точно так же он
абсолютно неизбежен; этот гнев, не принимаемый в расчет и
мало сознаваемый даже теми, кого он ежедневно питает, —
одно из тех орудий, что творят историю. С огромным трудом
гнев подавляется разумом, но никогда не может он быть по>
давлен полностью, — вот почему он не подчиняется разум>
ным доводам. Это факт, который не могут понять обычные
представители господствующего класса, Herrenvolk1, нико>
гда не испытавшие его и неспособные даже представить себе
его силу. Но гнев невозможно спрятать, его можно лишь за>
малчивать. Это замалчивание вводит в заблуждение беспеч>
ных, но питает гнев, а к нему прибавляется еще и презрение.
Безусловно, каждый чернокожий по>своему пытается спра>
виться с этим клубком противоречий, но ни один из нас не
может даже надеяться полностью освободиться от этой внут>
ренней войны — гнев, молчание, презрение неизбежно со>
провождают осознание нами власти белого человека. Следу>

[202]

Документальная проза

ИЛ 7/2019

ет признать также, что, поскольку белый человек имеет та>
кой большой вес в мире черного человека, место черного че>
ловека в мире белого никак не может быть равноценным. По>
этому отношение всех черных к белым выражено в их
желании отнять у белых “алмаз наивности” или заставить их
заплатить за него еще дороже.
Черный человек требует доступными ему средствами,
чтобы белые прекратили относиться к нему как к экзотиче>
ской диковинке и признали в нем человеческое существо.
Это крайне болезненный и сложный момент, поскольку в на>
ивности белых есть значительная доля силы воли. Большин>
ство людей по природе своей склонны к размышлениям не
более чем к злодеяниям, и белые люди предпочитают дер>
жать черных на некотором гуманном расстоянии, потому
что так им проще сохранять свою невинность и избегать от>
вета за преступления, совершенные их праотцами или сосе>
дями. Однако они безусловно понимают, что находятся в
этом мире в лучшем положении, чем чернокожие, и точно
так же они не могут задушить в себе подозрение, что черно>
кожие испытывают за это к ним ненависть. Безусловно, они
не хотят быть ненавидимыми, но и местами меняться не же>
лают, и в этой противоречивости им трудно избежать обра>
щения к тем легендам, которые белые создали о черных. И
тогда белый человек чаще всего вновь попадает в свои сети,
описывая преисподнюю и все те качества, которые обрека>
ют на нее человека, черными, как ночь. В каждой легенде
есть частица правды, и корневая функция языка — управле>
ние универсумом через его описание.
Примечательно, что огромное количество чернокожих в
своем подсознании и в реальности не следуют учению о спа>
сении; и это несмотря на то, что Запад веками “выкупал” ко>
ренных жителей Африки. Я догадываюсь, что в этом его не>
выраженная потребность развести себя с неспасенным
чужаком, который питает в своем сердце мечту о возмездии;
а на земле нет ничего сильнее мечты о свободе, не воплощен>
ной в жизнь. Когда спрятанный за черной маской человек
даст знать о себе, никто не избежит страха и удивления: что
за человеческое существо скрывалось за ней? То, какими
представляются нам другие люди, продиктовано, безуслов>
но, внутренними правилами личности, и злая ирония в отно>
шениях белых и черных состоит в том, что по тому, как бе>
лый человек представляет себе черного, черный человек
способен понять, кем на самом деле является белый.
Я говорил, что для деревенских я остался тем же чужаком.
Конечно, это не совсем так. Текстура моих волос интересует

[ 203 ]
ИЛ 7/2019

Джеймс Болдуин. Чужак в деревне

их уже меньше, но гораздо больше — я сам. Их интерес ко мне
перешел в другое качество. Некоторые дети в своей непо>
средственной детской манере предпринимают очарователь>
ные, забавные и удивительно серьезные попытки завязать со
мной дружбу. Но те малыши, которых научили, что дьявол —
это черный человек, в неподдельном страхе кричат при моем
приближении. Пожилые женщины дружески меня приветст>
вуют и не проходят мимо, если есть возможность поболтать
со мной. Но есть и такие, которые при моем приближении от>
ворачиваются, опускают голову или же презрительно хмыка>
ют. Кое>кто из мужчин не прочь выпить со мной. Мне предла>
гают выучиться ходить на лыжах — отчасти, думаю, оттого,
что их забавляет мысль, как я буду выглядеть. Они интересу>
ются, женат ли я, и задают вопросы о моем mеtier — ремесле.
Но некоторые у меня за спиной обвиняют “le sale nfgre”,
“грязного негра”, в краже дров — в их глазах я вижу напряже>
ние и параноидальную злобу, какие иногда с удивлением заме>
чаешь у американских белых парней, прогуливающих своих
воскресных девушек, при приближении чернокожего.
Между улочками этой деревушки и улицами моего родно>
го города, между детьми, которые кричали “негр!” сегодня и
“ниггер!” вчера, — громадная пропасть, и эта пропасть — весь
опыт Америки. Слово, ударившее мне сегодня в спину, выра>
жает, прежде всего, удивление: я здесь чужак. Но я не чужой
в Америке, и то же слово, повисшее там в воздухе, выражает
ту борьбу, которая из>за моего присутствия происходит в ду>
ше американца.
Я понял, что произошло: настал тот день, и это случилось
не так уж давно, когда американцы были совсем еще не аме>
риканцами, а недовольными своей прежней жизнью евро>
пейцами на пока не завоеванном ими огромном континенте,
впервые увидевшими чернокожих людей, скажем, на рынке.
Шок, который они испытали от этого зрелища, можно пред>
ставить себе по той стремительности, с которой они реши>
ли, что черные люди — не настоящие люди, а скот. Действи>
тельно потребность, с которой столкнулись переселенцы в
Новом Свете, заставлявшая их переступить через свои мо>
ральные убеждения в отношении факта — и необходимо>
сти — рабства, усиливала притягательность этой идеи. И так
же очевидно, что эта идея отразилась в той или иной степе>
ни, но со всей присущей американцам прямолинейностью, в
том, как хозяева относились к своим рабам.
Однако между той драмой, начавшейся для американцев
триста лет назад в Джеймстауне, и отношениями рабов и ра>
бовладельцев, существовавшими до этого времени, есть, по

[204]

Документальная проза

ИЛ 7/2019

меньшей мере, два различия. Американский раб>негр не мог
предположить, как надеялись и во имя чего восставали рабы
прежних эпох, что он когда>нибудь сможет вырвать власть из
рук своего хозяина. Эту надежду заставила умереть современ>
ная эпоха, коренным образом изменившая цели и направле>
ния, в которых распространялась власть. Она лишь начинает
непредсказуемыми путями и в ужасающих проявлениях воз>
рождаться сегодня. Но даже если можно было бы предполо>
жить подобную возможность, американские негры в своем
положении все равно не сумели бы вернуть чувство достоин>
ства. Прежний раб и вдали от родины не был оторван от сво>
его прошлого и имел нечто — пусть только в своей памяти, —
что заставляло его чтить и удерживать формы своей про>
шлой жизни, иными словами, был способен сохранять свою
идентичность.
История американских рабов>негров совершенно иная.
Их положение уникально по отношению ко всем черноко>
жим мира потому, что прошлое отнято у них буквально в
мгновение ока. Мне интересно, какие слова нашел первый
американский раб для своего темнокожего первенца. Мне го>
ворили, что гаитяне прослеживают свою родословную до аф>
риканских царей, однако всякий американский негр, пред>
принимая такое исследование, вскоре обнаружит, что его
собственная история резко обрывается подписью на купчей,
послужившей его предку разрешением на въезд. В то время,
когда в рабство захватывали чернокожих, которым предстоя>
ло стать американскими неграми, никак нельзя было предпо>
ложить, что они смогут когда>нибудь обрести свободу. Не бы>
ло ничего, что давало бы им эту надежду. По выражению Эд.
Франклина Фрейзера, у них был выбор: найти “стимул жить
в американской культуре или умереть”. Идентичность амери>
канских рабов>негров рождена из исключительности их по>
ложения, и эволюция этой идентичности явилась источни>
ком нестерпимой тревоги в сознании и жизни их хозяев.
История американских негров уникальна еще тем, что
спор об их человеческих правах и самой принадлежности к
роду человеческому стал самым болезненным для нескольких
поколений американцев, болезненным настолько, что, в ко>
нечном счете вместе с другими вопросами, он разделил на>
цию. В этом споре родилось позорное прозвище “Ниггер!” Ев>
ропа не знала этого спора, поэтому она совершенно искренне
не понимает, почему и как впервые он возник, почему его по>
следствия часто бывают катастрофичными и всегда — непред>
сказуемыми, почему до сих пор его отказываются уладить.
Чернокожей собственностью Европы были и остаются евро>

[ 205 ]
ИЛ 7/2019

Джеймс Болдуин. Чужак в деревне

пейские колонии, которые из>за своей удаленности не пред>
ставляют угрозы для европейской идентичности. Если они и
являлись проблемой для европейского сознания, то проблема
эта оставалась для него уютно>абстрактной: действительно
черный человек как человек не существовал для Европы. Но в
Америке, даже в качестве раба, он составлял неотрывную
часть общего социального полотна, и ни один американец не
мог не иметь своего к нему отношения. До сегодняшнего дня
американцы пытаются сделать негра абстракцией, но сама
природа таких абстракций обнажает то колоссальное воздей>
ствие, которое присутствие негритянского населения произ>
вело на американский характер.
Если говорить об истории негров в Америке, то крайне важ>
но сознавать, что моральные убеждения личности или народа
никогда не бывают поверхностными, в отличие от жизни, кото>
рая их порождает, но которая сама по себе лишена морали. Это
делает их ценностным ориентиром и дает необходимую нам
надежду, ту, что позволяет нам подняться над собой и одержать
победу. Какой бы страшной стороной ни повернулась к нам дей>
ствительность, она была бы невыносима, если бы у нас не оста>
валось надежды. И в самых худших случаях предательство убеж>
дений никак не означает свободы от их власти; предать
убеждения — не значит прекратить верить. Если бы это было не
так, то в мире вообще не существовало бы нравственных стан>
дартов. При этом следует понимать, что мораль основана на
идеях и что идеи опасны — в том смысле, что идеи порождают
поступки, но куда приведут эти поступки, предсказать невоз>
можно. Опасность таится в том, что, столкнувшись с невозмож>
ностью сохранить веру и убеждения, невозможностью освобо>
диться от них, человек может совершать самые бесчеловечные
поступки. Идеи, на которых основаны убеждения американцев,
по сути, не были рождены в Америке, как это кажется американ>
цам. Утверждение демократии на американском континенте
было не столько радикальным разрывом с прошлым, сколько
необходимостью раздвинуть границы этой концепции, чтобы
включить в нее чернокожее население.
Это было в буквальном смысле жестокой необходимостью.
С одной стороны, американцы не могли отказаться от своих
убеждений, и не только потому, что одни эти убеждения могли
оправдать те жертвы, которые они приносили, и ту кровь, ко>
торую они проливали, но также и потому, что эти убеждения
оставались их единственным оплотом среди морального хао>
са, столь же всеобъемлющего, что и хаос физический, царив>
ший на континенте, который они пришли завоевывать. С дру>
гой стороны, в ситуации, в которой оказались американцы, их

[206]

Документальная проза

ИЛ 7/2019

убеждения угрожали той идее, которая, нравится это кому>то
или нет, является основой западного наследия — идее превос>
ходства белого человека.
Всем известно, как громогласно и жестко выступают аме>
риканцы в защиту этой идеи, но рождена она была не ими.
Никто в мире не заметил, что те преступления, в которых ви>
новны американцы, сопровождались беспрецедентной неуве>
ренностью в жизнеспособности и силе этой идеи, и даже в ее
правильности. Идея о превосходстве белого человека опира>
ется на то простое соображение, что белые являются создате>
лями цивилизации (нынешней цивилизации, которая одна
только и имеет значение; все предыдущие цивилизации — это
лишь вклад в нашу собственную) и потому — ее хранителями и
защитниками. Американцы не могут принять черного челове>
ка как равного себе, поскольку это означало бы поставить под
сомнение сам статус белого человека. Такое неприятие озна>
чало отрицание его человеческой сущности, его значимости
и сложности, и это бремя отрицания, абсолютного и безус>
ловного, подталкивало белых американцев к выводам столь
же фантастическим, сколь и патологическим.
В корне проблемы американского чернокожего населения
лежит стоящая перед белым американцем задача: найти спо>
соб сосуществования с чернокожими как с себе подобными.
Историю этой проблемы можно свести к опробованным спо>
собам ее решения — закону Линча, судебной практике, сегре>
гации, отказе в юридической дееспособности, запугиванию,
уступкам. Белым приходится либо соглашаться с ними, либо
избегать их, либо делать и то и другое одновременно, что ча>
ще всего и происходит. Результат, одновременно комичный и
отвратительный, заставил кое>кого довольно точно заметить,
что “негры в Америке — это безумие, охватившее белых”.
В этой долгой борьбе, борьбе неоконченной, последст>
вия которой непредсказуемым образом отзовутся на многих
будущих поколениях, мотивом белого человека была защита
своей идентичности; черный человек также испытывал по>
требность утвердить свою идентичность. Несмотря на запу>
гивания, которым подвергались и время от времени до сего>
дняшнего дня подвергаются американские негры, несмотря
на жестокую и абсолютно неизбежную двойственность их по>
ложения в собственной стране, их борьба за идентичность
давным>давно выиграна. На Западе они не гости, они — граж>
дане. Они такие же американцы, как и те, кто их презирает,
кто боится их, кто любит их. Они — американцы, которые
смирили гордыню или поднялись над собой, приняв неиз>
бежность факта. Это единственный черный народ в мире, от>

[ 207 ]
ИЛ 7/2019

Джеймс Болдуин. Чужак в деревне

ношения которого с белым человеком более ужасны, более
изощренны, более осмысленны, чем отношения озлоблен>
ных рабов прошлого со своими хозяевами. Его выживание в
западном мире, его развитие зависит от его способности об>
ратить это особенное положение в свою пользу и, возможно,
в огромное благо для всего мира. Его опыт даст ему голос и
станет ему опорой.
Я сказал, что Шартрский собор говорит жителям этой де>
ревни нечто такое, что он не способен сказать мне. Но и я ви>
жу в нем то, чего не увидят они. Их поразит высота шпилей и
сияние окон, и в конечном счете они знают Бога дольше и
иначе, чем его знаю я. Между тем меня приводит в трепет
бездонность его крипты, где умирали еретики. Мерзкие вез>
десущие горгульи выступают из камня и предупреждают, что
Бог и дьявол неразлучны. Я сомневаюсь, что, взглянув на со>
бор, деревенские жители подумают о дьяволе, потому что их
самих никогда с ним не отождествляли. Но мне неизбежно
приходится принять то положение, которое миф или еще
что>то определили мне в западной цивилизации, и только в
этом случае я могу надеяться его изменить.
Между тем если чернокожие американцы идентифициру>
ют себя посредством абсолютного отчуждения от своего про>
шлого, то белые до сих пор питают иллюзии по поводу воз>
можности возвращения к европейской патриархальности,
возвращения в тот мир, где черного человека еще не сущест>
вовало. Это одно из величайших заблуждений американцев.
Идентичность, которую они так самозабвенно защищали, в
результате этой борьбы претерпела изменения. Американцы
сегодня отличаются от всего остального белого населения.
Не будет преувеличением сказать, что американское миро>
воззрение с его нетерпимостью к темным сторонам челове>
ческой жизни и моралью, которая допускает только белое и
черное без оттенков, в значительной мере сформировано
той борьбой, которую вели белые американцы для сохране>
ния непреодолимой линии раздела между ними самими и
чернокожими. Мы только начинаем понимать, очень мед>
ленно и часто против собственной воли, что эта картина ми>
ра опасна, неточна и совершенно бесполезна. Она защищает
наше моральное высокомерие. Плата за это — утрата связи с
реальностью. Люди, которые закрывают глаза на происходя>
щее, позволяют себя уничтожить, а тот, кто хотел бы оста>
ваться в состоянии невинности, давно, впрочем, утрачен>
ной, может превратиться в чудовище.
Пришло время понять, что межрасовая драма, разыграв>
шаяся на американском континенте, создала не только ново>

[208]
ИЛ 7/2019

го черного человека, но и нового белого. Для американцев
нет пути назад, в простоту европейской деревни, где белые
еще позволяют себе глазеть на меня как на не понятного им
чужака. Но я не чужой для всякого живущего сегодня белого
американца. Одно из главных отличий американцев от всех
остальных народов заключается в том, что нигде больше
жизнь белого населения не связана столь глубоко и прочно с
жизнью чернокожих, и наоборот. Приняв этот факт со всеми
его последствиями, начинаешь понимать, что проблема аме>
риканских негров постыдна, но вместе с тем является и опре>
деленным достижением. Худшее уже пройдено, порок на>
зван, и на многие вопросы так или иначе уже даны ответы.
Опыт отношений черного и белого населения ничем не заме>
ним, он ценен для мира, в котором мы живем сегодня. Этот
мир перестал быть миром белых людей и никогда больше им
не станет.

Юбилей

Г  М
Марди и путешествие туда
Отрывки из романа
Перевод и вступление Д* С   

Роман, отрывки из которого предваряет это эссе, сыграл в творческой
судьбе Германа Мелвилла важнейшую, можно сказать — решающую роль.
Когда бы ни зашла речь о жизненной истории этого писателя, она поч
ти всегда глубоко нас трогает. Нам представляется немолодой неудачли
вый человек, который двадцать лет просидел за своей чиновничьей кон
торкой, вспоминая Тихий океан, узоры татуировок и жаркий стрекот
тропического леса, — и в конце концов почти что потерял надежду дока
зать другим и даже самому себе, что конторка и бесплодные воспомина
ния — вовсе не то, ради чего он появился на свет. Вопросы, которыми он
задавался, не получалось разрешить ни на страницах романов, ни в стихо
творных строчках, ни в дневниках, ни в лекциях, ни в беседах с немного
численными друзьями. А публика любит громкие голоса и уверенные фра
зы, — и потому очень быстро перестала воспринимать Мелвилла всерьез.
Именно “Марди и путешествие туда”, написанный в 1849 году следом
за двумя в высшей степени успешными дебютными романами “Тайпи” и
“Ому”, стал первым признаком беды, и на молодого писателя, на этого юн
гусамородка, поначалу принятого так восторженно, начали посматривать
недоуменно и с подозрением. Исписался? Так быстро? Пройдет еще два
года, будет опубликован “Моби Дик” — и все эти вопросы превратятся в
утверждения. Ну точно! Исписался!
Наверное, современников Мелвилла можно отчасти понять. После воз
вращения в Америку из длившихся четыре года странствий по Южным мо
рям он быстро завоевал популярность своими автобиографическими кни
гами, наполненными экзотикой, приключениями и давно знакомыми и
полюбившимися американцам XIX века идеями эпохи Просвещения. Это
стало причиной того, что он начал общаться с видными литераторами, жур
налистами, общественными деятелями своего времени. Расширение круга
знакомств, неустанное самообразование, сильнейшая тяга к творчеству —

© Д* С   %. Перевод, вступление, 2019
Целиком роман ”Марди и путешествие туда“ будет опубликован Группой
Компаний ”РИПОЛ классик“ в течение этого года.

[ 209 ]
ИЛ 7/2019

[210]

Юбилей

ИЛ 7/2019

все это очень скоро привело к тому, что молодой Мелвилл открыл в себе
силы создать нечто принципиально новое, не похожее на первые книги.
Изначально задуманный как их продолжение (заключительный роман в
трилогии о путешествиях по Полинезии), “Марди” вдруг переродился в не
что настолько нетипичное для литературы той эпохи, что было бы удиви
тельно, если бы читатели действительно сумели с первой же попытки в нем
разобраться.
Итак, Марди — это выдуманный архипелаг. Главный герой попадает
туда не сразу — сначала он отправляется в плавание на китобойном ко
рабле с многозначительным названием “Арктурион”. Однажды он видит
над водой прекрасный мираж и понимает, что желает отправиться в собст
венное путешествие. Тогда он — как и многие герои Мелвилла, как неко
гда, собственно говоря, и сам Мелвилл, — решает бежать с судна. Вместе
с товарищем он некоторое время плавает в открытом море на вельботе,
встречая новых персонажей, которые становятся его спутниками, в том
числе таинственную красавицу Йиллу. У Йиллы голубые глаза и белокурые
локоны, и главный герой, понятное дело, влюбляется в нее с первого
взгляда. Для того чтобы ее заполучить, ему приходится отправить на тот
свет величественного вождя, племя которого как раз собралось было при
нести Йиллу в жертву своему божеству. Вскоре после этих событий герои
и оказываются в Марди — изолированном причудливом мире, живущем
по собственным законам. Герой выдает себя за Таджи — мардийское бо
жество с солнца, — и благодаря этому его принимают со всевозможными
почестями. Вскоре Йиллу похищают, и главный герой в компании новых и
старых друзей отправляется в путешествие по всему архипелагу, стремясь
отыскать возлюбленную.
Во время этого путешествия герои один за другим посещают входящие
в архипелаг многочисленные острова — некоторые из них представляют
собой пародию на реальные земные государства, другие становятся ме
стом действия забавных или, напротив, трагических минисюжетов. Таки
ми эпизодами становятся визит к жителям острова Пимминии, блюстите
лям моды и этикета (отчасти пародия на обитателей южных штатов США
времен преддверия Гражданской войны), или посещение забавного домо
рощенного ученого и собирателя древностей АхАха, чье нелепое кабинет
ное исследование на тему расстояния, на которое может прыгнуть блоха,
не может не напомнить знаменитые схоластические споры о том, сколько
ангелов может уместиться на острие иглы.
И пимминийцам, и АхАху крепко достается — как от самого Мелвил
ла, так и от его персонажей, ведь герои, плавая от острова к острову, ведут
шутливые или серьезные диалоги, в которых обсуждают виденное. Эти
диалоги — важнейшая составляющая композиции романа. В основном в
них принимают участие четверо мардийских друзей главного героя: Ме
диа, царь острова Одо, поэт и певец Юми, историк Мойи и философ Бабба
ланья. Эти персонажи — носители, можно даже сказать — выразители,
принципиально различных мировоззрений, поэтому любая их беседа пре

[ 211 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

вращается в философский спор — как о вечных вопросах, так и о том, что
было модно обсуждать во времена Мелвилла, например, о биологической
теории происхождения человека, которую Баббаланья пародирует, пыта
ясь доказать окружающим, что человек произошел от кенгуру. Медиа —
воплощение гедонизма, Юми — романтического идеализма, Мойи —
здравомыслия и приземленности, Баббаланья — сомнения и духовного
поиска, которые были так близки самому Мелвиллу. Безусловно, Баббала
нья — персонажрезонер. Во второй части романа у Баббаланьи появля
ется “черный двойник” — вымышленный бес Аззагедди, который, в отли
чие от самого Баббаланьи, ничуть не стесняется говорить всем
окружающим правду в лицо, но, по сути, является как бы “вторым голосом”
Баббаланьи и выдуман им исключительно для того, чтобы оправдать соб
ственные дерзкие речи. Когда в разговор вступает Аззагедди, все пере
стают воспринимать Баббаланью всерьез, и за слова и поступки “беса” на
него никто не в обиде. Аззагедди становится персонажем наподобие шек
спировского шута — он представляет все обсуждаемое в абсурдном свете
и, таким образом, превращает в ничто любые умозрительные рассуждения
прочих героев.
Безусловно, забавных персонажей, остроумных диалогов и экзотиче
ского антуража было бы недостаточно, чтобы рядовая, в общемто, аллего
рия преобразилась в нечто выдающееся. Но путешествие по мардийским
островам — не более чем сюжетная оболочка для масштабного метафори
ческого построения. Острова Марди окружает огромная лагуна; коралло
вый риф, словно стена, отделяет архипелаг от внешнего мира, и мардий
ские пейзажи прекрасны, как грезы — как те самые небесные миражи,
которые поманили главного героя в путь. Но будет ли найдена Йилла? И
где на самом деле оказались герои, если архипелаг то и дело, оговарива
ясь, называют созвездием, острова — звездами, путешествие — плавани
ем по эклиптике, а человеческую душу — небосводом?
Перед нами роман, замысел которого поражает воображение. Созда
вая архипелаг Марди, Мелвилл не стремился настрогать политических ка
рикатур и подставить миру людей очередное кривое зеркало. Он составил
карту человеческого сознания и предложил своим читателям отправиться
в путешествие с этой картой в руках. Читатели, как мы уже говорили, со
чли роман слишком сложным, запутанным, невнятным и разнородным — и
отказались. И в самом деле, здесь все вперемешку — удачное и неудач
ное, оригинальное и заимствованное: философские монологи, заумный
рационалистический юмор во вкусе просветителей, сюжетные и языковые
клише, невыразительные перефразы из современной Мелвиллу политики,
детальные описания навигационных приспособлений, сшибающие с ног
потоки библейских отсылок, развернутые метафоры, которые непонятно
где начинаются и где заканчиваются, лихое перемигивание с исторически
ми деятелями, про которых никто, кроме самого Мелвилла, слыхом не слы
хивал. Как видите, все то, за редкими исключениями, без чего невозмож
но себе представить неповторимую интонацию “Моби Дика”. Голос

[212]

Юбилей

ИЛ 7/2019

автора — тот самый удивительный неуловимый голос, который в “Моби
Дике” вовсе не равен голосу Измаила, — впервые появляется именно
здесь, и смешные мардийские сценки перемежаются захватывающими дух
лирическими отступлениями, исповедью человеческого духа. Такова глава
“Грезы”, которой открывается эта подборка, — глава, исполненная неве
роятного образного и эмоционального напряжения и являющаяся одним
из кульминационных центров всего романа.
Именно здесь, в “Марди”, Мелвилл впервые набрел на золотую жилу
собственного таланта. Читая роман, можно “поймать” тот момент, когда он
это почувствовал, и увидеть, как прямо на наших глазах он становится со
вершенно другим писателем. В “Марди” он сформулировал — и притом
блестяще — важнейший для себя тезис о единстве мироздания и разума и
слиянии всей истории человечества в едином миге конкретного личност
ного существования. Разнородность, несоразмерность, необработанность
“Марди” — это подростковое несовершенство, за которым проглядывает
уже сформировавшийся характер.
Мелвилл очень тяжело переживал неудачу своего третьего романа.
Попытка, по его собственным словам, “впервые заговорить собственным
голосом” обернулась сокрушительным провалом, после которого неудачи
уже цепляли одна другую, словно падающие костяшки домино. Чего толь
ко не наговорили критики о “Марди”: и “убогая книжонка”, и “непролаз
ное месиво”, и “непереваренная масса бессвязной метафизики”. Точно
так же оценивали “Марди” и советские литературоведы, великодушно при
суждавшие этому роману утешительный приз: да, это важнейший текст,
текстмостик между ранним, наивным подражателемМелвиллом и Мел
виллом — титаном американского Ренессанса. И все же — текст очевид
но неудачный. Да что там говорить: Мелвилл и сам в конце концов отвер
нулся от “Марди” и до самой старости горько посмеивался над этим
романом. Но письмо своему другу Лемюэлю Шоу, написанное в конце ап
реля 1849 года под впечатлением от отзывов критиков и читателей, Мел
вилл заканчивает такими словами: “‘Что за чушь!’ — восклицает болван,
ознакомившись с Теоремой Пифагора. ‘Что за чушь!’ — говорит озадачен
ный критик. Но Время, которое разгадывает все загадки, найдет свое объ
яснение и для ‘Марди’”.
На поиск этого объяснения у Времени ушло уже больше полутора ве
ков — и все равно сказать, что оно справилось с разгадкой, нельзя. Да, мы
гордимся тем, что под маской невзрачной судьбы и бесчисленных неуря
диц сумели разглядеть писателя, во многом определившего ход литератур
ной истории. И все же для нас Мелвилл остается, что называется, автором
одной книги: великой, знаменитой — да! — но одной. Другие его произ
ведения у нас изучаются и читаются с интересом, но воспринимаются, в
первую очередь, с точки зрения их соотнесенности с “Моби Диком”. Обще
принятым стало мнение, согласно которому Мелвилл не создал ничего, что
было бы сопоставимо по масштабу идеи и художественному совершенству
с романом о Белом ките. Но тут, как мне кажется, скоро наметятся нешу

точные разногласия — прямо как в традиционном сюжете о тайном пре
тенденте на престол, который до самого своего совершеннолетия скры
вался в какомнибудь монастыре.
В 1919 году в честь 100летия Мелвилла Реймонд Уивер выпустил кни
гу “Герман Мелвилл — моряк и мистик”, положившую начало переосмыс
лению места этого автора в истории американской и мировой литературы.
Возможно, именно теперь, в год 200летия Мелвилла (кстати говоря, 2019
год юбилейный и для “Марди” тоже), пришла пора рискнуть и в очередной
раз посмотреть на этого писателя поновому.

