Автор: Костин Г.А.   Фридлендер Г.М.   Бурсов Б.И.   Бялый Г.А.   Опульская Л.Д.   Яковлев Н.В.   Лотман Л.М.   Боголюбов Е.А.   Гебель В.А.   Ден Т.П.   Кийко Е.И.   Могилянский А.П.  

Теги: литературоведение   история русской литературы  

Год: 1956

Похожие

Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Том 18. Статьи и заметки. 1845-1861

Достоевский в процессе петрашевцев

Жизнь и творчество А.Н. Плещеева

Петрашевцы

Текст 
                    
АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ГЛАВНАЯ

РЕДАКЦИЯ

М. П. АЛЕКСЕЕВ, Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор), В. А. ДЕСНИЦКИИ,
А. А. СУРКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА

1956

ЛЕНИНГРАД


АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ТОМ

IX
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛИТЕРАТУРА 70—80-х ГОДОВ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ

ТОМА

Б. И. БУРСОВ (ответственный редактор),
Б. С. МЕЙЛАХ, М. Б. ХРАПЧЕНКО

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА

1956

ЛЕНИНГРАД


АВТОРЫ ДЕВЯТОГО ТОМА (ЧАСТЬ ВТОРАЯ):

Е. А. Боголюбов (Мамин-Сибиряк); Б. И. Бурсов (Лев Тол­
стой— вступление, §§ 1—13, 18 и заключение главы); Г. А. Вя­
лый (Короленко; Чехов); В. А. Гебель (Лесков); А. И. Груздев
(Новодворский-Осипович); Т. П. Ден (Салов; Боборыкин);
Е. И. Кийко (Гаршин); Г. А. Костин (Эртель); Л. М. Лотман
(Мельников-Печерский); А, П. Могилянский (Н. Д. и
С. Д. Хвощинские; Альбов; Терпигорев); Л. Д. Опульская
(Лев Толстой — §§ 14—17, 19—22); Г. М. Фридлендер
(Достоевский; Заключение); Н. В. Яковлев (Станюкович).


Л. Н. ТОЛСТОЙ.

Портрет работы И. Н. Крамского. Масло, 1873.


ДОСТОЕВСКИЙ


1
ворчество Федора Михайловича Достоевского принадлежит
к числу наиболее сложных явлений русской литературы второй
половины XIX века. Достоевский — великий писатель, обогатив­
ший русскую литературу многими замечательными произведе­
ниями, которые заслуженно приобрели мировую известность. Но творчество
Достоевского и его идейное развитие отмечены глубокими противоречиями.
Начавший свою деятельность под воздействием передовых демократиче­
ских идей 40-х годов, испытавший влияние Белинского, осужденный в моло­
дости на каторгу за участие в социалистических кружках петрашевцев,
Достоевский позднее разошелся с деятелями русского освободительного
движения. В 60-х и 70-х годах он выступил как противник великих русских
революционеров-демократов, как проповедник покорности и смирения.
Реакционные стороны общественных взглядов Достоевского отрази­
лись не только в его статьях и публицистических выступлениях, но и
в художественном творчестве. Однако как большой, чуткий и правдивый
писатель Достоевский не мог отрешиться от гуманистических идеалов и
внимательного отношения к вопросам общественной жизни своего времени,
от традиций русского реалистического искусства, созданных Пушкиным
и Гоголем.
Достоевский писал в годы падения крепостного права и в период поре­
форменного бурного развития капитализма в России, которое несло с собой
неисчислимые муки и лишения народным массам города и деревни и способ­
ствовало глубокой ломке мировоззрения этих масс. В произведениях
Достоевского сильно и правдиво изображены многие важные стороны
жизни русского общества в первые десятилетия после реформы, ярко пока­
зано духовное вырождение господствующих классов, нищета и страдания
демократических слоев городского населения, умственные блуждания дво­
рянско-буржуазной интеллигенции, оторванной от народа. Критические,
обличительные стороны произведений Достоевского опровергают реакцион­
ные и ложные стороны мировоззрения писателя, и именно это обеспечило
его творчеству выдающееся место в развитии русской и мировой литера­
туры.

Т

★
Федор Михайлович Достоевский родился в Москве 30 октября
(11 ноября) 1821 года. Отец писателя, Михаил Андреевич, был врачом.
Отдаленные предки М. А. Достоевского происходили, по семейному пре­
данию, из дворянского рода. Но сам он был сыном священника, типичным
разночинцем. Не желая принять духовное звание, М. А. Достоевский
в юношеские годы навсегда оставил дом отца, порвал с родными и добрался


8

ДОСТОЕВСКИЙ

до Москвы. Здесь он поступил в Медико-хирургическую академиюВо время Отечественной войны 1812 года он служил военным врачом,
а позднее, выйдя в отставку, в 1821 году поступил в московскую Мариин­
скую больницу для бедных. В 1828 году, выслужив чин коллежского асес­
сора, дававший дворянские права, М. А. Достоевский записал себя и свою
семью в книги московского дворянства. В 1831—1832 годах он приобрел
два небольших имения в Каширском уезде Тульской губернии. Мать
писателя, Мария Федоровна, урожденная Нечаева, происходила из москов­
ской купеческой семьи.
Детство Достоевского прошло в Москве. Среда, окружавшая его в эти
годы, была разночинной: частыми посетителями в доме его родителей
были сослуживцы отца — врачи с их семьями и родственники матери —
мещане, чиновники, купцы. Вся эта среда была настроена консервативно;
консервативный характер носили и взгляды родителей Достоевского.
Первыми яркими художественными впечатлениями младшего поколе­
ния Достоевских, по воспоминаниям брата писателя, Андрея Михайловича
Достоевского, были русские народные сказки, услышанные из уст кре­
стьянки-кормилицы. В детские годы Ф. М. Достоевский, его братья и
сестры познакомились также с лубочными изданиями «Бовы-королевича»,
«Еруслана Лазаревича» и других народных книг, бывали в балаганах
московских петрушечников. После покупки родителями имения дети вместе
с матерью ежегодно уезжали на летнее время в деревню, посещения которой
произвели на будущего писателя, по его собственному признанию, «глубо­
кое и сильное впечатление» (XII, 179).1 Здесь Достоевский впервые узнал
жизнь крепостного крестьянства, почувствовал уважение и любовь к на­
роду. В «Дневнике писателя» за 1876 год в рассказе «Мужик Марей»
Достоевский рассказал об одном из своих первых столкновений с «мужи­
ком», которое запомнилось ему на всю жизнь.
Отец Достоевского был человеком, ценившим образование, понимавшим
значение книги. В зимние вечера в доме Достоевского устраивались семей­
ные чтения, на которых отец и мать читали вслух «Историю» Карамзина
и его повести, стихотворения Державина, прозу Жуковского и Пушкина
(поэзии Пушкина отец Достоевского, воспитанный в духе заветов класси­
цизма и уважения к старинным авторитетам, не признавал), исторические
романы Загоскина и Лажечникова.
«Сильнейшее впечатление» у десятилетнего Достоевского оставила игра
великого русского трагика П. С. Мочалова в «Разбойниках» Шиллера,
а двенадцати лет он прочел «всего Вальтер-Скотта», «развил в себе фан­
тазию и впечатлительность».2
Большое значение для будущего писателя имела завязавшаяся еще
в детские годы дружба со старшим братом, Михаилом Михайловичем
Достоевским (1820—1864). У обоих братьев рано обнаружились сходные
интересы, оба они пристрастились к литературе и привыкли делиться
своими впечатлениями.
Первоначальное обучение Ф. М. Достоевский получил дома, с ним
занимались мать, отец и приходящие учителя. В 1834 году М. М. и
Ф. М. Достоевские поступили в московский частный пансион Л. И. Чер1 Здесь и в дальнейшем цитаты из сочинений Достоевского приводятся по
нию: Ф. М. Достоевский, Полное собрание художественных произведений, тт.
М.—Л., 1926—1927; Дневник писате\я, тт. XI—XII, М.—Л., 1929; Статьи, т.
М.—Л., 1930. Ссылки на другие источники оговариваются особо.
2 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского,
1883, стр. 119 (третьей пагинации).

изда­
I—X,
XIII,

СПб.,


Ф. М. Достоевский.

Портрет работы В. Г. Перова. 1872.


ДОСТОЕВСКИЙ

9

мака, а в 1837 году, после смерти матери, отец перевез их в Петербург
для подготовки к поступлению в Главное инженерное училище, куда
Ф. М. Достоевский и был зачислен в январе 1838 года.
Достоевский поступил в Инженерное училище по желанию отца.
Ни занятия в училище, ни предстоявшая после окончания военная
служба не привлекали будущего писателя, так как ко времени переезда
в Петербург уже успели прочно определиться его интерес и влечение
к литературе.
По словам самого Достоевского, он и его старший брат, собираясь
в Петербург, мечтали «только о поэзии и о поэтах»: «Брат писал стихи,
каждый день стихотворения по три, и даже дорогой, а я беспрерывно в уме
сочинял роман из венецианской жизни» (XI, 169). Еще в родительском
доме братья Достоевские «читали во всякое свободное время».1 Обоих их
объединяла горячая любовь к Пушкину, смерть которого они пережили
как глубокое личное горе. В годы учения в пансионе Достоевский приобрел
широкое знание русской литературы, а также читал Байрона, Купера, про­
изведения Бальзака и французских романтиков, печатавшиеся в русских
журналах. Еще шире стал круг его чтения во время пребывания в Инже­
нерном училище. Наряду с Пушкиным, Гоголем, Белинским Достоевский
увлекается Шекспиром, Корнелем и Расином, Шиллером, Гофманом,
В. Гюго, Ж. Санд, Бальзаком. В письмах этого периода к брату, прослав­
ляющих дружбу, поэзию, шиллеровских героев, отразился романтический
характер юношеских идеалов писателя. В училище вокруг Достоевского
образуется небольшой кружок из товарищей, объединенных литературными
интересами. Одним из членов этого кружка был будущий писатель
Д. В. Григорович.
В июне 1839 года, когда Достоевский находился в училище, его отец
был убит в деревне своими крепостными. Смерть отца от руки крепостных
(явившаяся одним из многих симптомов нараставшего недовольства кре­
стьян крепостным правом) произвела на молодого Достоевского глубокое
впечатление.
По окончании училища в 1843 году Достоевский был зачислен на
службу в чертежную Инженерного департамента, но уже через год вышел
в отставку. С этого времени он начал вести необеспеченную жизнь профес­
сионального литератора. В том же 1844 году выходит первая литературная
работа Достоевского — перевод романа Бальзака «Евгения Гранде», напе­
чатанный в июньской и июльской книжках журнала «Репертуар и Пан­
теон».
После выхода в отставку Достоевский поселяется на одной квартире
с Григоровичем и отдается работе над своим романом «Бедные люди».
Закончив его в апреле 1845 года, Достоевский в мае, по совету Григоро­
вича, познакомил с ним Н. А. Некрасова. Со стороны Григоровича и Не­
красова роман встретил восторженный прием, и Некрасов поспешил пере­
дать его В. Г. Белинскому. Чтение «Бедных людей» сразу убедило великого
критика в огромном литературном даровании Достоевского, он пригласил
молодого писателя к себе. Знакомство с Белинским, — Достоевский впослед­
ствии писал, что минута, когда он услышал одобрение великого критика,
была «самая восхитительная минута» во всей его жизни (XII, 32), — ввело
Достоевского в кружок передовых писателей 40-х годов, группировавшихся
вокруг Белинского, и сделало его участником кипучей идейной жизни этого
кружка. Достоевский, «уже несколько лет с увлечением» (XII, 30) читав1 А. М. Достоевский. Воспоминания. Л., 1930, стр. 69.


10

ДОСТОЕВСКИЙ

ший статьи Белинского, принимает в это время оживленное участие в лите­
ратурно-издательских предприятиях молодого Некрасова, идейным вдохно­
вителем которых был Белинский. Он составляет объявление о выходе сати­
рического альманаха «Зубоскал», который Некрасов собирался издавать
с 1846 года (альманах этот был запрещен цензурой), пишет в сотрудни­
честве с Некрасовым и Григоровичем юмористический рассказ «Как опасно
предаваться честолюбивым снам», помещенный в изданном Некрасовым
альманахе «Первое апреля». В январе 1846 года выходит из печати «Петер­
бургский сборник» Некрасова, в котором были помещены «Бедные люди».
В своей статье о «Петербургском сборнике» Белинский горячо приветство­
вал «Бедных людей», ярко охарактеризовал гуманистическую и демократи­
ческую направленность этого первого романа Достоевского.
Однако вскоре между Достоевским и кружком Белинского начинаются
расхождения. Уже повесть Достоевского «Двойник», появившаяся в январ­
ской книжке «Отечественных записок» 1846 года, была принята кружком
Белинского значительно холоднее. Сам Белинский в статье о «Петербург­
ском сборнике», находясь еще под непосредственным впечатлением «Бедных
людей», с большой похвалой отозвался о «Двойнике», но впоследствии пере­
смотрел этот отзыв и в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года»
дал гораздо более сдержанную оценку роману. Следующие произведения
Достоевского—«Господин Прохарчин» (1846) и «Хозяйка» (1847) —
были встречены Белинским с нескрываемым разочарованием, и он дал им
и в своих письмах, и в печати отрицательную оценку. Осенью 1846 года
Достоевский ссорится с Некрасовым, не желая порвать с «Отечествен­
ными записками» Краевского, оставленными Белинским, и обещать свое
исключительное сотрудничество революционно-демократическому «Совре­
меннику». В начале 1847 года прекращаются встречи Достоевского
с Белинским. Свои повести 1847—1849 годов Достоевский помещает глав­
ным образом в «Отечественных записках».
Разрыв Достоевского с Белинским и его кругом был вызван рано обна­
ружившимся и постепенно увеличивавшимся идейным расхождением, след­
ствием которого были литературные разногласия. Мировоззрение молодого
Достоевского формировалось в 40-е годы, когда в России и на Западе
обозначился перелом в настроениях народных масс, обострилась борьба
литературно-общественных направлений. Достоевский был захвачен идеями
утопического социализма 40-х годов. Вместе с тем он был в некоторой
степени затронут воздействием прогрессивной материалистической мысли
своей эпохи, читал и высоко оценивал «Письма об изучении природы»
А. И. Герцена, «...я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор
и даже (я знаю это) до гробовой крышки», — писал он о себе уже после
каторги, когда в его миропонимании обозначился поворот к религии.1
Но взгляды Достоевского уже и в молодости, как видно из его произве­
дений 40-х годов, были противоречивы. По собственному признанию писа­
теля, расхождение его с Белинским произошло «из-за идей о литературе и
о направлении литературы».2 Взгляд Белинского на назначение русской
литературы определялся его революционно-демократическим мировоззре­
нием, окончательно сформировавшимся ко времени знакомства с Достоев­
ским. Белинский считал главными задачами прогрессивной литературы
1 Ф. М. Достоевский. Письма, т. I. Л., 1928, стр. 142. В дальнейшем письма
цитируются по этому изданию (тт. I—III, 1928—1934) и обозначаются в тексте: П.
2 Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев. Изд. Академии
Наук СССР, М.—Л., 1936, стр. 85.


ДОСТОЕВСКИЙ

11

борьбу с самодержавно-крепостническим строем, пропаганду революцион­
ных и социалистических идеалов. Он критиковал в своих статьях повести
Достоевского за отход от направления, по которому совершалось развитие
передовой демократической литературы 40-х годов. Достоевский же упре­
кал Белинского, что он «силится дать литературе частное, недостойное ей
назначение».1 Как рассказал позднее Достоевский в «Дневнике писателя»,
для него был неприемлем атеизм Белинского, отрицавшего божественность
Христа и бессмертие души.
Но и после разрыва молодого Достоевского с кругом Белинского
связи его с передовым общественным лагерем 40-х годов не прекратились.
Еще до ссоры с Белинским, в конце 1846 года, Достоевский сблизился
с братьями А. Н. и H. Н. Бекетовыми и стал участником собиравшегося
у них кружка демократически настроенной молодежи. Д. В. Григорович,
также посещавший этот кружок, вспоминает, что на собраниях здесь обсу­
ждались многие общественные вопросы, причем в разговорах «везде слы­
шался негодующий, благородный порыв против угнетения и несправедли­
вости».2 У Бекетовых Достоевский познакомился и сблизился с критиком
В. Н. Майковым, который в своих статьях 1846—1847 годов дал высокую
оценку «Бедным людям» и «Двойнику», и с его братом, поэтом А. Н. Май­
ковым. Еще раньше завязались дружеские связи Достоевского с поэтом
А. Н. Плещеевым, также посетителем бекетовского кружка. Дружба
с В. Н. Майковым и А. Н. Плещеевым, близкими к М. В. Петрашевскому,
способствовала приобщению Достоевского к среде петрашевцев.
Достоевский познакомился с М. В. Петрашевским весной 1846 года
и стал посетителем его «пятниц» с февраля—марта следующего года. Кроме
собраний у Петрашевского, он участвовал в собраниях более узкого кружка
петрашевцев, который с осени 1848 года собирался у А. Н. Плещеева,
А. И. Пальма и С. Ф. Дурова. Достоевский был одним из инициаторов
создания этого второго кружка.
Революционные кружки петрашевцев, возникшие в середине 40-х годов,
сыграли видную роль в развитии русского освободительного движения.
Выступление петрашевцев отражало возраставшее недовольство всех демо­
кратических слоев населения реакционным николаевским режимом и усили­
вавшийся с каждым годом протест крестьянства против крепостного права.
Петрашевцы выдвинули широкую программу демократических преобразо­
ваний и явились одними из первых пропагандистов утопического социа­
лизма в России. В. И. Ленин писал в 1903 году, что социалистическая
интеллигенция представляла в России к началу XX века «полувековое
создание, начиная от кружка петрашевцев, примерно».3
Среди петрашевцев были дворяне и разночинцы, представители пере­
довых демократических идей — М. В. Петрашевский, Н. А. Спешнев,
Н. А. Момбелли, М. Е. Салтыков (переставший посещать собрания еще
до знакомства Достоевского с Петрашевским) — и умеренное, реформист­
ское крыло (Н. Я. Данилевский, Е. И. Ламанский и др.; к этому крылу
примкнул старший брат писателя М. М. Достоевский). Арест петрашевцев
и расправа над ними приостановили кристаллизацию в кружках политиче­
ских направлений, которые в 1847—1849 годы еще не установились и
только начинали определяться. Однако на протяжении двух лет, в течение
1 Там же.
2Д. В. Григорович. Литературные воспоминания. Изд. «Academia», Л., 1928,
стр. 149.
8 В. И. Ленин, Сочинения, т. 7, стр. 26.


ДОСТОЕВСКИЙ

12

которых Достоевский был связан с кружками петрашевцев, взгляды основ­
ного ядра участников этих кружков и характер их собраний успели претер­
петь существенные изменения. Если до 1848 года петрашевцы ограничива­
лись преимущественно пропагандой своего мировоззрения, обсуждением
различных систем утопического социализма и вопроса о путях преобра­
зования общественного строя России, то под влиянием революции
1848 года у наиболее активной части петрашевцев укрепилось стремление
перейти к непосредственной политической деятельности, к созданию тайной
революционной организации. Этот перелом в развитии идей петрашевцев
сказался и на эволюции взглядов Достоевского.
Подобно декабристам, петрашевцы видели в литературе важное сред­
ство пропаганды своих взглядов. Большие таланты «есть собственность
общественная, достояние народное», — утверждал Петрашевский, указы­
вавший, что задача литераторов — членов кружка — «поселять свои идеи
в публике».1 Такой же позиции придерживался Ф. Г. Толь, утверждавший,
«что поэт должен быть прежде всего сыном своего отечества, ко благу
которого должен клонить всю свою деятельность».2 В противоположность
Петрашевскому и Толю, Достоевский в споре с ними, как и в споре с Бе­
линским, доказывал, что «искусство само себе целью»3 и что писатель
не должен считать себя связанным принадлежностью к определенному поли­
тическому направлению. Противоречия позиции Достоевского отразились
и при обсуждении политической программы петрашевцев. В своих показа­
ниях на следствии он заявил, что склонялся к либеральным реформам и
отвергал революционные методы борьбы, что подтверждается и другими
показаниями. Интересно отметить, что, хотя Петрашевский, подобно Белин­
скому, высоко оценивал талант Достоевского (он писал в своих показа­
ниях: «талант Достоевского не из маленьких в нашей литературе»),4 на
одном из собраний, критикуя тех писателей, которые «недостаточно глу­
боко изучают окружающую их действительность», «недостаточно отличают
существенное от несущественного», Петрашевский приводил в качестве при­
мера повести молодого Достоевского.5
Тем не менее из материалов следствия видно, что под влиянием собы­
тий 1848—1849 годов во взглядах Достоевского произошел заметный сдвиг.
Достоевский принадлежал к числу тех петрашевцев, которые считали важ­
нейшим вопросом русской общественной жизни крестьянский вопрос.
Во время прений о том, какую меру — уничтожение цензуры, освобождение
крестьян или преобразование судопроизводства — следует признать перво­
очередной, Достоевский примкнул к мнению петрашевца Головинского,
утверждавшего, что уничтожение крепостного права является самым без­
отлагательным и важным из всех необходимых в России политических пре­
образований. Достоевский считал также необходимым освобождение рус­
ской печати от цензурного гнета, особенно усилившегося в 1848—1849 годах,
он критиковал тупую жестокость николаевской военной системы, зависи­
мость внешней политики Николая I от реакционной политики Меттерниха.
Большое впечатление на слушателей произвело чтение Достоевским на
собраниях у Дурова и Петрашевского зальцбруннского письма Белинского
к Гоголю. В начале 1849 года Достоевский вошел в созданное Н. А. Спешневым тайное революционное общество, конечной целью которого было
1
2
3
4
5

Дело петрашевцев, т. I. Изд. Академии Наук СССР, М.—Л., 1937, стр. 148, 331.
Там же, т. II, М.—Л., 1941, стр. 164.
Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев, стр. 86.
Дело петрашевцев, т. I, стр. 148.
Там же, т. II, стр. 164.


ДОСТОЕВСКИЙ

13

Ф. М. Достоевский.

С рисунка К. А. Трутовского. 1847.

«произвести переворот в России».1 Вместе со Спешневым, Н. А. Момбелли,
П. Н. Филипповым и другими петрашевцами Достоевский попытался орга­
низовать нелегальную типографию для печатания пропагандистской лите­
ратуры.
В ночь на 23 апреля 1849 года Достоевский, как и другие посетители
«пятниц» Петрашевского, был арестован. Почти восемь месяцев он провел
под следствием в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Хотя
существование организованного Спешневым тайного революционного обще­
ства, к которому примкнул Достоевский, осталось неизвестным следствен­
ной комиссии, он уже в начале следствия был признан «одним из важней­
ших» среди привлеченных по делу петрашевцев.2 Особенное значение след­
ственная комиссия придала чтению и распространению Достоевским письма
Белинского к Гоголю. В числе 21 наиболее важных обвиняемых Достоев­
ский был признан военным судом виновным «в умысле на ниспровержение
существующих отечественных законов и государственного порядка» и при­
говорен к расстрелу.3 По ходатайству генерал-аудиториата этот приговор
был заменен Николаем I ссылкой на каторжные работы на 4 года с лише­
1 Исторический архив, 1956, № 3, стр. 224.
2 Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев, стр. 71.
8 «Русский инвалид», 1849, № 276, 22 декабря.


14

ДОСТОЕВСКИЙ

нием дворянства и определением после каторги на военную службу рядовым.
22 декабря 1849 года Достоевский и другие осужденные были вывезены
на Семеновский плац в Петербурге, где им был объявлен смертный при­
говор и первая группа приготовлена к расстрелу. Только после долгих
минут мучительного ожидания предстоящей смерти (описанных Достоев­
ским в романе «Идиот») осужденным петрашевцам было объявлено о за­
мене смертного приговора — такова была изощренная пытка, придуманная
Николаем I в расчете сломить дух петрашевцев.