[ 213 ]
ИЛ 7/2019

***

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

Г

РЕЗЫ! Грезы! Золотые грезы: бесконечные и сияющие,
словно цветущие степи, что тянутся вдоль священной
реки Рио, из вод которой был соткан дождь для Данаи,
степи, подобные закругленным бесконечностям; вот колы>
шутся листья нарциссов, и мои грезы пасутся среди них, как
буйволы, время от времени поглядывающие на горизонт и на
весь остальной мир, а я тем временем мчусь между ними со
своим копьем, чтобы пронзить хоть одного, пока бегут все
прочие.
Грезы! Грезы! Приходящие и уходящие, словно восточ>
ные империи на страницах истории, взмахивающие скипет>
рами, подобными пикам Роберта Брюса при Бэннокберне,
увенчанные коронами, — им, словно бархатцам в июне, нет
счета. Вот вдали, голубые и туманные, прямо с небес спуска>
ются к земле их обрывы, неясно проступая в Андах и пуская
корни в Альпах; и повсюду вокруг меня океаны мчат свои
приливы и отливы, мчатся Амазонки и Ориноко, мчатся вол>
ны, словно всадники>парфяне; и везде поднимаются ввысь
просторные леса, ибо сам мир — это лось, и леса — его рога.
А вот далеко на юге, вдали от моих сицилийских солнц и
виноградников, тянется антарктический ледяной барьер —
китайская стена, воздвигнутая среди моря и кивающая ледя>
ными башнями в мрачном облачном небе. Какая Тартария,
какая Сибирь лежат за ее пределами? Безжизненны и пустын>
ны эти владения, мрачен и дик океан, разбивающий волны о
подножие этой стены, то ли замерзшей, то ли пенящейся,
служащей торговым портом одному только флоту айсбергов,
что похожи на враждующие миры, которые ранят друг друга
орбитами; их длинные сосульки выставлены вперед, словно
копья, готовые к бою. Широкий поток несет дрейфующие
льдины, целые замерзшие кладбища, полные скелетов и кос>
тей. Белые медведи воют, когда их уносит прочь от детены>

[214]

Юбилей

ИЛ 7/2019

шей, и скрежещущие острова крушат черепа выглядываю>
щих из снегов тюленей.
Но подо мной, на экваторе, земля пульсирует и бьется,
словно сердце воина, и я гадаю: не мое ли это сердце? Душа
моя тонет, опускаясь в глубины, и поднимается до небес, и,
словно комета, летит сквозь столь необъятные пространст>
ва, что все миры кажутся мне родными, и я взываю к ним,
умоляя позволить мне остаться среди них. И все равно, по>
добный могучему трехпалубному паруснику, ведущему на бук>
сире множество других кораблей, я дрожу, я задыхаюсь, я из>
немогаю в своем полете — как охотно я сбросил бы те тросы,
что стягивают меня!
И словно фрегат, я полон тысячами душ, и точно так же ле>
чу я вперед, подгоняемый ветром, и внизу матросы выскакива>
ют из кубрика, как шахтеры из копей, кричат, бегая по моим
палубам, тянут меня за снасти во все стороны, и смотровые
вышки раскачиваются на осях, и слышны возгласы рупоров,
соперничающих за право охранить судно от мелей. Мели тума>
нами и миражами охватывают белый риф Млечного пути, ми>
мо которого несутся обломки разбившихся о него миров. Бе>
рег усыпан гималайскими хребтами их килей и шпангоутов.
Да, во мне множество, множество душ. Во время штилей,
когда мой корабль лежит неподвижно на океанской глади Веч>
ности, один мой голос заключает в себе все возможные: это це>
лый оркестр — пение валторн и рожков, звучащее то громче,
то тише, трепет золотых реплик и золотых ответов.
Иногда, когда эти Атлантические и Тихие океаны смыкают>
ся волнами вокруг меня, я лежу между ними неподвижный,
словно окруженное сушей Средиземноморье, по>настоящему
не знающее ни приливов, ни отливов. А затем я снова броса>
юсь в брызги звуков, точно орел, заставший конец мира, под>
нятый бурей на рога и вознесшийся под небеса.
И все же я снова спускаюсь вниз и внимаю звучанию орке>
стра.
Словно поднялась на море величавая, пугающая зыбь,
мощно расходятся от старинного органа Гомера звуковые вол>
ны, увенчанные легкими пенистыми гребнями напевов Анак>
реонта и Хафиза, а в вышине над моим океаном парит Шек>
спир, чье пение так сладко, будто в нем слились голоса всех на
свете весенних жаворонков. На берегах моих, словно Кнуд,
царствует бородатый Оссиан, ударяющий по заиндевевшим
струнам своей арфы, сплетенной из полевых цветов, среди
которых заливаются уоллеры; слепец Мильтон подпевает ба>
сом моим петраркам и прайорам, и поэты>лауреаты коронуют
меня остролистными, вечнозелеными бухтами.

[ 215 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

Множество великих людей расположились во мне поудоб>
нее и беседуют друг с другом. Вот святой Павел, что пытается
переспорить Монтеня со всеми его сомнениями, вот Юлиан
Отступник, засыпающий каверзными вопросами Блаженного
Августина, а вот Фома Кемпийский, разворачивающий свит>
ки с почерневшими письменами для всеобщего обозрения и
разгадывания. Зенон бормочет про себя афоризмы, а Демок>
рит выкрикивает свои максимы хриплым голосом, и хотя Де>
мокрит оглушительно и беспрестанно хохочет, а на устах
Пирра играет усмешка, все же на моем сборище присутствуют
и божественный Платон, и Прокл, и Верулам, а Заратустра
шептал мне что>то на ухо еще прежде, чем я появился на свет.
Я брожу по миру, который принадлежит мне, и описываю бес>
численные народы, как Мунго Парк, останавливавшийся на
ночлег в африканских хижинах. Мне прислуживают, как Бая>
зиду: Вакх — мой дворецкий, Вергилий — менестрель, Филипп
Сидни — паж. Моя память охватывает жизнь до моего рожде>
ния; моя память, моя ватиканская библиотека, ниши которой
таят в себе бесконечные перспективы, расцвеченные пересе>
кающимися лучами вечернего солнца, что пробивается
сквозь средневековые окна.
И как великая Миссисипи собирает вместе водные народы:
Огайо со всеми легионами ее потоков, Миссури, чьи ручьи яв>
ляются как представители высокогорных кланов, Арканзас с
татарскими ордами равнинных рек, — так и я, преисполнен>
ный прошлым и настоящим, издалека качу свои валы.
И все же существует то, что больше меня: Господь Бог по>
велевает мной, и хотя вокруг меня вращается множество спут>
ников, все же и я сам, и все, что имеет ко мне отношение, —
все мы кружимся вокруг великой центральной Истины, по>
добной солнцу, неподвижной и вечно сияющей в этой неося>
заемой тверди.
Пламя вспыхивает на моем языке; пускай древних бак>
трийских пророков побивали камнями, — те, кто бросал эти
камни им вслед, теперь тоже спят мертвым сном. Но кто бы
ни бросал камень в меня, он должен быть подобен Геростра>
ту, который оставляет в храме пылающий факел, и даже если
Чингисхан и Камбис объединят силы, чтобы его уничто>
жить, пусть его имя не умрет и останется на устах последнего
смертного на земле. А раз так, пускай же в тот час, когда я, по>
добный Ксенофонту, ведущему в Грецию отступающее вой>
ско, вернусь в небытие, — пускай в этот час вся Персия потря>
сает копьями мне вслед.
Мои щеки бледнеют, пока я пишу, я вздрагиваю, когда мое
перо царапает бумагу, обезумевшая стая орлов терзает меня,

[216]
ИЛ 7/2019

добиваясь, чтобы я взял назад свои дерзкие слова, но одетая
в железо рука сжимает меня как в тисках и против воли за>
ставляет выводить все новые и новые буквы. Как бы хотел я
сбросить этого Диониса, что едет на мне верхом, но мои мыс>
ли душат, душат меня, пока я не начну стонать во весь голос;
из дальних полей доносится до меня песня жнеца, а я слаб, я
пресмыкаюсь в своей клетке. Лихорадка несется по мне, как
поток лавы, мозг мой раскален, как заалевший уголь, и, по>
добно многим властителям, я менее стою зависти, чем самый
последний батрак.

Юбилей

***

— Не спешите, гребцы! — воскликнул Медиа. — В застигшем
нас тумане мы не заметили, как с нами поравнялась Падулла,
место нашего назначения.
Падулла была совсем маленьким островком, платившим
дань королю соседнего острова; ее население состояло из не>
скольких сотен листьев, цветов и бабочек и всего двух одино>
ких смертных; один из них был известен как почтенный ан>
тиквар, собиратель предметов мардийского быта, большой
знаток и любитель всего древнего и удивительного и потому
человек весьма разборчивый.
Все знали его под крикливым прозвищем Ах>Ах, именем,
которое дали ему по тем полным восторга междометиям, ко>
торыми он приветствовал каждое пополнение своей коллек>
ции.
Именно для того, чтобы получить представление об этом
самом музее, Медиа так хотел пристать к берегу Падуллы.
Когда мы оставили лодки на берегу и прошли вглубь за>
рослей, сам Ах>Ах, опираясь на посох, вышел к нам: услыхав
возгласы наших гребцов, он отправился нам навстречу.
Старик представлял собой удивительное зрелище, в осо>
бенности его нос, поистине замечательный. Да и во всем
Марди замечательный нос является наиболее ценной осо>
бенностью человеческой внешности — своего рода свиде>
тельством уникальности, которое даже не нужно откуда>то
извлекать, чтобы предъявить. Ибо, в конце концов, получен>
ное при рождении имя наделяет человека индивидуально>
стью лишь отчасти, поражающий же воображение нос дела>
ет это столь же безупречно, как поражающая воображение
героическая песнь. И даже лучше — ведь вы запросто можете
пройти на улице мимо поэта, не имея ни малейшего пред>
ставления, кто он такой. Даже подлинный герой не может
считаться героем, если при нем нет его меча, и сам Вельзевул
не сможет принять облик льва, если при нем не будет его по>

[ 217 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

добного аркану хвоста, которым он стреноживает свою до>
бычу. А вот того, кто прославился благодаря собственному
носу, невозможно упустить из виду. Он уже знаменитость и не
знает забот о том, чтобы сделать себе имя. Уютно устроив>
шись позади своего носа, он нежится в его тени, принимая
дань всеобщего внимания, куда бы ни направлялся.
Не вдаваясь в подробное топографическое исследование
нюхательного органа Ах>Аха, удовлетворимся тем, что ска>
жем: был он исключительной величины и на конце украшен
лихой бородавкой — восклицательный знак на лице хозяина,
выражающий вечное изумление перед чудесами зримой все>
ленной. Глаза Ах>Аха делали его похожим на существо, столь
ненавистное евреям: они располагались на его лице на нерав>
ной высоте и вдобавок косили, а рот Ах>Аха был похож не
столько на рот, сколько на зияющую рану.
Я не желаю быть слишком строг к тебе, Ах>Ах, но я дол>
жен обрисовать тебя таким, каков ты был на самом деле.
Вся прочая часть его персоны была перекорежена, скосо>
бочена и увенчана горбом, который он таскал у себя на спине,
как тяжелую ношу. И, видит Бог, как же изнурительна та ноша,
которую можно сбросить с плеч только в могиле!
Вот каким ветхим, древним и покосившимся был храм души
Ах>Аха. Но сама душа его имела своим жилищем строение весь>
ма занимательное. Сооруженное из наломанных в чаще старых
веток и кое>как покрытое неопрятной лохматой соломой, оно
больше напоминало какое>то страусиное гнездо. Внутри же, со
всеми своими коридорами и закоулками, оно было таким запу>
танным и причудливым, что тягаться с ним в своем сходстве с
лабиринтом не смог бы даже грецкий орех.
Именно здесь, покрытые пылью и сваленные в полном
беспорядке, хранились драгоценные артефакты, редкости,
старинные вещицы, давно вышедшие из употребления, кото>
рыми Ах>Ах дорожил, как дорожат зеницей ока или памятью
об ушедших днях.
Старик был необычайно назойлив в своем стремлении об>
ратить наше внимание на все свои реликвии; про каждую из
них он рассказывал какую>нибудь нескончаемо длинную ис>
торию. Время уничтожает все, так что и вам придется, в свою
очередь, потерпеть и выслушать повторение его рассказов.
Итак, перечислим здесь по порядку наиболее выдающиеся из
его приобретений:
то самое каноэ, в котором много веков назад бог Унья под>
нялся со дна морского (очень тяжелое, из бакаутового дерева);
каменный цветочный горшок, в котором хранилась та са>
мая земля, на которой бог Унья оставил последний отпечаток

[218]

Юбилей

ИЛ 7/2019

своей ноги, прежде чем покинуть Марди и отправиться в неве
домые земли (сам отпечаток необъяснимым образом исчез);
челюсть Тоороороолоо, величайшего оратора времен
Уньи (почемуто вывихнутая);
причудливый рыболовный крючок (сделанный из фалан
ги пальца Крави Хитрого);
таинственная Тыква, вся покрытая вырезанными на ней
мистическими треугольниками и иероглифами, из созерца
ния которых, как говорят, один известный пророк черпал си
лы, дабы прорицать будущее (сохранила едва уловимый ви
ноградный аромат);
цельный скелет огромной тигровой акулы, в желудке ко
торой осталась нога некого искателя жемчуга (убита на рифе
во время отлива);
таинственный бесформенный брусок из крашеного коп
ченого дерева (с тремя необъяснимыми отверстиями неиз
вестного предназначения);
своего рода духовные фасции — костяные орудия рыбы
меч, вставленные в акульи челюсти и перетянутые веревка
ми из человеческих волос (ныне вышли из употребления);
удивительное опахало, которым Унья отгонял от себя вся
ческие несчастья (сплетено из листьев водяной лилии);
треножник, сделанный из ног аиста, с водруженной на не
го раковиной наутилуса, в которой хранится скорлупа птичье
го яйца, — в нем, согласно легенде, чудесным образом упокои
лась душа умершего вождя (к сожалению, не выдержало
атмосферного давления и треснуло);
две соединенные в рукопожатии забальзамированные
правые руки, принадлежавшие воинамблизнецам, вместе по
гибшим на поле битвы (разъять невозможно);
любопытный кошелек из кожи с ноги альбатроса, с есте
ственным украшением в форме трех острых когтей (первона
чально принадлежал печально известному скряге Удавлюсь
1
заЗуб );
длинный запутанный локон русалки, очень напоминаю
щий засохший шелковистый стебель подводного сорняка
(найден между дельфиньих плавников);
русалочий гребешок — твердый зазубренный хохолок бу
ревестника (АхАх испытывал особенный интерес именно к
русалкам);
пилочки, скребочки и щипчики — инструменты выдающе
гося ножного цирюльника, орудовавшего ими в допотопные

1. Человеческие зубы являются мардийской валютой. (Прим. перев.)

[ 219 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

времена (допотопные жители были особенно подвержены
болезням ног из>за чрезмерной шероховатости, которая бы>
ла свойственна в те времена земле);
зуб, который Зозо Чувствительный вырвал сам у себя в
знак скорби о погибшем друге (заношен хозяином до дыр и
потому не имеет ценности).
После того, как был проведен смотр всем этим дикови>
нам, Ах>Ах повел нас в свою хижину, чтобы показать знамени>
тый телескоп, с помощью которого он, по его собственным
словам, обнаружил на Луне муравейник. Этот телескоп был
установлен в развилке хлебного дерева и представлял собой
очень длинный и полый пальмовый ствол, а линзой служила
вставленная в него чешуйка кракена.
Затем мы вернулись в кабинет, и он продемонстрировал
нам бамбуковый микроскоп, который сыграл чудодействен>
ную роль в его энтомологических изысканиях.
— С помощью этого инструмента, господа, — сказал он, —
я выяснил, что глаз стрекозы состоит из двенадцати тысяч
пятисот сорока одного хрусталика, а лапку блохи образует ве>
ликое множество разнообразных мышц. Как вы думаете, гос>
пода, как далеко может прыгнуть блоха за один раз? На рас>
стояние, в целых двести раз превышающее ее собственную
длину; я регулярно замеряю прыжки блох специальной ли>
нейкой, каковую использую исключительно в научных целях.
— Воистину, Ах>Ах, — сказал Баббаланья, — твои открытия
должны в скором времени принести грандиозные плоды,
ведь ты предоставляешь такие бесценные данные теорети>
кам. Прошу, обратите на это внимание, мой государь Медиа.
Если за один прыжок блоха преодолевает расстояние, в две>
сти раз превышающее ее собственную длину, и оно пропор>
ционально количеству мышц в икрах ее лапок, следователь>
но, какой>нибудь бандит вполне может наброситься на
беспечного путника, находящегося за целую четверть мили
от него. Верно я говорю, Ах>Ах?
— В самом деле, господа. И одно из величайших утеше>
ний, которые приносят мне эти исследования, состоит в по>
стоянно крепнущем убеждении, что наш Марди был сотво>
рен с безграничной мудростью и милосердием. Ибо если бы
у людей были конечности, по устройству сопоставимые с ко>
нечностями блохи, то всякие мерзавцы могли бы прыгать
прямо с острова на остров.
— Но Ах>Ах, — сказал Баббаланья, — какие еще открытия
сделал ты? Помещал ли ты под свою линзу ростовщика, что>
бы узреть его совесть? Или распутника, чтобы отыскать у не>
го сердце? Использовал ли ты свой микроскоп, чтобы опре>

[220]
ИЛ 7/2019

делить разницу между бархатистым персиком и румяной ще>
кой?
— Использовал, — отвечал Ах>Ах печально. — И с тех пор,
как я это сделал, у меня не хватает духу ни съесть персик, ни
поцеловать щеку.
— Так тебе стоило бы немедленно разбить все эти линзы
вдребезги! — воскликнул Медиа.
— Лучше не скажешь, милорд. Потому что любые глаза,
которые нам даются помимо наших собственных, — не более
чем вестники несчастья. Микроскопы заставляют нас почув>
ствовать отвращение к нашему Марди, а телескопы будят в
нас мечты о других мирах.

Юбилей

***

Полное имя старой Бигам было Охиро>Молдона>Фивона —
имя, которое, судя по его длине, было чрезвычайно благо>
родным, хотя злые языки и утверждали, что это было всего>
то навсего ее настоящее, но слегка видоизмененное имя, под
которым все ее раньше и знали и которое означало: “Женщи>
на, которая делает хорошую тапу”. Но поскольку этот секрет
был делом давно минувших дней, все считали разумным за>
крывать на это глаза.
Ее дочери, соответственно, наслаждались симпатичными
прозвищами И, А и О, которые, как ни забавно, считались
как нельзя более подходящими для таких аристократичных
девиц.
Нельзя не описать одеяний этих трех Гласных. Каждая де>
вица окопалась в круглой и необычайно обширной юбке с
фижмами, сделанной из тростника, который представлял со>
бой раму, предназначенную для демонстрации ткани с самой
жизнерадостной расцветкой. Возможно, их прелести были
так неочевидны именно потому, что прятались под этими не>
приступными юбками, подобно обессилевшей армии, что
скрывается в крепости, дабы наутро с прежним пылом бро>
ситься в бой.
Но будем вежливы и дальновидны и не обойдем своей лю>
безностью нашу хозяйку. Итак, Таджи, сидевший рядом с Би>
гам, принялся с глубоким сочувствием расспрашивать ее о со>
стоянии здоровья. Но Бигам была из тех, кто старается
избежать неловкостей, которыми опасны беседы; люди тако>
го рода обыкновенно ведут разговор за двоих. Неудивитель>
но, что мою даму почитали как не знающую себе равных на
всех благородных собраниях в пимминийских рощах, по>
скольку именно она способствовала установлению того не>
прекращающегося гула, который считается наивернейшим

[ 221 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

признаком царящего в компании веселья: благодаря ей все
старались говорить как можно громче, чтобы только не слы>
шать изрекаемой ею чепухи.
Узнав, что Таджи объехал с визитами некоторые мардий>
ские острова, Бигам подивилась тому, как у него хватило духу
рисковать жизнью, находясь среди варваров Востока. Она жа>
ждала узнать, неужели состояние его здоровья не ухудшилось
из>за неочищенного воздуха этих диких и отдаленных краев.
Что до нее самой, одна мысль об этом заставила бы ее лишить>
ся чувств даже в самом сокровеннейшем из ее покоев; она и за
порог>то не выйдет, когда ветер дует с Востока, поскольку опа>
сается заразы, которой напоен в тех местах воздух.
Обратившись к трем девушкам, Таджи очень скоро убедил>
ся, что его язык, совсем зачахший было в обществе Бигам, те>
перь должен пуститься во все тяжкие, чтобы развлекать ее по>
лисиллабических дочерей. Они были так глубоко погружены в
безмолвные старания казаться приятными и исполненными
тонких чувств, что вступить с ними в простейший диалог ока>
залось задачей далеко не легкой. Сбитый этим с толку, Таджи
отказался от мысли рассыпаться в остроумных замечаниях пе>
ред всеми тремя и сосредоточил свои усилия на О. Думая, что
ей может быть любопытно узнать что>нибудь о солнце, он
мельком упомянул, что родом как раз из тех краев. Тогда О по>
интересовалась, где находится страна, о которой идет речь.
— Далеко отсюда, высоко в небесах, — ведь я говорю о
солнце, что дает свет Пимминии и всему Марди.
О отвечала, что, если и так, она все равно никогда его не
видала, поскольку конструкция ее юбки такова, что она не
может запрокинуть голову, не внеся смятения в ее тростнико>
вые ряды. Вот почему она всегда воздерживалась от астроно>
мических наблюдений.
Услыхав это, грубый Мойи расхохотался. И этот спаситель>
ный хохот избавил Таджи от необходимости занимать Глас>
ные и дальше. Ибо таким вульгарным и неуместным считалось
на Пимминии звучание искреннего смеха, что все три девицы
попадали в обморок рядком, а их круглые юбки встопорщи>
лись, точно пустые бочки. Впрочем, ожили они очень скоро.
Между тем учтивые юноши в аксельбантах на своих ци>
новках не проявили ни малейшего волнения по этому поводу
и ничего не предприняли, кроме того, что положили себе на
глаза полупрозрачные листья, держа их за стебельки; листья>
ми этими они стремились уберечь себя от созерцания при>
шедших в полный беспорядок юбочных каемок, — быть мо>
жет, опасаясь откровения, которое могло снизойти на них
при виде оголенной лодыжки или того, что ей сопутствует.

[222]
ИЛ 7/2019

Каково было точное предназначение этих листьев, сказать
трудно, в особенности потому, что их владельцы то и дело по>
глядывали то поверх листа, то под ним.
Бедствие Гласных вскорости увенчалось окончанием всей
вечеринки, и с наступлением вечера, чувствуя себя утомлен>
ными выполнением повинности по знакомству с пимминий>
ским обществом, мы опустились на циновки и обрели на них
тот покой, который неизменно ожидает уставших.

Юбилей

***

Остров остался за кормой, и вся компания воспрянула духом.
Снова Мойи принялся в благодушной рассеянности распле>
тать и заплетать бороду, а король Медиа покуривал свою рею>
щую на ветру трубку, прислушиваясь к взволнованному пению
Юми, взволнованным рассказам Мойи или взволнованным
размышлениям Баббаланьи, и опорожнял кувшин за кувши>
ном, то и дело подливая королевского вина своему сердцу.
Как>то раз Медиа, который порой обращался к Баббала>
нье как к своего рода энциклопедии — впрочем, весьма нена>
дежной, — повелел рассказать о приливах и отливах и той
рабской преданности луне, которую им приписывают.
Верный своей энциклопедической натуре, Баббаланья от>
ветил цитатой из источника более древнего и авторитетного,
чем он сам; попросту говоря — из неизменного Бардианны.
Выяснилось, что почтеннейший эссеист посвятил этому во>
просу целую главу, названную им “Наблюдение за непостижи>
мым через мельничный жернов”, и в своих рассуждениях,
пусть и несколько туманных, выказал такую глубину познаний,
что все общество было совершенно сражено его эрудицией.
— Баббаланья, этот твой Бардианна, как видно, был выдаю>
щимся учеником, — проговорил Медиа после паузы. — Свето>
чи знаний он заглатывал не иначе как целыми вязанками.
— Не совсем так, милорд. “Терпение, терпение, филосо>
фы, — говаривал Бардианна. — Задуйте лучины и идите хоро>
шенько прожуйте свой обед; подождите некоторое время и
очень скоро мудрость явится сама”.
— Великолепный совет! Почему бы не следовать ему, Баб>
баланья?
— Потому, милорд, что я последовал ему и пошел дальше.
— Ты верен себе, Баббаланья: ты ни на чем не останавли>
ваешься.
— О да, быть в движении — мой девиз; но раз уж мы загово>
рили о прилежных учениках, слыхал ли мой господин когда>
нибудь о Мидни, онтологе и энтомологе?
— Нет.

[ 223 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

— Тогда, милорд, вы послушаете о нем сейчас. Мидни при>
держивался того мнения, что дневной свет вульгарен; он дос>
таточно хорош для того, чтобы сажать тару или бродить туда>
сюда, но совершенно не годится для возвышенных занятий
наукой. Мидни трудился по ночам и от заката до восхода кор>
пел над томами логиков древности. Подобно большинству
философов, Мидни был человеком добродушным, но было
кое>что, что неизменно выводило его из себя. Читать он хо>
дил в лес, потому что там можно было раздобыть светляка; за>
жав насекомое в руке, он водил им над страницами, просмат>
ривая строчку за строчкой. Но свет этот был недолговечным,
и где>нибудь посреди затишья замысловатых рассуждений,
когда вот>вот разразится гром откровения, насекомое неиз>
менно гасло, так что Мидни оставалось искать смысл прочи>
танного ощупью, в потемках. В такие минуты он восклицал:
“О! О! Хоть один проблеск солнца, чтобы он на мгновение
осветил мой путь!” Но солнца не было, и Мидни приходи>
лось вскакивать на ноги, хватать пергамент под мышку и рыс>
кать по болотам в поисках следующего светляка. Частенько
набрасывал он на кочку свой тюрбан, думая, что заполучил
желанную добычу, но обманывался. Он предпринимал новую
попытку, но так же безуспешно. Наконец ему удавалось пой>
мать одного, но едва успевал он прочесть три строки, как
свет гас опять. И так повторялось снова и снова. Так он веч>
но оскальзывался и спотыкался на пути к знаниям, и за мгно>
вением прозрения всегда следовало погружение в трясину.
Эта нелепая сказка вызвала у одного из самых бестолко>
вых наших гребцов приступ неконтролируемого веселья. Ос>
корбленный таким нарушением приличий, Медиа резко
одернул его.
Но тот возразил, что не может не смеяться.
Медиа как раз собрался еще раз хорошенько его распечь,
когда Баббаланья попросил разрешения высказаться.
— Милорд, он не виноват. Взгляните — он честно старается
подавить смех, но у него ничего не выходит. Точно так же не
раз бывало и со мной. И как часто я тщетно пытался сдержать
хохот — а слушая некоторые истории, смеялся и плакал одно>
временно. Но разве могут соседствовать в одном существе про>
тивоположные эмоции? Нет. Сам я хотел плакать, а мое тело —
улыбаться; в результате мы чуть не задушили друг друга. Мой
господин Медиа, смеется тело этого человека, но не он сам.
— Но это тело, Баббаланья, принадлежит именно ему, и
ему следовало бы лучше с ним управляться!
— Распространенное заблуждение, милорд. Наши души
принадлежат нашим телам, а не тела душам. Ибо кто из них

[224]

Юбилей

ИЛ 7/2019

заботится о другом? Кто поддерживает порядок в жилище?
Кто следит за тем, чтобы аорты и предсердия вовремя напол>
нялись, а выделения не задерживались внутри? Кто трудится
без устали, пока другой спит? Кто так своевременно намека>
ет и убедительно предупреждает? Кто пользуется непрере>
каемым авторитетом? Конечно же, наше тело. По его указке
вы двигаетесь; если оно приказывает бежать, вы бежите сло>
мя голову. Взгляните на идиота и вы увидите, что тело может
практически полностью обходиться без души, но осязаемых
и неоспоримых доказательств существования души без тела
мы не имеем. Милорд, даже мудрейший из нас бессознатель>
но делает вдох и выдох. А сколькими миллионами исчисля>
ются те, что изо дня в день живут благодаря непрерывной ра>
боте тонких внутренних процессов, ничего о них не зная и
нисколько об этом не заботясь? Они понятия не имеют о
млечных сосудах и лимфатических узлах, о бедренных и сон>
ных артериях, о количестве железа в крови и каши в голове;
они живут только благодаря милосердию собственных тел, в
которых сами они не более чем дворецкие. Я утверждаю, ми>
лорд, что наши тела — лучшее, что у нас есть. Душа до того
примитивна, что предпочитает зло добру, и при этом заклю>
чена в оболочку, мельчайшее действие которой исполнено
самой непостижимой мудрости. Зная за собой это преимуще>
ство, наши тела склонны быть своевольными; бороды у нас
растут без всякого нашего на то позволения, более того — ка>
ждый знает, что порой растут они даже у мертвецов.
— То есть вы, смертные, живы даже тогда, когда мертвы,
Баббаланья?
— Нет, милорд; но наши бороды переживают нас самих.
— Какое остроумное различие; продолжай, философ.
— Милорд, если бы у нас, мардийцев, не было тел, мы бы
лишились самых сильных наших страстей, в которых так или
иначе всегда коренятся причины любых наших действий.
Следовательно, без тел мы были бы чем>то совсем не похо>
жим на то, что мы есть на самом деле. Вот почему то изрече>
ние Альмы, которое даже преданнейшие из его последовате>
лей считают самым неправдоподобным из его заветов и
которое противоречит всем общепринятым представлениям
о бессмертии, я, Баббаланья, называю самой разумной из его
доктрин. Оно звучит так: “В последний день мира каждый
воскреснет во плоти”.
— Помилуй, Баббаланья! Не говори полубогу о воскресе>
нии.
— Тогда позвольте мне рассказать вам одну историю, ми>
лорд. Вы найдете ее в “Самых веселых фокусах импровизато>

[ 225 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

ра Квидди”. Книжка эта весьма забавная. “Фугл>фи” — это ее
финал: “фугл>фи, фугл>фо, фугл>фугл>орум!”
— Снова у него появился этот безумный взгляд, — пробор>
мотал Юми.
— Вперед, Аззагедди, — сказал Медиа.
— Философ Грандо относился к своему телу с презрением.
Частенько он закатывал ему настоящие скандалы и приходил
в совершенное исступление. “Стыдись, жалкое тело! Ты сор,
никчемщина, обуза! Ты не даешь мне летать; я прекрасно мог
бы без тебя обойтись. Распрекрасно обойтись, говорю я, ты,
поганая кладовка, погреб, сточная труба, выгребная яма,
мерзость из мерзостей! Есть ли на свете такая гнусность, с ко>
торой нельзя было бы сравнить тебя? И ты, отребье, вздума>
ло верховодить мной? А ну>ка, поклонись тому прохожему
без моего позволения, если осмелишься! Чувствуешь, какая
невыносимая вонь? Попробуй>ка отворотить нос прежде,
чем я повелю тебе это сделать! Проглоти кусок ямса! — сдела>
но. Переведи меня через вон то поле! — и мы идем. Остано>
вись! — и ты останавливаешься как вкопанное. Я задал тебе
сегодня довольно работы; теперь же, братец, изволь спря>
таться в тень и перевести дух — и вот я уже отдыхаю. Ну а те>
перь пора прогуляться до дома и поразмыслить по пути: под>
нимайся же, тело, и шагай!” Итак, кроткое тело послушалось,
а философ остался погружен в свои раздумья. Он как раз на>
меревался преобразовать круг в квадрат, но в эту минуту уда>
рился головой о сук. “Как, безмозглый мужлан! Ты воспользо>
вался моей задумчивостью, не так ли? Ну я тебе сейчас
задам!” И, схватив дубинку, он по собственной доброй воле
что было мочи хватил себя по плечам. Одним из самых мет>
ких ударов он перешиб себе позвоночник; философ рухнул
замертво, но вскоре очнулся. “Сволочь! Я тебе еще покажу!
Давай>ка, подымайся; вот придем домой — ты у меня попля>
шешь”. Но, как ни удивительно, ноги философа отказыва>
лись пошевелиться — он совершенно их не чувствовал. Вдруг
появилась огромная оса; она ужалила ногу философа — но не
его самого, — и поэтому он ничего не почувствовал, однако
сама>то по себе нога непременно должна была взвиться в воз>
дух и начать выделывать всевозможные коленца. “Брысь! По>
шла прочь!” — но нога оставалась недвижима. “Мои руки еще
слушаются меня”, — сказал себе Грандо, и с их помощью ему
удалось наконец привести в нужное положение свои взбунто>
вавшиеся члены. Но никакие приказы, воззвания и уговоры
не могли убедить их доставить его домой. Место было пус>
тынное, и пять дней спустя философ Грандо был найден под
этим деревом испустившим дух.

[226]

Юбилей

ИЛ 7/2019

— Ха! Ха! — расхохотался Медиа. — Аззагедди все такой же
весельчак.
— Но, милорд, — сказал Баббаланья. — Некоторые облада>
ют телами еще более своенравными, чем тело Грандо. Вот ис>
тория из сказаний Ридендиаболы. Один полип>провинциал
презирал свое подводное существование и мечтал жить в на>
земном мире. Но что бы он ни делал, его щупальца по>преж>
нему теснились у него в самом нутре. Предприняв сверхъес>
тественное усилие, он наконец вывернулся наизнанку,
предполагая, что после этого лишится потребности в пита>
нии. Но оказалось, что у его тела желудок есть как внутри, так
и снаружи. Щупальца тут же ухватились за пищу, и пищеваре>
ние продолжилось.
— Все это точно так и было? — усомнился Мойи.
— Правдиво, как сама правда, — откликнулся Баббала>
нья. — С тех пор полип живет вывернутый наизнанку.
— Конечно, это любопытно, — заметил Медиа. — Но сдает>
ся мне, Баббаланья, что где>то я слышал что>то о так называе>
мых органических функциях, которыми это явление может
быть объяснено; слышал я также о некоторых рефлексах
нервной системы, которые, будучи рассмотрены под опреде>
ленным углом, совершенно прояснят всю твою якобы удиви>
тельную историю о Грандо и его теле.
— Не более чем звуковая оболочка непостижимых значе>
ний, милорд. Наука частенько пытается нас задобрить. То,
что бесспорно в отношении Полипа, физиологи с готовно>
стью применяют к нам, мардийцам; поскольку то, чем проло>
жены наши внутренности, не более чем продолжение эпи>
дермиса, постольку вполне возможно, что в отдаленном
прошлом мы тоже вывернулись не на ту сторону: гипотеза,
которая может косвенно объяснить нашу порочность, а так>
же это бессмысленное в противном случае выражение —
“Сердце в тисках”, — потому что изначально этот орган дол>
жен был располагаться снаружи.
— Пощади, Аззагедди, — сказал Медиа. — Ты же шут горо>
ховый!
— Один из многих, милорд. А некоторые помимо того,
что носят наизнанку собственные внутренности, щеголяют
вывернутыми скелетами — свидетельство тому лобстеры и
черепахи, которые могут изучать собственную анатомию, ос>
таваясь при этом живыми.
— Аззагедди, ты сумасшедший.
— Прошу прощения, милорд, — заметил Мойи. — Мне ка>
жется, он сам как лобстер: невозможно разобрать, где у него
челюсти, а где клешни.

[ 227 ]
ИЛ 7/2019

Герман Мелвилл. Марди и путешествие туда

— Да, Заплетенная Борода, я лобстер, скумбрия — все, что
тебе будет угодно, но моими предками были кенгуру, а не
обезьяны, как предположил было старый Боддо. Моя теория
гораздо нагляднее, чем его. Среди самых глубоко обнаружен>
ных окаменелостей можно найти останки кенгуру, в то время
как останков людей там нет. Следовательно, в те времена не
было великанов, а кенгуру были, и эти кенгуру представляли
собой первое издание человеческой расы, с тех пор много>
кратно исправлявшееся и дополнявшееся.
— Куда же тогда подевались наши хвосты? — поинтересо>
вался Мойи, который чуть не подпрыгивал на месте.
— О, это старинный вопрос, Мойи. Куда деваются хвосты
головастиков, после того как они постепенно превращаются
в лягушек? Скажи, старик, есть ли у лягушек хвосты? Наши
хвосты, Мойи, были стерты в порошок цивилизацией; ре>
шающим стал момент, когда наши праотцы выучились при>
нимать сидячее положение, — одно из фундаментальных до>
казательств любой цивилизованности, а ведь ни об
обезьянах, ни о дикарях нельзя сказать, что они сидят: они
неизменно присаживаются на корточки. Варварские племе>
на не слыхивали о скамейках. Но, мой господин Медиа, как
ваш вассал и любящий подданный, я не могу не сожалеть о
том, что вы утратили свой королевский хвост. Этот упругий
состоящий из позвонков орган, который мы находим у сель>
ских сородичей, ныне отвергнутых нами, был бы очень поле>
зен в качестве дополнения к вашим королевским ногам, и ес>
ли сейчас мой добрый господин покачивается на двух
подпорках, то, будь он кенгуру, подобно монархам древно>
сти, величие Одо было бы еще нерушимее, ибо покоилось бы
на устойчивом треножнике.
— Какая забавная самонадеянность! Но берегись, Аззагед>
ди, твоя теория не по мне.
— Баббаланья, — сказал Мойи. — Ты, должно быть, и есть
последний из кенгуру.
— Так и есть, Мойи.
— А как насчет старомодных кошельков, которые носили
твои бабушки? — намекнул Медиа.
— Милорд, я полагаю, это именно то, что должно было из>
мениться со временем — в наши дни кошельками ведают уже
представители нашего пола.
— Ха! Ха!
— Милорд, к чему это веселье? Будемте серьезнее. Пускай
человек больше и не кенгуру, он может считаться низшим
растением. Правильное растение не ощущает в себе движе>
ния соков; у нас, смертных, кровообращение так же бессозна>

[228]

Юбилей

ИЛ 7/2019

тельно; на протяжении многих веков мы даже не подозрева>
ли о его существовании. Растения знать не знают ничего о
своих внутренностях; мы сидим в своих телах трижды по два>
дцать лет и еще десять — и никогда в них не заглядываем; рас>
тения держатся на своих стеблях, а мы стоим на ногах; ни од>
но растение не расцветет, если корень его мертв; оказавшись
после смерти в могиле, человек уже никогда не появится на
поверхности земли; растения умирают без пищи — и мы то>
же. А теперь поговорим о различиях. Растения элегантно
вдыхают пищу, нисколько не заботясь о том, чтобы ее раздо>
быть; словно лорды, они стоят на месте, а им прислуживают,
и хоть они и зеленого цвета, они никогда не страдают от ко>
лик; тогда как мы, смертные, должны опустошить весь мир
ради собственного пропитания, должны набить пищей свои
внутренности — отвратительные кишки и желудок. Растения
тоже совокупляются и размножаются, но насколько же они
превзошли нас в науке соблазнения, ухаживаний и любовных
побед, обходясь одной только нежной пыльцой и ароматом.
Растения сидят на месте и остаются живы, мы же, чтобы не
умереть, обязаны передвигаться. Растения будут цвести и без
нас — мы же без них погибнем.
— Довольно, Аззагедди! — вскричал Медиа. — Не размы>
кай уст до самого завтрашнего дня.

А  
П"%  
Холден Колфилд никогда не
повзрослеет
Писатель и миф
К столетию Дж. Д. Сэлинджера
Сэлинджер родился 1 января 1919 года — ровно сто лет назад.
Умер 27 января 2010 года — не прошло и десяти лет. В 1951 го>
ду вышел в свет его ошеломляющий роман “Над пропастью
во ржи”. Юный герой романа Холден Колфилд, как напишет
критик “Нью>Йорк таймс” в некрологе писателю, “стал са>
мым известным прогульщиком после Гекльберри Финна”. Сэ>
линджер — классиком. Он выразил голос целого поколения и
создал героя на все времена.
Изданное им умещается в один том. Один роман, который
станет культовым, сборное повествование о семье Глассов, о
котором будут споры, конгениально ли оно роману, и “Девять
рассказов”. Последнюю оригинальную вещь писатель опубли>
ковал в 1965 году. Дал последнее интервью в 1980>м. Молчания
в его жизни будет больше, чем творения. Парадоксальным об>
разом оно лишь умножало его славу.
***

Итак, “Над пропастью во ржи”.
В первой же строке писатель устами героя объявляет свои
правила игры. К черту роман — биографические подроб>
ности, социальный антураж, старое доброе воспитание
чувств — “всю эту давидкопперфилдовскую муть”1! Что вза>
мен? Глубоководное погружение, словно в батискафе в Мари>
анскую впадину, во внутренний мир 16>летнего подростка,
который мог, по собственному признанию, ощущать себя и
13>летним, в его взбудораженное сознание и еще более тре>
вожное подсознание.

© А   П"%  , 2019
1. Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, произведения Сэлинджера
цитируются в переводе Р. РайтКовалевой.

[ 229 ]
ИЛ 7/2019

[230]

Юбилей

ИЛ 7/2019

Весь роман — это путешествие за три дня с хвостиком ме>
жду ночью с субботы на воскресенье и средой. Между шко>
лой, находиться в которой невмочь, и домом, куда до этой са>
мой среды возвратиться никак нельзя, потому что раньше
письмо директора о том, что Холдена вытурили из школы за
неуспеваемость, до родителей не дойдет. Анабасис, полный
самых невероятных происшествий, приключения смятенно>
го духа, поиски себя.
Юный герой — абсолютный нигилист, ежесекундно на гра>
ни нервного срыва. Старуха Хейс, мать Салли, девочки, кото>
рой он позвонит, чтобы немедленно встретиться, чтобы раз>
ругаться вдрызг, чтобы тотчас пожалеть об этом, говорит, что
он “необузданный” и что у него “нет цели в жизни”. А еще он,
по собственному признанию, “ужасный лгун — такого вы нико>
гда в жизни не видали”. И “часто валяю дурака. Мне тогда не
так скучно”. “Нервы у меня вообще ни к черту”. Задира, каких
мало. Правда, “дрался>то всего раза два в жизни и оба раза не>
удачно. Из меня драчун плохой. Я вообще пацифист, если уж
говорить всю правду”. У него слабость: не может он бить чело>
века по лицу.
Он спешит стереть похабную надпись, появившуюся на
школьной стене, пока ее не увидел какой>нибудь малыш. Он
даже воображает, как ловит на месте преступления мерзавца,
который написал на стене эти слова, и бьет его головой о ка>
менную лестницу, и скорбит, что “ему не стереть всю похаб>
щину со всех стен на свете”.
В ночь, когда умер его младший рыжий брат Алли, он пе>
ребил все окна в гараже.
Окружающие доводят нелепостями и самодовольством.
Но в какой>то момент он ловит себя на мысли, что всех их
ему жаль, — надоедливого соседа и даже преподавателя, кото>
рый вынужден поставить ему неуд, после чего его выгонят из
школы.
А еще он слушается, когда девчонка говорит: “Не надо, пе>
рестань”. Другие не слушаются. А он не может.
В разное время его посещают неожиданные идеи: уйти в
монастырь, например. Особенно его буйное воображение
разыгрывается, когда он терпит фиаско. “Я представил себе,
как миллион притворщиков явится на мои похороны”. Соб>
ственные похороны — его любимый сюжет. “Притворщи>
ки” — то, что он больше всего ненавидит в жизни.
“О господи, Фиби, хоть ты меня не спрашивай!” — отвеча>
ет он маленькой сестренке, почему расстался с очередной
школой. “Все спрашивают, выдержать невозможно. Зачем, за>
чем... По тысяче причин! В такой гнусной школе я еще нико>

[ 231 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

гда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость.
Такого скопления подлецов я в жизни не встречал... Поверь
моему слову, такой вонючей школы я еще не встречал”.
У него неизлечимая болезнь — аллергия на любую
фальшь. А этот мир — мир взрослых — битком набит фаль>
шью.
Главный благотворитель школы разбогател на похорон>
ных бюро. В его честь назван корпус, в котором живет Хол>
ден. И теперь учащиеся должны кричать ему “Ура!” на стадио>
не и внимать его нравоучениям в церковной капелле, когда он
соизволит приехать. “Сначала рассказал пятьдесят анекдотов
вот с такой бородищей, хотел показать, какой он молодчага.
Сила. А потом стал рассказывать, как он в случае каких>нибудь
затруднений или еще чего никогда не стесняется — станет на
колени и помолится Богу. И нам тоже советовал всегда мо>
литься Богу — беседовать с ним в любое время. “Вы, — гово>
рит, — обращайтесь ко Христу просто как к приятелю. Я сам
все время разговариваю с Христом по душам. Даже когда веду
машину”. Я чуть не сдох. Воображаю, как этот сукин сын пере>
водит машину на первую скорость, а сам просит Христа по>
слать ему побольше покойничков. Но тут во время его речи
случилось самое замечательное”... Не буду пересказывать
своими словами, что самое замечательное случилось тут в са>
мый пик выступления этого учителя жизни.
Или вот Холден пришел попрощаться к старому учителю.
“— А о чем с тобой говорил доктор Термер, мой мальчик?
Я слыхал, что у вас был долгий разговор.
— Да, был. Поговорили. Я просидел у него в кабинете часа
два, если не больше.
— Что же он тебе сказал?
— Ну... всякое. Что жизнь — это честная игра. И что надо
играть по правилам. Он хорошо говорил. То есть ничего осо>
бенного он не сказал. Все насчет того же, что жизнь — это иг>
ра и всякое такое. Да вы сами знаете.
— Но жизнь действительно игра, мой мальчик, и играть
надо по правилам.
— Да, сэр. Я все это знаю”.
Колфилду тошно от учительского глубокомыслия, скорей
бы покончить с разговором. Не тут>то было. Последняя реп>
лика звучит уже про себя: “Тоже сравнили! Хорошая игра!
Попадешь в ту партию, где классные игроки, — тогда ладно,
куда ни шло... А если попасть на другую сторону, где одни ма>
зилы, какая уж тут игра? Ни черта похожего. Никакой игры
не выйдет”. Холден частенько думает бейсбольными ассоциа>
циями. Старик Спенсер не худший из учителей. И даже доб>

[232]

Юбилей

ИЛ 7/2019

рожелательный. “Видно было, что он действительно хотел
мне помочь. По>настоящему. Но мы с ним тянули в разные
стороны”.
Моральная антитеза — образцового взрослого и трудного
подростка — необязательно принимает столь наглядно кари>
катурную форму, как в случае с похоронных дел морализато>
ром. Но это все та же антитеза. Все учителя одним миром ма>
заны. Подростки и взрослые говорят на разных языках. Хуже
того, они живут в разных мирах. Мир взрослых полон искус>
ственных метафор и необъяснимых условностей. Они наду>
ваются собственными прописями и нещадно врут, полагая
все это бесценной педагогикой. “Не выношу я этого. Злость
берет. Так злюсь, что с ума можно спятить”.
“Когда же ты наконец станешь взрослым?” Этот сакрамен>
тальный вопрос преследует Холдена Колфилда на всем его
пути.
Он совершенно невыносим в своей нетерпимости и столь
же неотразим. Бдительные защитники оскорбленных роди>
тельских чувств насчитали в его устах 58 раз слово “ублюдок”
и 237 раз “черт подери”. Он выражается так, что книгу сразу
стали запрещать в школах и библиотеках, — прежде чем
включили в обязательное чтение.
(В повести “Симор: Введение” Симор терпеливо объясня>
ет брату — молодому писателю Бадди: “Когда... твой герой...
Богом клянется, поминает имя божье всуе, так ведь это тоже
что>то вроде наивного общения с Творцом, молитва, только
в очень примитивной форме”).
Герой Сэлинджера точно ни на кого не похож, но все по>
коление тут же подхватило его словечки. Говорят, писатель
озвучил язык молодых. И дал им язык. Он выразил подрост>
ковое самоощущение так ярко, точно и сочно, что они сами
и даже их педагоги в школе и все взрослое сообщество пове>
рили, что это мировоззрение поколения. Роман “Над пропа>
стью во ржи” приняли подростки. Не в меньшей, а может
быть, и большей степени его приняли взрослые, которым
нравилось находить в герое себя в молодости, родственные
черты и узнаваемые эпизоды и даже приписывать их себе
задним числом. Сэлинджер создал голос — подростка и поко>
ления, внутреннего подполья, которое рвется наружу, воз>
раста бунтарства и бунтарства в любом возрасте. Очень аме>
риканский характер, в котором узнают себя все.
Это очень светлое чтение.
По>английски роман называется “The Catcher in the
Rye” — “Ловец во ржи”. Строка из Бернса, которую автор пе>
реиначил на свой лад. На бейсбольном поле функция одного

из игроков называется “ловец”. Под писательским взглядом
бейсбольное поле преобразовалось в ржаное. Жизненное
пространство — это поле ржи, по которому носятся дети, но
поле обрывается пропастью, и нужен ловец, который пойма>
ет разбежавшегося ребенка. Холден Колфилд воображает,
что он и есть тот самый ловец. В русском названии романа
“ловец” отсутствует. Придется дополнить пейзаж. Поле ржи
над пропастью. Над полем грозовые тучи. Но и сквозь самые
черные тучи просвечивает серебряная изнанка. Это сереб>
ро — детский свет человеческой души. Он превыше всего.
Холден Колфилд никогда не повзрослеет. Этим он и поко>
рит всех — и подростков, и взрослых.

[ 233 ]
ИЛ 7/2019

В 1947 году Сэлинджер принес рассказ “Рыбка>бананка” в
журнал “Нью>Йоркер”. Впервые он обратился в этот журнал
еще до войны, но всякий раз получал отказы. Этот рассказ,
однако, пришелся литературному редактору по нраву — сво>
ей интонацией, мелодикой. Год ушел на доработку, включая
новое название. “Хорошо ловится рыбка>бананка” (“A Perfect
Day for Banana Fish”) вышел в номере от 31 января 1948 года.
И это стало началом сразу трех важнейших для автора исто>
рий.
Журнал предложил лестный контракт писателю — “с пра>
вом первой ночи”. Отныне все, что выйдет из>под его пера,
должно быть представлено сначала в “Нью>Йоркер”. Отказа
он уже не знал... Позже “Хорошо ловится рыбка>бананка” от>
кроет сборник “Девять рассказов”... И с этого рассказа нач>
нется семейство Глассов.
Первая нота, камертон будущего повествования — рассказ
про старшего сына семейства, Симора, в решающий миг его
жизни. Но сначала на сцене появляется его жена. “В гостини>
це жили девяносто семь ньюйоркцев, агентов по рекламе, и
они так загрузили международный телефон, что молодой
женщине из 507>го номера пришлось ждать полдня, почти до
половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла
времени зря. Она прочла статейку в женском журнальчике —
карманный формат! — под заглавием “Секс — либо радость,
либо — ад!”. Она вымыла гребенки и щетку. Она вывела пят>
нышко с юбки от бежевого костюма. Она переставила пугов>
ку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, вырос>
шие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила,
она, сидя на диванчике у окна, уже кончила покрывать лаком
ногти на левой руке”. Тем временем сам Симор лежит на пес>
ке, с головой завернувшись в полотенце, один на всем пляже.