2
Первый роман Достоевского «Бедные люди» остался лучшим из
созданного Достоевским в сороковых годах. Этот роман сыграл выдаю­
щуюся роль в развитии русской литературы своего времени.
Приветствуя выход в свет «Бедных людей», Белинский писал в статье
о «Петербургском сборнике»: «С первого взгляда видно, что талант г. До­
стоевского не сатирический, не описательный, но в высокой степени творче­
ский. .., это талант необыкновенный и самобытный, который сразу, еще
первым произведением своим, резко отделился от всей толпы наших писа­
телей, более или менее обязанных Гоголю направлением и характером,
а потому и успехом своего таланта».1
Достоевский в «Бедных людях» явился продолжателем той обличитель­
ной, социально-гуманистической линии гоголевского творчества, которая
нашла свое наивысшее выражение в «Шинели». Но Достоевский не только
продолжал, о чем он сам заявил в «Бедных людях», развивать выдвинутые
Пушкиным и Гоголем принципы критического изображения петербургской
жизни, их защиту демократического «маленького человека». Он внес
в развитие пушкинских и гоголевских традиций в своем первом романе
новые черты, которые совпадали с общим направлением исканий пере­
довой демократической мысли 40-х годов.
Если у Гоголя бесправная судьба маленького человека — Поприщина
или Акакия Акакиевича — определялась в первую очередь ничтожностью
«чина», ничтожностью места, занимаемого в системе бюрократической иерар­
хии, то Достоевский, изображая жизнь демократических слоев населения
Петербурга, выдвинул на первый план более широкий и общий контраст
между богатством и бедностью, имущими и неимущими. В этом сказалось
определенное влияние на Достоевского идей утопического социализма 30—
40-х годов. Белинский в разговоре с П. В. Анненковым назвал «Бедных лю­
дей» первой в русской литературе «попыткой» «социального романа».2
Роман Достоевского построен в форме переписки героев — старого чи­
новника Макара Алексеевича Девушкина и молодой девушки, сироты, спа­
сенной им из рук сводни, Вариньки Доброселовой. Но хотя отношения
Макара Алексеевича и Вариньки занимают в романе центральное место,
Достоевский ни на одну минуту не изолирует своих героев от окружающего
мира. В письмах Макара Алексеевича и Вариньки и в ее записках о своем
прошлом перед читателем проходит целая вереница других лиц, дается
в качестве фона широкая картина Петербурга сороковых годов. Здесь и
сводня Анна Федоровна, и соблазнитель Вариньки — степной помещик
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. IX. Изд. Академии Havx
СССР, М., 1955, стр. 550—551.
2 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Изд. «Academia», Л., 1928,
стр. 447.


ДОСТОЕВСКИЙ

15

Быков, и бедный студент Покровский, его пьяница-отец, несправедливо от­
ставленный и отданный под суд чиновник Горшков, мелкий литератор Ратазяев, сослуживцы Макара Алексеевича всех рангов — от «его превосхо­
дительства» до выгнанного из департамента горемыки-пьяницы Емельяна
Ивановича, мелкий ростовщик, уличный шарманщик, прислуга. Опираясь
на традицию возникшего в 40-х годах физиологического очерка из столич­
ной жизни, Достоевский дает в «Бедных людях» множество беглых зарисо­
вок различных типов тогдашнего Петербурга. Но при этом, в отличие от
авторов «физиологических очерков», Достоевский стремится на основе этих
зарисовок создать единую драматическую картину общественной жизни,
объединенную одной общей мыслью.
Изображая жизнь Петербурга, Достоевский показывает, что большин­
ство его населения составляют такие же «бедные люди», как Макар Але­
ксеевич и Варинька. Эта столичная беднота наполняет многоэтажные дома
и улицы города. Она живет в жалких углах, недоедает, подвергается еже­
минутным обидам богачей, ее дети вырастают в грязи, голодают, гибнут.
А между тем, утверждает Достоевский, «бедные люди» — не худшие,
а лучшие люди! И Макар Алексеевич, и Варинька, и студент Покровский,
и другие бедняки, которые проходят перед читателем на страницах ро­
мана,— в большинстве своем люди благородные, деликатные, чуткие друг
к другу, способные на самоотверженные поступки. Несмотря на трудные
условия жизни, они сумели сохранить в себе гордость, сознание своей не­
зависимости^ душевную тонкость. Недалекий и забитый Макар Алексеевич,
над которым смеются чиновники его департамента и которого они считают
годным лишь для переписки бумаг, самозабвенно любит Вариньку. Чувство
Девушкина трогательно: любя Вариньку, Девушкин сознает свое нера­
венство с нею не только потому, что он старик, но и потому, что Варинька
превосходит его умом и образованием, он не решается самому себе при­
знаться в своей любви. Не только Макару Алексеевичу и Вариньке, но
и другим героям «Бедных людей» свойственно высокое чувство чести и че­
ловеческого достоинства. Чиновник Горшков после того, как суд снимает
с него позорившее его обвинение и присуждает ему денежное вознагражде­
ние, больше всего рад возвращению честного имени. Прислуга Федора по­
могает Вариньке, прячет ее от преследователей, делится с нею своим ни­
щенским заработком. Бедный студент Покровский бескорыстно любит
науку, поклоняется Пушкину. Его опустившийся пьяница-отец (женив­
шийся на девушке, обесчещенной Быковым) гордится успехами сына, стре­
мится заслужить его любовь и тяжело переживает его смерть.
В духе утопической социалистической мысли 30—40-х годов Достоев­
ский защищает в «Бедных людях» достоинство трудящегося человека,
утверждает мысль о его превосходстве над унижающими его обитателями
богатых аристократических домов и кварталов. «А ведь что это за человек,
что это за люди, которым сироту оскорбить нипочем? — спрашивает с не­
годованием Макар Алексеевич. — Это какая-то дрянь, а не люди, просто
дрянь; так себе, только числятся, а на деле их нет, и в этом я уверен. Вот
они каковы, эти люди! А по-моему, родная моя, вот тот шарманщик, кото­
рого я сегодня в Гороховой встретил, скорее к себе почтение внушит, чем
они. Он хоть целый день ходит, да мается, ждет залежалого, негодного
гроша на пропитание, да зато он сам себе господин, сам себя кормит. Он
милостыни просить не хочет; зато он для удовольствия людского трудится,
как заведенная машина — вот, дескать, чем могу, принесу удовольствие.
Нищий, нищий он, правда, всё тот же нищий; но зато благородный нищий;
он устал, он прозяб, но всё трудится, хоть по-своему, а всё-таки трудится.


16

ДОСТОЕВСКИЙ

И много есть честных людей, маточка, которые хоть немного зарабатывают
по мере и полезности труда своего, но никому не кланяются, ни у кого
хлеба не просят» (I, 83).
Подчеркивая значение труда, облагораживающего жизнь простого чело­
века, Достоевский находит в ней также другое могучее и благородное на­
чало— чувство солидарности, соединяющее бедняков. Узнав на своем лич­
ном опыте горечь голода, нужды, унижений, бедный человек не может
оставаться глух к горю и унижению другого такого же бедняка, как он сам.
Глубоким сочувствием к беде другого человека проникнуты размышления
Макара Алексеевича о шарманщике, о нищем, о чиновнике Горшкове. Хотя
Макар Алексеевич — чиновник, «дворянин», он чувствует себя гораздо
ближе к уличному шарманщику или к нищему, чем к Анне Федоровне или
к помещику Быкову. Горе научило Макара Алексеевича видеть в других
бедняках своих «братьев по человечеству», и именно это ставит его, несмотря
на его оборванный вицмундир и смешное простодушие, неизмеримо выше
Быкова, которому образ Девушкина сознательно противопоставлен в ро­
мане. Достоевский показывает, что скромная трудовая жизнь «бедных лю­
дей» порождает более высокие чувства и идеалы, чем жизнь имущих клас­
сов. Не богатые, а бедняки выступают в «Бедных людях» как подлинные
носители гуманизма, возвышенных чувств и стремлений, подлинных мо­
ральных ценностей.
Трагический конец «Бедных людей» проникнут глубокой иронией. Бы­
ков, обесчестивший Вариньку, предлагает ей свою руку, и она принимает
его предложение. Что может быть «благополучнее» такого конца с точки
зрения морали господствующих классов? Брак с Быковым возвращает Вариньке ее «честь» и «возвышает» ее до положения провинциальной поме­
щицы. Ее жених простирает свое «великодушие» до того, что предлагает
даже Макару Алексеевичу возместить расходы, сделанные им, чтобы по­
мочь Вариньке. Но какой глубокой грустью проникнут в действительности
этот конец! Брак с Быковым, возвращающий Вариньке ее «честь», готовит
ей лишь новые мучения в доме самодура-помещика (как прекрасно понимает
не только читатель, но чувствует в душе и сама Варинька). Отъезд Вариньки означает окончание лучшего, единственного счастливого времени
жизни не только для Макара Алексеевича, но и для самой Вариньки.
Вместе с окружавшим ее миром «бедных людей» она покидает и мир тех
бескорыстных, светлых, возвышенных чувств, который она здесь узнала
в лице Покровского, Макара Алексеевича, Федоры.
Утверждение в «Бедных людях» душевной красоты простого, «малень­
кого» человека, его морального превосходства над представителями имущих
классов составляет ту сильную сторону романа, которая заставила Белин­
ского высоко оценить «Бедных людей».
Значительное место в «Бедных людях» занимает вопрос о судьбе жен­
щины — вопрос, к которому Достоевский неоднократно возвращался впо­
следствии. Варинька, ее мать и двоюродная сестра Саша (тоже попавшая
в руки Анны Федоровны), мать Покровского, жена чиновника Горшкова
воплощают как бы различные возможные варианты безысходной мрачной
судьбы женщины из мещанско-демократической среды в условиях дорефор­
менного Петербурга.
В «Бедных людях» проявилось исключительное психологическое ма­
стерство Достоевского. Писатель как бы стремится переселиться в душу
героев, раскрыть все ее затаенные уголки. Этому в значительной степени
способствовала избранная Достоевским форма писем. Она позволила
писателю наряду с шйроким изображением социального фона создать


ДОСТОЕВСКИЙ

17

сложные индивидуализированные образы главных героев, передать самый
склад их мышления, особенности их языка, которые характеризуют уро­
вень их культуры. В частности это относится к Девушкину.
Девушкин показан писателем в развитии. Наблюдения Девушкина
над своей жизнью и судьбой других бедняков порождают у него упорную
работу мысли. Временами он поднимается до социальных обобщений, до
возмущения несправедливой судьбой бедняков. Однако эти вспышки быстро
гаснут и сменяются покорностью, признанием незыблемости заведен­
ного порядка вещей, раскаяньем в своем «вольнодумстве». Следуя гоголев­
ской традиции, Достоевский объединяет в изображении Девушкина юмор
и патетику, комическое и трагическое.
Достоевский не склонен верить в способность имущих классов прийти
на помощь его героям. Забитый и оборванный вид Макара Алексеевича
пробуждает на минуту сочувствие и укоры совести у раскричавшегося на
него «его превосходительства», и он дает Макару Алексеевичу сто рублей.
Но деньги эти, разумеется, ничего не меняют в дальнейшей трагической
судьбе Макара Алексеевича. К тому же, как сознает Достоевский, людей,
способных, подобно «его превосходительству», на минуту задуматься
о судьбе бедняка и оказать ему хотя бы ничтожную помощь, в среде господ­
ствующего класса значительное меньшинство. «... люди богатые не любят,
чтобы бедняки на худой жребий вслух жаловались — дескать, они беспо­
коят, они де назойливы!» — таков вывод о «доброте» богатых людей,
к которому привел Макара Алексеевича его долгий жизненный опыт.
«Сердца у них каменные; слова их жестокие» (I, 84). Этот вывод Макара
Алексеевича подтверждается зловещими образами сводни Анны Федо­
ровны, грубого развратника и самодура, помещика Быкова, ростовщика
Маркова, купца, разорившего Горшкова. В уста Макара Алексеевича До­
стоевский вкладывает горькую насмешку над благотворительностью людей
имущих классов (требующих, чтобы им «за каждый гривенник» «бедного
человека показывали») (I, 64) — благотворительностью, унижающей бед­
няка и оскорбляющей его человеческое достоинство.
В романе «Бедные люди» есть и слабая сторона. Эту слабую
сторону как «Бедных людей», так и других произведений Достоевского
40-х годов гениально показал Н. А. Добролюбов в статье «Забитые люди»
(1861).
Если Достоевский не верит в намерения имущих классов облегчить
судьбу «бедных людей», то в оценке сил и возможностей самого «малень­
кого человека» в «Бедных людях» сказывается расхождение между До­
стоевским и Белинским. Достоевский не видит способности к активному
революционному вмешательству в жизнь и к изменению своей социальной
судьбы, зачатков протеста, скрытого в «маленьком человеке». Герои До­
стоевского способны сочувствовать и помогать друг другу защищаться от
силы враждебных обстоятельств, они задумываются над несправедли­
востью своей судьбы, но на самую судьбу смотрят как на своего рода фа­
тум, о котором человек может сокрушаться, но с которым бороться он бес­
силен. «Они ничего и понять не могут, когда колесо жизни со всеми ее по­
рядками, наехав на них, дробит им молча члены и кости» — так, по воспо­
минаниям П. В. Анненкова, Белинский в разговоре с ним охарактеризовал
героев «Бедных людей» и их судьбу.12 Неудачная попытка Девушкина при­
звать к ответу офицера, обидевшего Вариньку, отношение Вариньки к пред­
ложению Быкова как к единственно возможному для нее выходу и безро­
1 П. В. Анненков. Литературные воспоминания, стр. 447—448.
2

Зак. № 774


18

ДОСТОЕВСКИЙ

потное подчинение Макара Алексеевича ее решению прекрасно характери­
зуют пассивность, слабость и трагическое бессилие «бедных людей»
в изображении Достоевского. Не Достоевский, а Некрасов и молодой Сал­
тыков изобразили в следующие годы первое пробуждение протеста, появле­
ние ростков сознательной революционной мысли у «маленького человека»,
указали не только на настоящее, но и на будущее своего героя. При всем
демократизме «Бедных людей», уже в этом первом произведении Достоев­
ского сказались зародыши ложной идеализации «смирения», той идеа­
лизации, которая позднее стала одной из составных частей его реакцион­
ной общественной проповеди.
Слабые черты мировоззрения Достоевского, проявившиеся в «Бедных
людях», не укрылись от взора Белинского. Как свидетельствуют воспоми­
нания самого Достоевского, Белинский уже в первом разговоре с ним ука­
зал, что действительный общественный смысл «Бедных людей» оказался
шире, чем был замысел самого автора («Да вы понимаете ли сами-то,
что это вы такое написали!» — с такими словами обратился Белинский
к Достоевскому при первом свидании с ним, XII, 31). На расхождение
между «объемом мысли» молодого автора и реальным смыслом изобра­
женной им картины, позволявшей сделать из нее революционные выводы,.
Белинский тогда же указал и в разговоре с Анненковым.1 Оценки Белин­
ским «Бедных людей» и «Двойника» были вместе с тем сознательной борь­
бой за углубление мировоззрения Достоевского и за приближение моло­
дого писателя к передовому революционному лагерю.
Достоевский выступает в «Бедных людях» как единомышленник Бе­
линского во многих вопросах литературной борьбы 40-х годов. В эпизоде
знакомства Макара Алексеевича с повестями Ратазяева высмеяны те лите­
ратурные жанры и направления, с которыми боролся Белинский, утвер­
ждая реалистические и демократические традиции русской литературы.
Здесь пародируются аристократическая «светская» повесть, псевдоистори­
ческий роман, подменяющий изображение исторической борьбы народа
романтически приукрашенным изображением «избранных» личностей и их
страстей, поверхностная «игривость» в духе Сенковского и Булгарина,
прикрытая внешним подражанием гоголевским приемам. Реакционно-роман­
тическим повестям, фельетонным насмешкам Булгарина над чиновниками
в романе противопоставлена подлинно демократическая русская литература
в лице ее великих представителей — Пушкина и Гоголя.
В «Бедных людях» ярко показано отношение к Пушкину демократиче­
ского читателя. У студента-разночинца Покровского нет более заветного«
желания, как иметь полное собрание сочинений Пушкина. Описывая впе­
чатление, произведенное на Макара Алексеевича чтением «Станционного»
смотрителя», Достоевский показывает демократизм и гуманизм Пушкина,
гениальное понимание им жизни и души простого человека, типичность со­
зданных им образов. Прочитав Пушкина, Макар Алексеевич чувствует,
как будто великий поэт, описывая Самсона Вырина, описал собственную»
жизнь Девушкина, высказал затаенные чувства его и других бедняков-:
«... право, и я так же бы написал; отчего же бы и не написал? —Ведь я;
то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке. .., это нату­
рально! это живет! Я сам это видал; — это вот всё около меня живет; ...
Дело-то оно общее, маточка, и над вами и надо мной может случиться»
(I, 53—54). Если простодушие Макара Алексеевича заставляло его раньше
восхищаться повестями Ратазяева, то, прочтя Пушкина, он сразу чув1 П. В. Анненков. Литературные воспоминания, стр. 447.


бъдные

люди.

Охъ, ужъ эти ык1 сказочники’. 1Нть чтобы написьть
что-нибудь полезное, npigTHoe, усладительное, а то всю
подноготную въ земл! вырывают* !... Вотъ ужъ запре­
тил* бм им* писать! Ну на что это похоже; читаешь ..
невольно задумаешься. — а таи* всякая дребедень и
пойдет* в* голову; право бы запретил* им* писать;
такъ-таки просто вовсе бы запретила.

Князь В. 0. Odoeechiü.

Апреля 8.

БезцЬшая моя Варвара Алексеевна !
Вчера я былъ счастливъ, чрезмерно счастливъ, до
нельзя счастливъ ! Вы хоть разъ въ жизни , упрямица,
меня послушались. Вечеромъ, часовъ въ восемь, просы­
паюсь (вы знаете, маточка, что я часочикъ-другой люб­
лю поспать после должности), свечку, досталъ, приго­
товляю бумаги^ чиню перо, вдруг.ъ, невзначай , поды­
маю глаза,—право, у меня сердце вотъ такъ и запрыга­
ло ! Такъ вы таки-поняли чего мне хотелось, чего сер­
дчишку моему хотелось! Вижу уголочекъ занавески у
окна вашего загнутъ и приц'Ьпленъ къ горшечку съ
бальзаминчикомъ, точнехонько такъ, какъ я вамъ тог­
да намекалъ ; тутъ же показалось мне, что и личико ва­
ше мелькнуло у окна , что и вы ко Miet изъ комнатки
вашей смотрели, что и вы обо мне думали. И какъ же
мне досадно было , голубчикъ мой , что миловидиаго
личика-то вашего я не могъ разглядеть хорошенько !
Было время когда и мы светло видели , маточка. Нс

^Бедные люди». Первопечатный текст.
«Петербургский сборник». 1846.


20

ДОСТОЕВСКИЙ

ствует колоссальную разницу между «Станционным смотрителем» и всем,
читанным им до этого времени: лишь теперь впервые он понял, что такое
настоящая книга, представляющая действительно духовную пищу для че­
ловека.
Более сложный характер имеет отношение Макара Алексеевича к Го­
голю. Прочитав «Шинель», Макар Алексеевич испытывает двойственное
чувство. С одной стороны, он не может не признать глубокой правдивости,
типичности гоголевского изображения Акакия Акакиевича и «значитель­
ного лица»: в Башмачкине он узнает самого себя, а в «значительном лице»
своего начальника Федора Федоровича. Но вместе с тем Девушкин чув­
ствует себя оскорбленным. Его возмущает то, что Гоголь беспощадно изо­
бразил все те неприглядные стороны существования бедняка, которые Ма­
кар Алексеевич привык тщательно скрывать, считая их позорными: «За­
чем писать про другого, что вот-де он иной раз нуждается, что чаю не
пьет? .. — спрашивает Девушкин. — Да тут и на улицу нельзя показаться
будет; ведь тут это всё так доказано, что нашего брата по одной походке
узнаешь теперь» (I, 57). Слишком беспощадным к бедняку представляется
Девушкину и трагический конец «Шинели». Он предпочел бы, чтобы ши­
нель Акакия Акакиевича «отыскалась» и ему дали «хороший оклад жало­
ванья» (I, 58). Это позволило бы Макару Алексеевичу сохранить свои при­
вычные иллюзии. Наконец, самое обличение «значительного лица» пред­
ставляется Девушкину слишком смелым, колеблющим установленный, не­
зыблемый порядок вещей.
Оценка Макаром Алексеевичем «Шинели» позволяет Достоевскому об­
рисовать духовную ограниченность своего героя, предпочитающего суро­
вой гоголевской правде (которую он сам сознает) более утешительные для
него иллюзии. В то же время эпизод с чтением «Шинели» Девушкиным
позволяет Достоевскому наметить свое собственное отношение к гоголев­
ской традиции: признавая величие сурового гоголевского реализма, До­
стоевский считает, однако, что демократический читатель требует от писа­
теля большей человеческой теплоты и участия, большего внимания к своему
духовному миру и своей человеческой индивидуальности. Это критическое
отношение к гоголевской традиции не имело еще у Достоевского в период
создания «Бедных людей» того реакционного смысла, какой оно получило
позднее. Поэтому Белинский и Добролюбов с полным правом относили
«Бедных людей» к гоголевскому направлению. Однако то более «жалост­
ливое» отношение к своим героям, которое отличает стиль «Бедных людей»
от гоголевской сатирической манеры, всё же было тесно связано с про­
тиворечиями мировоззрения молодого Достоевского, которые отчетливо
проявились в повести «Двойник».