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

***

[234]

Юбилей

ИЛ 7/2019

К жизни его возвращает маленькая девочка. Их беседа — чудо
общения двух равновеликих человеческих существ, одному
из которых перевалило за тридцать, а другой — три с полови>
ной. Прелестная чистота и искренность ребенка. Нежность,
юмор, ласковый розыгрыш и никакой наигранности со сто>
роны взрослого.
А потом они расстаются. Симор идет в свой номер. “Он
посмотрел на молодую женщину — та спала на одной из кро>
ватей”... достал из чемодана трофейный пистолет и... “пустил
себе пулю в правый висок”.
Сэлинджеровские рассказы — пронзительная и прозрач>
ная проза. Волшебный язык полутонов, тончайших оттенков.
Его письмо — созидание атмосферы из атомарных частиц,
ткание облаков. Все на подтексте. Действие движет не фабу>
ла, интрига рождается из психологии. Он создает картину из
любого сора, предмета или набора предметов. Старое кимо>
но, которое вечно носит Бесси, с карманами набитыми вся>
кой всячиной, выдает ее характер точнее полиграфа. Аптеч>
ка в ванной — проза из шампуней и пилюль — превращается в
поэму про “вечных обитателей аптечного сада” — образ жиз>
ни семейства. А то вспыхивающий, то безнадежно гаснущий
огонек сигареты, который сопровождает фантастический —
из огня да в полымя, от отвержения к любви — разговор Зуи и
Бесси в ванной. Нервное движение сигаретного огонька —
точная кардиограмма душевного состояния героев.
Семейство Глассов — родители Лес и Бесси и семеро их де>
тей — сродни семейке Адамсов. Дальним фоном звучит мело>
дия “Не скупись, послушай, детка...”. Бесси — “некогда всем из>
вестная красавица, актриса кабаре, танцовщица, воздушная
плясунья”. Они с мужем — бывшие актеры эстрады. Что само
по себе парадокс. Или контрапункт. В ушах все та же музыка,
только жизнь не знает легкого жанра. Дети: Симор, Бадди, Бу>
Бу, Уолт, Уэйкер, Зуи и Фрэнни. Все выдающиеся и даже пуб>
личные создания. Не раз упоминается, что с ранних лет они
были участниками радиопрограммы “Умный ребенок”, попу>
лярной викторины, в которой слушатели задают вопросы —
самые разные про жизнь, а умные дети отвечают, да так, что
взрослым слушателям нескучно, — годами, пока продолжает>
ся это реалити>шоу. Так что вся Америка помнит их детские
голоса. Перед нами они предстают уже взрослыми, и их му>
чит один вопрос, на который нет ответа: как им жить в этой
жизни, которая не шоу, что должно продолжаться?
Свое повествование Сэлинджер начал с конца. В первом
же рассказе Симор пускает себе пулю в висок. Это кульмина>
ция семейной истории, точка, к которой будут сходиться все

1. Здесь и далее повесть “Зуи” цитируется в переводе М. Ковалевой.

[ 235 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

многоточия индивидуальных судеб. И это то, что Сэлиндже>
ру ясно прежде всего: в мире пошлости жить невыносимо.
Диагноз. Как бы светел, идеалистичен, одарен всеми талан>
тами ни был человек, легче ему от этого не живется. То есть
ровно наоборот. Чем более он светел, тем очевидней несо>
вместимость.
Ни один из отпрысков семьи Гласс не чувствует себя нор>
мально в этом мире. Может, старшая дочь Бу>Бу — благополуч>
ная жена и мать из субурбии — исключение? Вот только глав>
ная ее забота — поймать своего трехлетнего сына, который
убегает из дома каждый раз, когда сталкивается с пошлостью.
(Рассказ “В лодке” — ”Down at the Dinghy“, 1949). Еще один ос>
колок — сколок семейной истории. Неприятие, отторжение,
протест, бегство от мира — в крови у Глассов.
Бадди — писатель, и по всем приметам alter ego автора. Он
“писал... на очень разболтанной, чтобы не сказать свихнув>
шейся, немецкой трофейной машинке” — автор в открытую
наделяет его деталями и фактами из собственной биогра>
фии. Он даже затевает с ним очень интимную игру — дарит
авторство рассказа “Хорошо ловится рыбка>бананка” и по>
вести “Выше стропила, плотники”. Куда уж больше! И для во>
все уж бестолковых он роняет реплику, не лишенную кокет>
ства. “Стиль этого письма, как мне говорили, отмечен далеко
не поверхностным сходством со стилем, или манерой пись>
ма, автора этих строк, и широкий читатель, несомненно,
придет к опрометчивому заключению, что автор письма и
я — одно и то же лицо. Да, он придет к такому заключению —
и тут уж, боюсь, ничего не поделаешь. Но мы все же оставим
этого Бадди Грасса в третьем лице...”1
Не оставляя ни малейших сомнений у читателя, что Бад>
ди мало отличим от первого лица. Как, впрочем, и старший
сын семейства Глассов — Симор. О Симоре мы узнаём в пер>
вую очередь от Бадди. Он читает дневники старшего брата,
размышляет о нем, восторгается, считает объектом для под>
ражания. Симор — образец высочайших духовных исканий.
И у него душа поэта. Он высказывается о природе творчест>
ва, о литературе и жизни — мыслями, которые явно выноше>
ны автором. В Симоре Сэлинджер рисует как бы себя идеали>
зированного, доводя черты и логику судьбы до крайности.
На суперобложке первого издания “Фрэнни и Зуи” (1961)
Сэлинджер приоткрыл завесу над своим замыслом: “Обе ис>
тории — ранние, критические записи в повествовательной

[236]

Юбилей

ИЛ 7/2019

серии, которую я делаю о семье поселенцев в Нью>Йорке два>
дцатого века — Глассов. Это долгосрочный проект, явно ам>
бициозный, и есть вполне реальная опасность, я полагаю,
что рано или поздно я заболтаюсь, может быть, совсем утону
в своих методах, оборотах и манерах. В целом, однако, я по>
лон надежды. Мне нравится работать над историями Глас>
сов, я ждал их большую часть своей жизни, и я думаю, что у
меня довольно основательные — на уровне одержимости —
планы закончить их с должным тщанием и всем доступным
мне искусством”.
Семья Глассов — это семь “я” автора.
Похоже, Сэлинджер думал написать по повести на брата
(и сестру). Но столько не понадобилось. Семь ипостасей не
равновелики. Про Уолта вообще оказалось достаточно одной
строки — что его убили на Второй мировой войне. Молодой,
еще “зеленый” (как сказано про Уолта), ничего пока толком
не опубликовавший, Сэлинджер мог не вернуться с фронта.
Он участвовал в высадке союзников в Нормандии и в боях в
Арденнах — кровопролитнейших операциях. Так что такая
опция судьбы была более чем вероятна. К счастью, она его
миновала. Но то, что потом — во времена Вьетнама, Ирака и
Афганистана — в медицине и психологии стало называться
посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), он ис>
пытал в полной мере, несколько месяцев пролежал на госпи>
тальной койке. Им он поделится с Симором.
Вот как Бадди описывает своих братьев и сестер. (А я в
скобках добавлю немного фактологии): “...У меня есть четве>
ро живых... младших братьев и сестер, полуеврейских, полу>
ирландских кровей (редкий, надо признать, состав крови —
точь>в>точь как у самого Сэлинджера), да еще, наверно, и с
примесью каких>то черт характера, унаследованных от Ми>
нотавра (элегантный самострел, очевидная самоирония), —
двое братьев, из которых старший, Уэйкер, — бывший стран>
ствующий картезианский проповедник и журналист, ныне
ушедший в монастырь (уйти в монастырь временами мечтал
еще Холден Колфилд, это похоже на идею>фикс самого авто>
ра), и второй, Зуи, — актер по призванию и убеждениям, то>
же человек страстно увлеченный, но ни к какой секте не при>
надлежащий... и две сестры, одна — подающая надежды
молодая актриса, Фрэнни, а другая, Бу>Бу, — бойкая, хорошо
устроенная мать семейства...”
У Фрэнни “сердце — настоящий странноприимный дом,
черт возьми”. И она ищет Бога, даже не зная, есть он или нет.
Ее преследует странное чувство: “...кажется, что я схожу с ума.
А может быть, я уже свихнулась”. Ей “все противно”. Препода>

[ 237 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

ватели, у которых репутация, что они поэты. Хотя “вовсе они
не поэты. Просто люди, которые пишут стишки, а их печата>
ют, но никакие они не поэты”. Она не узнает знакомых. “Ведь
они же и с виду все одинаковые, и одеваются одинаково, и
разговаривают, и делают все одинаково”. Ее бойфренд
Лейн — “дутая пустышка”. “Она посмотрела на Лейна, как на
чужого, вернее, как на рекламу линолеума в вагоне метро”.
“Господи, хоть бы встретить человека, которого можно ува7
жать”. Это ее мольба. Она талантлива, ей предлагают главные
роли, но ее отталкивает профессиональный эгоизм партнеров
и фальшь любимого ремесла. “Я просто себя возненавидела”.
Холден Колфилд частенько говорил, что ему тошно. Вот уж ко>
му точно тошно, так это Фрэнни. Она в буквальном смысле не
может ни есть, ни пить, ни жить.
“Фрэнни” и “Зуи” — повести>монологи. Что ни слово —
крик души. Что ни монолог — экзистенциальный взрыв.
“— Бадди, Бадди, Бадди, — сказал он, — Симор, Симор, Си7
мор... (Это Зуи беседует с матерью. — А. П.)
— Мне так надоело слышать эти имена, что я готов горло
себе перерезать. — Лицо у него было бледное, но почти совер>
шенно спокойное. — Весь этот чертов дом провонял привиде>
ниями. Ну ладно, пусть меня преследует дух мертвеца, но я не
желаю, черт побери, чтобы за мной гонялся еще дух полумерт>
веца. Я молю Бога, чтобы Бадди наконец решился. Он повто>
ряет все, что до него делал Симор, или старается повторить.
Покончил бы он с собой, к черту — и дело с концом.
Миссис Гласс мигнула — всего разок, и Зуи тут же отвел
глаза...
— Мы — уроды, мы оба, Фрэнни и я, — заявил он, выпрям>
ляясь. — Я двадцатипятилетний урод, а Фрэнни — двадцати>
летний уродец, и виноваты эти два подонка.
— У Фрэнни это позже проявляется, чем у меня, но она то>
же уродец, и ты об этом не забывай. Клянусь тебе, я мог бы
прикончить их обоих и глазом бы не моргнул! Великие учите>
ля. Великие освободители. Я даже не могу сесть позавтракать
с другим человеком и просто поддержать приличный разго>
вор. Я начинаю так скучать или такое нести, что, если бы у
этого сукина сына была хоть крупица ума, он разбил бы стул
об мою голову”.
Между тем Бесси и не собирается впадать в панику. Она
ни на секунду не верит в братоубийственный пыл своего
младшего сына. Зуи — бунтарь, иконоборец, но еще раньше
богоискатель. Он клянет Бога, в которого уверовал страстно
и навсегда. “...Подлинная духовность во всем его облике”. Так
автор представляет нам Зуи.

[238]

Юбилей

ИЛ 7/2019

“Умники”, — в сердцах бросает Бесси сыну. “...Симор... ска>
зал, что ум — это моя хроническая болезнь, моя деревянная
нога...”, — пишет Бадди. И добавляет, обращаясь к Зуи: “...мы
ведь оба прихрамываем”. Поэт в другой стране веком раньше
назвал это горем от ума. У Зуи, как и у Фрэнни, горе от совес>
ти, от страсти к совершенству, чему очень поспособствовали
два старших брата. И за что Зуи им в сердцах выставляет яро>
стный счет. Вот только на одну доску с “другими” он никогда
не станет.
Это родовая болезнь Глассов. У нее есть собственное имя,
и это имя — конечно же — Холден Колфилд. Это его интона>
ция звучит во всех монологах. Каждый из разновозрастных
отпрысков Глассов носит в себе сэлинджеровского суперге>
роя. Сага семьи Глассов — идейное продолжение “Над пропа>
стью во ржи”. Тот шестнадцатилетний подросток никогда не
повзрослеет, навсегда останется бунтарем. Такой генотип.
Но когда>то, и даже очень скоро, ему исполнится двадцать,
как Фрэнни, и двадцать пять, как Зуи, и даже тридцать два,
как Симору. Что тогда? Как нести свой крест в этой жизни?
Теперь для писателя нет более важной задачи, чем найти от>
вет на этот вопрос. Отсюда все эти прямые монологи Симо>
ра и Бадди, монологи>диалоги Зуи и Бесси, Фрэнни и Зуи. И
заключительное откровение Зуи, который в отсутствие стар>
ших братьев взвалил на себя их учительскую, исповедниче>
ско>проповедническую миссию, за что он еще недавно так бы
и убил их обоих. И это откровение освобождает Фрэнни от
ее муки.
Сагу семьи Глассов составили так или иначе шесть (семь)
самостоятельных произведений. Строго говоря, это не со>
всем и сага. Сам автор никогда не представлял ее читателю
целиком. “Хорошо ловится рыбка>бананка” и “В лодке” зани>
мают свое отдельное место в каноническом томике “Девять
рассказов” (1953). Под одной обложкой он объединил “Фрэн>
ни” и “Зуи” (1961). И “Выше стропила, плотники” и “Симор:
введение” (1963).
Эти вещи первоначально вышли между 1955—1959 года>
ми. Кстати, что это — маленькие повести? Большие расска>
зы? С жанрами у Сэлинджера все не так просто. Его единст>
венный роман больше похож на повесть. Повести — большие
рассказы. Ну а рассказы — точно совершенство. Сэлинджер —
рассказчик, который вовсе не думает о жанре.
Особняком стоит “16 Хэпворта 1924 года”. По форме и со>
держанию — это как бы письмо семилетнего Симора Гласса
из летнего лагеря. Когда>то журнал “Нью>Йоркер” отвергал
один рассказ молодого писателя за другим. Этот занял номер

[ 239 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

журнала от 9 июня 1965 года почти целиком — сейчас это
классика. Что не спасло публикацию от провала. “16 Хэпвор>
та 1924 года” автор никогда не переиздавал.
Фрагменты, если считать их фрагментами, появлялись не
в логическом>хронологическом порядке, а в какой>то иной
последовательности, как дети, которые рождаются сами —
по божьей воле, но вне единого промысла. И очень непохо>
жие друг на друга.
“Выше стропила, плотники”, как и оба рассказа, это то, к
чему он нас приучил — завораживающее магическое пись>
мо... Иная палитра средств в трех других произведениях. Там
много прямого философствования и публицистики, умозре>
ния. Впрочем, портрет Бесси в “Зуи” явно писан тем же вол>
шебным способом. Он возникает как бы сам собой в самом
неподходящем месте и в самое неподходящее время — сквозь
переругивание, взаимное ворчание через занавеску в ван>
ной, — прекрасный, сложный и нежный портрет матери.
Семейная сага убедила не всех собратьев по перу. “Сэлинд>
жер любит Глассов больше, чем Бог любит их. Он любит
слишком уж исключительно. Их изобретение стало убежи>
щем для него. Он любит их в ущерб художественной точно>
сти”, — напишет Джон Апдайк, искренний адепт Сэлинджера.
Писатель предвосхищал подобные упреки. “Симор: Введе>
ние” начинается с признания: “Те, о ком я пишу, постоянно
живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно дока>
зывают, что все, написанное о них до сих пор, звучит фальши>
во. А звучит оно фальшиво оттого, что я думаю о них с неуга>
симой любовью (вот и эта фраза кажется мне фальшивой), но
не всегда пишу достаточно умело, и это мое неумение часто
мешает точно и выразительно дать характеристику действую>
щих лиц, и оттого их образы тускнеют и тонут в моей любви
к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она
как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых
стараний”. Или такая нарочитая автохарактеристика: “Само
письмо было полно повторов, поучений, снисходительных
увещеваний, буквально до бесконечности растянуто, много>
словно, наставительно, непоследовательно — и к тому же пе>
ренасыщено братской любовью”. Это об одном письме Бадди
к Зуи. Впрочем, уже говорилось, что Бадди трудно отличить
от самого автора.
Назидательная литература — далеко не комплимент. Со>
чинительство инструкций к бытию — невыносимая поза.
При том что литература всегда несет в себе уроки, впрочем,
тем более успешные, чем более они скрыты. Тем не менее и
прямая проповедь не запрещенный прием. Иногда писатель

[240]

Юбилей

ИЛ 7/2019

просто не может по>иному. Обычно это бывает с его главной
мукой. Мысль>страдание, он ищет ее разрешения, и она ему
является как спасительное откровение. Так ему представля>
ется. Тут уж он высказывается напрямую. Конечно, можно
сказать, что это поражение самого художественного метода,
образной природы осмысления жизни, присущей литерату>
ре. Но это то поражение писателя, которое он не отличает
от победы. Впрочем, кажется, и тут Сэлинджер все понимает.
После множества наставлений Зуи говорит Френни: “Но од>
но я знаю точно. Я не имею никакого права вещать, как ка>
кой>то чертов ясновидец, а я именно так и делал”.
Ставить на одну доску сагу о Глассах и роман о Холдене
Колфилде — обреченная затея. Потому что нельзя сделать од>
но и то же открытие дважды. Потому что ответы всегда менее
интересны, чем вопросы. Потому что юмор выше пафоса, и
художник убедительней философа. Потому что Сэлинджер
носил в себе Холдена Колфилда раньше, чем ощутил в себе
писателя, — собственным опытом сопротивления с детства.
По семейному предназначению ему полагалась совсем иная
жизненная роль. Его отец — правоверный иудей и успешный
торговец ветчиной и прочими копченостями (еще одно не>
обычное сочетание) готовил наследника своего бизнеса. Он
даже вывозил сына стажироваться на венские скотобойни...
Ну и, наконец, потому что детство — его любимая стихия. Сэ>
линджер — “величайший ум, навсегда оставшийся в началь>
ной школе”, заметит Норман Мейлер. Такова природа его та>
ланта.
Изданный тиражом в сто двадцать миллионов экземпля>
ров по всему миру “Над пропастью во ржи” — шедевр каких
мало. Когда писатель лукаво прищуривается, чтобы увидеть
мир глазами подростка, он наводит зрение читателей на рез>
кость: мы снова ясно различаем добро и зло, черное и белое.
А нам так хочется ясности. В душе мы готовы себя безогово>
рочно ассоциировать с детьми и подростками. Недаром са>
мыми популярными произведениями являются книги о де>
тях и подростках. Тот же “Гекльберри Финн” и, конечно,
“Том Сойер” Марка Твена, “Убить пересмешника” Харпер
Ли — ограничимся американской литературой. Холден Кол>
филд — из той же школы, даром что он бежит из всех своих
школ.
С этим невозможно конкурировать — даже самому автору.
***

У Сэлинджера было три жены, из чего следует, что по край>
ней мере два брака были несчастными. На самом деле сердеч>

[ 241 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

ных союзов было больше, и все они были оглушительно не>
счастны.
Первой его любовью была Уна О’Нил, дочь знаменитого
драматурга, лауреата Нобелевской премии Юджина О’Нила.
Ему было 22, ей 16. У него было все впереди. Но сначала впе>
реди была война. Разразился Перл>Харбор. Весной 1942 года
его призвали в армию. Он писал ей длинные страстные пись>
ма, но в какой>то момент ответный ручей иссяк. И он узнал,
что у него соперник, с которым он не может сравниться ни
по одному параметру. Она стала женой Чарли Чаплина.
До конца жизни его будут мучить воображаемые картины
их семейной жизни, недаром он рисовал злые словесные кари>
катуры на чужую идиллию. Впрочем, забегая вперед, можно
сказать, что ревность к великому сопернику оставалась скорей
литературной и от этого еще более страстной и нестерпимой.
Первой его женой стала немка. (После капитуляции Гер>
мании он подписал контракт о продлении службы на шесть
месяцев в соответствии с так называемой программой “дена>
цификации”.) В 1946 году 26>летний сержант Сэлинджер по>
знакомился с Сильвией Велтер в военном госпитале в Вей>
сенбурге, где лечился от того самого ПТСР. Чтобы жениться
на девушке из антимира, пришлось подделать документы, вы>
дать ее за француженку (у нее была французская кровь). Он
добился своего, привез ее в Нью>Йорк — вместе со шлейфом
проклятого времени и места, из которого он ее вывез. Во>
семь месяцев спустя наступило резкое расставание.
Роман с Джин Миллер был, наверное, самым образцовым
сэлинджеровским романом. Абсолютно платоническим. В
Дейтона>Бич, во Флориде, он встретил юное создание, сра>
зившее его своей живостью и непосредственностью наповал.
Ему было 30, ей 14. Они не расставались целыми днями, гу>
ляя по кромке океана и разговаривая, разговаривая. Все ему
было интересно, что исходило от этого существа. Однажды
он даже скажет ее матери: “Я точно женюсь на вашей доче>
ри”. Какого рода фантазия это была — Бог весть. Но та девоч>
ка послужит прототипом для героини рассказа “Дорогой
Эсме с любовью — и всякой мерзостью”. “Медовый месяц” на
флоридском пляже подошел к концу, но конец не наступил.
Пять лет после этого они переписывались, к ужасу мамы, ко>
торая выкидывала письма необычного поклонника, когда
могла их перехватить. Идеальный роман — очевидное притя>
жение друг к другу (именно в этих терминах — friends, bud>
dies — Сэлинджер их и описывает) на расстоянии — по пере>
писке закончился в один день. 20>летней Джин захотелось
большего, и она это получила. И вот это уже был конец.

[242]

Юбилей

ИЛ 7/2019

В феврале 1955 года в возрасте 36 лет он женился на Клэр
Дуглас. Она была студенткой Рэдклиффа, и по его настоянию
оставила колледж — за четыре месяца до выпуска. Далеко не
единственная жертва с ее стороны. А завязалось все пятью
годами раньше, когда 31>летний Сэлинджер встретил на ве>
черинке 16>летнюю незнакомку. Узнав ее адрес у знакомых,
он... ну само собой разумеется, написал ей письмо. Бурная пе>
реписка, общение по телефону, свидания, впрочем, нечас>
тые. Я чуть было не написал: дело кончилось тем, что Клэр
вышла замуж. Но нет, кончилось не этим. Сэлинджер захо>
тел, чтобы она ушла от мужа, и Клэр не устояла. Свадебный
подарок она получила царский. Сэлинджер подарил ей по>
весть “Фрэнни”, у героини которой читаются черты сходства
с Клэр. У них родятся двое детей с разницей в пять лет — дочь
Маргарет и сын Мэтью. Они прожили вместе десять лет.
Больше она не смогла.
В 1972 году в жизни Сэлинджера появилась Джойс Мей>
нард. Ему было 53 года, ей 18, и она была литературной звез>
дочкой. В “Нью>Йорк таймс” вышла ее статья с многообещаю>
щим заголовком “Восемнадцатилетняя окидывает своим
взглядом жизнь”. Сэлинджер немедленно написал ей письмо
со всеми возможными предупреждениями о том, чем чревата
слава. Она ответила. 25 писем спустя она переехала к нему в
Корниш. “Получить письмо от Дж. Д. Сэлинджера было все
равно что получить письмо от Холдена Колфилда, только ад>
ресованное мне. Холден Колфилд, говорящий мне, как я вос>
хитительна, совершенна, достойна любви и великолепна. Это
был сильный наркотик. Это был единственный наркотик, ко>
торый я принимала в колледже”, — напишет она позже.
Письма явно были лучшей частью их совместной жизни, ко>
торая продолжалась девять месяцев и закончилась разрывом. В
1998 году она выпустит в свет свои воспоминания “Дома в ми>
ре” (“At Home in the World”), которые осудят все читатели Сэ>
линджера, и выставит на аукцион его письма к ней. За 156 500
долларов их купит один из почитателей и вернет автору.
Третьей и последней его женой станет Коллин О’Нил, 33>
летняя медсестра. Это случится, по>видимому, в 1988 году.
Личная жизнь писателя манит читателей. У Бадди есть яв>
но выношенный автором пассаж на тему о том, что публике
подавай все про болезни писателя — желательно неизлечи>
мые, про его пороки — но чтобы они были за гранью. Безус>
ловная сенсационность интимной жизни Сэлинджера заклю>
чается в ее абсолютной литературности.
Он был бесконечно влюблен в некую идеальную Она — со>
вершенно литературный сюжет, которого ему хватило на це>

***

Все>таки гениальный персонаж Холден Колфилд: “...брат. Он
живет в Голливуде. Раньше... он был настоящим писателем...
А теперь... совсем скурвился. Если я что ненавижу, так это ки>
но”. Пара обрывистых фраз, и все, что автор думает о Голли>
вуде, кино, литературе, как на ладони. Бадди (и самому писа>
телю, чьим прямым голосом он служит) на то же самое

[ 243 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

лую жизнь. И Она ему явилась — это была Уна. Поздние оби>
ды и разочарования ничего не меняли. Он мог признаться
приятелю: “Маленькая Уна безнадежно влюблена в малень>
кую Уну”, но это было скорей невольное признание собствен>
ного поражения. Что, впрочем, тоже неважно. Потому что
он был влюблен не в маленькую Уну, а в идеальную Она. По>
том в разных возрастах, в том числе весьма солидном, если
это слово может ему подойти, Уна>Она являлась ему в новых
переизданиях под разными именами. Всегда 16 лет, даже ес>
ли иногда 14 или 18. Сама юность, отзывчивость и чистота.
На самом деле это был образ, созданный и отпечатанный в
его воображении. Любовь и роман — слова>синонимы. У Сэ>
линджера, похоже, это было буквально так. Любовь по пере>
писке — литературный жанр. Устоять перед магией его писем
было невозможно. Коллин О’Нил ведь тоже ушла от сужено>
го, чтобы быть с Сэлинджером, который был на сорок лет ее
старше.
Слово было его средством обольщения. И очень возмож>
но — целью.
Его любовные романы были скорей романами, чем любо>
вью, род литературной фантазии, транслируемой в жизнь.
Он мог писать разным адресатам сразу не потому, что он
был Синей Бородой. В своих любовных интригах он был пре>
жде всего писатель. Не Эрос, но Орфей. Он был влюблен в
свой идеал, награждая всех своих избранниц его чертами.
Когда рано или поздно роман из литературы переходил в
жизнь, он кончался. Резко, для другой стороны немотивиро>
ванно.
С Сильвией Велтер случилось самое худшее. С ней он не
мог писать. Когда он это понял, наутро она нашла на столе
авиабилет назад в Германию. Нечто подобное описывает и
Джойс Мейнард — деньги на обратный билет он буквально
всучил ей в руки. Прочь из его жизни! Немедленно!
Обрести Идеал было, естественно, невозможно, но по ка>
кой>то изысканной случайности фамилия его последней же>
ны, с которой он прожил тихо до самой смерти, оказалась та
же, что и Уны — О’Нил.