3
Почти сразу после окончания «Бедных людей», летом 1845 года, До­
стоевский начал писать повесть «Двойник. Приключения господина Голяд­
кина». Закончив работу над этой повестью, писатель первое время полагал,
что она «удалась» ему «до нёльзя», но уже вскоре с разочарованием писал
брату: «Мне Голядкин опротивел. Многое в нем писано на скоро и в утом­
лении. .. Рядом с блистательными страницами, есть скверность, дрянь, из
души воротит, читать не хочется» (П., I, 89). В позднейшем отзыве
о «Двойнике» Достоевский в 1877 году писал: «Повесть эта мне положи­
тельно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой


ДОСТОЕВСКИЙ

21

идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Но форма этой повести
мне не удалась совершенно» (XII, 297).
В «Ддойнике», так же как в «Бедных людях», в центре стоит образ
петербургского чиновника. В отличие от Макара Алексеевича, Яков Петро­
вич Голядкин — человек, достигший известного благосостояния. Он слу­
жит в департаменте помощником столоначальника, недавно завел собствен­
ную квартиру, у него в бумажнике появились деньги. У Голядкина возник
даже план жениться на дочери его «благодетеля», Кларе Олсуфьевне.
И всё же судьба Голядкина складывается трагически. Основное чув­
ство, владеющее Голядкиным, — чувство «амбиции». Это болезненно по­
вышенное чувство собственного достоинства порождено сознанием, что ок­
ружающий мир враждебен герою и ежеминутно грозит сокрушить его, пре­
вратить в затертую грязными сапогами «ветошку». Страх перед окружаю­
щим заставил Голядкина болезненно сжаться и уйти в самого себя, наглухо
замкнуться в сознании своего чиновничьего достоинства и своих «прав», как
в последней несокрушимой, как ему кажется, нравственной твердыне. Пусть
другие умнее и ловчее его, пусть они добиваются более высоких чинов и
пожинают большие жизненные успехи, но ведь и он тоже не последний че­
ловек, и он «в своем праве», — рассуждает Голядкин. Свое человеческое
достоинство Голядкин отождествляет со своим достоинством и правами
чиновника. «Ничего-с, Андрей Филиппович. Я здесь сам по себе. Это моя
частная жизнь, Андрей Филиппович» (I, 129), — обидчиво отвечает Голяд­
кин на вопросы своего начальника, когда тот, по мнению Голядкина, пы­
тается превысить свою власть, вмешиваясь в те его отношения, в которых
он никому по службе не обязан отчетом, — в отношения с Кларой Олсуфьевной и ее отцом.
Стремление во что бы то ни стало отстоять самого себя и свои права
обусловливает болезненную обидчивость Голядкина. «...Голядкин,—
писал Белинский, — один из тех обидчивых, помешанных на амбиции лю­
дей, которые так часто встречаются в низших и средних слоях нашего обще­
ства. Ему всё кажется, что его обижают и словами, и взглядами, и жестами,
что против него всюду составляются интриги, ведутся подкопы».1
Голядкин старается доказать себе, что он «сам по себе», что ему чу­
жого не нужно, что он может спокойно идти «своей дорогой». Но уже са­
мый страх Голядкина перед окружающим миром, перед другими более
хитрыми и ловкими соперниками свидетельствует о том, что он прекрасно
сознает, как непрочно его положение, как мизерны его чиновничьи права.
Голядкин старается поддержать в себе чувство собственного достоинства
тем, что он не «интригант». Слабое утешение, если успех достается не на
его долю, а на долю «интригантов». Не он, а племянник начальника отделе­
ния получает чин коллежского асессора и руку Клары Олсуфьевны.
Но если торжествуют хитрецы и «интриганты», то у Голядкина
остается одно утешение — «что он теперь покамест сам по себе, что он ни­
чего, ни в одном глазу, а что пожалуй, если уж на то пошло, то и он тоже
может, почему же и нет, отчего же и нет? Он ведь такой как и все, он
только так себе, а то такой как и все» (П., I, 81). Если другие интригуют
и хитрят, то почему же и он не может поступать так же «в пику им»?
И воображение Голядкина создает образ ненавистного ему «двойника», Голядкина-младшего, который в избытке наделен всем тем, по определению
Добролюбова, «подленьким и житейски-ловким», чего не хватает самому
Голядкину, чтобы стать, «как и все». Беда Голядкина заключается в том.
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 563.


22

ДОСТОЕВСКИЙ

что робость не позволяет ему присвоить хитрость и подлость двойника
себе; в напуганном воображении Голядкина действия двойника обра­
щаются не против других, а против самого же героя.
В отличие от «Бедных людей», в «Двойнике» молодой Достоевский
отказывается от изображения широкого социального фона. Лишь отдель­
ные сцены — бал у Олсуфия Ивановича, ряд сцен в департаменте, эпизоды
отношений героя с лакеем Петрушкой — рисуют в реалистических гоголев­
ских красках пошлость нравов той чиновничьей среды, которая окружает
героя и которой обусловлено его отношение к жизни и к самому себе. Вни­
мание автора сосредоточено на передаче того фантастического отражения,
которое получает в сознании Голядкина вследствие его умственной ограни­
ченности и постепенно развивающегося безумия конфликт героя с окружаю­
щим миром.
Как уже говорилось, «Двойник» был вначале встречен Белинским
почти столь же сочувственно, как и «Бедные люди». Однако уже через
год, в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» критик отметил
ряд серьезных недостатков «Двойника» (сказавшихся с еще большей силой
в последующих рассказах и повестях Достоевского 40-х годов). Высоко
оценивая, как и в своем более раннем отзыве о «Двойнике» (в статье о «Пе­
тербургском сборнике»), характер Голядкина, находя в повести в целом
много «ума», «истины» и художественного мастерства, Белинский вместе
с тем отметил растянутость повести, обилие словесных повторений, сцен,
ничего не добавляющих к обрисовке героя. Как на существенный недоста­
ток «Двойника» критик указал на «фантастический колорит», удаляющий
повесть от направления современной ей передовой литературы.1 С оценкой
Белинского совпадает позднейший отзыв Добролюбова, писавшего, что
в «Двойнике» «много хороших мест погибло, к сожалению, в общей растя­
нутости и неудачной фантастичности рассказа». Определяя как главную
идею повести протест глубоко запрятанного в Голядкине чувства челове­
ческого достоинства против грозящего герою превращения в «ветошку»,
Добролюбов писал: «При хорошей обработке, из г. Голядкина могло бы
выйти не исключительное, странное существо, а тип, многие черты которого
нашлись бы во многих из нас».2
Отмеченные Белинским и Добролюбовым недостатки «Двойника» не
были случайными. Несмотря на связь «Двойника» с традициями гоголев­
ской реалистической школы, в этой ранней повести Достоевского содер­
жатся истоки позднейших противоречий его творчества. Изображение ду­
шевных терзаний, психологической раздвоенности, фантастических галлю­
цинаций Голядкина занимает в повести значительно больше места, чем
анализ реальных, жизненных источников, социального смысла переживаний
героя. Нередко это изображение превращается для Достоевского в само­
цель.
Душевная раздвоенность Голядкина, его колебания между смиренным
подчинением естественному ходу вещей и утонченной подлостью «двой­
ника» являются прообразом психологической раздвоенности героев позд­
нейших романов Достоевского. Если Гоголь воспользовался в «Записках
сумасшедшего» мотивом сумасшествия героя для того, чтобы устами бе­
зумного Поприщина заявить о его высоком человеческом достоинстве, то
Достоевский выдвигает на первый план бессилие Голядкина, наделенного
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, М., 1956, стр. 40.
2 Н. А. Д обролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, Гослитиздат, 1935,
стр. 393.


ДОСТОЕВСКИЙ

23

лишь «безответными чувствами», его внутренние колебания и противоре­
чивость.1
Раздвоенность Голядкина отражает противоречивую психологию той
мелкобуржуазной чиновничье-мещанской среды, которая, страдая от гнета
дворянства и бюрократии, в то же время была полна индивидуалистиче­
ских настроений и желания «выбиться в люди». Голядкин болезненно со­
знает свою социальную приниженность, но, в отличие от Девушкина, он за­
нят лишь одной мыслью — отстоять свое личное достоинство, создать свое
частное, эгоистическое счастье. Ему безразличны судьба и интересы Дру­
гих людей. Эгоизм и черствость опустошают его душевную жизнь, ро­
ждают у него зависть к более ловким соперникам и тайное желание самому
достичь жизненного успеха, не брезгая для этого никакими средствами.
По сравнению с «Бедными людьми» Достоевский выдвинул в «Двой­
нике» новую, важную тему о гибельном, развращающем влиянии на психо­
логию «маленького человека» тех новых буржуазных жизненных идеалов,
которые уже начинали нарождаться в России 40-х годов. Эта тема была
одной из определяющих для всего его последующего творчества.
Однако уже в «Двойнике» отразилась слабость Достоевского в реше­
нии этого важнейшего для него вопроса. Изображая гибельный характер
буржуазно-индивидуалистических идеалов, их разрушительное влияние на
психологию личности и всю общественную жизнь, Достоевский не понимал
исторической, социальной обусловленности этих идеалов. Он пытался ос­
мыслить их с точки зрения «вечной» природы человека, с точки зрения
отвлеченных категорий «добра» и «зла». Попытка понять и объяснить
источники индивидуалистического «своеволия», свойственного буржуаз­
ному человеку, вела Достоевского к ложной, реакционной идее о извечном
существовании в человеке антиобщественного, «злого» начала — мрачного,
индивидуалистического «подполья» (пользуясь позднейшим термином са­
мого Достоевского). Зачатки этой идеи ощущаются в «Двойнике».
Характерно, что из набросков задуманной, но не осуществленной
Достоевским переработки «Двойника», относящихся к 1860—1864 годам,
видно, что в этот период образ Голядкина младшего в творческом вообра­
жении писателя психологически сближается с героем будущих «Записок
из подполья», повести, в которой реакционные тенденции творчества До­
стоевского в 60-х годах получили наиболее резкое выражение. В тех же
«Записках из подполья» начальник героя по службе назван именем столо­
начальника Голядкина Антона Антоновича Сеточкина, что намекает на
преемственность образов обеих повестей.
Критика «Двойника» Белинским и позднее Добролюбовым не прошла
бесследно для Достоевского. Не осуществив задуманной еще в Сибири пе­
реработки «Двойника», Достоевский в 1866 году при подготовке собрания
своих сочинений учел замечания Белинского и Добролюбова, сократил по­
весть, освободил ее от повторений и неясностей в развитии «приключений»
героя. В новой редакции «Двойник» вместо подзаголовка «Приключения
господина Голядкина» получил подзаголовок «Петербургская поэма».
Образ героя «Двойника» — «фантастического титулярного советника»
(по выражению самого Достоевского), с его раздвоенностью между
действительностью и безумием, воспринимался писателем в 60-х годах как
1 Тема болезненной обидчивости и «амбиции» маленького человека (являющихся
своеобразной формой протеста против взгляда, что «бедный человек хуже ветошки»)
поставлена уже в «Бедных людях». Но здесь эта тема не приводила еще Достоевского
к утверждению мысли о неизбежной раздвоенности маленького человека, как это имеет
место в «Двойнике».


24

ДОСТОЕВСКИЙ

воплощение социально-психологической «фантастики» дореформенного Пе­
тербурга и вместе с тем как первый своеобразный вариант типа «петер­
бургского мечтателя», стоящего в центре последующих повестей Достоев­
ского 40-х годов.

4
К «Бедным людям» и «Двойнику» примыкают рассказы и повести мо­
лодого Достоевского, посвященные жизни различных социальных слоев
населения Петербурга. Не достигая художественной силы первых произве­
дений писателя, эти ранние повести и рассказы интересны содержащимися
в них реалистическими зарисовками жизни большого города, пестрым ка­
лейдоскопом различных социальных типов. В рассказе «Господин Прохарчин» перед нами другой вариант того же типа «фантастического титуляр­
ного советника», что и в «Двойнике». Герой этого рассказа, проживший всю
свою жизнь за ширмой, в углах, одержим мыслью о непрочности своего суще­
ствования. Ему приходят в голову мысли, что закроют канцелярию, в кото­
рой он служит, и он останется без места, что за случайно сорвавшееся гру­
бое слово его могут объявить вольнодумцем и отдать в солдаты. Чтобы
отстоять свою личность в борьбе с враждебным ему миром, Прохарчин ско­
пидомствует, копит деньги и складывает их в свой тюфяк. В повести «Сла­
бое сердце» (1848) молодой чиновник пользуется особым расположением!
«его превосходительства» и сам безгранично благоговеет перед начальником.
Став женихом, он разрывается между любовью к невесте и чувством при­
знательности к «его превосходительству». Не успев выполнить к сроку зака­
занную ему работу, он от страха и угрызений совести сходит с ума, вообра­
жая в своем помешательстве, что в наказание ему грозит солдатчина. Дру­
гая сторона чиновничьей жизни — взяточничество, борьба не на жизнь,,
а на смерть между более ловкими и крупными хищниками и их менее
удачливыми соперниками — представлена в рассказе «Ползунков» (1848).
Достоевского интересует не только жизнь маленького чиновника, за­
нимающего место на низшей ступени бюрократической иерархии, но и быт
других социальных слоев. «Роман в девяти письмах» (1847) знакомит чи­
тателя с семьями двух столичных помещиков (или состоятельных чиновни­
ков средней руки), которые завлекают к себе в дом молодого богатого дво­
рянина из провинции, чтобы обыграть его в карты, а он — в прошлом лю­
бовник невесты одного из них — в это время волочится за женой другого.
Рассказы «Чужая жена» и «Ревнивый муж» (1848), вспоследствии объеди­
ненные, рисуют жизнь столичной молодежи, приключения ревнивого и об­
манутого мужа, больше всего на свете дорожащего своей служебной репута­
цией и из страха показаться смешным постоянно попадающего впросак,
нравы посетителей петербургских театров. В «Рассказах бывалого чело­
века» (1848, позднее — «Честный вор») бегло намечены типы отставного*
солдата, «бывалого человека», Астафия Ивановича и его друга «пропа­
щего» и бессловесного пьяницы-горемыки Емели. Наконец, в рассказе
«Елка и свадьба» (1848) перед нами — видный чиновник, делающий
карьеру и собирающийся упрочить свое положение с помощью женитьбы
на дочери богатого откупщика.
С беглыми набросками тех же петербургских типов мы встречаемся
в фельетонах «Петербургская летопись», печатавшихся в «С.-Петербургских
ведомостях» (1847). Набрасывая в «Петербургской летописи» ряд сменяю­
щих друг друга картин из жизни столицы, молодой Достоевский выступает
в качестве убежденного противника славянофилов, которых он упрекает


ДОСТОЕВСКИЙ

Ползунков и Федосей Николаич.
Иллюстрация П. А. Федотова. «Иллюстрированный альманах». 1848.

в «слепом, беззаветном обращении к дремучей, родной старине» (XIII, 22).
Писатель высоко ценит Петербург, потому что здесь «всё жизнь и движе­
ние», «что ни шаг, то видится, слышится и чувствуется современный мо­
мент и идея настоящего момента». Он призывает к развитию «промышлен­
ности, торговли, науки, литературы, образованности», видя в их развитии
в противоположность славянофилам не «исчезновение», а «торжество на­
циональности» (XIII, 23).
Приветствуя движение, обнаруживающееся в русском обществе, моло­
дой Достоевский призывает его выйти из душной атмосферы «кружков»
на арену более широкой деятельности и «публичных интересов». Он видит
доказательство зрелости общества в распространении взгляда, согласно
которому счастье «не в том, чтоб иметь социальную возможность сидеть,
сложа руки..., а в вечной неутомимой деятельности, и в развитии на прак­
тике всех наших наклонностей и способностей» (XIII, 28).
Но подобная деятельность — как хорошо понимает Достоевский —
едва ли возможна в условиях России его времени. Отсюда глубокое проти­
воречие: «... жажда деятельности доходит у нас до какого-то лихорадоч­
ного, неудержимого нетерпения... А много ли нас, русских, имеют средства
делать свое дело с любовью как следует; ... иная деятельность еще тре­
бует предварительных средств обеспеченья...» (XIII, 28, 29). Одним иа
центральных противоречий современной ему русской действительности мо­
лодой Достоевский и считает противоречие между «жаждой деятельности»^
свойственной передовой части общества, и отсутствием «предварительных:


*26

ДОСТОЕВСКИЙ

средств», неясностью возможных в существующих условиях путей и форм
общественной деятельности.
Это противоречие порождает характерный, с точки зрения Достоев­
ского, для русской молодежи 40-х годов тип «мечтателя». «Мечтатель»
имеет характер «жадный деятельности, жадный непосредственной жизни».
.Но вместе с тем он обречен на мучительный разлад в окружающей действи­
тельности. Поэтому положение его трагично. Не находя дела, которому бы
«он мог отдаться с любовью, он создает в воображении иной, фантастиче­
ский мир «с геройскими подвигами», «с благородною деятельностию»,
«с какой-нибудь гигантской борьбою». Особенно часто мечтательность раз­
вивается у «слабых, женственных, нежных» натур, но в большей или мень>шей степени заражена ею вся петербургская молодежь. «Все мы, — пишет
.Достоевский, — более или менее мечтатели» (XIII, 30—31).
Фигура «петербургского мечтателя», намеченная в последнем из фелье­
тонов Достоевского, стоит в центре двух его повестей 40-х годов — «Хо­
зяйка» и «Белые ночи».
В повести «Хозяйка», вызвавшей страстную отповедь Белинского
в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года», сказались с еще боль*шей силой те противоречия, которые отразились уже в «Двойнике». Изо­
бражение молодого разночинца-«мечтателя» на фоне быта мещанского на­
селения и мрачного пейзажа петербургских окраин противоречиво соче­
тается в этой повести с обращением к мотивам гоголевских фантастических
•повестей — «Страшная месть» и «Портрет», с возрождением традиции
.романтической повести 30-х годов. Герой «Хозяйки», Ордынов, во время
своих скитаний по грязным окраинным улицам Петербурга встречает
*в церкви молодую красавицу-женщину и сопровождающего ее мрачного
старика-купца. «Мечтатель» Ордынов угадывает в их отношениях какую-то
тайну. Выследив их, он поселяется у них на квартире и проникает в тайну
отношений своей хозяйки с ее сожителем. Эти отношения в изображении
.Достоевского навеяны отчасти романтическими мотивами волжских разбой­
ничьих песен, отчасти фантастикой «Страшной мести». В прошлом раз­
бойник, любовник и убийца матери Катерины, старик Мурин подчинил
себе душу Катерины. Он сделал ее соучастницей своего греха и растерзал
ее «слабое сердце» внушенным им Катерине сознанием безмерности ее
преступления. Напрасно Катерина временами порывается освободиться
из-под власти Мурина: за каждым порывом к свободе у нее неизбежно
следует возрождение чувства греховности, сознания своего рабского поло­
жения, болезненного упоения своим грехом и позором, заставляющих ее
вновь подчиниться власти Мурина.
В своем резко отрицательном отзыве о «Хозяйке» Белинский с заме­
чательной ясностью указал на принципиальный характер тех расхождений
между Достоевским и передовой мыслью 40-х годов, которые обнаружи­
лись в этой повести. Не Ордынов с его мистическим умонастроением, го­
товый чуть ли не в каждом встречающемся ему явлении видеть загадочно­
таинственное и фантастическое, а герценовский доктор Крупов с его трез­
вым скептико-материалистическим отношением к жизни, утверждал Белин­
ский, является действительным представителем современной науки. «Из
слов и действий Ордынова, — писал критик, — нисколько не видно, чтоб
он занимался какою-нибудь наукою; но можно догадаться из них, что он
сильно занимается каббалистикою, чернокнижием, — словом чаромутием...
Но ведь это не наука, а сущий вздор».1
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, стр. 350.


ДОСТОЕВСКИЙ

27

В «Хозяйке» впервые обнаружилась реакционная тенденция к ми­
стико-романтическому восприятию народной жизни (как жизни, полной
1гемных и загадочных страстей, влечения к греху и к страданию), которая
^получила развитие в творчестве Достоевского 60-х годов. Эта тенденция
•отчетливо проступает в изображении Катерины, колеблющейся между со­
знанием своей греховности и желанием добровольного страдания, смирен­
ным самоунижением за свой «грех».
Непримиримо суровая критика, которой Белинский подверг «Хозяйку»,
•оказала на Достоевского несомненное влияние. Достоевский позднее пи­
сал, что «Хозяйка» была «такой дурной вещью», что, поняв это, он долго
не мог прийти в себя (П., I, 115). В «сентиментальном романе» «Белые
«очи» (1848) писатель вернулся к образу «петербургского мечтателя», но
изобразил его духовную жизнь на этот раз не в романтико-фантастическом
•ореоле, как в «Хозяйке», а в том более реальном освещении, в каком этот
образ был намечен в последнем из фельетонов 1847 года (отрывками из
этого фельетона Достоевский непосредственно воспользовался в «Белых
ночах»).
«Белые ночи» — одно из самых поэтических произведений Достоев­
ского. Молодой чиновник-разночинец и юная девушка, оба чистые и ясные
душой, изображены на фоне петербургских каналов, озаренных светлым
•сиянием белых ночей. И обстановка, в которой развертывается дей­
ствие повести, и ее герои овеяны воспоминаниями пушкинских поэм о Пе­
тербурге — «Медного всадника», с описанием белой ночи, рассказом
•о скромной любви Евгения и Параши, и «Домика в Коломне», о котором
читателю напоминает рассказ Настеньки о ее одиноком житье в доме ба-бушки. Скромная и трогательная любовь молодого разночинца, его беско­
рыстие и чистота чувства противопоставлены в повести корысти и разврату
•большого города. Поведение Настеньки, которая, желая соединить свою
жизнь с любимым человеком, сама приходит к нему, чтобы сказать о своей
любви и остаться у него, ее отношение к своему возлюбленному и к герою,
разделившему с нею минуты ее сомнений и ожиданий, проникнуты исклю­
чительной моральной чистотой, высоким чувством своего достоинства.
Как стремится показать Достоевский, эти черты свойственны лишь де­
вушке, вышедшей из демократических кругов, неиспорченной, не умеющей
лгать и торговать своим чувством. С большим трагизмом обрисованы в по­
вести муки оторванного от жизни мечтателя, его порывы навстречу любви
и жизни, скорбное чувство отрезвления после разлуки с Настенькой
(к которой вернулся ее возлюбленный).
С темой «мечтательства» связано и последнее произведение, написан­
ное Достоевским перед арестом, — оставшийся незаконченным роман «Не­
точна Незванова» (1849). Достоевский впервые обращается здесь к раз­
работке образа, который позднее занял в его произведениях очень важное
место. Это — образ ребенка из городской мещанской семьи, выросшего
•среди нищеты и страданий, рано развившегося и узнавшего изнанку жизни,
привыкшего вглядываться в окружающий мир глубоким и пытливым взо­
ром. Таким ребенком является Неточна, образ которой открывает длинную
галерею психологически близких к ней детских образов Достоевского.
«Я очень люблю наблюдать за детьми, — писал Достоевский в рас­
сказе „Елка и свадьба“. — Чрезвычайно любопытно в них первое, самостоя­
тельное проявление в жизни» (I, 465). До начала 40-х годов образ ребенка
не занимал сколько-нибудь заметного самостоятельного места в творче­
стве крупных русских писателей. Лишь передовые писатели 40-х годов, вы­
ступая с критикой социального угнетения и неравенства в русском обществе


28

ДОСТОЕВСКИЙ

феодально-крепостнической эпохи и подходя с этой точки зрения к вопро­
сам семьи и формирования личности, создают в литературе первые яркие
реалистические образы детей, стремятся воспроизвести психологию ре­
бенка, передать особенности его детского взгляда на мир, влияние окру­
жающих условий на создание внутреннего мира и характера детей. Боль­
шую роль для пробуждения широкого интереса к теме детства, характер­
ного для 40-х годов, сыграли педагогические статьи В. Г. Белинского. До­
стоевский наряду с Григоровичем, Островским, Гончаровым, Тургеневым,,
молодым Толстым явился одним из пионеров в разработке этой темы
в русской литературе.
В том же рассказе «Елка и свадьба» намечен характерный для До­
стоевского прием изображения психологии детей. Он так, например, опи­
сывает детскую елку в богатом петербургском доме: «... я не мог не поди­
виться мудрости хозяев при раздаче детских подарков. Девочка, уже
имевшая тысячу триста рублей приданого, получила богатейшую куклу.
Потом следовали подарки понижаясь, смотря по понижению рангов роди­
телей всех этих счастливых детей. Наконец, последний ребенок, мальчик
лет десяти, худенький, маленький, весноватенький, рыженький получил
только одну книжку повестей, толковавших о величии природы, о слезах
умиления, и проч., без картинок и даже без виньетки. Он был сын гувер­
нантки хозяйских детей, одной бедной вдовы, мальчик крайне забитый и
запуганный. Одет он был в курточку из убогой нанки. Получив свою
книжку, он долгое время ходил около других игрушек; ему ужасно хоте­
лось поиграть с другими детьми; но он не смел; видно было, что он уже
чувствовал и понимал свое положение» (I, 464—465).
В «Елке и свадьбе»,,в «Неточке Незвановой» и позднее в «Униженных
и оскорбленных» и «Братьях Карамазовых» Достоевский показывает, чтоуже первые детские впечатления у большинства детей в условиях буржуаз­
ного мира связаны с глубоким ощущением социального неравенства.
В дворянско-буржуазном обществе не существует «счастливого детства»,,
единого для детей богатых и детей бедняков. Здесь есть немногие избран­
ные баловни судьбы вроде девочки — дочери откупщика из рассказа
«Елка и свадьба» или Кати из «Неточки Названовой» и тысячи бедных
и нищих детей, с юных лет узнающих всю горечь голода и унижений, не­
редко целомудренных и гордых душой, ожесточившихся в результате вы­
несенных страданий, изверившихся в возможности счастья. Нищета и со­
циальное унижение, с которыми они знакомятся с детства, болезненно
ранят их детское самолюбие, калечат их натуру, но и способствует раннему
их развитию, делают их чуткими к чужому страданию, воспитывают в них
нравственную твердость, способность ясного понимания окружающих лю­
дей и событий — всё это дает им большое превосходство перед детьми, вы­
растающими в тепличной обстановке аристократического дома. Социальная
окраска, которую всегда сохраняет в творчестве Достоевского тема дет­
ства, отражает связь его с демократической традицией, определившейся
в 40-е годы в творчестве писателей «натуральной школы».
В «Неточке Незвановой» Достоевский рисует формирование харак­
тера юной «мечтательницы», выросшей в одной из петербургских мансард.
Уже обстановка, окружавшая Неточку в раннем детстве, способствовала
развитию ее мечтательности. Она росла в семье неудачника-музыканта
Ефимова, среди непрерывных раздоров между матерью и отчимом. Стро­
гость матери, измученной бедностью и вечным трудом, создала отчуждение
между нею и дочерью; тем более страстно Неточка привязалась к отчиму,,
вместе с которым она мечтала о том, что после смерти больной матери