[244]

Юбилей

ИЛ 7/2019

требуется куда больше слов. Из письма Бадди брату Зуи: “Ты
прирожденный актер, это ясно... Но где ты будешь играть?
Ты об этом задумывался? В кино? Тогда я смертельно боюсь,
что если ты хотя бы немножко потолстеешь, то тебя, как лю>
бого другого молодого актера, принесут в жертву ради созда>
ния надежного голливудского типа, сплавленного из призо>
вого боксера и мистика, гангстера и заброшенного ребенка,
ковбоя и Человеческой Совести и прочее, и прочее. Прине>
сет ли тебе удовлетворение эта расхожая популярная дешев>
ка? Или ты будешь мечтать о чем>то чуть более космическом,
zum Beispiel, сыграть Пьера или Андрея в цветном боевике
по “Войне и миру”, где батальные сцены сняты с потрясаю>
щим размахом, а все психологические тонкости выброшены
(на том основании, что все они чересчур литературны и не>
фотогеничны)... и все исполнители главных мужских ролей
поигрывают желваками, чтобы показать, что их обуревают
разнообразные эмоции... А если ты будешь играть в театре,
останутся ли у тебя иллюзии там? Видел ты хоть одну по>на>
стоящему прекрасную постановку — ну, хоть “Вишневого са>
да”? И не говори, что видел. Никто не видел. Ты мог видеть
“вдохновенные” постановки, “умелые” постановки, но ни од>
ной по>настоящему прекрасной. Ни одной достойной чехов>
ского таланта, где все актеры до одного играли бы Чехова —
со всеми тончайшими оттенками, со всеми прихотями...”.
Цитата великовата, но эталонные ориентиры и русские ассо>
циации Сэлинджера, не говоря уже об этажах его сарказма,
стоят места.
Молодой, сделавший первые шаги к признанию писатель
с интересом поглядывал в сторону Голливуда. Продать права
на что>то уже написанное и разом решить кучу материальных
проблем! Мечты сбываются. В 1948 году сам Сэмюел Голдвин
проявил интерес к одному из его рассказов. В итоге — полное
разочарование. Продюсеры поменяли название, режиссер
превратил психологию в мелодраму. Автор не узнал свое дети>
ще. С этого момента, кто бы ни обращался к нему с идеями эк>
ранизации, ответом было бескомпромиссное “нет”. Брижит
Бардо очень нравилась “Рыбка>бананка”. Брижит Бардо нра>
вилась Сэлинджеру. “Она умна, талантлива, потерянная
enfante, и у меня соблазн уступить ей pour le sport”, — написал он
своему редактору в “Нью>Йоркере”. Но нет, он больше не иг>
рает в эти игры. За экранизацию “Над пропастью во ржи” раз>
вернулась битва титанов. Билли Уайлдер, Харвей Вайнштейн
(чье имя сейчас нельзя произносить вслух, как имя Исламско>
го Государства, не расписавшись кровью, что это преступная
организация), Стивен Спилберг... Все получили отказ.

[ 245 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

Его требовательность не знала границ. При издании “Де>
вяти рассказов” он потребовал, чтобы на суперобложке не
было никаких рисунков — никаких подсказок читателям, об>
разы героев должны возникать в их сознании исключитель>
но из чтения. Собственная фотография на обложке “Над
пропастью во ржи” показалась ему излишней, при переизда>
ниях он потребовал ее убрать. Тучи писем от поклонников он
наказал попросту сжигать. Он воевал в судах с британским
критиком, который хотел написать его биографию, основы>
ваясь на его письмах и высказываниях. С шведским писате>
лем, который сотворил сиквел к его знаменитому роману
(действие происходит шестьдесят лет спустя, герою 76 и он
сбежал из дома для престарелых). С иранским режиссером,
который сделал фильм по мотивам “Фрэнни” и “Зуи”...
Но прежде всего его абсолютная требовательность была об>
ращена к себе. Он отказывался не только от кино, но и от публи>
каций, безжалостно отвергая, например, все попытки помес>
тить его ранние рассказы в антологии. Ничего за пределами его
строго выверенного наследства. То, что не вошло, не выйдет.
Это можно назвать Формулой Фрэнни: “Одно я только
знаю. Если ты поэт, ты создаешь красоту”.
Или Зуи: “Единственная цель артиста — достижение со>
вершенства в чем>то и так, как он это понимает, а не по чьей>
то указке”.
Ничто меньшее его не устраивало.
Это редкое испытание.
В 1953 году Сэлинджер переехал из Нью>Йорка в тихое мес>
течко Корниш в штате Нью>Гэмпшир. Если бы в Нью>Йорке
был только “Нью>Йоркер” и больше ничего, он бы, может, ос>
тался. Но он ищет свой эрмитаж. Ему нужно убежище, где он
будет творить, не отвлекаясь на шум и гам повседневности.
Об одинокой хижине мечтал еще Холден Колфилд. “Хижи>
на будет стоять на опушке леса — только не в самой чаще, я люб>
лю, чтобы солнце светило на меня во все лопатки. Готовить еду
я буду сам, а позже, когда мне захочется жениться, я, может
быть, встречу какую>нибудь красивую глухонемую девушку, и
мы поженимся. Она будет жить со мной в хижине, а если захо>
чет что>нибудь сказать — пусть тоже пишет на бумажке”.
В Корнише он проживет пятьдесят с лишним лет — до са>
мой смерти, как будет сказано, “от естественных причин”, в
возрасте 91 года. Здесь родится и, если умрет, то от старости,
его легенда.
Публикация и паблисити — слова одного корня. Этот пи>
сатель, похоже, тратил больше сил и времени, чтобы спря>
таться от мира, чем другие, чтобы стать известными. Что

[246]

Юбилей

ИЛ 7/2019

это — эксцентрика? Подражание Богу, который, как давно за>
мечено, не торопится являться миру? Поиск тишины, чтобы
расслышать собственный голос? Костер публичного интере>
са к отшельнику только разгорался. Корниш обложили заса>
ды из репортеров и фотокорров самых разных изданий.
Восьмой год его уединения журнал “Тайм” отметил своеоб>
разно, поместив портрет затворника на обложку. Выше паб>
лисити в Америке ничего не бывает.
Тем временем приют писателя все больше превращался в
скит. Сначала Сэлинджер еще показывался на людях, поддер>
живал отношения по соседству, встречался со студентами ме>
стного колледжа. Постепенно контакты редуцировались. Чу>
жим не стало пути в дом. Своим — в его святая святых,
рабочий кабинет — в “бункер”, как в семье называли это от>
дельно стоящее помещение.
В 2000 году дочь Маргарет выпустила книгу об отце “Ло>
вец мечты. Мемуары”. Очень нелестные мемуары. Сэлиндже>
ру был 81 год. Она описывает свои и матери страдания, кото>
рые доставлял им отец. Категоричностью своих исканий,
граничащей с диктатурой. Его интриговал мистицизм — хри>
стианский, буддистский, суфийский, Веданта, йога, Лао Цзы,
вплоть до сайентологии. В мемуарах дочери есть немало
анекдотов о том, как он попеременно принимал разные запо>
веди, которым обязана была следовать и жена... Но больше
всего — своей отчужденностью. В его мире им места не было.
Его настоящей семьей, сетует Маргарет, было семейство
Глассов. “В отличие от меня, — пишет она, — его десятилет>
ние герои, мои выдуманные сородичи, были совершенны,
безупречны, отражения того, что нравится моему отцу”.
Маргарет ответил младший брат Мэтью словами: “...готи>
ческие сказки нашего предполагаемого детства” и “смятен>
ный разум”. “Не стану утверждать, что она сознательно при>
сочиняет, — написал он. — Я только хочу сказать, что я вырос
в совершенно другом доме с совершенно другой парой роди>
телей, совсем не так, как описывает сестра”. Одной вещи сын
Сэлинджера точно не опровергает — святость “бункера”. Тро>
гать отца во время работы было самым большим преступле>
нием. Что он делал?
Напомню, что рассказ “16 Хэпворта 1924 года” вышел ле>
том 1965 года. Первая работа писателя за шесть лет и, увы,
последняя. Больше из>под его пера ничто не выйдет.
На суперобложке “Фрэнни и Зуи” он заявляет: “Я придер>
живаюсь того подрывного мнения, что писательское чувство
анонимности>безвестности — это вторая по ценности собст>
венность, данная ему взаймы в его рабочие годы”.

[ 247 ]
ИЛ 7/2019

Александр Пумпянский. Холден Колфилд никогда не повзрослеет

В редком интервью 1974 года, которое Сэлинджер дал
“Нью>Йорк таймс”, писатель утверждает, что он продолжает
писать каждый день и что он просто отвергает публикацию
как “ужасное вторжение в его личное пространство”. “Есть
замечательное умиротворение в не публикации... Мне нра>
вится писать. Я люблю писать. Но я пишу только для себя и
для своего удовольствия”.
Что?
Сам писатель ответил на этот вопрос лишь однажды.
”Просто художественное произведение... Вот и все“.
Рядили>гадали, не печатается ли он тайным образом, под
псевдонимом? Литературные ищейки шли по следу мало>
мальски интригующих публикаций, чтобы каждый раз убе>
диться: нет, это не он. Не иначе как он пишет в стол?! Гадания
о том, что он пишет, постепенно перешли во вдохновенную
дискуссию о том, что он оставил в наследство? Журнал
“Тайм” в том самом номере авторитетно сообщил, что исто>
рия семьи Глассов “далека от завершения... Сэлинджер наме>
ревается написать трилогию Глассов”. Джойс Мейнард сви>
детельствует, что видела кипы заготовок про Глассов. Она
уверена, что по крайней мере два романа остались в сейфе,
хотя своими глазами она их не видела. “Я не видела мануск>
риптов... — пишет она. — Но в те месяцы, что я жила с Сэ>
линджером, каждое утро он скрывался в комнату, где рабо>
тал, и часами его не было видно. Я знаю, что он сидел за
машинкой, и я знаю, что он писал...”
Фильм>байопик “За пропастью во ржи” (“Rebel in the Rye”,
2017), построенный на жизненной истории Сэлинджера, не
оставляет сомнений, что он продолжал писать еще долго по>
сле выхода в свет своего последнего творения. А докумен>
тальный фильм “Сэлинджер” (2013) и одноименная книга со
ссылкой на два “независимых и не связанных друг с другом
источника” называют то, что осталось в трасте. Пять новых
историй о Глассах. Роман, погруженный во Вторую мировую
войну и основанный на событиях его первого брака. И даже
некие истории семьи Колфилдов.
Кто>то утверждал, что десять законченных романов Сэ>
линджера ждут своего часа. Сосед по Корнишу приводил яко>
бы сказанные ему слова писателя, что у него осталось 15 ро>
манов. Дочь Маргарет в своих мемуарах “Ловец мечты”
рассказывает, как отец однажды показал ей свой “бункер”, и
описывает систему разметки, которую он составил для своих
рукописей: “Красный маркер означал: если я умру раньше,
чем закончу свою работу, публиковать это ‘как оно есть’; си>
ний — публиковать после редактуры” и т. д.

[248]
ИЛ 7/2019

Авторы фильма “Сэлинджер” знают, что писатель оставил
инструкции, что, как и когда публиковать. По их данным, это
должно случиться на протяжении 2015—2020 годов. До 1 янва>
ря 2021 года они не потеряют своей веры. Возможно, они пра>
вы, даже если эта дата пройдет незамеченной и придется при>
знать, что они выдают желаемое за действительное. Писатель
писал. У него была абсолютная цель — красота и совершенст>
во. По>видимому, он не считал, что достигает планки.
Джером Дэвид Сэлинджер был настоящий писатель — по
самым крайним критериям его и нашего любимого героя.
Экстремал в творчестве и в быту. В свои последние пятьдесят
лет он день за днем ставил на себе редкий эксперимент по
преображению материи в дух и жизни в литературу. Даже ес>
ли от этих пятидесяти лет до нас ничего не дойдет, мы не в
накладе. С нами точно останется Холден Колфилд. И Форму>
ла Фрэнни.

Переперевод

У У
Стихи
Перевод Г  % С   

Когда я слушал ученого астронома
Когда я слушал ученого астронома,
Когда доказательства, цифры выстроились в
столбцы,
Когда показали таблицы и диаграммы — складывать,
делить, измерять,
Когда я сидел и слушал астронома (ему щедро
хлопали в зале),
Как быстро мне все это надоело, до невероятия,
Я встал и выскользнул, и побрел один,
В таинственном, влажном вечернем воздухе,
В полном безмолвии смотрел иногда на звезды.

Орлиные ласки
Над речной дорогой (полуденная прогулка),
Вдруг — приглушенное звучанье вверх по воздуху,
орлиные ласки,
Порывистое нежное касание на высоте, двойное;
Сочлененье когтей, живое вертится колесо бешено,
Плеск четырех крыльев, два клюва; круженье,
сплоченность, сжатие;
Мгновенное падение — стесненной, опрокинутой
спиралью,
Пока над рекой не повиснут — в кратком затишье —
две птицы, нет, все же одна,
Балансируя в воздухе неподвижно, потом
расцепляют когти, расстаются,
Снова вверх на медленно>твердых крыльях
разлетаются полого,
Он — в одну, она — в другую сторону.
© Г   С   . Перевод, 2019

[ 249 ]
ИЛ 7/2019

Кавалерия переправляется вброд

[250]
ИЛ 7/2019

Растянутый строй петляет между зелеными
островами,
Извивы движения, ружья поблескивают на солнце —
вслушайся! — мелодично позвякивают,
Река — смотри! — серебриста, брызги от лошадей,
они мешкают, пьют неспешно
Загорелые люди, каждая группа, каждый отдельно —
картинка, небрежная передышка в седле;
Одни переправились на тот берег, другие вступают
в воду,
Пока голубо>белоснежно>алый
Флажок трепещет весело на ветру.

Юность, обворожительность —
это не про меня
Юность, обворожительность — это не про меня,
Я не умею занимать время беседой,
Неловок в гостиных, не танцор и не щеголь,
В компании многознающих сижу, молчалив и
натянут; я не приучен к учености,
Не приучен к познаниям, к красоте, но мне привиты
две>три вещи:
Я выхаживал раненых, утешал умиравших солдат,
А в перерывах, в сутолоке бивуаков,
Сочинял эти песни.

Переперевод

Другие пусть хвалят, что им угодно
Другие пусть хвалят, что им угодно,
Но я, с берегов быстрой Миссури, не собираюсь
расхваливать
Искусство, какое бы ни было,
пока оно не вдохнет глубоко воздух этой реки,
запах западных прерий,
И снова не источит все это.

Это твой час, Душа
Это твой час, Душа, твой нестесненный полет
в бессловесное,
Подальше от книг, художеств (день вычеркнут, дела
закончены),
Ты являешься целостно, тихая, смотришь,
обмысливаешь то, что любишь больше всего, —
Ночь, сон, смерть, звезды.

Голос дождя
— Ты кто такой? — я спросил дождь, льющийся тихо.
Он, странное дело, ответил (здесь перевод
приложен):
Я — Стихотворенье Земли, — сказал голос дождя, —
Неосязаемый, поднимаюсь бессменно — от земли
и глубокого моря,
Вверх, к небесам, откуда, расплывчат и обновлен,
но тот же самый,
Снижаюсь — промыть сушь, слоистую пыль, скелет
планеты,
И все, что в ней, без меня — лишь зерна, скрытые,
нерожденные,
Всегда, день и ночь, возвращаю жизнь туда, откуда
беру начало,
Навожу красоту, очищаю землю.
(Песня, рожденная, покидает свой дом, странствует,
слышат ее или нет, возвращается с нежностью,
в должное время.)

[ 251 ]
ИЛ 7/2019

Статьи, эссе

[252]
ИЛ 7/2019

А  С  '
Пространство дороги
в поэзии Уолта Уитмена и
Боба Дилана
Двести лет назад на острове Лонг>Айленд на свет появился
человек, ставший одной из самых знаковых фигур для амери>
канской культуры двадцатого века. Перечисление всех его за>
слуг перед ней представляется занятием довольно бессмыс>
ленным. Куда интереснее рассмотреть, какое влияние оказал
Уолт Уитмен на одного из самых ярких представителей аме>
риканской культуры двадцатого века и первого рок>поэта,
удостоенного Нобелевской премии, — Боба Дилана. И как
это влияние проявилось в рамках конкретной поэтической
категории — пространства дороги.
Начать, однако, придется все же с некоторых общеизвест>
ных вещей. Пространство дороги в текстах Уитмена облада>
ет определенным набором характеристик, которые позволя>
ют говорить о некоторой специфике его литературного
статуса. Все дело в том, что понятие динамики, трансформа>
ции и непрерывного движения — это фундаментальные для
поэтического мира Уитмена черты. Т. Д. Венедиктова пи>
шет: “Определяющая характеристика уитменовского мира —
насыщенность, заряженность энергией (слово ”energy“ фигу>
рирует уже в первой главке ”Песни о себе“), то есть силой,
вершащей в пространстве и времени процесс метаморфоз,
взаимопревращения форм и состояний. ”Вечно плодородное
движение мира“ — это, по Уитмену, и есть жизнь. Простая
смежность в пространстве с другим человеком или явлением
вызывает своего рода ”электрический разряд“: ‘Стою ли я
или хожу, все мое тело покрыто быстрыми расторопными
щупальцами, / Они схватывают каждый предмет и проводят
его сквозь меня, и это не причиняет мне боли’”1.

© А  С  ', 2019
1. Венедиктова Т. Д. Уолт Уитмен // Засурский Я. Н., Коренева М. М., Сте
ценко Е. А. История литературы США. — М.: ИМЛИ РАН, 2003. — Т. 4. —
С. 74—151.

Таким образом, дорога как материальное или пространст>
венное воплощение этого принципа динамики, а также мес>
та, где наиболее вероятна упомянутая Венедиктовой “смеж>
ность в пространстве с другим человеком и явлением”,
представляется наиболее репрезентативным видом про>
странства во всей лирике Уолта Уитмена.
В чем же заключается этот вышеупомянутый набор харак>
теристик? Как они проявляются на уровне поэтики? Для это>
го необходимо взглянуть на тот поэтический текст Уитмена,
в котором этому пространству уделено основное внима>
ние, — на “Песню о большой дороге”:

[253]
ИЛ 7/2019

Здесь — глубокий урок принятия, без предпочтений
или отрицания,
Черный с его курчавой головой, преступник, больной,
неграмотный не отвергнуты,
Рождение, бег за врачом, бродяжничество попрошайки,
пошатывание пьяницы, смеющаяся толпа механиков,
Ушедшая юность, повозка богача, щеголь,
скрывающаяся пара,
Рано пришедший торговец на рынке, катафалк,
перевозка мебели в город, возвращение из города,
Они проходят, я тоже прохожу, все проходит, ничто
не задерживается,
2
Все принято и все будет мне дорого .

1. Здесь и далее цит. по: Whitman W., Daniel L. C. Song of the Open Road. —
New York: Limited Editions Club, 1990.
2. Здесь и далее — перевод автора статьи.

Антон Стрельцов. Пространство дороги в поэзии Уолта Уитмена и Боба Дилана

Here the profound lesson of reception, nor preference
nor denial,
The black with his woolly head, the felon, the diseas’d,
the illiterate person, are not denied;
The birth, the hasting after the physician, the beggar’s
tramp, the drunkard’s stagger, the laughing party
of mechanics,
The escaped youth, the rich person’s carriage, the fop,
the eloping couple,
The early market>man, the hearse, the moving of
furniture into the town, the return back from the town,
They pass, I also pass, any thing passes, none can be
interdicted,
1
None but are accepted, none but shall be dear to me .

[254]
ИЛ 7/2019

Все составляющие внешнего мира, перечисленные в этом
отрывке, ставятся поэтом в один ряд по той простой причине,
что все они являются фрагментами мира независимо от тех ус>
ловных различий, которыми их наделяет язык или культура. В
перечислении участвуют не только предметы или люди, но и
абстрактные понятия (“the escaped youth” — “ушедшая моло>
дость”) или даже действия (“the moving of furniture into the
town” — “транспортировка мебели в город”). Во всех этих эле>
ментах Уитмен видит предметы и понятия, которые принадле>
жат к одной общей всеобъемлющей категории и которые, со>
ответственно, должны считаться равнозначимыми и быть
одинаково принятыми в качестве составляющих бытия.
В конце второй строфы “Песни о большой дороге” Уитмен
указывает на причину их общности — все эти вещи и явления (в
том числе и сам лирический субъект) преходящи, находятся в
вечном движении и сменяют друг друга: “They pass, I also pass,
any thing passes” (“Они проходят, я тоже прохожу, все проходит”).
Отсюда следует очевидный вывод: одна из функций про>
странства дороги в поэтике Уитмена — уравнивание разно>
родных элементов, что перекликается с демократическими
взглядами Уолта Уитмена и окажет влияние на формирова>
ние поэтики Боба Дилана.
Другая важная отличительная черта дороги в поэтиче>
ском мире Уитмена — это отсутствие ее границ. Пресловутый
принцип “вечно плодородного движения мира” и дорога как
его пространственное воплощение уже сами по себе содер>
жат идею бесконечности. Реализуется эта идея в тексте за
счет подвижности самого пространства, отсутствия у него
начала и конца, постоянного его расширения:
The earth expanding right hand and left hand,
The picture alive, every part in its best light.

Статьи, эссе

Земля простирается направо и налево,
Картина жива, каждая ее часть представлена в лучшем
свете.

Уитмен не раз отмечает пульсирующую внутри дороги
жизнь, как воплощение идеи движения и динамики, которая
в его поэтическом словаре равнозначна жизни в самом широ>
ком понимании слова. Неслучайно он обращается к ней, как
к живому собеседнику:
O public road, I say back I am not afraid to leave you, yet I
love you,

You express me better than I can express myself,
You shall be more to me than my poem.
О, большая дорога, я отвечаю, что не боюсь покинуть
тебя, но люблю тебя,
Ты выражаешь меня лучше, чем я сам могу себя выразить,
Ты должна быть для меня большим, чем поэма.

[255]
ИЛ 7/2019

From this hour I ordain myself loos’d of limits and imaginary
lines,
Going where I list, my own master total and absolute,
Listening to others, considering well what they say,
Pausing, searching, receiving, contemplating,
Gently,but with undeniable will, divesting myself of the holds
that would hold me.
I inhale great draughts of space,
The east and the west are mine, and the north and the south
are mine.
С этой минуты я провозглашаю себя свободным от
ограничений и воображаемых рамок,
Идя куда хочу, сам себе полный и абсолютный хозяин,
Слушая других, обдумывая то, что они говорят,
Останавливаясь, ища, принимая, созерцая,
Мягко, но с неоспоримым упорством освобождая себя
от уз, сковывающих меня.
Я вдыхаю огромные части пространства,
Восток и запад — мои, север и юг — мои.

Осознание неограниченности пространства дороги, от>
сутствия конечности пути и собственного воображения пре>
вращает лирический субъект в хозяина не только себя само>
го, но и всего существующего пространства. Дорога

Антон Стрельцов. Пространство дороги в поэзии Уолта Уитмена и Боба Дилана

Феномен неотделимости уитменовского лирического
субъекта от того, что он описывает, запускает механизм их
взаимодействия. Не только лирический субъект выражает
дорогу, но и дорога выражает его.
В то же время идея бесконечности не может ужиться с
идеей завершенности, а потому существование дороги как
поэтического пространства внутри поэмы не ограничивает
ее, не делает герметичной и цельной.
И в то же время бесконечность пространства означает
для Уитмена и бесконечность лирического субъекта, беско>
нечность поэтического воображения и неограниченность
поэтических возможностей:

[256]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2019

освобождает его от всех границ и от любой определенности,
возводит свободу в абсолют.
Кроме того, будучи частью этого бесконечно подвижного
и расширяющегося пространства, лирический субъект, в
свою очередь, находится в непрекращающемся путешествии.
Ни одна остановка на его пути не может считаться конечной,
потому как в поэзии Уитмена жизнь (в широком понимании)
никогда не заканчивается.
Не секрет, что Уитмен был одним из самых непререкаемых
литературных авторитетов для Боба Дилана, чье становление
происходило внутри фолк>музыки и фолк>сообщества, идеоло>
гические и поэтические взгляды которого были крайне близки
взглядам демократа Уитмена. Сам Дилан не раз давал понять,
что великий поэт занимает особое место среди его творческих
ориентиров. Один из выпусков своей собственной радиопере>
дачи в 2009 году он открывал отрывком из “Листьев травы”1. В
одном из своих интервью Дилан сравнивает себя с Уитменом и
называет его в числе художников, чья сила таланта позволяет
им не идти на поводу ни у одного мира, кроме их собственного.
(“Я говорю о художниках, у которых хватает воли не сообразо>
вываться с чьей>то чужой реальностью — а только со своей”2.).
Немаловажным фактором представляется и возрождение
интереса к творчеству Уитмена в среде битников и на фоне по>
пулярности одного из главных американских поэтов века —
Аллена Гинзберга. Нашедшие в поэзии Уитмена идеи, отве>
чающие их политическим и философским взглядам, а также (в
случае с Гинзбергом) почву для экспериментирования с фор>
мой стиха, представители нового поколения американских
литераторов видели в нем своего поэтического наставника.
Аллен Гинзберг в своей поэме 1956 года “Супермаркет в Кали>
форнии”, посвященной Уитмену, называет его отцом и учите>
лем: “О, дорогой отец, седобородый одинокий старый учитель
мужества, скажи, какой была твоя Америка, когда Харон при>
чалил свой паром и ты вышел на дымящийся берег, стоял и
смотрел, как он исчезает, уплывая по черным водам Леты?”3.

1. Theme Time Radio Hour Archive: архив. — Электронные данные. — Режим
доступа: http://www.themetimeradio.com/episode86work/#more239, сво
бодный. — Загл. с экрана.
2. Lethem J. The genius of Bob Dylan // Rolling Stone: архив. — Электронные
данные. — Режим доступа: https://www.rollingstone.com/music/music
news/thegeniusandmoderntimesofbobdylan237203/, свободный. — Загл.
с экрана.
3. Гинзберг А. Супермаркет в Калифорнии / пер. с англ. А. Ю. Грицмана //
Арион: архив. — Электронные данные. — Режим доступа: http://www.
arion.ru/mcontent.php?year=1998&number=28&idx=392, свободный. — Загл.
с экрана.

Все это также оказало значительное влияние на Дилана, кото
рый, разумеется, был частью этой новой культуры и, кроме то
1
го, в 1963 году познакомился и подружился с Гинзбергом .
Раннее творчество Боба Дилана изобилует текстами песен,
так или иначе связанными с образом дороги или даже построен
ными вокруг него. Один из таких примеров — песня “Hard
Rain’s AGonna Fall”, записанная в 1962 году и вышедшая на
пластинке “The Freewheling Bob Dylan” в 1963 году. Текст этой
песни представляет собой диалог между двумя лирическими
субъектами, один из которых задает вопрос в начале каждого ку
плета, а другой в ответ на этот вопрос описывает свое путешест
вие, цель и маршрут которого никак не обозначаются. Отсутст
вие конкретики в описании пространства дороги указывает на
очевидное сходство с этой частью поэтического мира Уитмена.
Вопервых, Дилан прибегает к тому самому уитменовскому
“каталогу”, который Гинзберг в уже упомянутой нами поэме “Су
пермаркет в Калифорнии” представил в виде полок магазина:

[257]
ИЛ 7/2019

Я видел новорожденного младенца, окруженного волками
Я видел шоссе, полное бриллиантов, на котором никого
нет
Я видел черную ветвь, с которой капала кровь
Я видел комнату, полную мужчин, чьи молотки
кровоточили
Я видел белую лестницу, покрытую водой
Я видел десять тысяч говорящих, чьих языки были
испорчены
Я видел ружья и острые мечи в руках маленьких детей

Он точно так же включает в этот список образы из совер
шенно разных сфер человеческого бытия. Как и Уитмен, Ди

1. Hishmeh R. E. Marketing genius: the friendship of Allen Ginsberg and Bob
Dylan // The Journal of American Culture. 2006. Vol. 29. № 4. P. 395—405.
2. Bob Dylan: официальный сайт. — Электронные данные. — Режим доступа:
http://www.bobdylan.com/songs/hardrainsgonnafall/, свободный. — Загл.
с экрана.

Антон Стрельцов. Пространство дороги в поэзии Уолта Уитмена и Боба Дилана

I saw a newborn baby with wild wolves all around it
I saw a highway of diamonds with nobody on it
I saw a black branch with blood that kept drippin’
I saw a room full of men with their hammers ableedin’
I saw a white ladder all covered with water
I saw ten thousand talkers whose tongues were all broken
2
I saw guns and sharp swords in the hands of young children

[258]
ИЛ 7/2019

лан видит в них равнозначные элементы вселенной, но его
интенция имеет совершенно иной характер. Среди вещей,
перечисляемых Диланом в этом отрывке, нет абстрактных
понятий или действий, стоящих отдельно от их субъекта. В
тексте упоминаются в основном ситуации. Причем все эти
ситуации либо прямо описывают, либо символизируют кон>
кретные социальные проблемы. Например, строчка “Я видел
черную ветвь, с которой капала кровь” намекает на достиг>
шую своего апогея в 60>е годы борьбу за права афроамерикан>
цев. Использование образа ветви — это тоже в некотором
смысле своеобразная рецепция идей Уолта Уитмена, в поэти>
ке которого человек и природа — понятия взаимосвязанные
и неразделимые. Однако восторженные уитменовские инто>
нации здесь сменяются трагическими; Дилан адаптирует эту
образность для собственных целей, превращает в инстру>
мент протестной лирики.
Именно поэтому выбор образов подчинен в его песне го>
раздо более очевидной логике, они все разделены на пять ка>
тегорий в зависимости от того, как они связаны с централь>
ным лирическим субъектом. В первом куплете Дилан
перечисляет места, где побывал, во втором — то, что он ви>
дел, в третьем — то, что слышал, в четвертом — людей, кото>
рых повстречал, в пятом — то, что он собирается делать и ку>
да отправится в будущем.
Таким образом, Дилан сосредотачивает гораздо больше
внимания на фигуре лирического субъекта, путешественни>
ка, который созерцает пространство дороги и транслирует
свое видение этого пространства. Необходимо обратить вни>
мание на то, что в образе лирического субъекта присутству>
ют черты, позволяющие проводить параллель с образом Ии>
суса Христа.
Во>первых, он называется в тексте “голубоглазым сыном”:
Oh, where have you been, my blue>eyed son?

Статьи, эссе

О, где ты был, мой голубоглазый сын?

Такое описание соответствует одновременно определе>
нию Христа как божьего сына, а также самому распростра>
ненному способу изображения его глаз в иконографии. Во>
вторых, в песне используется образ хождения по водной
глади. Последний куплет, в котором лирический субъект
рассказывает о том, что будет делать дальше, заканчивается
строчкой: “Then I’ll stand on the ocean until I start sinkin’”
(“Затем я буду стоять на поверхности океана, пока не начну

тонуть”), отсылающей к одному из чудес, сотворенных Хри>
стом и описанному в трех Евангелиях.
И в>третьих, строки “And I’ll tell it and think it and speak it
and breathe it / and reflect it from the mountain so all souls can
see it” (“И я буду рассказывать это, и думать об этом, и говорить
это, и дышать этим, / и вещать об этом с горы, чтобы все ду>
ши могли это понять”) отсылает к Нагорной проповеди.
В тексте Дилана образ дороги и странствия связан еще и со
странствием Христа. Это значительно отдаляет лирического
субъекта Дилана от уитменовского, “возвышает” его над доро>
гой. Поэтическое “я” Дилана — это уже не часть пространства,
а нечто вроде дистанцированного наблюдателя. Так же, как и
в случае с трансформацией поэтической образности, выбор
Бобом Диланом иной точки зрения на пространство продик>
тован идеологическими нуждами протестной песни. Честная
и эмоциональная констатация социальной несправедливости
требует более отстраненного, но при этом не лишенного эмпа>
тии “я”. Выбор для этой цели образа Христа идеально отвеча>
ет всем этим требованиям. В нем заложена и необходимая дис>
танцированность от мира, осознания себя как другого, и в то
же время сострадание ко всем человеческим невзгодам.
Поэтические идеи Уитмена становятся для Боба Дилана
своеобразной отправной точкой в формировании собствен>
ной поэтики. Он берет у Уолта Уитмена идею равноценности
всех элементов пространства дороги, но применяет ее к со>
циальному контексту, демонстрируя диссонанс между этой
идеей и тем, что он видит вокруг себя, и меняя в соответст>
вии с этим поэтическую интонацию. Он трансформирует об>
раз лирического субъекта>путешественника, приближая его
к образу Христа (в чем оказывается близок к Эмерсону и его
эссе “Шекспир, или поэт”1), превращая тем самым его в дис>
танцированного наблюдателя, который уже не является со>
ставным элементом самого пространства.

1. Эмерсон Р. Шекспир, или Поэт //Ральф Эмерсон. Нравственная фило
софия. — Минск: Харвест; М.: АСТ, 2001. — С. 306—325.

[259]
ИЛ 7/2019

Письма изза рубежа

[260]
ИЛ 7/2019

М   Е!
Блошиный рынок
Если вы живете в американской глубинке, то культура от вас
далеко, особенно музеи. От меня (в моей пенсильванской глу>
ши) до Филадельфии с ее музеем искусств, музеем Родена и
музеем Барнса — два с половиной часа езды. До чудного музея
трех художников Уайетов в городке Чадс>Форд — два часа,
как и до знаменитого университетского музея в Принстоне.
А до нью>йоркских и вашингтонских сокровищ — по три часа.
Траты на бензин, на билеты, парковку и ланч уменьшают ре>
альную возможность покупать репродукции, на которые я (за
дальностью оригиналов) жажду иногда полюбоваться. К тому
же в музейных художественных лавках все дорого (большая
репродукция стоит 30, а то и 50 долларов — без рамы, разуме>
ется). И еще я заметила, что в магазинчиках при музеях нико>
гда не продается та репродукция (и даже та открытка), кото>
рую мне особенно хочется купить.
И вот однажды, вскоре после нашего переезда в Пенсиль>
ванию, новая соседка предложила мне поехать с ней в неда>
лекий городок Лиспорт на блошиный рынок. Был прохлад>
ный солнечный день, и было 9 часов утра, когда мы въехали
на большую стоянку, уже забитую автомобилями. Старичок в
оранжевом жилете поманил нас и указал место, куда мы втис>
нулись. Стоянка была на пологом склоне холма, и с его вер>
шины открылся вид на зеленый луг размером с футбольное
поле, окруженный холмами, которые иначе как “живописны>
ми” не назовешь. И на всем пространстве луга раскинулся
бескрайний табор этого поразительного торгового изобре>
тения — Блошиного рынка.
Американский блошиный рынок — скромная пожива бед>
няков, охотничьи угодья мелких коллекционеров, кладезь ис>
торий о баснословных находках, но, главное, праздничный
хэппенинг — с пестротой, гомоном, с веселой грошовой (и
всегда взаимовыгодной) торговлей, с аппетитным запахом
уличных деликатесов: горячих сэндвичей и претцелей (крен>
дельков, посыпанных крупной солью), кофе, хотдогов и див>

© М   Е!, 2019

Для создания и организации блошиного рынка американцу
не нужен серьезный начальный капитал. Поэтому эти рынки
часто организует молодежь: пара молодых супругов, компа>
ния приятелей. Они покупают пустующий луг, размечают
его, отводят место для стоянки автомобилей, по периметру
ставят несколько переносных туалетов (а то и стародавних
деревенских нужников), в уголке — сарайчик администра>
ции, регистрируют свой бизнес, а потом дают объявления в
местных газетах и по местному телевидению. И в назначен>
ный день на луг съезжаются грузовики и вэны “вендеров” —

[261]
ИЛ 7/2019

Марина Ефимова. Блошиный рынок

ных funnel cakes (типа нашего “хвороста”), которые готовят>
ся тут же на жаровнях... Словом, это ярмарочное, простона>
родное удовольствие. Плюс — могучая индустрия. В Америке
ежегодно оперируют 5 тысяч разнообразных блошиных
рынков, и на них ежегодно торгует чем придется больше
миллиона продавцов, которых здесь называют venders. А по>
сещают эти блошиные рынки ежегодно 100 миллионов (!)
покупателей.
Тут одно важное предупреждение: на блошином рынке
никогда не следует ставить себе определенную цель — найти
то>то и то>то. Вряд ли найдете и ужасно устанете. Просто от>
дайтесь его броунову движению, бредите себе не спеша, с ве>
селой надеждой на везенье. И тогда вы, как я, уже в третьем
ряду, на маленьком участке луга с крупно написанным прямо
на траве белым номером (чтобы при необходимости легко
было найти), набредете на пожилую “вендершу”, у которой
среди коробок с фаянсовыми мисками обнаружите заслонен>
ную старыми календарями хорошую репродукцию с картины
Эндрю Уайета “Ветер с моря” (моей любимой). У этой вен>
дерши покупали в основном ее фаянсовые миски. Помню,
что один набор этих мисок (которых я бы не пустила на по>
рог своей кухни) стоил, к моему изумлению, дорого — 20 дол>
ларов, но их раскупали. Я спросила у одной из покупательниц
о причинах такой дороговизны. И та ответила назидательно:
— Это ж антиквариат: 1950>е годы!..
Вот что значит молодость нации!
За репродукцию Уайета (в скромной, незаметной, застек>
ленной раме) вендерша — специалистка по мискам — даже не
знала, сколько просить, — видимо, вещь попала к ней случай>
но. Подумав немного, она сказала:
— Десять долларов.
Но увидев мое изумление (на этот раз от дешевизны), она
смутилась и сказала:
— Ну, можно и за восемь.

[262]

Письма изза рубежа

ИЛ 7/2019

торговцев, скупающих оптом вещи на аукционах и дешевых
распродажах и продающих их в розницу на блошиных рын>
ках. Приезжают и антиквары из провинциальных магазинчи>
ков, куда редко заглядывают покупатели. С близлежащих
фабрик и из универмагов привозят залежавшиеся товары.
Местные фермеры и садоводы торгуют саженцами, расса>
дой, овощами, фруктами... Ремесленники — своими изделия>
ми. Приезжают и те, кто просто хочет избавиться от нако>
пившегося в доме барахла. Все они платят владельцам
небольшую арендную плату и занимают один из участков лу>
га. Вещи выгружаются из машин и укладываются на складные
столы, на пледы или прямо на траву. Покупатели платят толь>
ко наличными. Успех такого рынка зависит от энергии и изо>
бретательности владельцев, а не от их достатка.
Блошиный рынок — Flea market — название чудное (конеч>
но, когда оно перестало быть буквальным). В середине XIX
века в Париже на таком рынке продавалось множество ста>
рых кроватей, диванов и кресел — гнездилищ этих прыгучих
паразитов. Им, по общему мнению, мы и обязаны названием,
прижившимся потом по всему миру. Впрочем, есть и другие
варианты. В Австралии такие рынки называются Trash and
Treasure — “Мусор и сокровища”. В Индии — “Приноси и поку>
пай”. В Чили блошиный рынок называют “Персидским”. В
Андалузии блоху заменили вошью, точнее — вошкой. А в Япо>
нии его называют Free market, то есть “свободный рынок”, но
не потому, что японцы хотели изменить смысл названия, а
потому, что в этом слове они не могут произнести букву “л”.
Некоторые американские историки считают, что “фли>
маркет” появился в Нью>Йорке на полвека раньше парижско>
го. В конце XVIII века он сам собой вырос на берегу Ист>Ри>
вер, на месте подсохших соляных плавней (vlae — влай
по>голландски). И появился “Влай>маркет”. В английском
произношении это стало зучать как “флай”, а потом, вслед за
парижским — “фли”.
Два русских названия таких базаров тоже образны и выра>
зительны: барахолка и толкучий рынок. И оба названия универ>
сальны. В Париже для главного, самого большого в мире бло>
шиного рынка — Marche aux puces — характерна такая толкучка,
что он стал полигоном карманников, и рыночные рекламы и
брошюры советуют посетителям тщательно прятать кошель>
ки. Между прочим, многокилометровый парижский блоши>
ный рынок так велик, что там у главного входа продаются пу>
теводители, и даже можно нанять персонального гида.
В наше время превалирует, я думаю, второй смысл назва>
ния “блошиный рынок”, а именно — мелкость, грошовость

[263]
ИЛ 7/2019

Марина Ефимова. Блошиный рынок

его торговых сделок. Блошиный рынок — это “мелочная лав>
ка”, доросшая до размеров эпоса.
Однажды моя соседка привезла в Лиспорт свою подругу,
живущую в каменных джунглях Нью>Йорка. Подруга, подняв>
шись на вершину холма и увидев живописный луг и необо>
зримый красочный торг, пошла вперед, как сомнамбула. Че>
рез час я столкнулась с ней в одном из рыночных рядов. Она
схватила меня за руку и сказала с чувством: “Если б меня спро>
сили, что такое рай, я бы сказала: рай — это флимаркет без
конца и без края”.
Смех смехом, но флимаркет в Америке вызывает ощуще>
ния, несравнимые с легким возбуждением покупателя в мага>
зине. Флимаркет — не магазин, а в чистейшем виде пример
американского антрепренерского духа — место, где без вся>
кого посредничества царствует старинный принцип свобод>
ного и часто артистичного торга. И продавцы там соответст>
вующие. Какие фигуры!.. Какие лица!.. Сам Феллини
позавидовал бы такой массовке. Весь бизнес этих первобыт>
ных антрепренеров — мчаться на своих грузовиках с одного
аукциона на другой, с одного флимаркета на другой. Из Пен>
сильвании в Индиану — на знаменитый там блошиный рынок
Friendship (Дружба), который открывается только раз в се>
зон, но зато на целых три недели. И думаю, что их интерес —
не только заработок. На флимаркетах собирается их общест>
во. Они обмениваются информацией о ценах, о распродажах
ферм и богатых имений, об аукционах и, конечно, байками о
баснословных сделках. И на каждом флимаркете их ждут осо>
бенные, только этому рынку присущие удовольствия. Инди>
анский, например, знаменит своими “бургерами” из бизонье>
го мяса и хотдогами с кукурузной начинкой. А вечерами там
ставят эстраду, на которой устраивается конкурс музыкаль>
ных групп. И на этом рынке к обычным покупателям прибав>
ляются толпы инвалидов, потому что все дорожки там по>
крыты асфальтом, по которому легко ездят инвалидные
коляски.
Ни в одном магазине вы не услышите такого гомона и
столько смеха, как на блошином рынке. Загорелые вендеры в
диковинных одеждах, в невиданных шляпах, кто в цепях, кто
в наколках, рассказывают друг другу анекдоты, перекрикива>
ются с соседями... Их жены и подружки — тут же, при них.
Иногда они и сами торгуют, иногда выдают покупателям
мешки для покупок и бегают разменивать крупные купюры.
По очереди они отдыхают в разгар жары в тени своих грузо>
виков, как цыгане. В этих грузовиках они практически жи>
вут: спят, любят, носятся по стране, останавливаются пере>

[264]

Письма изза рубежа

ИЛ 7/2019

дохнуть на автозаправках для дальнобойщиков — с душевыми
и буфетом.
На блошином рынке вы и сами — не покупатель, а охот>
ник. Я охочусь невинно — за дешевкой, которая кажется мне
оригинальной и красивой. А моя соседка — охотник>профес>
сионал. Ее охотничьи угодья — “depression glass” — стеклян>
ные изделия времен Великой депрессии. Часто их продают
дети и внуки почивших старушек, которые понятия не име>
ют о ценности этого “старья” для коллекционеров по всему
миру. Моя соседка покупает за 2 доллара солонку и перечни>
цу, грубо сварганенные из толстого розового стекла, и прода>
ет их на интернетном рынке eBay в Австралию — за 299 долла>
ров.
Соседка — охотник, который не делает холостых выстре>
лов. Однажды она купила в Лиспорте за доллар старую
трость, показавшуюся ей занятной. На интернетном рынке
простая старая трость не продавалась — в магазинах давно
появились удобные, складные. И тогда соседка приложила к
описанию своей трости короткий текст, сдержанно повест>
вующий о том, что эта трость поддерживала когда>то ее ра>
неного двоюродного деда, пострадавшего в Первую миро>
вую войну, а потом — дядю, раненного во Вторую мировую.
Трость по очереди хранили обе вдовы, теперь уже сами по>
койные, и пожилая племянница хочет ее продать, но так,
чтобы люди знали историю этой заслуженной вещи. После
этого она объявила аукцион на трость, поставив начальной
ценой 5 долларов. К моему изумлению, эта псевдоандерсе>
новская история тронула сентиментальных обитателей
иБея. Люди стали предлагать всё более высокие цены. И в
конце концов трость купил за 35 долларов житель Орего>
на — возможно, ветеран, тоже, может быть, раненный в од>
ной из недавних войн.
Моя совесть сморщилась было от такого подлога, но по>
том я вспомнила одну собственную покупку и примирилась с
жульничеством соседки. Однажды в красивой и дремучей де>
ревеньке Эквинанк, в двух часах от Нью>Йорка, в лесах на бе>
регу реки Делавер, я заглянула в полуподвальный магазинчик
с самоуверенным названием Antic. Это был никакой не
АНТИК, конечно, а лавка старьевщика, которую, видимо, по>
сещали так редко, что вход в нее почти зарос жимолостью.
Внутри сидела за стойкой пожилая хозяйка диккенсовской
внешности с не то прокуренным, не то пропитым голосом.
Она только поздоровалась и потом ничего мне не навязыва>
ла и даже не предлагала, просто следила с выражением рав>
нодушной безнадежности за моими рейсами по узким прохо>

[265]
ИЛ 7/2019

Марина Ефимова. Блошиный рынок

дам между столами с ее товаром, таким грязным, что трудно
было что>нибудь разглядеть. И вдруг упавший из окна солнеч>
ный луч прошел сквозь что>то зеленое, и оно заиграло, слов>
но окошко в подводный мир. Это был кубок из тяжелого и
грубого стекла, но чудного цвета. Я оглянулась на хозяйку, и
та хрипло сказала:
— Два доллара.
Я засомневалась — не из>за цены, а из>за тяжести кубка и
его полной бесполезности. Тут хозяйка проговорила:
— Вещь с историей.
И снова замолчала.
— С какой историей?
И хозяйка прохрипела, что после “Большой войны”, в
конце 1940>х годов, на популярных тогда (и воспетых во мно>
жестве голливудских фильмов) осенних ярмарках выдавали
призы за состязания на силомере или на других аттракционах
не мягкими игрушками, как сейчас, а вот такими кубками из
разноцветного стекла. Она ничего больше не присочинила,
но я немедленно купила кубок, и он до сих пор зеленеет у ме>
ня на подоконнике. Потому что вещь с историей перестает
быть просто вещью и становится раритетом.
Больше всего мне понравились барахолки европейские.
На одну мы с моей младшей дочкой Наташей попали в Испа>
нии, в каталонской рыбацкой деревушке, на другую набрели
в Швейцарии, в маленьком городке — из тех, что тянутся це>
почкой вдоль Женевского озера. На таких барахолках нет
никакого размаха, никакой индустрии, часто нет даже пере>
купщиков. Просто сидят старушки, продают собственное
прошлое. Я бродила по этим рыночкам, как по юности моей
бабушки: мимо бисерных абажуров, фруктовых ножичков с
перламутровыми ручками, серебряных ложек с вензелями,
кружевных зонтиков... Охотник во мне тут не просыпался,
скорей — меланхолический наблюдатель, обездоленный по>
томок, готовый купить какую>нибудь безделушку, чтобы по>
том смотреть на нее и вспоминать целую эпоху, ушедшую на
его глазах.
Есть люди — даже не мои ровесники, а намного моложе, —
не желающие расставаться с этой эпохой, которая нравится
им больше своей собственной. Они окружают себя образами
и вещами той эпохи. Они даже поселяются в местах, которые
время спрятало от перемен. С одним из таких людей я встре>
тилась в Венеции.
Мы с Наташей приехали в Венецию поездом из Флорен>
ции на три дня. Гостиница нам была не по карману, и флорен>
тийская приятельница дала адрес молодого человека — Вади>

[266]

Письма изза рубежа

ИЛ 7/2019

ма, — готового сдать комнату за доступную нам цену. Мы дол>
го брели, сверяясь с картой, от вокзала по мостикам — вверх>
вниз>вверх>вниз, поминутно отвлекаясь на тысячу раз запе>
чатленные, но впервые увиденные своими глазами дива
полузатопленного неправдоподобного города. Наконец дош>
ли до нужного дома. Вход — прямо с малолюдной набереж>
ной Ле>Дзаттере, даже без ступеньки. За спиной — широчен>
ный, как Нева, канал Джудекка. Дверь была открыта настежь,
но на зов никто не откликнулся. Тогда мы вошли — с яркого
света в полумрак — и огляделись. Мы оказались в большой
комнате. Стены до самого, очень высокого, потолка были
увешаны трофеями блошиных рынков: огромный кружевной
веер, распластанное кимоно, лайковые перчатки с засохшей
розой, два>три шелковых корсета, две>три старые гравюры и
длинное, узкое, сливочного цвета летнее одеяние (салоп,
мантель?) с рядом бесконечных мелких перламутровых пуго>
виц. Последним мы заметили письменный стол почти у само>
го входа, так загроможденный всем, чему положено и не по>
ложено быть на письменных столах, что за этой баррикадой
был едва виден сидевший за столом хозяин. Худенький свет>
ловолосый молодой человек с миловидным, но строгим и
чуть брезгливым лицом неподвижно сидел за пишущей ма>
шинкой. Когда мы обратились к нему, он попросил нас при>
сесть и подождать — он скоро освободится. За неимением в
комнате стульев, мы присели на раскинутый на полу и при>
крытый пледом матрац (на котором нам и предстояло про>
спать две венецианские ночи). Вадим еще несколько минут
посидел за столом — за пишущей машинкой, но ничего не пе>
чатая, все так же неподвижно. Потом встал, представился не
глядя на нас, уточнил цену, и после этого провел короткую (и,
видимо, привычную) экскурсию по “квартире”. Кроме опи>
санной комнаты, там имелась кладовка, куда был запихнут
еще один матрац — для хозяина, и уборная, она же душевая, с
оборудованием, оставшимся, похоже, с той же эпохи, кото>
рая была представлена в настенных украшениях. Вход в нее
был прямо из комнаты. Кроме унитаза и душа над ним, в убор>
ной имелась нормальная раковина, но не было крана. Над ра>
ковиной торчала труба с самодельным вентилем, требующим
осторожного обращения. На полу, под резиновым ковриком
немножко хлюпало. Дверь, к счастью, была и закрывалась.
Вадим вел себя подчеркнуто деловито и вежливо, но ясно
показывал, что не может тратить свое драгоценное время на
постояльцев. Тем не менее он предложил довести нас корот>
ким путем до площади Сан>Марко, если мы поторопимся, — у
него неотложные дела в библиотеке. Мы собрались со скоро>

[267]
ИЛ 7/2019

Марина Ефимова. Блошиный рынок

стью пожарных. Вадим стремительно шел впереди. Я едва
поспевала. Мелькали древние стены, барельефы, ресторан>
чики, проулки, витрины, сверкала в просветах вода, я ничего
не успевала разглядеть. Наконец мы выбежали на знамени>
тую площадь. Там Вадим, сухо простившись, нас оставил. Не
буду описывать самую популярную площадь мира, ее воспели
художники, фотографы, кинематографисты и писатели — не
мне чета. Мы провели на ней и вокруг нее часа два в удручаю>
ще плотной толпе. И вдруг, когда мы, наконец, собрались ухо>
дить, появился Вадим, что называется откуда ни возьмись, —
такой же деловитый и спешащий, но предложивший отвести
нас, куда мы хотим. Мы хотели есть и пригласили с нами на
ланч Вадима. Он, несмотря на занятость, сразу согласился и
помчался вперед сквозь толпу. Мы опять — за ним, с трудом
отыскивая его глазами и не глядя под ноги. Уже перед самым
выходом с площади, сбоку от Собора, где тоже была толпа,
но отдыхающая — люди сидели прямо на мраморных плитах
и на нескольких широких ступенях, — я почувствовала вдруг
под ногой что>то мягкое и живое. Я с ужасом глянула вниз и
ахнула — я наступила всей тяжестью на голубя — на символ
площади Сан>Марко, на священную птицу, которую венеци>
анцы прикармливают со времен дожей... Поразительно, что
толпа тут же расступилась вокруг меня, а из компании студен>
тов, сваленных кучей в нескольких шагах, сразу повернулось
ко мне несколько лукавых физиономий, протянулись в мою
сторону указательные пальцы, и глумливые голоса прокрича>
ли по>английски:
— Это она! Это она убила голубя!..
Я застыла, совершенно не зная, что делать. Голубь болез>
ненно дрожал. И тут из толпы вынырнули Вадим и Наташа,
подхватили меня с двух сторон и без лишних слов помчали
прочь — да так, что я полетела, почти не касаясь земли. Ни>
кто за нами не гнался. Двадцать раз нырнув в венецианские
закоулки, мы остановились на улочке, узкой, как коридор, пе>
ред старинной дверью кафе, похожей на дверь шкафа. И Ва>
дим сказал мне с неожиданной симпатией:
— Не огорчайтесь. Венецианцы этих голубей ненавидят.
Весь тот день мы с Наташей бродили по Венеции, спрятав
путеводители в сумки, — жалко было тратить время на их чте>
ние. Кто>нибудь, конечно, уличит меня в том, что я и по Ве>
неции брожу, как по блошиному рынку, — наслаждаясь слу>
чайностями. Но когда у вас три неполных дня в Венеции, и
вы понимаете, что второго шанса не будет, вам ничего не хо>
чется знать, только — смотреть. Правда, мы воспользовались
информацией Вадима, научившего нас примете, по которой

[268]