ДОСТОЕВСКИЙ

29

для них обоих начнется новая жизнь. После смерти матери Неточна, поки­
нутая отчимом, попадает в аристократический дом старого князя, а за­
тем в семью его старшей, замужней дочери Александры Михайловны. Но
и там, и здесь она остается одинокой и всё больше погружается с годами
в свои размышления и книги. Скрытая в ней жажда непосредственной
жизни, обостренная долгим одиночеством, находит себе выход сначала
в страстной детской влюбленности в младшую дочь князя — Катю,
позже — в горячем интересе к «тайне» отношений между Александрой Ми­
хайловной и ее деспотом-мужем — отношений, которым она стремится
найти разгадку.
Особый самостоятельный по содержанию эпизод в «Неточке Незва­
новой» составляет история отчима Неточки, скрипача Ефимова. Ефимов —
музыкант, вышедший из народной среды и носивший в себе задатки яркой
и глубокой артистической одаренности. Долгие годы, проведенные в доме
помещика, неудачи, одиночество надломили и духовно искалечили Ефи­
мова. Он вынес из дома помещика ненависть к барской среде, но одновре­
менно и неспособность к серьезному труду, болезненно обострившееся са­
молюбие, жажду скорого и легкого успеха. Из-за этого Ефимову, не­
смотря на его любовь к музыке и замечательный талант, не удалось стать
выдающимся музыкантом. Долгое время он обманывает себя, обвиняя
в своих неудачах семью, бездарность публики, неспособной его оценить,
но в конце жизни с ужасом убеждается, что его дарование погибло.
Несмотря на большую правдивость и подлинный трагизм, с которым
обрисована судьба Ефимова, рассказ о нем ярко обнаруживает слабые сто­
роны идейной концепции Достоевского, отразившейся не только в «Не­
точке Незвановой», но и в «Белых ночах». Объективно, по своему реаль­
ному жизненному смыслу судьба Ефимова — это судьба талантливого че­
ловека из народа, сломленного нуждой и унижениями, искалеченного
•окружающей жизнью и поэтому не имевшего возможности развить свое
дарование. Однако этот реальный жизненный смысл судьбы Ефимова
лишь частично совпадает с тем осмыслением ее, которое дает Достоевский.
•Социальный смысл трагедии Ефимова, ее обусловленность крепостниче­
ским общественным строем остаются в романе нераскрытыми. В отличие
от Герцена, с подлинно революционным пафосом изобразившего в «Со­
роке-воровке» трагедию крепостной актрисы, Достоевский сосредоточивает
всё свое внимание на внутренних психологических противоречиях натуры
Ефимова. Он видит в этих противоречиях не столько отражение объектив­
ного общественного положения Ефимова, — конфликта между талантли­
вым человеком из низов и дворянско-буржуазным обществом, — сколько
выражение сложной артистической натуры, гордой и требовательной, спо­
собной к высочайшему энтузиазму и вместе с тем слабой, неустойчивой,
зараженной «мечтательством». Самодовлеющий интерес к изображению
внутренней, психологической жизни, падений и взлетов человека, «отло­
мившегося» от общества, психологическая формула «мечтательства» обна­
руживают свою ограниченную и даже реакционную сторону, как только из
поля зрения писателя исчезает та конкретная социально-историческая об­
становка, те реальные общественно-исторические причины, которыми по­
рождены страдания его героев и их разлад с жизнью. Отрыв внутренней,
духовной жизни героев от внешнего мира, стремление объяснить и осмыс­
лить противоречия человеческой психологии не из объктивной обществен­
ной действительности, а из внутренней субъективной «природы» человека
приводят Достоевского в 60-е годы к реакционной религиозной идее двой­
ственности человеческой души.


30

ДОСТОЕВСКИЙ

5
Годы каторги Достоевский провел в Сибири, в омской крепостной
тюрьме, которую он описал в «Записках из мертвого дома». Достоевский
прибыл в Омскую крепость (вместе с другим петрашевцем — С. Ф. Дуро­
вым) 23 января 1850 года и пробыл здесь до середины февраля;
1854 года. После окончания срока каторги Достоевский был зачислен на^
службу рядовым в Сибирский 7-й линейный батальон, стоявший в Семи­
палатинске.
Каторга оставила неизгладимый след в жизни Достоевского. В Си­
бири развилась его тяжелая нервная болезнь — эпилепсия, от мучитель­
ных припадков которой он страдал всю свою жизнь. Здесь же опреде­
лился перелом в общественно-политическом мировоззрении писателя, ко­
торый привел его после возвращения из Сибири, в 60-е годы, к сближению
с реакцией.
Этот перелом, который сам Достоевский охарактеризовал как «из­
мену» своим прежним убеждениям (П., т. II, 130) и начало которого отно­
сил ко времени пребывания на каторге, нельзя объяснить (как это нередкоделали биографы Достоевского) одними личными свойствами писателя
или вообще каким-нибудь одним, хотя бы важным, обстоятельством. Пе­
релом этот был обусловлен сложной совокупностью причин как обществен­
ного, так и личного порядка.
Первые годы, проведенные Достоевским на каторге, совпали с край­
ним усилением реакции в России. В то же время это был период общеев­
ропейской реакции после поражения революции 1848 года, которое вы­
звало крах иллюзий различных течений буржуазного и мелкобуржуазного
социализма 1840-х годов. После 1848 года наступила та переходная эпоха,,
когда, по выражению В. И. Ленина, «революционность буржуазной демо­
кратии уже умирала (в Европе)...».1
Известное влияние на писателя имела также слабость политическогоразвития той народной массы, с которой он познакомился в условиях ка­
торги. Наконец, значительную роль в отказе Достоевского от прежних,
убеждений сыграли его личная неустойчивость, непоследовательность и
противоречивость взглядов, сказавшиеся уже в молодые годы.
Близко познакомившись на каторге с солдатами и крепостными, До­
стоевский остро почувствовал существование разрыва между идеалами со­
временных ему дворянских и буржуазных революционеров и народом.
Разрыв этот болезненно ощущали и другие деятели той эпохи. Но Герцен,
Чернышевский и другие революционеры-демократы, критикуя утопические
и отвлеченные черты взглядов современных им мелкобуржуазных рево­
люционеров и социалистов, делали правильный вывод о необходимости
всемерного углубления революционного мировоззрения, отказа от всякой,
мечтательности и утопизма. Достоевский же доказывал, что разрыв между
революционными идеями и народом был обусловлен не историческими
причинами, а носил будто бы извечный, непреодолимый характер. Этот
вывод толкал писателя на реакционный путь. Для того чтобы сблизиться,
с народом, передовая интеллигенция, по мысли Достоевского, должна отка­
заться от политической борьбы, от социалистических идеалов и воспри­
нять взгляды и моральные идеалы народа, которые Достоевский истолко­
вывал в глубоко реакционном духе, поднимая на щит наиболее отсталыеидеи и настроения народных масс своей эпохи. Он утверждал, что основ1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 10.


ДОСТОЕВСКИЙ

ЗГ

Ф. М. Достоевский.
Фотография. 1858. Семипалатинск.

ным содержанием народных идеалов является будто бы глубокая рели­
гиозность, способность к самоотречению, смиренное сознание общей гре­
ховности всех людей, выражаемое народным взглядом на преступника как
на «несчастного». Политической борьбе с самодержавием Достоевский про­
тивопоставил призыв к морально-этическому перевоспитанию, к примире­
нию господствующих классов и народа.
Реакционные черты мировоззрения Достоевского сложились не сразу.
Окончательное оформление они получили лишь в первой половине 60-х го­
дов, после первого демократического подъема в России, способствовав­
шего размежеванию политических направлений.
В годы жизни в Семипалатинске Достоевский, несмотря на тяжелые
условия солдатской службы, снова получил возможность читать и писать.
Он лихорадочно знакомится с новыми явлениями русской литературы и
в письмах сообщает о своих замыслах. Достоевский предпринимает ряд
попыток добиться смягчения своей участи и разрешения печататься. После
смерти Николая I эти попытки, благодаря заступничеству за Достоевского
его товарища по Инженерному училищу, героя обороны Севастополя3


32

ДОСТОЕВСКИЙ

Э. И. Тотлебена, увенчались успехом. Выслужив в ноябре 1855 года унтерофицерский чин, Достоевский в сентябре следующего года по ходатайству
Тотлебена производится в офицеры. В апреле 1857 года ему одновременно
с некоторыми другими петрашевцами были возвращены дворянские права,
и он снова получил возможность печататься. В августе того же года в «Оте­
чественных записках» старшим братом Достоевского, без подписи, был
напечатан рассказ «Маленький герой», написанный еще в 1849 году
в Петропавловской крепости. После новых упорных хлопот Достоевский
получает разрешение на выход в отставку и на возвращение в европейскую
Россию и в августе 1859 года переезжает в Тверь. В конце декабря того же
года писателю был разрешен въезд в Петербург. В 1859 году возобнов­
ляется литературная деятельность Достоевского: в «Русском слове» появ­
ляется его повесть «Дядюшкин сон», а в «Отечественных записках» —
«Село Степанчиково и его обитатели», написанные Достоевским в Сибири.
О повести «Дядюшкин сон», созданной в Семипалатинске в конце
1858 года, Достоевский позднее, в 1873 году, писал, что работал над нею,
«ужасно опасаясь цензуры (как к бывшему ссыльному)». «Единственной
серьезной фигурой» в повести, которую он в целом был готов считать сла­
бой, писатель признавал фигуру ее главного героя — князя (П., III, 86).
«Дядюшкин сон» — повесть, органически связанная с литературным
движением, которое отразило общественное возбуждение конца 50-х годов.
Достоевский примыкает здесь к линии тех писателей-реалистов, которые
развивали в своем творчестве сатирические гоголевские традиции, выступая
с резкой разоблачительной критикой дворянства и дореформенных поряд­
ков,— к Островскому, Писемскому, Щедрину периода «Губернских
очерков».
Если в своих ранних повестях Достоевский продолжал традицию
гоголевских «петербургских повестей», то реалистическая сатира «Дядюш­
кина сна» преемственно связана с сатирой «Ревизора» и первого тома
«Мертвых душ», хотя и не достигает их силы. Достоевский дает здесь
яркое изображение нравов дореформенного провинциального дворянского
общества и при этом пользуется гоголевскими приемами реалистического
гротеска и комической фантастики.
Нарисованный Достоевским в «Дядюшкином сне» город Мордасов —
царство расчета, сплетни, бесконечных интриг, пошлости и лицемерия. Все
благородные человеческие чувства здесь ежедневно и ежеминутно осмеи­
ваются и безжалостно попираются ногами. Для наиболее типичной пред­
ставительницы мордасовского общества — Марьи Александровны — «первой
дамы в Мордасове», ведущей постоянную изощренную борьбу за свое пер­
венство в обществе, — нет ничего более ненавистного, чем всё то, что она
считает романтическим бредом и презрительно объединяет под именем
«этого Шекспира» — любовь, поэзия, дружба, бескорыстное отношение
человека к человеку.
В лице дочери Марьи Александровны, Зины, Достоевский рисует
честолюбивую и энергичную девушку, пылко ощущающую лживость мордасовского общества, но не знающую пути к освобождению от власти своей
среды и, в конце концов, уступающую ей.
Образ главного героя повести — «дядюшки»-князя — имеет гротескно­
сатирический характер. Истаскавшийся в молодости по светским гостиным,
прославившийся своими скандальными похождениями и растративший
огромное состояние, князь впал в детство, превратился в развалину и как бы
заживо сгнил. Он может появляться в обществе лишь благодаря заботам
своего камердинера, весь склеенный из кусочков, нарумяненный и накра-


ДОСТОЕВСКИЙ

33

шейный, ежеминутно готовый рассыпаться. И однако в нем всё еще живут
отталкивающие привычки прежнего «утонченного» аристократического
волокиты и прожигателя жизни. Лишь временами сквозь них пробивается
затерянное в князе человеческое начало. Образ князя, «фантастичность»
которого подчеркивает искусственность всей жизни героев «Дядюшкина
сна», открывает в творчестве Достоевского линию сатирического изобра­
жения морального вырождения дворянства и аристократии. Линия эта
находит свое продолжение во всех последующих крупных произведения«
писателя вплоть до «Подростка» и «Братьев Карамазовых».
Характерной особенностью «Дядюшкина сна» по сравнению с гоголев­
ской сатирой является попытка Достоевского ввести в повесть наряду
с сатирическими эпизодами эпизод трагического характера. Такова сцена
прощания Зины с умирающим возлюбленным, молодым чиновникомразночинцем. Рассказы умирающего Васи о его юношеских мечтах и
«романтических глупостях» возвращают читателя к характерным для ран­
них повестей Достоевского образам молодых чиновников, наделенных
горячим воображением, пылкими стремлениями и «слабым сердцем».
Последующая история «Дядюшкина сна» опровергла ту низкую оценку
этой повести, которую был склонен дать ей в 70-е годы сам Достоевский,
опасавшийся, что при переделке для сцены из нее может выйти лишь воде­
виль «голубиного незлобия» и что для комедии в ней «мало содержания».
В инсценировке МХАТ имени Горького «Дядюшкин сон» стал одним из
значительных сатирических спектаклей этого театра, особенно благодаря
блестящему исполнению народным артистом СССР Н. П. Хмелевым роли
«дядюшки».
Еще до того, как Достоевский принялся за «Дядюшкин сон», он начал
работу над повестью (или «романом», как он сам называл ее в своей пере­
писке) «Село Степанчиково и его обитатели». Над этой второй своей
вещью, законченной до переезда в Петербург, писатель работал почти два
года. Он придавал ей в это время большое значение. Заканчивая «Село
Степанчиково», Достоевский 9 мая 1859 года писал брату, что он вложил
в это произведение «свою плоть и кровь». «... в нем есть, — писал он, —
два огромных типических характера, создаваемых и записываемых пять лет,
обделанных безукоризненно (по моему мнению), — характеров вполне рус­
ских и плохо до сих пор указанных русской литературой» (П., I, 246).
Но уже во время переговоров с журналами об издании «Села Степанчикова» Достоевского постигло разочарование. «Русский вестник» Каткова,
куда Достоевский вначале передал повесть, отказался от нее. Безуспеш­
ными оказались и переговоры с Некрасовым о напечатании повести в «Со­
временнике». В конце концов после неудачных переговоров с двумя редак­
циями повесть появилась в «Отечественных записках» Краевского.
Фома Фомич Опискин, главный герой «Села Степанчикова», — тип
домашнего нахлебника, шута и приживальщика, порожденный эпохой кре­
постного права. Выдержав долгие годы зависимости, мелких унижений,
угодничества в доме богатого помещика, Фома всё это время копил и откла­
дывал в своем сердце мелочную и бессильную злобу на окружающих и на
самого себя. Сумев после смерти своего покровителя — генерала подчинить
всех в доме своему влиянию, Фома вымещает на других накопленную им
злобу. Ему доставляет удовольствие мучить окружающих своими причу­
дами, издеваться над ними, наносить их самолюбию булавочные уколы,
которые он сам вытерпел в прошлом, наблюдать, как они корчатся от боли
у него на глазах, принимать от них знаки уважения и подобострастия.
Ежедневное утверждение своего непререкаемого авторитета в глазах окру3

Зак. № 774


34

ДОСТОЕВСКИЙ

жающих ему тем более необходимо, что в душе он сознает свою полнейшую
бездарность и жалкую ничтожность и хочет спастись от этого сознания
в горделивом ощущении всей полноты своей власти.
Достоевский рассказывает кратко в экспозиции повести историю фор­
мирования характера Фомы. Но в дальнейшем внимание писателя сосредо­
точено не на раскрытии социального смысла этого характера, а на кропот­
ливом изображении психологии Опискина и его мелочно-тиранической
власти над окружающими. Так же, как описание фантастических «похожде­
ний» Голядкина в «Двойнике», в «Селе Степанчикове» изображение всех
«изгибов» ущербной психологии вздорного лицемера и мелочного тирана
Фомы превращается временами в самоцель для писателя. В диалогах
между полковником Ростаневым и его племянником высмеяны попытки
рационально объяснить психологию Фомы его прошлым и вера в возмож­
ность социального возрождения подобных ему изломанных и искалеченных
человеческих характеров.
Особенностью «Села Степанчикова» по сравнению с предшествующими
произведениями Достоевского является тот пародийный элемент, который
содержится в повести. Вкладывая в уста Фомы Фомича ряд лицемерных
моральных наставлений, обращенных к окружающим, Достоевский пароди­
рует в них наиболее реакционные места «Выбранных мест из переписки
с друзьями» Гоголя, а также заставляет Фому повторять ряд осмеянных
Белинским хвастливых фраз Полевого и Булгарина. В самой фигуре Фомы
Фомича, который «когда-то занимался в Москве литературою», а кончил
свои дни в доме богатого помещика, окруженный поклонницами и поклон­
никами, готовыми ловить с восторгом каждое его слово, и сам уверовавший
в свою роль проповедника, заключены отдельные моменты пародии на
Гоголя периода создания «Выбранных мест из переписки с друзьями».1
Элементы пародии, высмеивающей реакционные взгляды Гоголя последних
лет жизни, связывают «Село Степанчиково» с идейными традициями пере­
дового лагеря 40-х годов. Впоследствии пародирование тех или других черт
биографии и взглядов представителей враждебных ему общественных на­
правлений становится одним из излюбленных полемических приемов
Достоевского.

6
Возвратившись в конце 1859 года в Петербург, Достоевский вскоре
становится идейным руководителем и фактическим редактором журнала
«Время», издававшегося с января 1861 по апрель 1863 года М. М. Достоев­
ским. Кроме братьев Достоевских, ближайшими сотрудниками «Времени»
были критик-славянофил Аполлон Григорьев, философ-идеалист H. Н. Стра­
хов, А. Н. Майков, Я. П. Полонский, В. В. Крестовский. Из произведений
самого Достоевского, кроме статей и фельетонов, во «Времени» были поме­
щены «Записки из Мертвого дома» (1861 —1862),2 роман «Униженные и
оскорбленные» (1861), «Скверный анекдот» (1862) и «Зимние заметки
о летних впечатлениях» (1863).
Свою позицию в общественной борьбе времен первого демократиче­
ского подъема в России Достоевский сформулировал в написанных им про1 См. об этом: Ю. Н. Тынянов. Достоевский и Гоголь (к теории пародии),
Пгр., 1921.
2 Введение и первые четыре главы «Записок из мертвого дома» были перво­
начально помещены в газете «Русский мир» 1860—1861 годор и перепечатаны во «Вре­
мени».


ДОСТОЕВСКИЙ

35

Ф. М. Достоевский

граммных «Объявлениях об издании „Времени“» и в ряде статей, печатав
шихся на страницах журнала (наиболее важные из них — «Ряд статей
о русской литературе», 1861 и «Два лагеря теоретиков», 1862). Достоев­
ский выражает в этих статьях свой патриотизм, любовь к русскому народу,
веру в его великое будущее, высоко оценивает разум народных масс и
их роль в исторической жизни. Но вместе с тем статьи Достоевского отра­
жают рост противоречий в его мировоззрении, усиливающийся влиянием
на него идей дворянско-монархической реакции. Влияние это всё более
определенно сказывалось в статьях Достоевского и подчиняло себе общее,
направление «Времени».
В своих фельетонах 40-х годов Достоевский принимал участие, как уже
говорилось, в борьбе со славянофилами. И позднее он остался чужд идеа­
лизации допетровской московской Руси, признавал историческую необхо­
димость петровских преобразований, закономерность сближения России
в XVII—XVIII веках с Западной Европой.
3*


36

ДОСТОЕВСКИЙ

Однако уже показания Достоевского на следствии по делу петрашевцев
свидетельствуют о воздействии на него некоторых исторических идей сла­
вянофилов. В 60-е годы воздействие это значительно усиливается. Хотя
Достоевский и в следующие годы продолжал полемизировать со славяно­
филами, в начале 60-х годов обнаруживается сближение его взглядов во
многих решающих пунктах со славянофильской доктриной.
Центральной идеей, выдвинутой Достоевским во «Времени», была идея
«почвы». Петровская реформа, утверждал он в своих статьях, была истори­
чески необходима, так как старая московская Русь изжила себя и пережи­
вала уже до Петра серьезный кризис. Но преобразования Петра были
навязаны народу деспотически, насильственно и поэтому имели свою вред­
ную сторону. Они вырыли пропасть между высшими, образованными клас­
сами и народом, привели к мучительному и болезненному отрыву культуры
образованных слоев от народной «почвы». Отрыв этот был до определен­
ного времени исторически оправдан тем, что русской интеллигенции нужно
было принять в себя наследие многолетнего развития европейской мысли,
стать полноправной участницей в движении общечеловеческой культуры и
образования. Теперь же, говорил Достоевский, когда результат этот достиг­
нут, задача образованной России — отказаться от своего векового разрыва
с народом, сблизиться и соединиться с ним — возвратиться к родной
«почве». Образованные классы должны научить народ грамоте, передать
ему накопленные ими культуру и образование, уничтожить сословные раз­
личия, а сами взамен получить сохраненные народом и утраченные ими
«почвенные» начала — нравственную стойкость народа и его высокие мо­
ральные идеалы общинной жизни, правды и справедливости.
При всей политической расплывчатости этих «почвеннических» идей
Достоевского в его взглядах начала 60-х годов сказывалась неутраченная
до конца связь писателя с некоторыми демократическими традициями.
Достоевский признавал определяющую роль народа в жизни нации и свя­
зывал будущее России с выступлением народа на арену исторической
жизни и культурного творчества. Ссылаясь на раскол и на общинный быт,
он видел в них доказательства способности народных масс «к политиче­
ской жизни» (XIII, 251). Силы высших классов, — писал он в статье «Два
лагеря теоретиков»,— «чрезвычайно малы, если не ничтожны. Разрознен­
ные с народом высшие классы не подновляются новыми силами — оттого
чахнут, ничего не вырабатывают... Да! нужно открыть двери и для на­
рода, дать свободный простор его свежим силам» (XIII, 249, 250). Именно
этим объясняется, что в начале 1861 года Чернышевский в рецензии на
первый номер «Времени» писал, что журнал братьев Достоевских «заслу­
живает внимания публики», так как, судя по его первому номеру, он обна­
руживает направление, «достойное симпатии».1
Однако основная тенденция взглядов Достоевского уже в эпоху «Вре­
мени» делала его прямым антагонистом революционной демократии
60-х годов. Чернышевский и Добролюбов исходили в своих взглядах
из понимания противоположности интересов господствующих классов
интересам народа. Они гениально сумели еще в годы, предшествовавшие
проведению крестьянской реформы, понять, что подготовляемая прави­
тельством реформа неизбежно будет отвечать интересам помещиков, что
подлинное освобождение народа может явиться лишь результатом народ­
ной революции. В противоположность этому в основе «почвеннических»
1Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, Гослитиздат,
М., 1950, стр. 949, 956.


ДОСТОЕВСКИЙ

37

идей Достоевского лежала реакционно-идеалистическая утопия прими­
рения враждующих сословий и классов. Идеализируя, подобно либе­
ралам, царское самодержавие и осуществленную им крестьянскую
реформу, Достоевский в своих статьях во «Времени» утверждал, что ре­
форма кладет начало сближению сословий в России, которое должно при­
вести дворянство и народ к духовному единению и братству. Достоевский
заявлял, что духовная связь между высшими классами и народом в России
никогда не утрачивалась окончательно, в отличие от Западной Европы,
и что в этом — одно из преимуществ исторического развития России, кото­
рое обегчит ей разрешение социальных антагонизмов не по западноевро­
пейскому образцу—путем борьбы и революционных кризисов, а путем
примирения и духовного единения господствующих классов и народа.
Считая, что в России в противоположность западноевропейским стра­
нам не может возникнуть «взаимной вражды сословий» (XIII, 109), До­
стоевский доказывает, что особенность эта заложена «самой природой
в духе русском, в идеале народном» (XIII, 41). Отрицание противополож­
ности интересов народа и господствующих классов, стремление противо­
поставить «надклассовые» будто бы национальные идеалы — социальной
борьбе приближали Достоевского ко взглядам славянофилов и определяли
его глубокое расхождение с демократическим лагерем.
Призывая к «всеобщему духовному примирению», Достоевский и дру­
гие сотрудники «Времени» пытались взять на себя роль посредников между
либералами и демократами 60-х годов, между славянофилами и западни­
ками. Они утверждали, что журнал их открывает путь к взаимному сбли­
жению и примирению партий. На деле стремление встать выше обществен­
ной борьбы, выше противоположных партий и общественных направлений
означало неизбежно защиту реакции. Это доказала очень скоро та позиция,
которую «Время» заняло в литературно-общественной борьбе начала
60-х годов.
В 1861—1862 годах основным противником, с которым вело борьбу
«Время», был «Русский вестник» Каткова. В ряде своих полемических вы­
ступлений против «Русского вестника» Достоевский высказывался за сво­
боду печати, защищал добролюбовский «Свисток», отражал нападки на
прогрессивную журналистику и демократическую молодежь, с уважением
отзывался о Белинском, Добролюбове и Чернышевском. Однако уже в пер­
вых номерах «Времени» Достоевский заявил о своем решительном прин­
ципиальном расхождении с идеями «Современника», продолжая неизменно
подчеркивать это и в дальнейшем. В статье «Г.—бов и вопросы искусства»
(1861) Достоевский возобновил спор о задачах искусства, который он вел
еще в 40-х годах с Белинским и Петрашевским: отрицая идею обществен­
ного служения искусства, которую защищал в своих статьях Добролюбов,
Достоевский утверждал, что искусство не может ограничивать себя опреде­
ленным направлением, так как жизнь и искусство, выражающее ее, якобы
шире любых теоретических направлений.
Как в общественно-политической области «Время» пыталось занять
позицию между либералами и демократами, так и в области эстетики
Достоевский попытался занять место между Добролюбовым и сторонни­
ками «искусства для искусства». Достоевский сделал в своей статье много
глубоких критических замечаний, направленных против теории «искусства
для искусства». «Искусство, — писал он,— всегда современно и действи­
тельно, никогда не существовало иначе и, главное, не может иначе суще­
ствовать» (XIII, 90). Но критикуя идею «искусства для искусства», утвер­
ждая правильно, что искусство всегда связано с жизнью и интересами чело­


38

ДОСТОЕВСКИЙ

века, Достоевский резко выступил против идей революционно-демократи­
ческой эстетики 60-х годов. Он доказывал, что «главной сущностью»
искусства является «свобода вдохновения». Требование Добролюбова,
«чтоб художник говорил о деле, служил общей пользе, был верен совре­
менной действительности, ее потребностям, ее идеалам», Достоевский оха­
рактеризовал как «непонимание основных законов искусства» (XIII, 86).
Предлагая в противовес Добролюбову свое решение вопроса об отношении
искусства к политической борьбе, Достоевский повторил аргументы сторон­
ников «чистого искусства», утверждая, что к произведению искусства,
в силу многостороннего характера его воздействия на человека, могут быть
предъявлены лишь художественные, а не политические требования. Уже
в 1861 году во «Времени» появляются статьи H. Н. Страхова, направлен­
ные против материализма и революционно-демократических взглядов «Со­
временника», а в 1862—1863 годах полемика «Времени» с «Современником»
и «Русским словом» становится всё более ожесточенной.
По мере того как определялось направление «Времени», менялось
и отношение к журналу революционно-демократического лагеря. Уже
в 1863 году Щедрин вынужден был констатировать, что предположе­
ние Чернышевского о том, что из «Времени» «может что-нибудь выйти»,
не оправдалось. Имея в виду претензию «Времени» занять особую «сред­
нюю» позицию между революционно-демократическим лагерем и крепостни­
ческой реакцией и примирить их между собой, Щедрин гневно писал:
«Какой руководящей мысли вы были органом? никакой. Что вы выска­
зали? ничего. Вы постоянно стремились высказать какую-то истину вроде
„сапогов в смятку“, вы всегда садились между двух стульев, и до того про­
стирали свою наивность, что даже не хотели заметить, как шлепались на
пол».1 И Щедрин предсказывал неизбежный переход сотрудников «Вре­
мени» с развитием общественной борьбы в лагерь врагов освободительного
движения: «...вы начнете катковствовать в самом непродолжительном
времени».23
Предвидение Щедрина оправдалось в 1864—1865 годах. В апреле
1863 года «Время» было запрещено правительством за статью Страхова
«Роковой вопрос», посвященную польскому восстанию. Статья эта была
фактически направлена против польского национально-освободительного
движения: она представляла собой попытку дать освещение вопроса об исто­
рических отношениях России и Польши с точки зрения реакционно-славяно­
фильской философии истории. Но содержавшая ряд противоречивых форму­
лировок статья Страхова в первый момент показалась представителям
реакционной журналистики и высшей правительственной бюрократии,
напуганным польским восстанием и «нигилизмом», антиправительственной.
После того как истинный смысл статьи был понят правительством,
братья Достоевские с 1864 года снова получили разрешение на издание
журнала под измененным названием—«Эпоха».
В «Эпохе» определилось сближение Достоевского с лагерем дворянскомонархической реакции 60-х годов. 1861 —1862 годы были в России, по
выражению В. И. Ленина, годами «революционного возбуждения».0 В эти
годы вокруг «Современника» сплачиваются передовые революционно-демо­
кратические силы. Создается общество «Земля и воля», появляются рево­
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VI, Гос­
литиздат, М., 1937, стр. 73.
2 Там же, стр. 74.
3 В. И. Ленин, Сочинения т. 5, стр. 26.


ДОСТОЕВСКИЙ

39

люционные воззвания и прокламации, по всей России происходят крестьян­
ские волнения, вызванные нежеланием крестьян принимать «Положение»
19 февраля. В мае 1862 года Достоевский, по его позднейшему свидетель­
ству, нашел у своих дверей одну из революционных прокламаций начала
60-х годов,1 которая заставила его обратиться к Чернышевскому с просьбой
воздействовать на молодежь, чтобы отвлечь ее от революционных действий.
По воспоминаниям Чернышевского, при этом свидании, происходившем
во время петербургских пожаров 1862 года (в возникновении которых
реакция в целях провокации обвиняла революционеров), Достоевский на­
ходился под влиянием клеветнических утверждений о связи революционеров
с «зажигатеЛями».2
В 1863 году начинается польское восстание. Еще до этого царское
правительство, подстрекаемое Катковым, вступает на путь истребления
руководителей революционного движения 60-х годов и репрессий против
его участников. 7 июля 1862 года был арестован Чернышевский. В этой
исторической обстановке, способствовавшей переходу в лагерь реакции
колеблющихся и неустойчивых элементов, завершается пересмотр Достоев­
ским своего мировоззрения. В первой части «Записок из подполья», напи­
санной в конце 1863 года и напечатанной в первых двух номерах «Эпохи»
1864 года, Достоевский яростно выступил против материалистических
философских взглядов, революционных и социалистических идеалов Черны­
шевского, выраженных в романе «Что делать?». Полемика с Чернышев­
ским открывает длительный период сознательной и упорной борьбы До­
стоевского с идеями русского революционного движения 60—70-х годов.

7
Первое крупное произведение, законченное Достоевским после возвра­
щения в Петербург, — роман «Униженные и оскорбленные» — еще очень
тесно связано с творчеством Достоевского 40-х годов. Эта связь (отме­
ченная Добролюбовым в его статье «Забитые люди») проявляется и
в идейной направленности романа и в близости многих его сюжетных ситуа­
ций и типов к сюжетам и образам ранних повестей писателя. И однако
в «Униженных и оскорбленных» еще более отчетливо, чем в «Селе Степанчикове», обнаруживаются новые тенденции в мировоззрении и творчестве
Достоевского.
Действие романа происходит в Петербурге в конце 50-х годов, в эпоху
«начинающихся реформ». Рост капиталистических тенденций, которые
гораздо более явственно сказывались в жизни Петербурга начала 60-х годов
по сравнению с 40-ми годами, вызывает у Достоевского глубоко траги­
ческое ощущение. Оно отражается не только на манере изображения людей
и их судьбы, но и на описаниях жизни города, и на изображении город­
ского пейзажа. Весь роман проникнут ощущением дисгармоничности, жесто­
кого и бесчеловечного характера изображаемой писателем социальной дей­
ствительности.
1 Достоевский указывает в «Дневнике писателя» (XI, 24), что это была прокла­
мация «К молодому поколению». Однако, повидимому, он ошибается: очевидно, это
была прокламация «Молодая Россия», появившаяся как раз в это время.
2 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. I, 1939, стр. 777.
Следует отметить, что Достоевский очень скоро убедился в абсурдности обвинений
реакции по адресу демократической молодежи: в начале июня «Время» собиралось
опубликовать две статьи, отрицавшие связь пожаров с политической борьбой, но они
были запрещены цензурой.


40

ДОСТОЕВСКИЙ

История двух семей, разоренных авантюристом, богатым аристократом
князем Валковским, составляет сюжет «Униженных и оскорбленных». Это —
семьи бедного дворянина Ихменева и англичанина-фабриканта Смита.
Судьба обеих семей не представляется Достоевскому случайной: он видит
в ней выражение общих социальных и моральных противоречий жизни
Петербурга, с присущими ему контрастами богатства и бедности, развра­
том, скрытыми и явными преступлениями. О судьбе дочери Смита, обма­
нутой и обобранной Валковским и умершей в нищете, Достоевский пишет
(подчеркивая типичность ее), что это была «одна из тех мрачных и мучи­
тельных историй, которые так часто и неприметно, почти таинственно,
сбываются под тяжелым петербургским небом, в темных, потаенных зако­
улках огромного города, среди взбалмошного кипения жизни, тупого
эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата, сокровенных пре­
ступлений, среди всего этого кромешного ада бессмысленной и ненормаль­
ной жизни» (III, 145).
Как и в ранних повестях Достоевского, судьба главных героев «Уни­
женных и оскорбленных» разыгрывается на фоне широкой картины жизни
столичной бедноты. Читатель присутствует при одинокой смерти нищего
старика Смита, посещает дом мещанки-притонодержательницы Бубновой,
наблюдает различные типы деклассированной части населения города.
Изображение психологии внучки Смита, Нелли, выросшей в сыром и мрач­
ном подвале, с раннего детства отравленной злобой и недоверием к людям,
фигуры пьяных купцов, сыщика Маслобоева, описание каморки Смита,
в которой поселяется после его смерти герой, грязных окраинных улиц и
трактиров, помогают Достоевскому обрисовать в романе тяжелую и мрач­
ную картину большого города с его кричащими социальными противо­
речиями и контрастами.
Близость идейно-художественной основы «Униженных и оскорбленных»
гуманистическим тенденциям повестей Достоевского 40-х годов сознательно
подчеркивается в самом романе. Герой «Униженных и оскорбленных» (от
лица которого ведется рассказ), Иван Петрович, — молодой писатель-разно­
чинец. В повествование о нем Достоевский вводит автобиографические
мотивы. Ваня — автор романа, сюжет которого совпадает с сюжетом «Бед­
ных людей». Рассказывая о «шуме и гаме», который вызвал его роман
в литературном мире «еще задолго до своего появления», Достоевский
с любовью вспоминает о Белинском — критике «Б»—и о том приеме,
который встретили у него «Бедные люди» (III, 23). В рассуждениях раз­
личных героев «Униженных и оскорбленных» о романе Вани иногда в мяг­
кой, иногда в более язвительной форме пародируются отзывы реакционной
критики о «Бедных людях». При этом Достоевский подчеркивает, что он
продолжает сохранять верность демократическому, социально-гуманистиче­
скому направлению своего первого романа (которое раскрыто в рассказе
о впечатлении, произведенном «Бедными людьми» на семью Ихменевых
и Нелли).
И однако в «Униженных и оскорбленных» отчетливо видно влияние
новых, реакционных тенденций, появляющихся в творчестве Достоевского
60-х годов. Эти ложные тенденции особенно резко выступают на первый
план в освещении главного отрицательного персонажа романа — князя
Валковского.
Достоевский в ряде эпизодов романа рисует наряду с демократиче­
ской аристократически-дворянскую среду, причем среда эта обрисована
им без всякого сочувствия. Вместе с рассказчиком читатель попадает
в великосветский салон графини, где он слушает циничные признания


Униженные и оскорбленные». Нелли и дедушка.
Рисунок В. Рейнеке. 1885.


42

ДОСТОЕВСКИЙ

дипломата, проникнутые враждой к демократическому движению и к совер­
шающимся буржуазным реформам. Воспроизводя речь дипломата-консер ­
ватора, утверждающего принцип «чем хуже, тем лучше» для аристократии,
излагая отвратительные рассуждения князя Валковского, обращенные
к Ване, в которых тот сообщает свое credo: «Я на всё согласен, было бы
мне хорошо» (III, 217), Достоевский рисует картину умственного и нрав­
ственного вырождения господствующего класса. Не случайно центральными
фигурами среди аристократических персонажей романа являются князь
Валковский и его подруга, графиня, — авантюристы с темным прошлым,
пользующиеся сомнительной репутацией. Но и либерализм молодого дво­
рянского поколения эпохи подготовки крестьянской реформы осмеян в ряде
второстепенных эпизодов романа. Сын князя, легкомысленный и бесхарак­
терный Алеша, посещает кружок молодых людей, во главе которого стоят
Левияька и Боринька, два «необыкновенных» молодых человека, имена
которых Достоевский заимствует из рассказа Репетилова в «Горе от ума»
(«Левон и Боринька, чудесные ребята»), намекая на историческую преем­
ственность между либерально-дворянским движением 60-х годов и осмеян­
ными Грибоедовым либеральными завсегдатаями английского клуба.1
И всё же, как отметил Добролюбов, образ князя Валковского высту­
пает в романе в двойственном, противоречивом освещении. Объективно
в образе князя Валковского отражены рост хищничества, моральное выро­
ждение верхушки господствующего класса. Князь Валковский, потомок
богатого аристократического рода, по своим жизненным навыкам и вкусам
близок к худшим элементам уголовно-преступного мира. Философия
князя — философия беззастенчивого циника и аморалиста, не признающего
ничего, кроме угождения своим самым разнузданным прихотям, и готового
на всё, чтобы достичь своих целей. «Он производил на меня впечатление
какого-то гада, какого-то огромного паука, которого мне ужасно хотелось
раздавить», — с отвращением говорит о нем рассказчик (III, 209).
Но князь Валковский воплощает в глазах писателя не только наклон­
ности и вкусы вырождающейся дворянско-аристократической среды. Изо­
бражая рост социальных противоречий, распад старых сословных форм
жизни и морали, разложение семьи, вызываемые развитием капитализма,
Достоевский подходит к наблюдаемым им явлениям не с общественно­
исторической, а с внеисторической, отвлеченно-моральной, «общечеловече­
ской» точки зрения. Отсюда и то двойственное освещение, в котором пред­
стает в романе образ князя. «... всматриваясь в изображение этого харак­
тера,— писал о князе Добролюбов, — вы найдете с любовью обрисованное
сплошное безобразие, собрание злодейских и цинических черт, но вы не
найдете тут человеческого лица.. .».2
Князь выступает в романе как носитель не только социального, но
и «общечеловеческого» зла, как выразитель тех темных и разрушительных
эгоистических сил, которые, по Достоевскому, скрыты на дне души
каждого человека и ведут там борьбу с его лучшими, идеальными стрем­
лениями. Поэтому, слушая исповедь князя и остро ненавидя его, Иван
Петрович в то же время не может отделаться от чувства болезненного
любопытства. Взгляд Достоевского на князя как на персонификацию
отвлеченного «общечеловеческого» зла вносит в образ князя романти­
1 См. Л. М. Р о з е н б л ю м. Роман Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорблен­
ные»— в книге: Ф. М. Достоевский. «Униженные и оскорбленные», М., Гослитиз­
дат, 1955, стр. 18.
2 Н. А. Д обролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, стр. 374.


ДОСТОЕВСКИЙ

43

ческие, «демонические» черты, лишающие его реалистической типичности,
придает ему временами мелодраматический оттенок.
Противоречие между реалистической и ложной, антиреалистической
тенденциями, отражающееся в освещении образа князя Валковского в «Уни­
женных и оскорбленных», становится в дальнейшем исходным моментом
тех глубочайших противоречий, которые проявляются в позднейших рома­
нах Достоевского.
Начиная с «Униженных и оскорбленных», Достоевский делает тему
нравственного распада личности, общества, семьи, вызываемого капитали­
стическим развитием, главной трагической темой всех своих произведений.
Но изображая с исключительной силой и глубиной распад и социальную
деградацию, обусловленные развитием капитализма, Достоевский совер­
шенно не отдавал себе отчета в действительных общественных причинах
этих явлений. Болезненно реагируя на противоречия современного ему исто­
рического развития, Достоевский не только не умел дать правильного объ­
яснения причин социальных противоречий и конфликтов, но давал им
ложное, глубоко ошибочное объяснение — объяснение, которое не прояс­
няло, а затемняло смысл изображаемого.
Не понимая, что моральные и психологические противоречия были
порождены социально-историческими условиями, Достоевский пытался
осмыслить их с реакционно-религиозной, идеалистической точки зрения.
Он утверждал, что европейское общество поражено жестоким недугом, так
как оно потеряло ту твердую моральную опору, которую дает религия.
Эта же болезнь свойственна, по мнению писателя, и русскому образован­
ному обществу, оторванному от народа. Революционные и социалистические
идеи, доказывал Достоевский, не только не способны вывести человечество
из тупика, но, напротив, будто бы заводят его в еще более безысходные
противоречия, лишь обманывая его ложными призраками свободы и
счастья. Поэтому единственным спасением для человечества Достоевскому
представлялся возврат к религиозной вере, сохранившейся в народе, кото­
рая одна может дать человечеству твердую моральную опору и избавить
его от гибельных софизмов индивидуалистической философии и морали,
способных оправдать любое нравственное беззаконие.
Эта реакционная система взглядов с начала 60-х годов всё с большей
силой вторгается в художественную ткань романов Достоевского, что при­
водит к резкому столкновению в них правдивого, обличительного начала
с ложным, реакционно-идеалистическим, к столкновению трагического,
сурового освещения социальной несправедливости и гнета — с выпадами
против передовой, революционной мысли, с призывами к страданию,
к безропотному подчинению заведенному порядку вещей. Эта двойствен­
ность в той или иной степени присуща всем крупным произведениям До­
стоевского, написанным после каторги. Обличение ложной «гордости»,
свойственной маленькому человеку, призыв к пассивному самоотречению,
к «смирению» отчетливо проступают в «Униженных и оскорбленных» при
изображении семьи Ихменевых, Нелли, самого рассказчика. Устами Наташи
Достоевский утверждает здесь, что счастье нужно «выстрадать», что «стра­
данием всё очищается» (III, 71). Каждый человек должен пройти мучи­
тельный путь от гордости к смирению, от эгоизма к самоотречению.
Этот путь проходят Наташа, Нелли, Ихменев.
Достоевский правдиво показывает, что трагизм положения «унижен­
ных и оскорбленных» состоит не только в унижениях, которым они под­
вергаются, но и в их разъединенности. «Говорят, сытый голодного не разу­
меет; а я, Ваня, прибавлю, что и голодный голодного не всегда поймет», —


44

ДОСТОЕВСКИЙ

говорит Ихменев (III, 237). Но единственный путь к взаимопониманию,
к сближению героев между собой Достоевский видит в смирении и стра­
дании.
Переводя противоречия общественной жизни в план внутренних,
моральных противоречий, в план борьбы «гордости» и «смирения», До­
стоевский отходит от принципа социальной оценки поведения личности.
Отсюда идеализация образа Алеши, в котором автора привлекают детская
кротость, незлобие, неизменное радостное равновесие духа, — те черты, ко­
торыми Достоевский позднее наделил своих положительных персонажей, —
князя Мышкина в «Идиоте» и Алешу Карамазова.
Однако реакционная общественная проповедь Достоевского терпит
крушение в самом романе. Ни один из героев романа не достигает счастья
путем пассивного протеста и самоотречения. Вопреки своим призывам
к страданию, Достоевский реалистически показывает, что покорность и
самоотречение Вани были одной из причин крушения его надежд и раз­
битой жизни. В конце романа герой читает в глазах Наташи признание в том,
что они «могли быть навеки счастливы вместе». Одной из самых сильных
страниц романа является описание смерти Нелли, которая и перед смертью
отказывается простить своего отца — Валковского и примириться с ним. Не
могут простить Валковского и другие герои. Устами сыщика Маслобоева
Достоевский осуждает наивную мечтательную «шиллеровщину», романти­
ческие иллюзии, мешающие «униженным и оскорбленным» взглянуть прямо
и трезво в глаза жизни. Несмотря на то, что Достоевский идеализирует
детское простодушие и кротость Алеши, последний всё же остается в изо­
бражении писателя бесхарактерным и легкомысленным эгоистом, предста­
вителем своей социальной среды со всеми присущими ей пороками.
Идейную и художественную противоречивость романа «Униженные и
оскорбленные» отметил Добролюбов в статье «Забитые люди». Признавая
Достоевского «одним из замечательнейших деятелей нашей литературы»,
а роман его «лучшим литературным явлением нынешнего <1861> года»,1
Добролюбов противопоставил этическим идеалам писателя иное, револю­
ционное толкование проблем, выдвинутых Достоевским в «Униженных и
оскорбленных» и в предшествующих произведениях. Герои Достоевского,
указывал Добролюбов, относятся в большинстве своем к числу тех «заби­
тых людей», которых в огромном количестве порождало в «среднем классе»
самодержавно-крепостническое «темное царство». Сочувствие «забитым лю­
дям», «боль о человеке», «гуманическое» направление, выражающееся
в умении обнаружить в забитом человеке «живую душу», горечь, раздра­
жение и протест против его униженного положения составляют, как показал
критик, сильную сторону творчества Достоевского. Однако в повестях и
романах Достоевского отражена также слабость «забитых людей», не со­
знающих, где искать выхода «из горького положения загнанных и заби­
тых», «уничтожающихся» перед силой гнетущих их обстоятельств, которые
они «не в состоянии даже обнять своим рассудком». Добролюбов подверг­
нул суровой критике идеализированное Достоевским смирение Вани. Он
указал, что Достоевский не смог вызвать у читателя ненависть к князю
Валковскому как к социальному типу, представителю «известного разряда
явлений».2 Роман Достоевского и его повести доказывают, писал Добро­
любов, что у тех «забитых людей» из «среднего класса», которых преиму­
щественно рисует писатель, нет «достаточной доли инициативы» для само­
стоятельной борьбы за свое освобождение. Эти люди будут освобождены
1 Н. А. Д обролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, стр. 367, 369.
2 Там же, стр. 375.