Письма изза рубежа

ИЛ 7/2019

можно понять, будут ли проверять билеты (довольно доро>
гие) на речном венецианском трамвайчике “вапоретто”.
Примету не скажу — нечего обжуливать Венецию.
На одной из маленьких венецианских площадей, уютно
припрятанных так, что они не видны с каналов, мы наткну>
лись на книжный букинистический “развал”, и там я сделала
свою единственную покупку в Венеции — большую черно>бе>
лую фотографию (по размеру чемодана), на которой видна
занесенная метелью площадь Сан>Марко с едва проступаю>
щими контурами собора и с фигурами двух мужчин (снятых
со спины) в развевающихся плащах и странных плоских го>
ловных уборах. На первом плане видны в снегу их следы. Бу>
кинист говорил по>английски, и я спросила, сделан ли этот
восхитительный снимок на карнавале. “Нет, нет, — сказал
он, — оригинальный снимок сделан где>то незадолго до Вто>
рой мировой войны. Эти двое — карабинеры. У них тогда бы>
ла такая форма”.
В тот день мы уже в сумерках возвращались “домой” — на
набережную Ле>Дзаттере. Помня, как охотно Вадим согла>
сился с нами позавтракать, мы накупили по дороге продук>
тов, бумажную скатерть и бумажную посуду. Доплетясь до на>
шего квартала — Дорсодуро, — мы с изумлением обнаружили
там полное бестуристье. На улочках было тихо и пусто, как в
каком>нибудь безымянном городке. На маленькой, и тоже
пустой, площади мы заглянули в лавчонку типа “кулинарии” и
купили десяток дешевых вкуснейших котлет (предваритель>
но попробовав одну под горделивым взглядом владельца ла>
вочки, знавшего себе цену).
Вадим оказался дома. Заметно было, что он приятно удив>
лен устроенным нами пиром, и когда мы уже были готовы
рассесться вокруг бумажной скатерти>самобранки, он вос>
кликнул:
— Нет! Такой ужин и без вина?! Извините. Я буду через
пять минут.
Он схватил фонарик и выскочил на набережную. Ната>
ша, прихватив кошелек, — за ним. Они пробежали в вадимо>
вом темпе две улочки и остановились перед глухой дверью в
стене, напоминавшей монастырскую. В ней было окошко —
тоже глухое. Вадим постучал условным, довольно сложным
стуком. Послышались шаги, окошко приоткрылось, после>
довало несколько слов по>итальянски и обмен: несколько ев>
ро (впихнутых Вадиму Наташей) — на бутылку красного ви>
на, кажется, “Омберто”.
В тот вечер Вадим немного разговорился, и я узнала, что
он искусствовед>итальянист, зарабатывающий редко перепа>

В Америке до сих пор существует такой атавизм, как ROAD
SHOW — буквально “придорожное представление”. Формаль>
но так называются группы людей, разъезжающих по городам
и весям с развлечениями для местных жителей или ради рек>
ламы. Одно из самых популярных таких шоу, которое даже
часто показывают по телевидению, называется “Антиквар7
ное road show”. В таком>то месте в такое>то время (по догово>
ренности с властями штата) собираются десятки искусство>
ведов — специалистов в различных областях: в живописи,
скульптуре, прикладном искусстве всех видов, включая вы>
шивки и кукол. Приезжают специалисты по старинному ору>
жию, а также букинисты и знатоки старинных документов. К
ним выстраивается очередь местных жителей с находками,
обнаруженными на чердаках, в кладовках, в бабушкиных сун>
дуках и дедушкиных сараях. И на глазах у изумленных вла>
дельцев выясняется, что принесенный фермером ветхий
листок с рукописным текстом, датированным февралем 1865
года, — пропуск через армейские посты за подписью генерала
Уильяма Текумсе Шермана. А старомодная рама, принесен>
ная по настоянию матери молодой банковской служащей, —
редкое произведение известного австрийского краснодерев>

[269]
ИЛ 7/2019

Марина Ефимова. Блошиный рынок

дающими ему переводами и пишущий о Венеции статьи, ко>
торые не доходят до печати. Он согласился дать мне одну, но>
вую, почитать. Я читала ее ранним утром, сидя на пороге его
странного жилья, нищего по>венециански — с видом на ост>
ров Джудекка. После чтения мне показалось, что автор ста>
тьи обречен. Статья была ученая, высокомерно сухая, расчи>
танная на профессионалов — которые ревнивы, все сами
пишут и состязаются в высокомерии.
Экскурсии Вадим принципиально не водил, но в послед>
нее утро пошел с нами погулять по Венеции — чтобы пока>
зать кое>что любимое. Я ничего не запомнила, просто насла>
ждалась завораживающими названиями: Санта Мария
Глариоза деи Фрари... Кампо Санта>Маргерита...
Когда нам пришло время уезжать, Вадим сказал, что про>
водит нас до вапоретто. Перед уходом он переоделся в тот са>
мый сливочный салоп>мантель, который висел на стене. Мы
трое, опять галопом, понеслись к причалу, которой выбрал
для нас Вадим — непременно у базилики Санта Мария делла
Салюте. Пройдя по короткому трапу на катер, мы оберну>
лись. Вадим стоял на фоне пепельной прелести базилики, в
своем мантеле, застегнутом на перламутровые пуговицы, и
махал нам кружевным белым платком. И мы тоже долго и ве>
село махали ему, пока он не скрылся из вида.

[270]
ИЛ 7/2019

щика середины XIX века — в стиле с загадочным названием
“Бидермайер”.
В конце каждого осмотра специалисты называют нынеш>
нюю рыночную цену вещи. Молодая обладательница рамы не
может осознать, что рухлядь, из>за которой она ссорилась с
матерью и грозилась выбросить на помойку, оценивается
знатоками в 6 тысяч долларов. А обладатель пропуска, подпи>
санного Шерманом, категорически отказывается от своих
тысяч — чтобы повесить бесценный для него документ у себя
над столом и начать семейное историческое расследование.
Поглядывая иногда по телевизору на эти “придорожные
шоу”, я каждый раз замечаю, как старинные вещи будят чело>
веческую память и вызывают взволнованный интерес. Пото>
му что эти вещи — следы, по которым люди восстанавливают
историю: одни — семьи, другие — страны, третьи — историю
человечества.

БиблиофИЛ

Среди книг
 А    Л  

Витязь на распутье, или
Многая жизни Арчи Фергусона
П О . 4321/ Перевод с английского М. Немцова.
М.: Эксмо, 2019. — 992 стр.
Первое впечатление: перед на>
ми старомодный, добротный
(“уютный” — написала в анно>
тации Галина Юзефович) ро>
ман воспитания. Как воспита>
тельному роману и полагается,
начинается он “от печки”. Да>
же не с рождения героя, а с его
деда, минского еврея Исаака
Резникова, ступившего в пер>
вый день прошлого века на аме>
риканскую землю под именем
Ихабад Фергусон — это эмигра>
ционный чиновник, выясняя
имя вновь прибывшего, при>
нял фразу на идише “Ikh hob
fargessen” (“Я забыл”) за имя
новоявленного американца.
И, как и всякое первое впе>
чатление, оно обманчиво. В са>
мом деле, кто теперь пишет са>
ги о Форсайтах, то бишь о Фер>
гусонах? Разве что сериалы
снимают. Читаешь сто раз уже
читанные, одинаковые во всех
семейных сагах эпизоды из дет>
ства и отрочества героя, Арчи>
бальда (Арчи) Исаака Фергусо>
на, который, как и все в его воз>
расте, хочет знать, откуда бе>
рутся дети. Ломает руку, упав с
дуба, пробует (безуспешно) иг>
рать на пианино. Не любит от>
ца и хочет жениться на собст>
венной матери — без “венской

делегации” (вспомним Набоко>
ва) никуда! Увлекается бейсбо>
лом, потом баскетболом, кино,
Луи Армстронгом, Гершвином.
Зачитывается “Синдбадом>мо>
реходом” и “Странной истори>
ей доктора Джекилла и мисте>
ра Хайда”. Влюбляется (вместе
со всей Америкой) в обаятель>
ного, улыбчивого Джона Кен>
неди. Ходит, повзрослев, на вы>
ступления “идеалиста>пропо>
ведника” Мартина Лютера
Кинга. Живо интересуется, за
что “сожгли” на электрическом
стуле чету Розенбергов и неу>
жели они передавали смертель>
ным врагам русским “важней>
шие секреты, касающиеся соз>
дания атомных бомб”... Чита>
ешь и ждешь от Пола Остера —
знаешь ведь, с кем имеешь де>
ло, — постмодернистского под>
1
воха . И подвох не заставляет
себя ждать.
“Уязвимый для печали, слез
и безнадежности”, Арчи тяже>
ло переносит вспыхнувший в
магазине отца пожар, который
“изгоняет его из детского рая”
1. См. Остер Пол. Стеклянный го
род (из книги “Красная тетрадь”).
ИЛ. № 6, 1997. Перевод А. Ливер
ганта.

[271]
ИЛ 7/2019

[272]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2019

(а нас, читателей, избавляет от
иллюзий сегодняшней востре>
бованности классической про>
зы). Ибо тут>то в жизни (жиз>
нях) Арчи Фергусона и начина>
ются “развилки”. Отец гибнет
в пламени пожара. Отец в сво>
ем бутылочно>зеленом “плиму>
те” мчится в Ньюарк оцени>
вать ущерб от пожара. Сгорев>
шего заживо отца опускают в
могилу под стенания ребе, тя>
нувшего “на непонятном иври>
те что>то погребальное”. Отец
жив>живехонек, да и его мага>
зин “Домашний мир 3 братьев”
вовсе, оказывается, не сгорел,
он продан, а отец приобрел
вместо него сразу в трех горо>
дах сеть из трех магазинов бы>
товой техники, а в придачу —
шесть закрытых кортов “Тен>
нисный центр Южной горы”.
Соответственно, и у его жены
Розы, портретистки в фотоате>
лье, тоже не одна, а несколько
параллельных “линий жизни”.
По одной, Роза — домашняя хо>
зяйка при живом и процветаю>
щем муже>предпринимателе,
“царе предместной розницы”,
как его не без зависти>издевки
величают конкуренты. По дру>
гой, “альтернативной”, — вдо>
ва, после гибели мужа на пожа>
ре она всерьез занимается фо>
тографией и выходит во вто>
рой раз замуж за Гильберта
Шнейдермана, ведущего музы>
кального критика “Нью>Йорк
Геральд Трибюн”. Есть и тре>
тий вариант жизненного пути
матери Арчи: муж жив, но их
отношения зашли в тупик, они
разводятся, и у Розы роман (а в
дальнейшем и брак) с Даном
Шнейдерманом. По этой вер>
сии не остается в накладе и
муж: он утешился с Этель Блю>
менталь, сорокаоднолетней
вдовушкой из Ливингстона.

Вот и их сын Арчи Фергу>
сон, как сказано в романе со>
всем по другому поводу, “распа>
дается на части”. Один Фергу>
сон учится в захудалой бесплат>
ной школе провинциального
Монклера, штат Нью>Джерси;
другой — в Гуллиардской школе
в Нью>Йорке вместе с богатей>
шими детьми Америки. Один
Арчи Фергусон теряет девст>
венность со своей сводной се>
строй Эми Шнейдерман, доче>
рью отчима, любовью всей сво>
ей жизни. Второй — с одно>
классником, киноманом и го>
мосексуалистом Энди Коганом.
Третий — с двадцатилетней нег>
ритянкой в борделе на Запад>
ной Восемьдесят второй улице.
Один Фергусон принимает ак>
тивное участие в студенческих
волнениях середины 60>х в
Нью>Йорке; другой — в это же
самое время учит в Париже
французский, читает в подлин>
нике Элюара, Аполлинера и
Блеза Сандрара и неустанно хо>
дит по парижским кинотеат>
рам. Одного Фергусона в марте
1966>го сбивает насмерть в Лон>
доне машина — витающий в об>
лаках интеллектуал Арчи за>
был, что в Англии движение ле>
востороннее. Другой же спустя
полгода после собственной
смерти как ни в чем не бывало
обсуждает с издателями сроки
публикации своей книги “Путе>
шествие Муллигана”. А спустя
еще без малого десять лет напи>
шет книгу о падении клана
Фергусонов. Как эта книга на>
зывается, вы уже догадались, —
“4321”.
Чтобы наметилась очеред>
ная траектория судьбы много>
численных персонажей рома>
на, действие у Остера не разви>
вается поступательно, а либо за>
бегает вперед, либо, наоборот,

отступает назад. По окончании
колледжа Арчи раздумывает, по>
ступать ему в Принстон или в
Колумбийский университет, чи>
тает Бабеля, Клейста, Торо, “За>
писки из подполья”, да и сам на>
чинает писать киносценарии и
рассказы. Автор же — казалось
бы, без всякого резона — пере>
носит читателя и героя в те да>
лекие времена, когда Арчи две>
надцать: он возвращается в ла>
герь “Парадайз” (нечего и гово>
рить, что название обманчиво),
где собирается поработать офи>
циантом — не брать же деньги у
нелюбимого отца, тем более —
служить в отцовском магазине.
Герои Остера, таким обра>
зом, проживают не одну, а не>
сколько жизней. (Не потому ли,
кстати, в романе без малого ты>
сяча страниц?) Параллельных,
независимых друг от друга и
при этом вполне реальных жиз>
ней. Жизней на фоне умело, со
вкусом, хотя и скороговоркой
описанной тревожной амери>
канской действительности вто>
рой половины ХХ века. На гус>
том и пестром фоне расовых
бунтов и войны во Вьетнаме,
самоубийства Хемингуэя и
громкой победы Кассиуса Клея
над Сонни Листоном, на фоне
битломании и убийства брать>
ев Кеннеди и Мартина Лютера
Кинга. Роман перенасыщен не>
выдуманными, документально
выверенными эпизодами из
мира политики, литературы,
музыки, из жизни академиче>
ской среды — серьезный “вы>
зов”, как теперь принято гово>
рить, для переводчика. И Макс
Немцов, надо признать, с этой
нелегкой задачей справляется,
демонстрирует отменное зна>
ние американских реалий — от
политических и культурных до
сексуальных. Встречается меж

тем в тексте немалое число не
вполне русских (уже не англий>
ских, но еще не русских) слово>
сочетаний. Таких, например:
“Его положение в мире застря>
ло”, “человеческое супружест>
во”, “сама ее женскость”, “раз>
вить этот магазин” (“Всю свою
жизнь положил на то, чтобы
развить этот магазин”), “она на>
тянуто на нее посмотрела”, “не
подверженная выплескам сме>
ха (“Смышленая и серьезная
девочка... не подверженная вы>
плескам смеха”), “...обет этот
был одной из пылающих сил в
его жизни”. И то сказать, в жиз>
ни увлекающегося, пытливого
и сверхэнергичного Арчи “пы>
лающих сил” было предоста>
точно.
Какой же все>таки смысл в
этом остеровском эксперимен>
те — “развилках”, альтернатив>
ных сюжетах и судьбах? В пер>
вую очередь, думаю, в том, что>
бы высмеять “роман классиче>
ский, старинный”. Роман о ста>
новлении творческой лично>
сти с его устаревшими, приев>
шимися конфликтами, моти>
вами, образами, языковыми и
композиционными штампами
и предсказуемым — всем сест>
рам по серьгам — финалом.
Этот жанр, по Остеру, давно се>
бя исчерпал, “истощился”, как
выразился полвека назад Джон
Барт о традиционной литерату>
ре, ее неспособности соответ>
ствовать современной жизни.
А вот по мне, без этих “раз>
вилок” и роман с его широкой
панорамой американской жиз>
ни, и читатель, которого Ос>
тер, в соответствии с постмо>
дернистской эстетикой, при>
глашает в соавторы (выбирай,
мол, на свой вкус любого из
многочисленных Арчи Фергу>
сонов), — только бы выиграли.

[273]
ИЛ 7/2019

По материалам зарубежной
прессы
[274]
ИЛ 7/2019

БиблиофИЛ

Steven Levingston
Kennedy and King: The
President, The Pastor, and the
Battle over Civil Rights. —
Hachette Books, 2017. — 511 p.
На прилавках американских
книжных магазинов 6 июня
2017 года появилась книга
“Кеннеди и Кинг: Президент,
пастор и битва за граждан>
ские права” Стивена Левинг>
стона, редактора “Вашингтон>
Пост”. Ранее писатель уже от>
метился двумя произведения>
ми в жанре non>fiction: “Ма>
ленький демон в городе света.
Правдивая история убийства
и гипноза в Париже во време>
на ‘Белль эпок’” (Doubleday,
2014) и “Младенец Кеннеди.
Утрата, которая изменила Дж.
Ф. К.” (Washington Post Book,
2013).
Его новая книга посвящена
двум фигурам, центральным в
истории США ХХ века — Джо>
ну Кеннеди и Мартину Люте>
ру Кингу. Левингстон стре>
мится показать, что повлияло
на их становление в качестве
лидеров и как они сами по>
влияли на ход движения за
гражданские права. Автор уде>
ляет внимание прежде всего
взаимодействию двух героев
эпохи и показывает, как шаги,
которые они предпринимали,
часто оказывались зависимы>
ми друг от друга. Левингстона
интересует именно такой угол
зрения на вдоль и поперек ис>

следованный период амери>
канской истории.
Охватывая самый насы>
щенный этап борьбы за граж>
данские права (1960—1963) и
повествуя о важнейших собы>
тиях этого временного отрез>
ка (таких, как сидячие забас>
товки, “рейды свободы”, про>
тесты в Олбани и Бирминге>
ме, убийство Медгара Эверса),
книга сообщает читателю ма>
ло нового в фактическом пла>
не. Как утверждает в своей ре>
цензии для “Нью>Йорк таймс
бук ревью” Джеймс Гудман, ав>
тор “Кеннеди и Кинга” отсы>
лает читателя, в основном, к
тем материалам, которые на>
ходятся в общем доступе, хотя
и благодарит при этом некото>
рых работников архивов за по>
мощь в исследовании. В отно>
шении этой книги важно дру>
гое — то, в какую идеологию
они складываются под пером
Левингстона.
Сам писатель позициони>
рует это произведение как ис>
следование лидерства, но, по
словам все того же Гудмана,
история сама уходит в не>
сколько иное русло. Мастерст>
во же и заслуга Левингстона
состоит во многом в том, что
он не мешает ей и не нарушает
ее свободное течение. И пус>
кай писатель стремился пока>
зать, как Мартин Лютер Кинг
помог Кеннеди стать настоя>
щим лидером и обрести твер>
дую позицию по вопросу о
правах чернокожего населе>

ния, читатель скорее откроет
в ней для себя нечто иное: еще
одно напоминание о том, что
гражданское самосознание го>
раздо важнее любых, даже са>
мых харизматичных, лидеров.
И несмотря на то что иногда,
как отмечает Гудман, Левинг>
стон>историк значительно сла>
бее Левингстона>писателя, его
страсть и увлеченность предме>
том при прочтении книги труд>
но переоценить.

Rosemary Ashton
One Hot Summer: Dickens,
Darwin, Disraeli, and the Great
Stink of 1859. — Yale University
Press, 2017. — 355 p.
В своей новой книге “Одним
жарким летом: Диккенс, Дар>
вин, Дизраэли и великое зло>
воние 1858 года” Розмари Эш>
тон выбирает в качестве объ>
екта для художественного ис>
следования один из самых бо>
гатых в культурном отноше>
нии периодов в истории Анг>
лии — викторианскую эпоху. В
ее произведении эти годы,
прежде всего, предстают как
поворотные для культуры, нау>
ки, общественной жизни и
движения мысли вообще.
Именно поэтому в качестве
главных действующих лиц пи>
сательница избирает крупней>
ших деятелей того времени:
Дарвина, Диккенса и Дизра>
эли.
Для того чтобы сохранить
цельность произведения Эш>
тон выбирает небольшой вре>
менной отрезок, в который
помещает своих героев. Одна>
ко лето 1858 года выбрано ей
неспроста: экстраординарные
метеорологические условия и

последствия ужасного запаха с
Темзы, от которого страдал
тогда весь Лондон, служат в
романе Эштон своеобразным
катализатором для тех обще>
ственных и культурных про>
цессов, в которых принимали
участие ее выдающиеся герои.
Для Дизраэли невиданная жа>
ра становится поводом про>
лоббировать важный закон,
который уже много лет нахо>
дился на рассмотрении; Дик>
кенса — подталкивает к тому,
чтобы уйти от жены и рассо>
риться с Теккереем. Дарвин
же, которого Эштон ставит в
один ряд со своими героями,
живущими в Лондоне, едва ли
смотрится в этом ряду орга>
нично: он в то время находил>
ся в Кенте, довольно далеко
от Темзы, а потому погодные
условия, вокруг которых стро>
ится сюжет произведения, не
могли оказать на него сколько>
нибудь существенного воздей>
ствия.
В своей рецензии в “Таймс”
Джон Кэри отмечает, что в ро>
мане многое из происходяще>
го имеет весьма опосредован>
ное отношение к самой жаре и
неприятному запаху, которые,
как представляется, должны
были стать ядром книги по
первоначальному замыслу ав>
тора. Однако это вовсе не ума>
ляет заслуг Розмари Эштон.
Избрав для себя эпоху, о кото>
рой, при всем желании, очень
трудно сказать нечто новое, ей
удается оживить текст за счет
объемного и яркого бытописа>
ния, расширения общей кар>
тины с помощью событий, ко>
торые происходят за предела>
ми Британских островов, и ре>
акции на них ее соотечествен>
ников. Книга успешно избега>
ет набивших оскомину спосо>

[275]
ИЛ 7/2019

бов изображения викториан>
ской эпохи и потому, несо>
мненно, заслуживает внима>
ния читателей.

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2019

Lawrence Osborn
Beautiful Animals. — Hogarth,
2017. — 287 p.
Новый роман Лоуренса Осбор>
на “Красивые животные”, бри>
танского писателя и журнали>
ста, которого критики назы>
вают последователем Грэма
Грина, представляет собой
изысканный психологический
портрет личности, крайне ха>
рактерной для нашего време>
ни. Как и в своих прежних ро>
манах (“Прощенные”, “Балла>
да о маленьком игроке”), в
центр повествования он поме>
щает внутренний конфликт
людей, стоящих довольно вы>
соко на социальной лестнице.
Однако в отличие от про>
шлых произведений Осборна,
где центральные действующие
лица так или иначе имели ста>
тус беглеца, здесь писатель не>
сколько меняет ракурс. На
этот раз фигура беглеца стано>
вится объектом наблюдения и
рефлексии для главных геро>
инь романа, англичанки На>
оми и американки Сэм, кото>
рые находят на берегу грече>
ского острова Идра полуживо>
го беженца из Сирии. С помо>
щью этого фабульного хода
Осборн значительно усложня>
ет взаимоотношения между
Наоми и Сэм, а также запуска>
ет в их сознании реакции, про>
ливающие свет на глубинные
причины психологического
кризиса всего поколения.
По мере развития сюжета
Осборн все больше погружает>

ся в вопросы милосердия, бес>
корыстной помощи и мораль>
ных ориентиров. Так ли лише>
но эгоистических мотивов
стремление женщин помочь
беженцу? Что ими движет на
самом деле и осознают ли они
это сами? Что мешает им пол>
ноценно существовать в совре>
менном мире?
Кэти Китамура (“Нью>
Йорк таймс”) сравнивает этот
роман не только с произведе>
ниями Грэма Грина, но и с “Ве>
ликим Гэтсби”. Однако, в от>
личие от Фицджеральда, Ос>
борн собственноручно декон>
струирует все надежды своих
героев, лишает их иллюзий и
сам же выступает в роли бес>
страстного хроникера. Подоб>
ный взгляд на сегодняшнее об>
щество всегда имеет отрезв>
ляющий эффект, а потому не
стоит упускать возможность с
ним ознакомиться.

Mary Gordon
There Your Heart Lies. —
Pantheon Books, 2017
Новый роман Мэри Гордон
“Вот где твое сердце” рассказы>
вает историю женщины из за>
житочного и консервативного
рода ирландских католиков,
которая добровольно отправ>
ляется на испанскую граждан>
скую войну в качестве медсест>
ры. Если быть точным, исто>
рию рассказывает сама герои>
ня по имени Мэриан спустя
почти шестьдесят лет своей
внучке, Амелии, испытываю>
щей схожий кризис самоиден>
тификации. Судьбы двух геро>
инь в произведении Мэри Гор>
дон оказываются тесно пере>
плетены друг с другом не толь>

ко за счет родственных связей.
Прошлое Мэриан помогает
Амелии, также отправляющей>
ся в Испанию по следам бабуш>
ки, разобраться в своем собст>
венном будущем.
Роман, конечно же, следует
читать, имея хотя бы поверх>
ностное представление о лич>
ности его автора. Мэри Гордон,
выросшая в еврейско>ирланд>
ской семье католиков и блестя>
ще образованная, наполняет
роман ощутимым эмоциональ>
ным содержанием. Как утвер>
ждает Лоррэйн Адамс из “Нью>
Йорк таймс” в своей рецензии
на это произведение, писатель>
нице удается совмещать точку
зрения ироничного прогресси>
ста и практикующего католика.
Прежде всего, роман Мэри
Гордон — это трогательная ис>
тория о поиске собственного
пути и о попытках человека
осмыслить и упорядочить хао>
тичный, жестокий и неспра>
ведливый мир вокруг себя. Не>
смотря на то что судьбы геро>
ев тесно связаны с конкретны>
ми историческими события>
ми, писательнице удается из>
бежать скороспелых полити>
ческих оценок, что Лоррэйн
Адамс в той же рецензии отме>
чает как несомненный плюс.
Помимо этого, изящно напи>
санный и продуманный, при
этом искренний и эмоцио>
нальный роман удерживает
внимание читателя благодаря
ярким и неоднозначным пер>
сонажам, наделенным уни>
кальными точками зрения.
История о становлении лич>
ности, о преемственности ха>
рактеров в истории, о жесто>
кости и милосердии, о людях
и их судьбах — таков новый ро>
ман Мэри Гордон “There Your
Heart Lies”.

Karen Mahajan
The Association of Small
Bombs. — Penguin Books, 2016
Роман Карена Махаджана “Ас>
социация маленьких бомб” за>
воевал множество разнообраз>
ных наград, единодушное при>
знание со стороны критиков и
стал финалистом Националь>
ной премии. Почему этот, ка>
залось бы, самый обыкновен>
ный триллер был удостоен та>
кого внимания?
Вероятно потому, что Ма>
хаджан выбирает тему, кото>
рая, будучи безусловно акту>
альной, остается совершенно
неосвещенной не только в
культуре, но даже в средствах
массовой информации. “Ассо>
циация маленьких бомб” под>
нимает проблему терроризма
не в Европе и Америке, а на
Среднем Востоке и в Азии,
там, где насилие становится
нормой и воспринимается
представителями других кон>
тинентов как нечто очень да>
лекое и даже обыденное. Ма>
хаджан разрушает это пред>
ставление, обращая внимание
читателей на личные истории
людей, таких же, как они, но
оказавшихся в гораздо более
сложных обстоятельствах.
Затрагивает Махаджан и еще
более спорный (но от этого не
менее важный) аспект пробле>
мы — взгляд на нее глазами
террориста. Он совершает не>
большой
художественный
подвиг: отказывается воспри>
нимать человека, осуществ>
ляющего террористический
акт, как абсолютное зло и пы>
тается понять, что им движет
и есть ли у него иной выход. В
этом состоит одна из главных
особенностей “Ассоциации

[277]
ИЛ 7/2019

[278]
ИЛ 7/2019

маленьких бомб” — в романе
нет героев и злодеев.
В романе рассказывается
история семьи Кхурана, поте>
рявшей во время одного из
взрывов двух сыновей. Махад>
жан эмоционально и убеди>
тельно воспроизводит слож>
ный и противоречивый про>
цесс переживания смерти
близких. Именно в этом и кро>
ется главное достоинство “Ас>
социации маленьких бомб”:
это, прежде всего, роман о тер>
роризме как совокупности лич>
ных трагедий и столкновении
индивидуальных судеб в водо>
вороте насилия и жестокости.

БиблиофИЛ

J. D. Daniels
The Correspondence. — Farrar,
Straus and Giroux, 2017
Книга молодого американско>
го писателя Дж. Д. Дэниэлса
“Письма” открывается цита>
той из Уильяма Берроуза, ко>
торую можно было бы пере>
вести так: “Быть может, на>
стоящий роман и есть письма
к тебе”. Без сомнения, лучше>
го эпиграфа для этого произ>
ведения не придумаешь. Эссе
Дэниэлса — это действитель>
но письма, исповедь, обра>
щенная к читателю и разбитая
на фрагменты, подобно мо>
заике. Удивительно, как писа>
телю удалось найти столь со>
вершенную форму для своих
тонких, ироничных наблюде>
ний и даже порой издева>
тельств над жизнью вообще и
над самим собой, в частности.
В первых — первой, второй,
третьей и пятой — главах книги
рассказчик ведет обрывочное
повествование, пропуская обы>
денную действительность, со>
стоящую из небольших мало>

примечательных в контексте
всего человечества случаев, че>
рез призму собственного остро>
умия и отстраненности и пре>
вращая ее таким образом в не>
что смешное и порой даже аб>
сурдное. Порой художествен>
ный метод Дж. Д. Дэниэлса на>
поминает Вуди Аллена, порой
гонзо>журналистику и Хантера
С. Томпсона с Чарльзом Буков>
ски, но в целом отличается све>
жестью и оригинальностью.
Стиль Дэниэлса не представля>
ет собой нечто статичное; он из>
меняется в зависимости от про>
блематики на протяжении всей
книги, трансформируется из
низкого в высокий, и наоборот.
Таково и содержание писем —
оно варьируется от вызывающе>
брутальных рассказов (здесь как
раз и вспоминается Буковски) о
занятиях джиу>джитсу и драках
на парковке у бара до глубокой
рефлексии над фигурой собст>
венного отца. В отстраненных
описаниях чего>то, принадлежа>
щего внешнему миру, Дэниэлс
часто упрощает словесные кон>
струкции (которые при этом со>
вершенно не теряют своей по>
этичности), но никогда не упро>
щает идею. Вместо этого он
приближает ее к читателю, де>
лает ее понятнее. “Письма” Дж.
Д. Дэниэлса — образец сложно>
го содержания, скрытого порой
за простой, но отнюдь не ли>
шенной вкуса формой, пример
оригинальной и искусной ав>
торской прозы.

Joseph Epstein
Wind Sprints. — Axios Press,
2016
Джозефа Эпстайна часто на>
зывают одним из лучших эс>
сеистов и критиков, пишущих

на английском языке, за его
великолепный слог и фирмен>
ный стиль. “Порывы ветра” —
это третий том сочинений пи>
сателя, опубликованный изда>
тельством “Аксиос>пресс” по>
сле “Биографических эссе”
(2012) и “Эссе о литературном
образовании, и не только”
(2014). Этот сборник, кото>
рый включает в себя сто сорок
три коротких эссе, посвящен>
ных самым разным предме>
там, от самых простых, быто>
вых, вещей до размышлений о
современных общественных
и культурных тенденциях. Эп>
стайн будто бы дает читателю
небольшие уроки на собствен>
ном примере, но делает это
так легко и ненавязчиво, что
вся дидактика словно испаря>
ется, остается одно лишь чис>
тое удовольствие.
В каждом эссе Эпстайна
чувствуется его личное отно>
шение к теме, так что процесс
чтения превращается в увле>
кательную беседу с интерес>
ным и образованным челове>
ком, который тонко чувствует
мир вокруг себя. К какому бы
явлению писатель ни обра>
щался, он относится к нему со
всем возможным вниманием.
Несмотря на легкость слога,
хорошее чувство юмора и иро>
нию, за каждым, на первый
взгляд непримечательным,
предметом эссе скрывается
некоторая общая и универ>
сальная мысль, глубокий ана>
лиз или остроумно подмечен>
ная общественная тенденция.
И пусть поначалу схожая
структура всех эссе может по>
казаться однообразной, но
позже становится ясно, что
она более чем уместна в кон>
тексте избранного Эпстайном
содержания.

Отношение автора к тому, над
чем он размышляет, варьиру>
ется от крайне субъективных
и эмоциональных оценок до
отстраненного и хладнокров>
ного анализа, но никогда не
доходит до убийственной
серьезности или навязывания
читателю собственной точки
зрения. Тем не менее после
прочтения каждого эссе не>
возможно не посмотреть на
его предмет свежим взглядом.
В этом и заключается основ>
ное достоинство “Порывов
ветра” Джозефа Эпстайна.

Richard Russo
Trajectory. — Knopf, 2017
Новая книга Ричарда Рассо,
обладателя Пулитцеровской
премии, “Траектория” — сбор>
ник небольших повестей. В их
центре оказываются не “си>
ние воротнички”, которых мы
привыкли видеть у Рассо, а ин>
теллектуалы и “белые ворот>
нички”. Написанные блестя>
щим языком истории людей,
оказавшихся лицом к лицу с
собственными психологиче>
скими комплексами — еще од>
но свидетельство того, что
Рассо (которого “Эсквайр”
уже окрестил “американским
Стендалем для рабочего клас>
са”) находится в великолеп>
ной писательской форме и
продолжает покорять новые
вершины.
“Траектория” включает в
себя четыре повести, в каж>
дой из которых главный герой
рефлексирует. В “Наезднике”
молодая студентка в преддве>
рии Дня благодарения вступа>
ет в конфликт со своими сла>
бостями и преподавателем,
который обвиняет ее в плагиа>

[279]
ИЛ 7/2019

[280]
ИЛ 7/2019

те. В “Интервенции” риелтор,
вынужденный бороться со
страшным диагнозом, начина>
ет ощущать себя в тени собст>
венного отца. “Голос” расска>
зывает о собирающемся на
пенсию академике, которого
заманивает в поездку на Вене>
цианскую биеннале его брат,
отношения с которым давно
прерваны. Там герой пытает>
ся спастись от воспоминаний
о неприятном инциденте,
произошедшем в Массачусет>
се, но в лабиринте улиц, пло>
щадей, каналов и собственных
мыслей находит лишь новые
проблемы. Заключительная
повесть “Мильтон и Маркус” —
история писателя в творче>
ском тупике, изо всех сил пы>
тающегося сохранить свою
карьеру сценариста, которая

целиком зависит от двух гол>
ливудских идолов. Написан>
ная от первого лица, повесть,
очевидно, представляет собой
самую личную из всех четы>
рех повестей, тем более что
рассказчика легко идентифи>
цировать с самим автором.
В новой книге Рассо мас>
терски вскрывает психологию
поведения своих героев, обна>
руживая мотивировку за моти>
вировкой, подтекст за подтек>
стом. Во всех четырех истори>
ях, написанных живым, дос>
тупным языком, он прослежи>
вает сложную, непредсказуе>
мую траекторию движения че>
ловеческих мыслей и чувств.

А 

Подготовил
С  '

Библиография

Американская литература
на страницах “ИЛ”
2017
Специальный номер
Разноэтажная Америка [7]
Б  Л%
Д  А
М_  Т
П  Д 
С  С `
Х_  З  Н
Э*+  Д

Рассказы. Перевод и вступление Светланы Силаковой
[7]
Повести. Перевод Александра Авербуха [7]
Стихи. Перевод и вступление Анны Курт [7]
Три рассказ. Перевод Александра Авербуха [7]
Мир как Индия. Перевод В. Голышева [7]
Каково это — чувствовать себя цветной? Перевод и
вступление Ирины Морозовой [7]
Стихи. Переводы Яна Пробштейна, Антона Нестерова.
Вступление Яна Пробштейна [7]

2018
Д Д!! 
К

 М  
Д  Л8
Ф Д М.
Г   М 
З
Н
А В

О Д К 
С   Д 

Дело смеющегося рыбака. Рассказ. Перевод Павла Зай
кова [1]
Без сна в Бостоне. Рассказ. Перевод Павла Зайкова [1]
План Молли. Рассказ. Перевод К. Старосельской [1]
Рассказы. Перевод и вступление Михаила Матвеева [3]
Разыскиваются... Роман. Перевод Елены Калявиной
[5]
Мотель для новобрачных. Пьеса. Перевод Олега Дор
мана [6]
Приют в Крейгмилнаре. Перевод Павла Зайкова [8]
Что в действительности делают писатели, когда
они пишут свои произведения. Перевод Светланы Си
лаковой [8]

2019
Б  Б

Лондон. Глава из книги Дорога малым дриблингом.
Перевод Сергея Катукова [4]

[ 281 ]
ИЛ 7/2019

Авторы номера
[282]
ИЛ 7/2019

К М



Colum McCann
[р. 1965]. Прозаик, лау
реат нескольких лите
ратурных премий, в
том числе премии Ру
ни, Ирландской книж
ной премии, Нацио
нальной книжной пре
мии, Дублинской лите
ратурной премии.

Автор романов Танцовщик [Dancer, 2003; рус. пе
рев. 2014], И пусть вращается прекрасный мир
[Let the Great World Spin, 2009; рус. перев. 2018],
Трансатлантика [TransAtlantic, 2013; рус. перев.
2015] и др., нескольких книг рассказов. В ИЛ
был опубликован его рассказ Как называется
твоя страна за горой? [2007, № 6].
Повесть Тринадцать способов видеть публикуется
по изданию Thirteen Ways of Looking [New York:
Random House, 2015].

Ч
Б 

Автор более сорока книг, в том числе четырех
сборников эссе, двадцати поэтических, включая
книги Трудное ремесло [Rough Trades, 1991], По мо
ему: стихи и речи [My Way Speeches and Poems, 1999],
Со струнами [With Strings, 2001], Республики реаль
ности: стихи 1975—1995 [Republics of Reality: Poems
1975—1995, 2000], Весь виски в раю [All the Whiskey in
Heaven, 2010], Атака сложных стихов. Книга эссе и
изобретений [Attack of the Difficult Poems. A Book of
Essays and Inventions, 2011] и Вершина поэзии [Pitch
of Poetry, 2016].
Публикуемые стихи взяты из книг Неженка и
Почти/Промазал [Girly Man и Near/Miss.
Chicago University Press, 2006, 2018].

Я Э$%
П'()

Автор девяти поэтических книг, книги о русской
поэзии Одухотворенная земля [2013], 450 публика
ций на нескольких языках. Переводил с английско
го стихотворения Г. Лонгфелло, Т. С. Элиота,
Т. Траэрна, У. Блейка, П. Б. Шелли, Д. Мэнли
Хопкинса, Д. Китса, К. Сэндберга, Д. Уолкотта,
У. Х. Одена, Д. Эшбери, У. Б. Йейтса, Э. Дикин
сон, Э. Паунда, Д. Райта и др.; с итальянского —
Д. Унгаретти, У. Саба; с испанского — Х. Э. Паче
ко, А. Бельо, Х. Л. Борхеса; с польского — Ч. Ми
лоша; на английский — стихотворения О. Ман
дельштама, Г. Иванова, А. Фета, И. Анненского,
Вл. Ходасевича и др. Составитель, редактор, ав
тор предисловия, комментариев и один из веду
щих переводчиков книги Стихотворения и из
бранные Cantos Эзры Паунда [1 т., 2003], Стихо
творения и поэмы Т. С. Элиота [2013]. В ИЛ в
его переводе печатались стихи Дж. Эшбери
[2006, № 10], Ч. Бернстина [2011, № 6], Э. Паун
да [2013, № 12], У. Х. Одена [2017, № 1], Д. Эш
бери [2017, № 7].

Charles Bernstein
[р.1950]. Поэт, проза
ик, эссеист, перевод
чик. Лауреат премий
Национального фонда
искусств [1980], Роя
Харви Пирса Архив но
вой поэзии [1999] и Бол
лингеновской премии
[2019].

[р. 1953]. Поэт, пере
водчик поэзии, литера
туровед, издатель. Кан
дидат филологических
наук, доктор литерату
роведения [Ph. D.], про
фессор английской, аме
риканской литературы.
Лауреат 2й премии Габ
риэля Гарсиа Маркеса
[2016].

Т К2
Б)

Tom Coraghessan
Boyle
[р. 1948]. Прозаик. Лау
реат около сорока ли
тературных премий и
наград, в том числе
имени У. Фолкнера за
лучший роман года
[1988], Б. Маламуда за
лучший рассказ [1999].

Автор романов Музыка вод [Water Music, 1982], Ко
нец мира [World’s End, 1987], Дорога на Вэллвилл
[The Road to Wellville, 1993; рус. перев. 2004], Друг
Земли [A Friend of the Earth, 2000], Говори, говори
[Talk Talk, 2006], Женщины [The Women, 2009] и др.
и восьми сборников рассказов. В ИЛ опубликован
его роман Восток есть Восток [1994, № 8] и расска
зы [1995, № 12; 2008, № 8; 2013, № 1].
Публикуемый рассказ Беглец [The Fugitive] взят
из журнала Нью Йоркер [The New Yorker, 2016,
July 4].

Д4$5 Ф
У

Автор романов Метла системы [The Broom of the
System, 1987], Бесконечная шутка [Infinite Jest,
1996], Бледный король [The Pale King, 2011, по
смертно], сборников рассказов Короткие интер
вью с подонками [Brief Interviews with Hideous Men,
1999], Забвение: рассказы [Oblivion: Stories, 2004],
сборников эссе.
Публикуемый рассказ Все так зелено [Everything Is
Green] взят из сборника Девушка с любопытными
волосами [Girl with Curious Hair. Abacus, 1989].

Э

Автор сборников рассказов Помехи [Distortions,
1976], Секреты и сюрпризы [Secrets and Surprises,
1978], Дом в огне [The Burning House, 1982], Что
было моим [What Was Mine, 1991], Идеальная па
мять [Perfect Recall, 2000], Капризы [Follies, 2005],
Штат, где мы живем [The State We’re In, 2015], Вы
дающийся гость [The Accomplished Guest, 2017], ро
манов Становление [Falling in Place, 1981], С любо
вью [Love Always, 1986], Знакомьтесь: Уилл
[Picturing Will, 1989], Другой ты [Another You,
1995], Дом врача [The Doctor’s House, 2002] и др.
Публикуемый рассказ Змеиные ботиночки [Snake’s
Shoes] взят из сборника Рассказы Нью Йоркера [The
New Yorker Stories. Simon & Schuster, 2011].

David Foster
Wallace
[1962—2008]. Прозаик,
эссеист. Лауреат мно
гих литературных пре
мий.

Б

Ann Beattie
Прозаик. Лауреат пре
мии Американской ака
демии искусств и лите
ратуры [1992] и пре
мии ПЕН имени Бер
нарда Маламуда.

Ч
Б $ 

Charles Bukowski
[1920—1994]. Прозаик,
поэт, журналист.

Автор романов Почтамт [Post Office. 1971, рус. пе
рев. 1999], Фактотум [Factotum, 1975; рус. перев.
2000], Женщины [Women, 1978; рус. перев. 2001],
Хлеб с ветчиной [Ham on Rye, 1982; рус. перев.
2000], Голливуд [Hollywood, 1989; рус. перев. 1994],
сборников рассказов Заметки старого козла
[Notes of a Dirty Old Man, 1969; рус. перев. 2006],
Самая красивая женщина в городе [The Most
Beautiful Woman in Town, 1978; рус. перев. 2001],
Шекспир никогда не поступал так [Shakespeare
Never Did This, 1979] и др., сборников стихов И в
воде горит, и в огне тонет [Burning in Water,
Drowning in Flame, 1974], Любовь — это адский пес
[Love Is a Dog from Hell, 1977], Мадригалы меблиро
ванных комнат [Roominghouse Madrigals, 1988],
Танцы в мертвецкой [Bone Palace Ballet, 1997] и др.

[283]
ИЛ 7/2019

В И Л были напечатаны роман Макулатура
[1996, № 1], рассказы [1995, № 8], стихи [2000,
№ 5].
Публикуемый рассказ Опять записки старого коз
ла взят из одноименного сборника More Notes of a
Dirty Old Man [City Lights, 2011].

[284]
ИЛ 7/2019

П Т

Автор романов Уолдо [Waldo,1967], Семейный ар
сенал [The Family Arsenal, 1976], Отель “Гонолулу”
[Hotel Honolulu, 2001] и др., а также многочислен
ных сборников рассказов, книг путевых заметок,
в частности, Большой железнодорожный базар
[The Great Railway Bazaar, 1975; рус. перев., 2008],
В ИЛ опубликованы рассказ Уроки поэзии [1996,
№ 10], фрагменты книги Моя другая жизнь [2000,
№ 3], роман Коулун Тонг [2002, № 4], эссе Все че
тыре стороны [2007, № 12] и Шедевр Бёрджесса
[2017, № 2].
Публикуемый рассказ взят из сборника Мистер
Бонес: Двенадцать рассказов [Mr. Bones: Twenty
Stories. New York: Mariner Books, 2015].

Д<=
Э>)

Автор многих книг, в том числе Уместные игроки
[Pertinent Players, 1993], С задранными штанами
[With My Trousers Rolled, 1995], эссе и рассказов.
Сотрудничает с литературнокритическими жур
налами Хадсон ревью, Комментари, Нью Йоркер и
др. В ИЛ опубликовано его эссе Искусство вздрем
нуть [1997, № 12].
Публикуемое эссе взято из журнала Комментари
[Commentary, Marсh, 1999].

Д<)
Б5

Автор книг Иди, вещай с горы [Go Tell It on the
Mountain, 1953], Комната Джованни [Giovanni’s
Room, 1956; рус. перев. 1992], Другая страна
[Another Country, 1962; рус. перев. 2000], Скажи
мне, когда ушел поезд [Tell Me How Long the Train’s
Been Gone, 1968; рус. перев. 1971] и др. В ИЛ опуб
ликованы его пьеса Блюз для мистера Чарли
[1964, № 11], рассказы [1971, № 4], роман Если
Бийл стрит могла бы заговорить [1975, № 8], до
кументальная проза Записки сына Америки
[1982, № 2] и др.
Перевод эссе Чужак в деревне [Stranger in the
Village] выполнен по изданию The Norton Book of
Personal Essays [W. W. Norton & Company
Ltd, 1997].

Г
М$

Автор романов Тайпи, или Беглый взгляд на поли
незийскую жизнь [Турее: or A Peep at Polynesian Life,
1846; рус. перев. 1929], Ому: повесть о приключе
ниях в Южных морях [Omoo: A Narrative of
Adventures in the South seas, 1847; рус. перев. 1960],
Редберн: его первое странствие [Redburn, His World
First Voyage, 1849], Белый бушлат, или Мир военно
го корабля [White Jacket, or The World in a Man of

Paul Theroux
[р. 1941]. Прозаик. Лау
реат литературных пре
мий, в том числе Уитбре
довской премии [1977] и
имени Марии Томас за
вклад в художественную
литературу [1983].

Joseph Epstein
[р. 1937]. Эссеист, про
заик, редактор и препо
даватель, редактор жур
нала Американский уче
ный [1974—1998].

James Baldwin
[1924—1987]. Романист,
публицист, драматург,
активный борец за пра
ва человека. Лауреат
премии Джорджа Пол
ка [1962]. Обладатель
медали Лэнгтона Хью
за [1978].

Herman Melville
[1819—1891]. Прозаик,
поэт, моряк.

War, 1950; рус. перев. 1973], Моби Дик, или Белый
кит [Moby Dick, or The Whale, 1851; рус. перев.
1961], Пьер, или Двусмысленности [Pierre, or The
Ambiguities, 1982; рус. перев. 2017], Израэль Пот
тер. Пятьдесят лет его изгнания [Israel Potter: His
Fifty Years of Exile,1855; рус. перев. 1966], Искуси
тель: его маскарад [The Confidence Man: His
Masquerade, 1857] и др. книг.
Перевод отрывков из романа Марди и путешест
вие туда выполнен по изданию Mardi: and a
Voyage Thither [Northwestern University
Press, 1998].

ДI
Д$ 
С  I
Филолог, переводчик.

А  5
П>I  )
[р. 1940]. Публицист.
Главный редактор поли
тического еженедельни
ка Новое время [1990—
2006], член правления
Международного инсти
тута прессы [1992—2000].
Лауреат премии Воров
ского [1986], Журналист
года — премия агентства
Интерпресс сервис, вручав
шаяся в ООН [1989], об
ладатель диплома Уни
верситета Джонса Хоп
кинса За высшие достиже
ния в международной
журналистике [1997].

У У

Walt Whitman
[1819—1892]. Поэт, пуб
лицист, прозаик.

Переводчик романа Г. Мелвилла Марди и путеше
ствие туда [1849]. В ее переводе опубликованы
сопроводительные тексты для выставки Лейден
ской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В И Л в ее переводе публиковались
очерки Кэтлин Джейми и Алистера Боннета и
интервью с ними [2018, № 10]. Постоянная веду
щая рубрики ИЛ Книги вразнос.
Автор публицистических книг Американские гор
ки, Горбельцин, Красное и желтое. Пресса от ист
мата до компромата, Дело Ходорковского [совме
стно с С. Ковалевым и Б. Жутовским], Палач на
плахе, Два вождя, или История как кораблекруше
ние, Происшествие в окрестностях Голгофы, Шал
тай Болтай сидел на стене и др. В ИЛ напечата
ны его статьи Тайна пересмешника. Подвиг и пре
ступление Харпер Ли [2016, № 2] и Альтернатив
ная история Дональда Трампа [2017, № 12].

Автор книги стихов Листья травы [Leaves of
Grass, 1855; пополнялась новыми текстами
вплоть до 1881 г.], книги публицистики Демокра
тические дали [Democratic Vistas, 1871]; сборника
автобиографических очерков Памятные дни
[Specimen Days, 1882]. На русский язык его стихи
и прозу переводили К. Чуковский, М. Зенкевич,
Б. Слуцкий, А. Сергеев и др.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Полное собрание стихотворений [The
Complete Poems. Edited by Francis Murphy.
Penguin Books, 1986].

[285]
ИЛ 7/2019

А 
И2$%
СV$

[286]
ИЛ 7/2019

В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1996]. Специалист
по зарубежной филоло
гии. Магистрант Цен
тра типологии и семио
тики фольклора.

М 
МX)$ 
Е=$

Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лау
реат премии имени
А. М. Зверева [2012].

А  5
Я $$%
Л$2 
[р. 1947]. Литературо
вед, переводчик с анг
лийского, кандидат ис
кусствоведения. Лауре
ат премий Литератур
ная мысль [1997] и
Мастер [2008], облада
тель почетного дипло
ма
критики
зоИЛ
[2002].

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Мо
эм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “моменты бытия” [2018]. В его
переводе издавались романы Дж. Остин, Дж.
К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера,
Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера,
Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхау
са, В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона,
О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Кон
рада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона,
Г. Грина, а также письма Дж. Свифта, Л. Стерна,
Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В Набокова, дневни
ки С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж.
Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публико
вался в ИЛ.

Переводчики

Светлана
Владимировна
Силакова
Переводчик с английского
и испанского языков. Лау
реат премий Странник,
присуждаемой издательст
вом Terra Fantastica [Санкт
Петербург, 1996], имени
А. М. Зверева [2007] и Ино
литтл [2008], Мастер
[2018].

В ее переводах опубликованы романы Д. Адамса, Дж.
Барнса, Э. Энрайт, М. Фигераса, П. Теру, Д. Делило, Дж.
Сондерса, Д. Шепарда, М. Спарк, Ф. Рота и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Анастасия
Измайлова

В ИЛ публикуется впервые.

Студентка отделения худо
жественного перевода Ли
тературного института име
ни А. М. Горького.

Виктор Викторович
Зверевич
[р. 1964]. Переводчик с
английского, библиотекарь.
Магистр библиотековеде
ния [Master of Library
Science, США].

Татьяна Олеговна
Зверевич
Переводчик с английского,
библиотекарь. Сотруднича
ет с журналом Научные и
технические библиотеки.

Григорий
Геннадиевич
Стариковский
[р. 1971]. Поэт, переводчик,
филологантичник. С 1992 г.
живет в США.

[287]
ИЛ 7/2019

Автор более 80 научных работ в своей области, в том чис
ле на английском языке. В его переводе вышли книги
Школьные библиотеки, дружественные мозгу [2014];
Виртуальное образовательное пространство: создание
интерактивного учебного пространства школы [2015] и
Новое образовательное пространство: выигрывают уча
щиеся. Трансформируя школьные библиотеки и компью
терные классы [2015]. В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводе опубликованы книги Р. Г. Летурно Двигая
горы и вдохновляя людей [2014], Г. Г. Праут Джордж
Вестингауз. Человек, который изобретал [2015],
К. Харрингтон Клэрити [2016], М. ЭсмондУайт Верни се
бя к жизни! Как избавиться от хронической боли за 15 ми
нут в день [2017] и др. В ИЛ публикуется впервые.
Автор книги стихов На углу [2005]. Переводил стихи
Г. Тракля, Л. Арагона, Дж. Джойса, С. Беккета, Э. Хекта,
Д. Махуна, античных поэтов и др. В ИЛ публиковались его
записки По Ирландии [2008, № 7], Homeroom [2009, № 12],
Копенгаген [2012, № 5], Мраморная крошка, или Итальян
ские каникулы [2013, № 6], Дорога [2016, № 6], Дикая ут
ка. Мунк [2018, № 8], а также переводы стихов Л. Арагона
[2002, № 5], Л. Глик [2004, № 4], П. Канаваха [2006, № 3],
Р. Крили [2006, № 4], Э. Берни [2006, № 11], П. Лейна
[2006, № 11], М. Ондатже [2006, № 11], Д. Махуна [2007,
№ 6], П. Малдуна [2007, № 6], Л. Макниса [2007, № 6],
Т. Лакса [2007, № 9], Дж. Грэм [2007, № 9], М. Уолтерс
[2010, № 7], эссе Ш. Хини [2007, № 6].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины В
К


Грезы. Иллюстрация
к роману Марди и
путешествие туда

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт”.
Телефон (495) 2259880.
Email: zhurnalil@yandex.ru

[2019].

Художественное
оформление и макет
А  Б   ,
Д Ч  .
Старший корректор
А
 М .
Компьютерный набор
Н Р  .
Компьютерная верстка
В Д  .

Секретарь'референт
К  Ж ! .
Главный бухгалтер
Т#  Ч .
Исполнительный директор
М М .
Менеджер по правам
М# С   .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (М. Гнездников
ский пер., д. 12/27);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностран
ной литературы им. М. И. Рудомино Николоям
ская ул., д. 1);
в СанктПетербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменно
островский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домо
фон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в интернетмагазине “Лабиринт” (http://www.la
birint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzorinolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригиналмакет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С7763040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
1.07.2019
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.изд. л. 24.
Заказ № 3232.
Тираж 2250 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 7458428;
(49638) 20685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.