ДОСТОЕВСКИЙ

45

«не их собственными усилиями, но при помощи характеров, менее подверг­
шихся тяжести подобного положения, убивающего и гнетущего».1
Противоречия мировоззрения Достоевского начала 60-х годов, сказав­
шиеся в «Униженных и оскорбленных», отразились и в рассказе,«Скверный
анекдот» (1862). «Скверный анекдот» — ядовитая сатира на либерализм
правительственной администрации, во многом напоминающая своей беспо­
щадной злостью щедринскую сатиру на либералов. Герой этого рассказа,
Иван Ильич Пралинский, — генерал «новой», либеральной складки эпохи
реформ, толкующий о прогрессе, о гуманности с подчиненными, с презре­
нием относящийся к консерваторам старого типа, признававшим лишь одно
средство административного воздействия — розгу. Высмеивая усилия своего
героя доказать возможность новых «человеческих» отношений между на­
чальником и подчиненным, Достоевский заставляет его напиться до бес­
чувствия на свадьбе одного из своих чиновников, нарушить веселье свадьбы
и придать ей своим поведением характер «скверного анекдота».
Достоевский блестяще показывает, что либерал 60-х годов ничем не
отличается от консерватора-крепостника. В душе презирая народ, он, вместо
того чтобы обращаться к розге (как крепостник), стремится опутать со­
знание чиновника или мужика лживыми фразами о человеческом достоин­
стве, которым сам не верит, — фразами, представляющими лишь новые
«сети» для «уловления» человека: «Высеки в части, — это он нарочно ска­
зал, — так возражает либеральный герой Достоевского своему оппоненту,
консерватору. — Нет, врешь, сам секи, а я сечь не буду; я Трифона словом
дойму, попреком дойму, вот он и будет чувствовать. ..». Собираясь зайти
на свадьбу своего подчиненного, либеральный начальник рассуждает так:
«Разумеется, я, как джентльмен, на равной с ними ноге и отнюдь не требую
каких-нибудь особенных знаков... Но нравственно, нравственно дело дру­
гое: они поймут и оценят... они и я это разница-с. Земля и небо. Я не то,
чтобы хотел это внушать, но надо же... даже в нравственном смысле необ­
ходимо, что уж там не говори» (IV, 11, 14—15).
Но зло высмеивая либерализм правительственной бюрократии, бес­
пощадно обличая пустопорожнее либеральное фразерство, Достоевский
в «Скверном анекдоте» резко нападает и на прогрессивную демократическую
журналистику 60-х годов. Среди гостей на свадьбе чиновника Пселдонимова присутствует сотрудник сатирического журнала «Головешка» (назва­
ние которого пародирует «Искру»). Обиженный пренебрежительным отно­
шением генерала, сотрудник «Головешки» клянется в ненависти к нему и
тут же «громовым» голосом обличает его ретроградство.
Замечательно, однако, что, хотя Достоевский приписывает сотруднику
«Головешки» низменные мотивы и придает всему поведению его карика­
турный характер, основной смысл обвинений «обличителя» по адресу гене­
рала («вы пришли ломаться и искать популярности», «вы пришли похва­
литься гуманностью») полностью совпадает с авторской оценкой поведения
генерала. Вопреки своему желанию, писатель вынужден косвенно признать
справедливость той демократической критики либерализма, которую он
хочет высмеять в рассказе. Поэтому его попытка дискредитировать «Искру»
объективно не удалась.

8
Самым выдающимся произведением Достоевского начала 60-х годов
являются «Записки из мертвого дома». Несмотря на противоречия идей­
ной позиции писателя, эта книга принадлежит к числу замечательных
1 Там же, стр. 405.


46

ДОСТОЕВСКИЙ

произведений русской литературы начала 60-х годов, отразивших подъем
прогрессивной общественной мысли в эпоху падения крепостного права.
Достоевский работал над «Записками из мертвого дома» несколько
лет. Судя по воспоминаниям тюремного врача, первые наброски для буду­
щей книги были сделаны им еще на каторге. В Сибири Достоевский занес
в свою записную книжку множество характерных выражений, пословиц и
поговорок (услышанных им из уст арестантов и солдат), которыми он
воспользовался при работе над «Записками». Многие основные темы и
отдельные картины будущих «Записок» намечены уже в письме к страшему
брату от 22 февраля 1854 года, первом присланном из Омска после окон­
чания срока каторги. Однако к систематической работе над «Записками из
мертвого дома» Достоевский приступил лишь в 1859 году, а в печати на­
чало их появилось в сентябре 1860 года. Печатание «Записок» было закон­
чено в декабре 1862 года, когда во «Времени» появилась VIII глава второй
части, посвященная жизни политических заключенных, первоначально за­
прещенная цензурой. Длительность работы над «Записками» и перерывы
в печатании отдельных глав объясняются цензурными затруднениями,
с которыми должен был считаться Достоевский как бывший политический
ссыльный.
«Записки из мертвого дома» были первой книгой, посвященной опи­
санию царской каторги. С этим связано очень большое историческое зна­
чение этой книги. По определению Н. В. Шелгунова, «„Записки из мертвого
дома“ познакомили общество с судьбой целой категории несчастных лю­
дей», показали впервые «один из уголков русской жизни».1 Большое обще­
ственное значение «Записок» было отмечено Д. И. Писаревым и А. И. Гер­
ценом, сравнившим «Записки» по силе производимого впечатления с «Адом»
Данте и фресками «Страшного суда» Микеланджело. Герцен назвал «За­
писки из мертвого дома» «страшной книгой», «которая всегда будет красо­
ваться над выходом из мрачного царствования Николая, как известная
надпись Данте над входом в ад.. .».2
В отличие от осужденных на каторжные работы декабристов, которые
были направлены в одну тюрьму и подчинены специальной администрации,
петрашевцы были разосланы по разным крепостям и арестантским ротам
и подчинены местной общеуголовной администрации. Таким образом, они,
по замыслу царского правительства, должны были быть разобщенными,
лишенными возможности взаимной поддержки и вместе с тем должны
были оказаться на каторге в тех же тяжелых условиях, в которых находи­
лась вся масса арестантов.3 Это сделало более трудным для Достоевского
время пребывания на каторге, но вместе с тем близко столкнуло его с кре­
постной и солдатской массой и дало возможность узнать на собственном
опыте невыносимую жестокость порядков дореформенной каторги, грубость
и произвол тюремной администрации.
«Записки из мертвого дома» написаны от лица Александра Петровича
Горянчикова, осужденного на каторгу за уголовное преступление — убий­
ство жены. О преступлении Горянчикова и о нем самом рассказывается
во «Введении» к «Запискам». Однако введение это было написано Достоев­
ским лишь с целью удовлетворить требованиям цензуры. Предпослав его
1 Н. В. Шел гунов. Воспоминания. М.—Пгр., 1923, стр. 117.
2 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XVII, П.,
стр. 258.
3 М. Н. Г е р н е т. История царской тюрьмы, т. 2. Изд. 2-е, М.,
стр. 230—231.

1922.

1951,


ДОСТОЕВСКИЙ

47

тексту «Записок», Достоевский впоследствии совершенно не считался с ним.
Уже во второй главе читатель узнает, что герой был сослан на каторгу
не за уголовное, а за политическое преступление, об этом же многократно
говорится в ходе дальнейшего рассказа. Достоевский упоминает в «За­
писках» о своей встрече в Сибири с декабристами и о благотворном влия­
нии декабристов на нравы сибирской администрации, сочувственно расска­
зывает о польских революционерах-эмигрантах, с которыми он встретился
на каторге, вводит в рассказ ряд индивидуальных биографических штрихов
(встреча с «давнишними школьными товарищами» — военными, евангелие,
подаренное в Тобольске женами декабристов, жадное чтение книг в послед­
ние годы каторги и др.). Всё это заставляло современников воспринимать
«Записки из мертвого дома» не только как волнующий рассказ о страда­
ниях народа, об ужасах и несправедливости царской каторги, но и как
книгу о тяжелой судьбе политических ссыльных, об испытаниях, выпавших
на долю одного из деятелей русского освободительного движения. Это спо­
собствовало успеху, который имели «Записки» у передовой демократиче­
ской части русского общества начала 60-х годов.
Но главное место в «Записках» уделено не самому рассказчику, а об­
становке и людям, с которыми ему пришлось столкнуться на каторге.
Несмотря на безыскусственный тон рассказа, частые отступления и воз­
вращения рассказчика к тому, о чем ему уже приходилось говорить на пред­
шествующих страницах, «Записки из мертвого дома» отличаются четкой
и продуманной композицией. Постепенно Достоевский знакомит читателя
со всеми главными сторонами и характерными моментами каторжной жизни.
Читатель присутствует при том, как рассказчика заковывают в кандалы,
вместе с ним попадает в казарму и видит его глазами впервые раскры­
вающиеся перед заключенным быт и нравы арестантов, знакомится с адми­
нистрацией и разнообразным населением каторги, с зимними и летними
работами в остроге. Он попадает в баню, в тюремную больницу, узнает
не только обычную тяжелую жизнь заключенных, но и их праздничные
развлечения. «Записки из мертвого дома» содержат реалистическую кар­
тину всей жизни заключенного — от поступления в острог и до выхода на
свободу. Читатель знакомится не только с внешней стороной этой жизни,
но вместе с героем постепенно узнает более глубокие черты окружающих
его человеческих характеров и обстановки, знакомство с которыми нередко
разрушает первоначальное, поверхностное впечатление и дает богатую пищу
для обобщающих заключений и выводов.
В отличие от обычной для Достоевского нервной и драматической
манеры повествования, в «Записках из мертвого дома» рассказ проникнут
внешним спокойствием и эпической объективностью. Писатель как бы
боится придать рассказу личную, субъективную окраску и хочет, чтобы
факты говорили сами за себя. Рассуждения и выводы рассказчика Достоев­
ский излагает почти всегда чрезвычайно кратко, придавая им не столько
форму общих отвлеченных заключений, сколько форму размышлений,
непосредственно возбужденных увиденным и пережитым. Очень часто эти
размышления обрываются и не заканчиваются: они только формулируют
в более обобщенной форме те или другие частные наблюдения рассказчика,
указывают на сложность рассматриваемого им явления, требующего особого
внимания общества (например, на различие преступлений, за которые со­
вершившие их подвергаются одним и тем же наказаниям), но не указывают
собственного решения вопроса автором.
Несмотря на внешнее спокойствие и сдержанность рассказа, в каждой
строчке «Записок из мертвого дома» угадывается глубокое, взволнованное


48

ДОСТОЕВСКИЙ

чувство. Всё повествование в «Записках» проникнуто негодованием против
жестокости царской администрации и несправедливых порядков каторги,
согрето любовью и сочувствием к народу, являющемуся главной жертвой
этих порядков.
Достоевский с суровой простотой описывает грязную, отупляющую
обстановку арестантской казармы, тяжесть принудительного труда, произ­
вол представителей администрации, опьяненных своей властью и безнака­
занностью (как обрисованный в «Записках» плац-майор Кривцов). С боль­
шой силой написаны страницы, посвященные тюремной больнице, где лечат
свои спины наказанные шпицрутенами солдаты и где больные месяцами
болеют и умирают в кандалах. Достоевский показывает, что каторжная
система, основанная на постоянном насилии и издевательстве над заклю­
ченными, на подавлении всякого свободного проявления личности, на еже­
минутном ощущении ими стеснения и гнета, порождала со стороны арестан­
тов упорный, непрерывный протест. Не находя для себя других форм про­
явления, этот протест выливался в озлоблении, пьянстве, драках, тайном и
открытом разврате. Если безнаказанность каторжной администрации раз­
вращала ее и порождала дикое издевательство над арестантами, то постоян­
ное ощущение своего бесправия, стеснение и гнет, испытываемые арестан­
тами, имели на многих из них такое же развращающее, гибельное влияние.
Писатель не ограничивается критикой порядков каторги. Он выводит
в «Записках» целую вереницу народных типов.
В крепостной России 40—50-х годов значительное число приговорен­
ных к каторжным работам составляли крепостные крестьяне и солдаты,
осужденные за сопротивление произволу своих помещиков и офицеров.
По цензурным соображениям Достоевский не мог коснуться того разряда
заключенных, преступления которых были вызваны помещичьим гнетом.
Рассказ Достоевского об одном из таких заключенных крестьян, зарубив­
шем топором своего барина за насилие над его молодой женой, не вошед­
ший в текст «Записок», сохранился в памяти друга писателя А. П. Милю­
кова и передан последним в воспоминаниях о Достоевском.1
И однако тема крепостного права проходит красной нитью через все
«Записки». Уже на первых страницах «Записок» Достоевский подчерки­
вает, что основную массу заключенных в остроге составляли крепостные
крестьяне и солдаты, вынесшие из своей прежней жизни до каторги упор­
ную и непримиримую ненависть к дворянству. С этой ненавистью к господ­
ствующему классу рассказчик сталкивается в день своего поступления
в острог, и она сопровождает его в течение всей дальнейшей жизни на
каторге. «Вы — железные носы, вы нас заклевали!» (III, 497), — говорят
герою и его товарищам-дворянам арестанты из народа, отвергая с возму­
щением всякую мысль о возможности товарищества между ними. Достоев­
ский не скрывает, а прямо указывает читателю социальную причину этой
ненависти. «... они все прежде были или помещичьи, или из военного
звания. Сами посудите, могут ли они вас полюбить-с?» (III, 328) — заяв­
ляет герою один из дворян, с которыми он встречается на каторге, —
Аким Акимович.
Следует подчеркнуть, что «Записки из мертвого дома» писались До­
стоевским одновременно с «Рядом статей о русской литературе» и другими
статьями, в которых писатель пытался доказать, что в России дворянство

1 А. П. Милюков.
стр. 211—220.

Литературные

встречи

и

знакомства.

СПб.,

1890,


ДОСТОЕВСКИЙ

49

и народ составляли единое целое, что дух русского общества «пошире со­
словной вражды» (XIII, 41). Отголоски этих реакционных утверждений
Достоевского встречаются и на отдельных страницах «Записок из мертвого
дома». Однако в силу своей реалистической правдивости «Записки» служат
самым наглядным и убедительным опровержением славянофильских,
«почвеннических» идей Достоевского, ясно показывают глубокий и непри­
миримый характер ненависти народа к дворянству. Характерно, что куль­
минационным моментом описанного Достоевским театрального представле­
ния арестантов является сцена, в которой черти уносят барина в ад и его
слуга Кедрил радостно заявляет, что теперь он «один. . . без барина». До­
стоевский подчеркивает, что эти многозначительные слова вызвали у зрите­
лей «беспредельный» восторг (III, 441). Рисуя глубокую ненависть кре­
постного крестьянства к дворянству, Достоевский показывает, что со столь же
глубоким недоверием и отчуждением народ относился и к крепостнической
администрации, считая виновных в преступлениях перед начальством всегда
правыми. Если об убийствах помещиков их крепостными в «Записках»
не говорится, то об убийствах офицеров и лиц тюремной администрации,
вызванных невыносимыми издевательствами над подчиненными, рассказы­
вается несколько раз (Сироткин, Лучка).
В позднейших произведениях, особенно в «Дневнике писателя», До­
стоевский многократно полемизировал с материалистической теорией, объ­
ясняющей причины преступности влиянием социальной среды. Достоевский
утверждал, что материалистический взгляд на преступление как на обще­
ственное, социальное явление приводит якобы к оправданию преступника,
ибо переносит вину с его личности на общество и тем самым снимает с него
ответственность за совершенное преступление.
Достоевский сделал при этом много отдельных правильных замечаний
против натуралистического понимания среды и против софистики либе­
ральных адвокатов, которые пытались казуистически воспользоваться уче­
нием о социальной природе преступности для защиты интересов своих
клиентов. Однако рассматриваемая в целом полемика писателя была глу­
боко ошибочной и реакционной. Отказ от научного, материалистического
взгляда на преступление приводил самого Достоевского к воскрешению
церковного учения о стихийном стремлении человека к греху, о необходи­
мости для него «страдания» и религиозного покаяния.
Зачатки этого реакционного взгляда проскальзывают кое-где и в «За­
писках из мертвого дома», в особенности в начальных главах второй части,
посвященных описанию госпиталя. Однако отнюдь не они определяют
главное в содержании книги. Выводя на страницах «Записок» многочис­
ленные фигуры каторжников как из народной, так и из дворянской среды,
Достоевский в подавляющем большинстве случаев отчетливо показывает
социальную природу их преступлений и одновременно вскрывает социаль­
ный характер русского законодательства эпохи Николая I, связь его с кре­
постническим строем и проводившейся царизмом политикой угнетения
национальностей. С этой точки зрения объективное содержание «Записок»
также резко расходится с реакционными тенденциями взглядов самого
писателя.
Достоевский указывает на связь преступности с бродяжничеством,
с нищетой и бесправием широких масс населения. Он отмечает, что каторж­
ная работа зачастую по трудности не превосходит, а уступает работе кре­
постного мужика, что многие из арестантов, попав на каторгу, чувствуют
себя более сытыми и даже более вольными в атмосфере каторжного «това­
рищества», чем они были до каторги. Эта сторона «Записок из мертвого
4

Зак. № 774


50

ДОСТОЕВСКИЙ

дома» вызвала при опубликовании первых глав особые опасения цензуры,
испугавшейся, что каторжная жизнь, описанная Достоевским, может послу­
жить в условиях царской России соблазном для «людей неразвитых»
(III, 567).
Достоевский осуждает в «Записках из мертвого дома» жестокость
политики религиозного и национального угнетения, проводившейся цариз­
мом. С большой симпатией обрисованы в «Записках» стародубовский ста­
рик-раскольник, лезгинец Нурра, дагестанский татарин Алей. Не скрывая
своих идейных расхождений с польскими дворянами-революционерами,
Достоевский в то же время описывает их с глубоким сочувствием, горячо
возмущается издевательством над ними тюремного начальства, высоко оце­
нивает их нравственную стойкость.
Несмотря на своеобразие описанного в «Записках из мертвого дома»
«уголка русской жизни», книга эта во многом примыкает к тому ряду реа­
листических книг о народе, который был открыт «Записками охотника»
Тургенева. Вслед за Тургеневым, Григоровичем, Писемским Достоевский
выводит на страницах «Записок» галерею людей из народа, удивительная
одаренность и юмор которых ярко сверкают на темном фоне каторжной
жизни.
Еще в письме к брату от 22 февраля 1854 года, рассказывая о впе­
чатлениях своей жизни на каторге, Достоевский писал: «Сколько я вынес
из каторги народных типов, характеров! Я сжился с ними, и потому, ка­
жется, знаю их порядочно. Сколько историй бродяг и разбойников и вообще
всего черного, горемычного быта. На целые томы достанет. Что за чудный
народ» (П., I, 139). Соприкосновение с народом, близкое знакомство и
общение с ним в годы каторги Достоевский всегда считал главным собы­
тием всей своей жизни, хотя под влиянием своих реакционных взглядов он
стремился позднее придать этим воспоминаниям ложную, религиозную
окраску.
Достоевский показывает в «Записках» трудолюбие и энергию людей
из народа, свойственное им высокое чувство собственного достоинства и
справедливость. Огромная художественная чуткость и яркая талантливость
большей части арестантов раскрыта при описании театрального представ­
ления в остроге — описании, которое составляет идейную и художественную
вершину первой части «Записок». Эпизоды покупки Гнедка и выпуска
арестантами на волю крепостного орла характеризуют хозяйственность,
свойственную арестантам, их жизнелюбие и неистребимую любовь к сво­
боде. Воспроизводя прибаутки арестантов, характерные народные выра­
жения, пословицы и поговорки, вошедшие в их язык, Достоевский показы­
вает свойственный людям из народа юмор, меткость и точность опреде­
лений, даваемых ими окружающим людям и вещам.
С большой теплотой обрисованы в «Записках» тихий и простодушный
Сироткин, трудолюбивый, хозяйственный Сушилов, Баклушин, юмор и
яркая одаренность которого раскрываются в сцене представления. Рисуя
суровые фигуры «отчаянных» — Петрова, Орлова, Достоевский умеет по­
казать ту огромную внутреннюю энергию, силу, решительность, которые
им свойственны и которые в других условиях могли бы найти для себя
иное применение.
Для реалистического стиля «Записок из мертвого дома» характерно
совершенное отсутствие в них той идеализации каторжных типов, которая
была свойственна не только некоторым романтикам (Гюго), но и выдаю­
щимся реалистам Запада (Бальзак). В глазах Достоевского каторж­
ник не противопоставлен современному обществу, не окружен фаль­


ДОСТОЕВСКИЙ

51

шивым романтическим ореолом бунтаря против скуки и прозы обыденной
буржуазной жизни. Давая портреты арестантов, вводя в повествование их
рассказы о своем прошлом, Достоевский стремится в противоположность
Гюго и Бальзаку (которых он очень любил) реалистически показать психо­
логическое и социальное разнообразие характеров каторжников и причины
их преступлений, показать, что каждый из них является тем, чем сделала
его, с одной стороны, предшествующая жизнь, а с другой — влияние ка­
торги.
Достоевский не скрывает того, что среди арестантов ему пришлось
увидеть и людей, отталкивающих, развращенных губительным влиянием
уголовно-преступной среды, бессмысленно жестоких, трусов и фанфаронов.
Таковы Газин, хвастливый и любующийся собой Лучка.
Каторжники для Достоевского—это не особый разряд людей, а люди
из народа, характеры которых отражают как светлые, так и темные, отри­
цательные стороны народной жизни в условиях царской России: темноту
и невежество народных масс, их предрассудки и пороки, порожденные суще­
ствующими порядками. Достоевский не идеализирует также языка каторги,
он пользуется при передаче речи своих персонажей народными выраже­
ниями и поговорками, но избегает специфически каторжного жаргона.
Пребывание на каторге привело Достоевского к пессимистическому
выводу о том, что революционеры, как и весь верхний «культурный» слой
общества, трагически оторваны от народа, от «почвы». Этот взгляд До­
стоевского получил отражение и в «Записках из мертвого дома». Однако
изображение взаимоотношений народа и интеллигенции в «Записках»
еще лишено той ложной тенденциозной окраски, которую оно приобрело
в позднейших произведениях Достоевского. В эпилоге «Преступления и
наказания», описывая жизнь Раскольникова на каторге, Достоевский
объясняет враждебное отношение народной среды к Раскольникову тем,
что он «безбожник», атеист. В «Записках из мертвого дома» изображение
взаимоотношения народа и политических заключенных выдержано еще
в реалистическом духе. Народ смотрит здесь на политических заключенных
недоверчиво постольку, поскольку он видит в них дворян, к которым жизнь
приучила его относиться с недоверием. Это не мешает людям из народа
принимать участие в судьбе рассказчика, дружеским отношениям между ним
и Алеем, Сушиловым. Рисуя свободолюбие народных масс, их враждеб­
ность к дворянству и крепостнической администрации, Достоевский тем
самым показывает, что политическая борьба с самодержавием и крепостни­
чеством не была беспочвенной, но отражала интересы народа.
Подводя итог своим впечатлениям, Достоевский подчеркивал, что
большинство людей из народной среды, с которыми ему пришлось встре­
титься на каторге, принадлежали не к худшим, а к лучшим элементам
народа. Он указывает на то, что более половины каторжников были грамот­
ными, что составляло резкий контраст с неграмотностью подавляющей
массы населения крепостной России. Суровым упреком существующему
строю звучали заключительные слова «Записок»: «И сколько в этих сте­
нах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь
даром! Ведь надо уж всё сказать: ведь этот народ необыкновенный был
народ. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный
народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли
ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват?» (III, 559).
Хотя сам Достоевский и не давал прямого ответа на этот вопрос, но
вся логика его книги приводила к тому единственно правильному выводу,
который сделала из нее передовая демократическая часть общества
4*


52

ДОСТОЕВСКИЙ

60.-х годов, увидевшая в «Записках из мертвого дома» обвинение по адресу
самодержавия и крепостнического строя тогдашней России.

9
Летом 1862 года Достоевский совершил впервые поездку за границу.
Он посетил Германию, северную Италию, Францию, заезжал в Лондон,
где встретился с А. И. Герценом. Впечатления от этой заграничной поездки
Достоевский изложил в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863).
Писатель дал здесь глубокую и резкую сатиру на общественную и
культурную жизнь буржуазной Франции времен Наполеона III, нарисовал
потрясающую картину капиталистического Лондона, выступил с гневным
протестом против лицемерия господствующих классов Западной Европы
и Америки.
Достоевский приехал в Лондон вскоре после открытия всемирной вы­
ставки, которая должна была, по замыслу ее организаторов, служить вы­
ражением безграничного могущества капиталистической цивилизации.
Однако несравненно большее впечатление, чем Хрустальный дворец и все­
мирная выставка, на великого русского писателя произвели рабочие квар­
талы Лондона с их «полуголым, диким и голодным населением» (IV, 75),
нищета и отупление масс, улицы и кофейни, кишащие публичными женщи­
нами. Капиталистический Лондон предстал перед Достоевским в качестве
символа жестокой и бесчеловечной власти современного «Ваала» — бур­
жуазной цивилизации, торжество которой куплено ценой рабского труда,
крови и слез миллионов людей.
В тех главах «Зимних заметок о летних впечатлениях», которые посвя­
щены Франции 1860-х годов, Достоевский во многом примыкает к тра­
диции герценовской публицистики конца 1840-х годов. Вслед за Герценом,
изобразившим в «Письмах из Франции и Италии» торжество сытой бур­
жуазии во Франции и ее кровавую расправу над парижским пролетариа­
том в 1848—1849 годах, Достоевский рисует дальнейший этап в развитии
французской буржуазии, преуспевающей под охраной бонапартистской
империи, лицемерной, трусливо жмущейся от постоянного страха потерять
свое место под солнцем.1
Заявляя, что из всех лозунгов французской буржуазной революции
XVIII века осуществился лишь один: власть буржуа, ставшего по слову
аббата Сийеса из «ничего» — «всем», Достоевский вскрывает формальный
характер буржуазных идеалов свободы и равенства. Он указывает на то,
что свобода в буржуазном государстве — это свобода для богатых, свобода
для тех, которые имеют «миллион». «Дает ли свобода каждому по
мильону?—спрашивает Достоевский. — Нет. Что такое человек без
мильона? Человек без мильона есть не тот, который делает всё, что угодно,
а тот, с которым делают всё, что угодно» (IV, 85).
Полемизируя с либералами, Достоевский заявляет, что буржуазная
цивилизация — «не развитие, а, напротив, в последнее время в Европе
всегда стояла с кнутом и тюрьмой над всяким развитием». Цивилизация,
пишет он (намекая на социалистическую критику общества), «уже осуждена
давно на самом „Западе“, где за нее стоит „один собственник“, желающий
„спасти свои деньги“» (IV, 66, 67).
Однако, хотя в своей критике капиталистических порядков Запада
Достоевский поднимается до большой обличительной _силы, в «Зимних
1 См. А. С. Долинин. Достоевский и Герцен. Сборник «Достоевский». Статьи и
материалы. Пб., 1922, стр. 273—324.


ДОСТОЕВСКИЙ

53

заметках о летних впечатлениях» отчетливо отразились и реакционные
черты, присущие его критике капитализма.
Критика буржуазной цивилизации у Достоевского имеет романтиче­
ский оттенок. Писатель пользуется в своей критике капитализма отвлечен­
ными библейскими, апокалиптическими образами. Будущее Западной
Европы представляется ему в виде фантастической картины разрушения
и гибели человеческой культуры. Исходя из своего пессимистического
взгляда на грядущие судьбы цивилизации, Достоевский выражает неверие
в то, что победа рабочего класса приведет к уничтожению буржуазного
строя, к торжеству социализма. На Западе, доказывает он, «все собствен­
ники или хотят быть собственниками», не исключая рабочего; «работники; —
утверждает Достоевский, — тоже все в душе собственники: весь идеал их
в том, чтоб быть собственниками и накопить как можно больше вещей»
(IV, 81—85). Поэтому Достоевский приходит к выводу, что социализм
во Франции невозможен. Западный мир тоскует о братстве, но в нем отсут­
ствуют действительные предпосылки для братства из-за безраздельного
торжества «единичного», «личного» начала. С этой точки зрения Достоев­
ский противопоставляет ему Россию, которая призвана показать народам
Запада образец «братского, любящего начала» (IV, 87).
Наблюдая упрочение капитализма на Западе, рост политического мо­
гущества буржуазии и усиление ее влияния на верхушку рабочего класса,
Герцен в 50-х и в начале 60-х годов также высказывал сомнение в том, что
революция на Западе сможет победить, и выдвигал мысль, что Россия, со­
хранившая начала общинного устройства, сможет благодаря этому помочь
движению западноевропейских народов к социализму. Однако скептицизм
Герцена был, по выражению Ленина, «формой перехода от иллюзий „над­
классового“ буржуазного демократизма к суровой, непреклонной, непобе­
димой классовой борьбе пролетариата».1 Разрывая с буржуазными иллю­
зиями в социализме, Герцен двигался к более высокой ступени революцион­
ного мировоззрения. Его скептицизм был следствием разочарования
в прежних средствах борьбы, а не разочарования в идее социализма. Идеа­
лизация общинного землевладения у Герцена была отражением демократи­
ческой, крестьянской идеи «права на землю», направленной против помещичье-крепостнического землевладения. В отличие от Герцена, Достоев­
ский, противопоставляя Россию капиталистическому Западу, защищал не
идеи социализма и классовой борьбы, а идеи христианского братства и
духовного единения высших классов и народа. В то время как Герцен стре­
мился обосновать историческую роль России с материалистических пози­
ций — особенностями сохранившейся в ней формы крестьянского землевла­
дения, — Достоевский в самой крестьянской общине видел лишь проявле­
ние религиозно-моральных идеалов, «братского, любящего начала». Он
отвергал необходимость борьбы за изменение материальных условий жизни,
за экономические и политические преобразования, выдвигая вместо йгее
реакционно-утопические религиозные идеалы. Это делает Достоевского
в «Зимних заметках», несмотря на близость стиля их лучших, обличитель­
ных страниц к стилю Герцена-публициста, прямым идейным антагонистом
Герцена, как и всего революционного лагеря 60-х годов.
Антагонизм между Достоевским и революционно-демократическим
движением 60-х годов, отчетливо сказывающийся в «Зимних заметках
о летних впечатлениях», нашел свое еще более прямое, сознательное и от­
крытое выражение в повести «Записки из подполья» (напечатанной в жур­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 11.


54

ДОСТОЕВСКИЙ

нале «Эпоха» в 1864 году). Достоевский выступил здесь с попыткой яро­
стного опровержения материалистической философии и социалистических
идеалов революционной демократии 60-х годов.
«Записки из подполья» написаны от лица обиженного жизнью от­
ставного чиновника, полного неистовой злобы и презрения к окружающему
миру и к самому себе. Сам Достоевский называет героя «Записок» «анти­
героем». Достоевский, писал Горький, «в лице героя „Записок из под­
полья“... дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата. С торжеством
ненасытного мстителя за свои личные невзгоды и страдания, за увлечение
своей юности Достоевский фигурой своего героя показал, до какого под­
лого визга может дожить индивидуалист из среды оторвавшихся от жизни
молодых людей XIX—XX столетий».1
Образ героя «Записок из подполья» — реакционный вариант того
образа «маленького человека», который с противоположных позиций был
обрисован в ранних повестях Достоевского. В течение долгих лет герой
«Записок» подвергался обидам и оскорблениям со стороны вышестоящих и
болезненно переживал свое, унижение. Но ощущение обиды и несправедли­
вости существующего порядка вещей не вызвало у него чувства солидар­
ности с другими бедняками, желания помочь им, как это было у Макара
Алексеевича Девушкина. Герой «Записок» — индивидуалист до мозга ко­
стей. Окружающая действительность представляется ему «каменной сте­
ной», равнодушной к нему и к его страданиям. Подвергаясь унижениям, он
не искал реального выхода, а молча складывал обиды в своем сердце, меч­
тая втайне о мести своим обидчикам и в то же время ощущая внутренне
отвращение к самому себе за свою злобу и бессилие. Чувство презрения
к людям, благоденствующим в условиях существующих порядков, сме­
няется в его искалеченной душе вспышками мучительной зависти к ним и
жаждой самому испытать наслаждения власти и господства над более сла­
бым. За благородными порывами у него неизбежно следуют раскаяние и
злоба на себя за свою «глупость», желание насмеяться над самим собой и
окружающими при помощи какого-нибудь грязного и подлого поступка.
Горький писал, что образ героя «Записок из подполья» вмещает в себе
характерные черты «многих социальных вырожденцев, созданных анархи­
ческим влиянием бесчеловечных условий капиталистического государ­
ства».2 Дворянско-крепостническое и буржуазное общество порождает
немало различных элементов социального распада и деградации человече­
ской личности. Особенно много людей типа героя «Записок из подполья»
создала предимпериалистическая и империалистическая эпоха.
Однако сам Достоевский совершенно не понимает, что изображенный
им тип «подпольного» человека с его злобой и бессилием, с его дикими анти­
общественными порывами является социальным типом, порожденным опре­
деленной конкретной исторической эпохой, — эпохой развивавшегося в 60-е
годы капитализма. Различие между человеком «из подполья» и людьми
других общественных слоев представляется Достоевскому не качественным,
а лишь количественным. Достоевский пытается утверждать, что психологи­
ческая раздвоенность и уродливые антисоциальные инстинкты человека
«из подполья» свойственны в большей или меньшей степени всякому че­
ловеку и являются проявлением «извечных» свойств человеческой природы.
Чем выше сознание человека, чем больше он способен отдать себе отчет
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 27, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 313.
2 Там же, стр. 313.


ДОСТОЕВСКИЙ

55

в содержании своей внутренней жизни, чем честнее и беспощаднее он от­
носится к самому себе, утверждает Достоевский, тем яснее он должен ви­
деть скрытые в нем черты «подпольного» человека, если только он не хочет
спрятаться от «живой жизни» в мире отвлеченных, книжных представле­
ний о ней. Считая черты «человека из подполья» якобы принадлежностью
всякого человека, Достоевский возрождает реакционную средневековую
идею о «злом начале», скрытом в человеческой душе, о греховности плот­
ской природы человека, которая нуждается в религиозном «обуздании».
«Записки из подполья» состоят из двух частей. В первой из них До­
стоевский, развивая мрачную философию человека «из подполья», проти­
вопоставляет ее революционно-демократическим идеям Чернышевского и
его социалистическим идеалам, отразившимся в романе «Что делать?».
Достоевский заявляет устами своего героя, что основным стремлением че­
ловеческой натуры является не стремление к счастью, как полагали просве­
тители XVIII века, а стремление к проявлению во что бы то ни стало
своего индивидуального, личного начала. Он несправедливо утверждает,
что материалистическая философия Чернышевского ведет к фатализму,
превращающему человека в «штифтик», а его революционно-демократиче­
ская мораль — к вульгарному утилитаризму. Вера Чернышевского в воз­
можность гармонического сочетания общественных и личных интересов и
построения на этой основе социалистического общества злобно высмеи­
вается Достоевским как отвлеченная утопия, оторванная от действитель­
ных потребностей человека. Достоевский доказывает, что социалисты, счи­
тающие, что причины общественных болезней заключаются в социальных
условиях, принимают «ближайшие и второстепенные» причины зла за «пер­
воначальные». Подлинной, «первоначальной» причиной человеческих стра­
даний является не несовершенство социальных условий, а извечная проти­
воречивость самой природы человека. Социалистическим взглядам Черны­
шевского Достоевский противопоставляет анархическую идею безгранич­
ного своеволия личности, не признающей ни малейшего стеснения своих
прав и готовой отстаивать их, вплоть до права на страдание и разрушение.
Последние, по утверждению Достоевского, являются вечным и необходи­
мым законом существования, так как без них остановилось бы развитие
человечества. Реакционные идеи, впервые изложенные в первой части «За­
писок из подполья», Достоевский позднее постоянно вкладывал в уста ге­
роев своих романов и развивал на страницах «Дневника писателя».
Та же реакционно-полемическая тенденция лежит и в основе второй
части «Записок из подполья». Если в первой половине «Записок» вы­
смеяны теоретические философские и социальные идеалы революционных
демократов 60-х годов, то вторая половина «Записок» направлена против
их практической общественной программы. Достоевский избирает здесь
своей мишенью стихотворение Некрасова «Когда из мрака заблужденья»
(1845). В нем великий поэт рассказал, как молодой демократ-разночинец
помогает женщине, выброшенной на мостовую большого города, обрести
свое человеческое достоинство и начать новую жизнь. Пародируя стихотво­
рение Некрасова, Достоевский заставляет «человека из подполья» разы­
грать перед «падшей» женщиной роль проповедника «высокого и прекрас­
ного» для того, чтобы герой его мог тем ярче обнаружить после этого свой­
ственные ему задатки мучителя и палача. В противовес революционным
демократам Достоевский утверждает, что прежде чем отдельный человек
получит право на спасение других несчастных, он должен нравственно ис­
целиться сам, так как низкое, грязно эгоистическое начало присуще ка­
ждой человеческой личности.


56

ДОСТОЕВСКИЙ

М. Горький охарактеризовал реакционную философию героя «Запи­
сок из подполья» как «анархизм побежденных».1 Нигилизм героя «Запи­
сок из подполья», его проповедь своеволия личности и безразличия к обще­
ственным интересам, его глумление над социалистическим идеалом русских
революционных демократов оказали влияние на идеологию «веховской»
интеллигенции в эпоху реакции 1907—1909 годов, на реакционную часть
западноевропейской буржуазной интеллигенции. Нигилизм подобного типа,
который, по выражению Горького, капитализм «внушал и всецело оправ­
дывал», является прямой противоположностью идеям социалистического
гуманизма, традициям и идеалам советского общества.
«Записки из подполья» встретили резкий отпор со стороны Щедрина
в его «драматической были» «Стрижи», где язвительно высмеивались ре­
дакторы журнала «Эпоха» и его сотрудники («Современник», 1864, V).
Намекая на реакционный характер критики материализма и социализма
в «Записках из подполья», на возрождение Достоевским средневекового
учения о первородном грехе, Щедрин сравнивал идеи Достоевского
с идеями Фомы Аквинского. Философию героя «Записок из подполья»
Щедрин выразительно охарактеризовал как «альбинизм (т. е. бледную не­
мочь) мысли».2
«Стрижи» были одним из звеньев ожесточенной полемики между
«Эпохой» и «Современником», которая продолжалась на всем протяжении
издания «Эпохи». Со стороны «Современника» против идей Достоевского
и других сотрудников «Эпохи» выступали Щедрин и Антонович. Достоев­
ский отвечал Щедрину в памфлете «Господин Щедрин или раскол в ниги­
листах» («Эпоха», 1864, № 5) и других заметках. И Щедрин, и Достоев­
ский допустили в своих статьях ряд личных выпадов, вызванных раздраже­
нием, но основная линия их полемики, в которой Щедрин защищал рево­
люционно-демократические традиции Чернышевского и Добролюбова,
носила глубоко принципиальный характер.
Памфлетом против революционно-демократического лагеря явилось и
последнее произведение, напечатанное Достоевским в «Эпохе», — фанта­
стический рассказ «Крокодил» (первоначально — «Необыкновенное собы­
тие или пассаж в Пассаже», 1865). Описывая здесь чиновника, проглочен­
ного крокодилом, но оставшегося при этом в живых и в желудке кроко­
дила собирающегося стать «новым Фурье», изобрести «новую собственную
теорию новых экономических отношений» (IV, 214), Достоевский насытил
весь рассказ элементами пародии на идеи как либерального, так и револю­
ционно-демократического лагеря и повторил ряд своих прежних выпадов
против «Что делать?» Чернышевского. «Крокодил» вызвал негодование
прогрессивной журналистики и обвинение в том, что в рассказе содер­
жится не только критика идей Чернышевского, но и злобная насмешка над
его осуждением. Достоевский в 1873 году выступил с опровержением
этого обвинения («Нечто личное» в «Дневнике писателя» за 1873 год),
категорически отрицая, что в рассказе содержатся намеки на личность и
биографию Чернышевского. Это заявление, сделанное вскоре после издания
«Бесов», в период наиболее острой идейной борьбы Достоевского с револю­
ционным движением, очень важно для определения его общественной пози­
ции. Оно показывает, что, борясь с идеями «Современника», Достоевский
в то же время считал важным отмежевать себя от той помещичье-крепост1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, 1953, стр. 308.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VI, 1937,
стр. 470.


ДОСТОЕВСКИЙ

57

нической и придворной клики, которая организовала осуждение Чернышев­
ского или выражала свое сочувствие этому позорному акту царского пра­
вительства.
Летом 1864 года умер М. М. Достоевский. После смерти брата писа­
тель продолжал один издание журнала, но на февральской книжке
1865 года вынужден был прекратить его из-за неуспеха и долгов. После
прекращения «Эпохи» Достоевский очутился в чрезвычайно тяжелом ма­
териальном положении, так как он принял на себя не только заботы
о семье брата, но и уплату его долгов. Освободиться от претензий кредито­
ров Достоевскому удалось лишь в последние годы жизни: почти все свои
произведения 60-х и 70-х годов он был вынужден писать в обстановке по­
стоянной нужды, подвергаясь эксплуатации издателей и назойливому пре­
следованию кредиторов.

10
Реакционные стороны мировоззрения Достоевского, отразившиеся
в «Записках из подполья», не могли заглушить обличительной силы его
творчества. В пореформенные годы Достоевский продолжал внимательно
присматриваться к происходящим в России историческим переменам. Он
сознавал, что рушится «благообразие» патриархальных форм жизни, его
волновали нищета и страдания широких слоев населения, рост преступ­
ности, разложение семьи, усиление могущества «золотого мешка».
Достоевский понимал, что современная ему Россия переживала мучи­
тельную переходную эпоху, что самые различные слои русского общества
его времени испытывали чувство неудовлетворенности заведенным поряд­
ком вещей. Сознавая развращенность великосветской аристократической
среды, писатель в то же время ясно видел губительный характер власти
денег, понимал, что победа буржуазно-мещанских идеалов несет с собой
измельчание и вырождение личности, торжество умственной и нравствен­
ной ординарности.
В своих романах и публицистике Достоевский полемизировал с рево­
люционным лагерем. Однако он не мог при этом не испытывать сознания
важности тех вопросов, которые поднимали русские революционеры. Раз­
витие освободительного движения привлекало внимание Достоевского
к наиболее «больным» вопросам общественной жизни, заставляло от­
зываться на них в своем творчестве, а это неизбежно приводило писателя
к противоречию с реакционными тенденциями его мировоззрения.
Указанные особенности творчества Достоевского проявились в его
романах 60—70-х годов и прежде всего в романе «Преступление и нака­
зание».
Вскоре после прекращения «Эпохи» Достоевский задумал роман
«Пьяненькие», который он 11 июня 1865 года предложил издателю «Оте­
чественных записок» Краевскому. Сюжет «Пьяненьких» явился зароды­
шем «Преступления и наказания», куда изображение семьи пьяницычиновника Мармеладова вошло в качестве одной из сюжетных линий.
Выехав в июле 1865 года за границу, Достоевский продолжает здесь ра­
боту над романом, замысел которого вскоре осложняется новыми, более
широкими темами. После длительной работы, в ходе которой первоначаль­
ная форма повествования от лица героя была заменена повествованием от
автора, «Преступление и наказание» в 1866 году появилось в журнале
«Русский вестник».


58

ДОСТОЕВСКИЙ

«Преступление и наказание» — один из выдающихся романов русской
и мировой литературы. Роман этот сразу был оценен читателями и крити­
кой как произведение, замечательное по своей оригинальности, глубине
психологического анализа и художественной силе. После выхода «Преступ­
ления и наказания» имя Достоевского (несмотря на различное отношение
к его взглядам представителей разных общественных лагерей) получило
всеобщее признание как имя одного из крупнейших мастеров русского
художественного слова, заняло в сознании читателей место рядом с име­
нами Толстого, Тургенева, Гончарова, Островского. Но в этом романе
Достоевского получили выражение и все противоречия его творчества и
мировоззрения, что было отмечено тогда же демократической критикой.
«Преступление и наказание» — психологическая история преступления
и его нравственных последствий. Однако герой «Преступления и наказа­
ния», Раскольников, — не обычный преступник. Свое преступление он со­
вершает под влиянием созданной им философской теории. Самое преступ­
ление Раскольников рассматривает как проверку правильности этой тео­
рии. Психологический анализ состояния преступника до и после соверше­
ния убийства в романе слит воедино с анализом философской теории Рас­
кольникова, которая представляется Достоевскому своего рода «знамением
времени», выражением идейных и нравственных шатаний, характерных для
значительного числа представителей молодого поколения из разночинной
демократической среды.
Образ Раскольникова имел в русской и западноевропейской литера­
туре ряд литературных предшественников. К ним относятся пушкинский
Германн, герои «петербургских повестей» Гоголя, Растиньяк в романе
Бальзака «Отец Горио» (1834—1835). В одной из глав «Отца Горио»
Растиньяк в беседе со своим другом Бьяншоном обсуждает вопрос о том,
может ли человек построить свое счастье на преступлении. Этот философ­
ский диалог вызван предложением Вотрена, сделанным Растиньяку, дать
свое молчаливое согласие на убийство сына банкира Тайфера. В резуль­
тате убийства дочь банкира окажется богатой наследницей и Растиньяк,
женившись на ней, сможет не только стать владельцем громадного со­
стояния, но и помочь своим сестрам.
Однако, по сравнению с образами молодых людей, созданными пред­
шественниками Достоевского, образ Раскольникова обогатил русскую и
мировую литературу новыми чертами. Образ этот отразил следующую
ступень в разработке всего того широкого круга философских и социаль­
ных вопросов, которые были вызваны развитием капитализма в России
и на Западе и влиянием его на психологию личности. Этим объясняются
мировое значение романа Достоевского и тот широкий резонанс, который
«Преступление и наказание» вызвало почти во всех странах мира.
Раскольников — студент, принужденный из-за бедности оставить уче­
ние. Его мать, жена провинциального чиновника, живет после смерти мужа
на небольшой пенсион. Почти все деньги она посылает сыну, в котором
видит свою единственную опору в будущем. Сестра Раскольникова, Дуня,
чтобы помочь матери и брату, вынуждена была поступить гувернанткой
в семейство богатых помещиков, где она подвергается унижению и обидам.
Раскольников — одаренный от природы и честный юноша. Живя в тес­
ной каморке на пятом этаже многоэтажного петербургского дома близ
Сенной, наблюдая жизнь бедноты и мещанского населения Петербурга,
Раскольников сознает, что не только он один, но и тысячи других окру­
жающих его людей обречены существующим порядком на нищету и не­
справедливость, задыхаются в атмосфере унижения и бесправия.


ДОСТОЕВСКИЙ

59

Но вместе с тем Расколь­
ников болезненно горд, не­
общителен, полон сознания
своей исключительности. Он
не привык к обществу других
И
людей, избегает его, не дове­
ряет окружающим. Замкнув­
шись в самом себе, уйдя от
всех, «как черепаха в свою
скорлупу» (V, 25—26), он
старается решить вопросы,
которое вызывает у него
сознание
несправедливости
ВЪ ШЕСТИ чкшъ сь эпидогомъ
окружающей жизни, и найти
из них выход своими соб­
е. н. д о с т о е в с к л г о
ственными силами. Расколь­
ников создает теорию о праве
сильной личности на преступ­
ИЗДАН1Е ИСПРАВЛЕННОЕ
ление, рассматривая последнее
как форму протеста против
ТОМЪ I
несправедливости существую­
щего порядка, при котором
молодые и свежие силы обре­
чены на гибель, в то время,
как богатство находится в ру­
ПЕТЕРБУРГЕ
ках немногих ростовщиков и
Издаже А. Юазунвка, 3. Ирака н ff. Вейдекштрауха
богачей, жизнь которых за­
1867.
конно вызывает лишь отвра­
щение и ненависть.
Раскольников не вериг
в «обыкновенных», рядовых
Титульный лист первого издания. 1867.
людей, в массу. Он противо­
поставляет им немногих из­
бранных «необыкновенных» людей, способных возвыситься над предрассуд­
ками толпы. В статье, напечатанной в газете «Периодическая речь», он
стремится историческими примерами обосновать эту реакционную систему
идей, предвосхищающую философию Ницше и другие реакционные учения
буржуазной философии и морали предимпериалистической и империали­
стической эпохи. Раскольников доказывает, что развитие человечества
всегда совершалось лишь благодаря тому, что исторические деятели не чув­
ствовали себя связанными теми моральными нормами, которым подчиня­
лась масса, но дерзко преступали и нарушали их, и именно это доставило
им впоследствии всеобщее уважение и признание. Из этого Раскольников
стремится вывести право сильной личности нарушать моральные нормы,
обязательные для массы, не останавливаясь в необходимых случаях перед
преступлением и человеческими жертвами. Чтобы доказать себе, что он
сам является подобной сильной личностью, что он имеющий право, «Напо­
леон», а не «тварь дрожащая» (V, 342), Раскольников убивает старухуростовщицу с целью овладеть спрятанными у нее деньгами.
Достоевский заставляет Раскольникова в различные минуты по-раз­
ному объяснять мотивы и цели своего преступления. Иногда Раскольни­
кову кажется, что главным мотивом, толкнувшим его на убийство ростов­
щицы, было желание испытать свои силы, убедиться в том, принадле-

ПРЕСТУПЛЕШЕ


60

ДОСТОЕВСКИЙ

жит ли он к той породе людей, к которой принадлежал Наполеон и дру­
гие «необыкновенные» люди. Порою же Раскольников пытается объяснить
свое преступление иначе — тем, что, убивая ростовщицу, он хотел обла­
годетельствовать мать, сестру и других, одаренных и несправедливо стра­
дающих людей. Эти различные объяснения, отражающие колебания Рас­
кольникова между идеей буржуазного «сверхчеловека» и индивидуалисти ­
ческим протестом против буржуазного строя жизни, не меняют, однако,
как прекрасно сознает сам герой, сущности его преступления, в основе
которого лежит стремление утвердить свою личность анархическим, анти­
общественным путем.
Как отметила немецкая писательница А. Зегерс, Достоевский в «Пре­
ступлении и наказании» в одно время с Толстым (в «Войне и мире»)
дает свое решение темы Наполеона, которую оба писателя связывают
с темой буржуазного индивидуализма.1 Так же, как Толстой в «Войне и
мире», Достоевский в «Преступлении и наказании» отвергает культ На­
полеона, усматривая в этом культе выражение идеи буржуазной свободы
личности, — «свободы», ставящей отдельную личность над обществом,
отрицающей ее социальную и моральную ответственность за свои дей­
ствия. Достоевский поднимает вопрос о том, что индивидуализм, доведен­
ный до своего логического завершения, враждебен развитию самой лич­
ности, неизбежно приводит ее к саморазрушению. Вместе с тем Достоев­
ский с глубокой иронией указывает на различие между двумя поколениями
буржузных молодых людей, «глядящих в Наполеоны»: если подвиги На­
полеона в Тулоне или на Аркольском мосту не были чужды исторического
величия, то подражание Раскольникова Наполеону приводит к убийству
и ограблению ростовщицы.
Весь роман Достоевского представляет собой художественное доказа­
тельство теоретической и практической несостоятельности анархической
«идеи» Раскольникова о сильной личности и ее праве руководствоваться
нормами своей особой морали. Достоевский правильно видит, что взгляды
Раскольникова являются чудовищным заблуждением. Шаг за шагом, на
его собственном опыте Достоевский заставляет героя убедиться в лож­
ности избранного им пути. Писатель показывает, что весь круг идей Рас­
кольникова о сильной личности и о ее праве преступать объективные
моральные нормы ведет на деле не к возвышению, а к разрушению лич­
ности, к ее нравственной и физической гибели.
Уже самое преступление Раскольникова оказывается непохожим на то,
каким оно представлялось ему во время его предшествующих размышле­
ний. Хотя ему казалось до убийства, что он обдумал вперед и расчел все
обстоятельства, жизнь оказывается гораздо сложнее, чем отвлеченные,
«книжные» мечты Раскольникова. Вместо одной старухи-ростовщицы он
оказывается вынужденным убить и ее младшую сестру, забитую и бес­
словесную Лизавету, возвратившуюся домой и заставшую его на месте
преступления. После убийства Раскольников благодаря случайному стече­
нию обстоятельств попадает в полицию, где навлекает на себя подозрение
в совершении убийства. В дальнейшем начинается его долгая и мучитель­
ная борьба со следователем Порфирием Петровичем, во время которой
Раскольников, желая сбить следователя с толку и, как ему кажется, до­
стигая в этом успеха, на самом деле сам способствует своему разобла­
чению.
1 Die neue Gesellschaft, 1948, № 3.


ДОСТОЕВСКИЙ

61

Раскольников обманулся не только полагая, что все обстоятельства
преступления могут быть точно взвешены и определены рассудком вперед
и что поэтому преступление останется безнаказанным. Он ошибся еще
больше в самом себе, в том, что преступление никак не повлияет на его
отношение к внешнему миру и окружающим людям. После убийства Рас­
кольников ощущает тяжелое и мучительное чувство «разомкнутости и разъ­
единенности с человечеством» (П., I, 419). Самые близкие ему люди —
мать и сестра — оказываются бесконечно далекими и чужими. Своим пре­
ступлением Раскольников, как он видит теперь, уничтожил свои связи
с другими людьми, поставил себя вне законов человеческого общества. Он
думал убить старуху, — так формулирует свое положение он сам в раз­
говоре с Соней Мармеладовой, глубоко несчастной и униженной девуш­
кой, у которой он хочет после убийства найти отклик на свои душевные
страдания, — а убил «себя». Вот почему после длительной борьбы с самим
собой и ряда попыток самооправдания он, ощущая невыносимость своего
положения, по совету Сони, отдает себя в руки полиции.
Образ Раскольникова в романе соотнесен с образами трех других
главных персонажей, сопоставление с которыми помогает Достоевскому
выявить с различных сторон общественную и моральную природу взгля­
дов Раскольникова, послуживших идейным источником его преступле­
ния, — это Лужин, Свидригайлов и Соня Мармеладова.
В противоположность Раскольникову Лужин — пошло расчетливый и
эгоистичный делец-приобретатель буржуазной складки. Выйдя из небо­
гатой среды и сколотив капитал, он хочет жениться на бедной девушке,
чтобы получить право властвовать над ней и этим морально вознаградить
себя за прежние унижения. Еще до своей встречи с Лужиным Расколь­
ников разгадал корыстолюбивую, черствую и расчетливую натуру Лужина
и возненавидел его. И однако при встрече с Лужиным Раскольников
с отвращением убеждается, что между ними есть точки соприкос­
новения. Лужин — не только приобретатель-практик. Свое поведение он
пытается оправдать при помощи принципов буржуазной политической
экономии и практически утилитарной морали. Он утверждает, что пре­
имущество буржуазной экономической науки состоит в том, что она осво­
бодила человека от ложной идеи любви к другим людям, от сознания
долга перед обществом, провозгласив, что единственная обязанность чело­
века заключается в заботе о «личном интересе», являющемся основой
«всеобщего преуспеяния» (V, 123—124). Слушая эти рассуждения Лу­
жина, Раскольников не может не почувствовать, что вульгарно-буржуазные
принципы Лужина являются более умеренным вариантом его собственных
взглядов, своего рода опошлением его «идеи». «А доведите до послед­
ствий, что вы давеча проповедывали, и выйдет, что людей можно ре­
зать. ..»,— резко заявляет он Лужину (V, 126). Достоевский устанавли­
вает, таким образом, сходство между индивидуалистическими взглядами
Раскольникова и экономической теорией Лужина, выражающей идеи,
лежащие, как сознает писатель, в основе не одних только теорий буржуаз­
ных экономистов, но и всей жизненной практики буржуазного общества,
возводящего ежедневные убийства и грабеж собственниками многих тысяч
обездоленных людей в «нормальный» закон жизни.
Встреча Раскольникова с Лужиным обнаруживает скрытые точки
соприкосновения между анархической теорией Раскольникова и вульгарно­
буржуазными взглядами Лужина. Аналогичную роль для разоблачения
взглядов Раскольникова имеет его знакомство со Свидригайловым.
Образ Свидригайлова преемственно связан с фигурой князя Валков-


62

ДОСТОЕВСКИЙ

ского в «Униженных и оскорбленных», от которого он отличается, однако,
значительно большей внутренней сложностью. Как и князь Валковский,
Свидригайлов воплощает нравственное разложение поместно-дворянской,
крепостнической среды в эпоху капитализма. Авантюрист с темным уго­
ловным прошлым, Свидригайлов — человек внутренне опустошенный,
в глубине души сознающий свою опустошенность и даже страдающий от
нее. Но в то же время он уже не может ничего с собой поделать, так как
давно потерял власть над своими страстями. Отвращение к самому себе
уживается в нем с беспредельным цинизмом и нравственно-извращенными,
садистскими вкусами. Борьба между жаждой жизни и отвращением к са­
мому себе приводит его в конце концов к самоубийству.
На первый взгляд между помещиком Свидригайловым, которого
«обошла» крестьянская реформа, и Раскольниковым столь же мало общего,
как между Раскольниковым и ненавистным ему Лужиным. И однако Сви­
дригайлов уже при первом свидании с Раскольниковым цинично заявляет
ему, что между ними есть «точка общая», что оба они — «одного поля
ягоды» (V, 235). «Нигилизма ведь два, и обе точки соприкасаются»,—
говорит Достоевский от лица Свидригайлова в черновых материалах
к роману, подчеркивая близость между индивидуалистическим «нигилиз­
мом» Раскольникова и циническим аморализмом Свидригайлова.1 Провоз­
глашаемое Раскольниковым отрицание нравственных норм, нравственной
ответственности личности логически приводит не только к оправданию
«идейного» преступления Раскольникова, но и к оправданию полнейшей
распущенности и нравственной опустошенности Свидригайлова, которые
даже у него самого вызывают внутреннее омерзение. Если «экономиче­
ская» мораль Лужина способна привести к теории Раскольникова о «праве»
на преступление, то теория Раскольникова в своем дальнейшем логиче­
ском развитии ведет к свидригайловщине, к потере различия между до­
бром и злом, к полнейшему нравственному разложению личности, утвер­
ждает Достоевский.
Разоблачение буржуазно-анархического идеала «сильной личности»,
борьба против реакционных, антидемократических теорий, проповедующих
безграничный индивидуализм и презрение к массе, в то время, когда эти
теории еще только начинали зарождаться и не привлекали к себе внимания
широких кругов господствующих классов (как это случилось в эпоху
империализма), составляет заслугу Достоевского в «Преступлении и на­
казании». Достоевский обрисовал гибельную, разрушительную для об­
щества и личности силу индивидуализма, с большой силой показал идей­
ный крах оторванного от народа индивидуалиста-отщепенца. Эта реали­
стическая сторона содержания романа находится, однако, в глубочайшем
противоречии с отразившимися в нем реакционными идеями Достоевского,
толкавшими читателя в оценке Раскольникова и его судьбы на ложный,
ошибочный путь.
Образ Раскольникова и его «идея» — не отражение случайных, еди­
ничных явлений. В Раскольникове обобщены типические черты, присущие
целой категории социальных отщепенцов, порожденных капитализмом.
Размышления Раскольникова о сильной личности, о различии между
«обыкновенными» и необыкновенными людьми намечают круг идей, харак­
терный для всей позднейшей воинствующей, сознательно и открыто реак­
ционной, антидемократической идеологии господствующих классов эпохи
1 Из архива Ф. М. Достоевского. Преступление и
стр. 217.

наказание. М.—Л.,

1931,


ДОСТОЕВСКИЙ

63

империализма. В этих идеях не только нет ничего революционного, но,
напротив, они глубоко политически реакционны в самом прямом смысле
этого слова. Несмотря на свою одаренность, Раскольников — человек ду­
ховно потерявшийся, блуждающий в глубоких потемках того анархиче­
ского мировоззрения, о котором Ленин писал, что оно есть «вывернутая
наизнанку буржуазность».1
Однако между реальным общественным содержанием образа Расколь­
никова и истолкованием его в романе существует глубочайшее противоре­
чие. Достоевский силится доказать, что индивидуалистические взгляды
Раскольникова будто бы распространены среди молодежи, находящейся
под влиянием революционных, демократических кругов. Незадолго до
убийства Раскольников слышит в трактире, как молодой офицер и студент
высказывают вслух почти те же мысли, что и он, и это становится одним
из последних толчков, способствующих его решимости осуществить свой
замысел убийства старухи. Достоевский, таким образом, утверждает, что
преступление Раскольникова — явное обнаружение тех тенденций, которые
в скрытом виде содержатся в идеологии демократического лагеря. Вражда
против передовых идей 60-х годов открыто выражена на многих страницах
романа. Так, излагая пошло-буржуазные взгляды Лужина, Достоевский
придает им характер карикатуры на мораль «разумного эгоизма». Кари­
катурой на фигуру представителя молодого поколения, увлеченного «мод­
ными» демократическими теориями, является образ Лебезятникова, в рас­
суждениях которого издевательски пародируются идеи об эмансипации
женщины и ее равенстве в браке.
Достоевский признает, что взгляды Раскольникова, идеалом которого
являются «свобода и власть» (V, 269), отличаются от взглядов револю­
ционеров и социалистов. Как сам Раскольников, так и его друг Разумихин
повторяют те реакционные аргументы против социализма, которые уже
были высказаны Достоевским от имени человека «из подполья». И всё же
Достоевскому, вопреки исторической правде, представляется, что инди­
видуалистические идеалы Раскольникова и взгляды революционеров
растут из одного общего источника. Отказываясь от анализа социальной
природы взглядов Раскольникова и его преступления, подходя к преступ­
лению Раскольникова с точки зрения отвлеченной морали, Достоевский
пытается заставить читателя из несостоятельности индивидуалистических
взглядов Раскольникова сделать вывод о несостоятельности общественной
борьбы, о ложности идеи революционного насилия, борьбы угнетенных
против угнетателей. Моральный крах Раскольникова должен был, по мысли
писателя, служить доказательством бессилия человеческого разума, кото­
рый будто бы неизбежно вносит в жизнь враждебное ей разъединяющее
начало, доказательством необходимости руководствоваться в жизни не ра­
зумом, а сердцем и религиозной верой.
С этой реакционной тенденцией, проходящей через весь роман, свя­
зано освещение его центрального женского образа — Сони, которая в ро­
мане противопоставлена Раскольникову. В отличие от Лужина и Свидри­
гайлова, мораль которых отражает практику господствующих классов,
Соня выступает в качестве носительницы тех нравственных идеалов, ко­
торые Достоевский считал выражением идеалов народа. Это подчеркнуто
сближением образа Сони с образом Лизаветы, кроткой и бессловесной
сестры убитой Раскольниковым ростовщицы, и описанием любовного отно­
шения к Соне товарищей Раскольникова по каторге в эпилоге романа.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30.


64

ДОСТОЕВСКИЙ

Соня, как и Раскольников, — «пария общества», жертва существую­
щего несправедливого порядка вещей. Пьянство отца, страдания мачехи,
маленьких братьев и сестер, обреченных на голод и нищету, заставили ее
пойти на улицу, отдать свою душу и тело на поругание окружающему ее
гнусному и развратному миру. Но, в отличие от Раскольникова, Соня,
несмотря на то, что жизнь ее искалечена существующим общественным
порядком, полна чувства христианского всепрощения и смиренного со­
знания своей греховности. Она с ужасом слушает рассуждения Раскольни­
кова, который пытается оправдать убийство старухи тем, что он не сделал
ничего худшего, чем Лужин, Свидригайлов, убитая ростовщица и тысячи
представителей господствующих классов, безнаказанно сосущие и проли­
вающие кровь бедняков. Анархическому своеволию Раскольникова Соня
противопоставляет идеи евангельского смирения, всепрощения, молчали­
вой покорности судьбе, призывая Раскольникова страданием искупить
свою вину. Эти идеи, вложенные в уста Сони, Достоевский и утверждает
в качестве якобы подлинно народных идеалов. Необходимость «постра­
дать» доказывает в романе не только Соня, но и другой народный персо­
наж— маляр Миколка, добровольно берущий на себя вину в несовершен­
ном им убийстве старухи. После длительного внутреннего сопротивления
и борьбы Раскольников в эпилоге романа уже на каторге признает нрав­
ственную правоту Сони, и это становится, по утверждению Достоевского,
началом его новой жизни. В фантастическом сне, который Раскольников
видит на каторге, обрисована картина страданий и гибели, грозящих,
с точки зрения писателя, человечеству, если оно не откажется от своих
заблуждений и не вернется к религиозной вере.
Реакционная тенденция «Преступления и наказания», борьба Достоев­
ского в романе против атеизма и материализма передовой мысли 60-х го­
дов, с которыми он, вопреки исторической правде, связывал взгляды Рас­
кольникова, встретили отпор со стороны демократической критики. «Тео­
рия Раскольникова, — писал, возражая Достоевскому, Д. И. Писарев, —
не имеет ничего общего с теми идеями, из которых складывается миро­
созерцание современно развитых людей..., с точки зрения тех мыслите­
лей, которых произведения господствуют над умами читающего юно­
шества, деление людей на гениев, освобожденных от действий обществен­
ных законов, и на тупую чернь, обязанную раболепствовать, благого­
веть и добродушно покоряться всяким рискованным экспериментам, ока­
зывается совершенной нелепостью, которая безвозвратно опровергается
всею совокупностью исторических фактов».1
Вражда Достоевского к носителям революционно-демократического
мировоззрения не позволила ему увидеть действительный путь, ведущий
к уничтожению угнетения и бесправия личности. Мысль писателя в «Пре­
ступлении и наказании» и в позднейших его романах вращается постоянно
в одном и том же замкнутом кругу: Достоевский ставит перед читателем
ложную дилемму — либо своеволие Раскольникова, Свидригайлова, чело­
века из подполья, ведущее к хаосу, к разрушению, к полному уничтоже­
нию положительных общественных норм, либо отказ от борьбы, безропот­
ное смирение и покорность судьбе, воплощенные в Соне Мармеладовой.
Достоевский не понимал, что в действительности оба эти полюса, казав­
шиеся ему взаимно исключавшими друг друга, были тесно связаны между
собой, что именно смирение Сони Мармеладовой представляло собой пре­
1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения
стр. 527, 526.

в двух томах, т.

II, М.,

1935,


ДОСТОЕВСКИЙ

65

красную питательную почву для роста аморализма и хищничества господ­
ствующих классов и реакционной идеализации сильной личности. Револю­
ционные демократы стремились к пробуждению революционной сознатель­
ности и понимали, что только организованная революционная борьба на­
рода может положить предел насилию и хищничеству дворянства и бур­
жуазии. Достоевский же, противопоставляя революционной борьбе свой
призыв к смирению, к «страданию», к примирению со злом, выступал
в качестве защитника тех самых порядков, яркое и беспощадное обличение
которых содержат лучшие страницы его романа.
Однако реакционные тенденции мировоззрения Достоевского, отразив­
шиеся в «Преступлении и наказании», не могли заглушить огромной кри­
тической, обличительной силы романа. Достоевский показал в «Преступле­
нии и наказании» не только гибельность анархо-индивидуалистических тео­
рий, основанных на презрении к массе, разрушительную силу буржуазного
индивидуализма. В романе дана потрясающая картина жизни социальных
низов, страдающих под гнетом нищеты и бесправия, с подлинно трагиче­
ской силой обрисованы противоречия, порожденные вступлением России
в 60-е годы XIX века на путь капиталистического развития.
История преступления Раскольникова и его нравственной борьбы раз­
ворачивается в романе на широком фоне жизни городского мещанства и
социальных низов. Перед читателем проходят образы спившегося чинов­
ника Мармеладова, его жены Катерины Ивановны, умирающей от чахотки,
матери и сестры Раскольникова, успевших уже в провинции, где они жили
прежде, узнать издевательства помещиков и богачей, студенты, полицей­
ские чины, трактирные и уличные типы. Достоевский рисует различные от­
тенки психологических переживаний бедняка, которому нечем заплатить
за квартиру своему хозяину, мучения детей, вырастающих в грязном углу
рядом с пьяным отцом и умирающей матерью, среди постоянной брани и
ссор, молчаливую трагедию молодой и чистой девушки, вынужденной
из-за безвыходного положения семьи пойти на улицу, продать себя и
обречь на постоянные мучительные унижения. В романе обрисован глав­
ный торговый район тогдашнего Петербурга — Сенная, окружающие ее
мрачные улицы и переулки, населенные мелкими чиновниками, торгашами,
ростовщиками, ремесленным людом, показана жизнь бульваров, закусоч­
ных, трактиров, публичных домов. Все эти мрачные картины жизни боль­
шого города эпохи развивающегося капитализма проникнуты глубоким,
жгучим чувством социального негодования и протеста. Вопреки реакцион­
ным призывам Достоевского к смирению, его произведения воспитывали
демократического читателя в духе протеста против существующего по­
рядка.
Достоевский разоблачает в романе буржуазных экономистов и стати­
стиков, оправдывающих бесчеловечность существующего порядка лице­
мерными рассуждениями о ежегодном «проценте» обреченных на нищету
и проституцию как необходимом условии существования общества. «Успо­
коительным» теориям буржуазной науки Достоевский противопоставляет
сознание глубокой несправедливости всей ежедневной жизни дворянскобуржуазного общества. Страстным протестом против унижения человека
проникнут сон Раскольникова перед преступлением — сон, в котором Рас­
кольников видит, как пьяные мужики истязают до смерти выбившуюся из
сил крестьянскую лошаденку, а сам герой (еще ребенок) бросается со
своими кулачонками на одного из них. В этом сне раскрыто не только со­
стояние души Раскольникова перед преступлением, в нем выражены тот
гнев и та боль за человека, которые, по мысли Достоевского, возбуждает
5

Зак. № 774


66

ДОСТОЕВСКИЙ

вся картина современной писателю социальной жизни. Глубокое ощущение
общественной несправедливости заставляет Достоевского-художника в ряде
мест романа вступить в прямое, открытое противоречие с Достоевским —
проповедником смирения. Особенно резко противоречие это бросается
в глаза в сцене смерти Катерины Ивановны, умирающей без причастия
(которое стоит «лишний целковый») со словами: «Бог и без того должен
простить. .. Сам знает, как я страдала! .. А не простит, так и не надо! ..»
(V, 353). Горечью, гневом, непримиримостью полны и многие размыш­
ления Раскольникова о судьбе бедняков.
Гуманизм и демократизм, свойственные Достоевскому, несмотря на
его реакционные предрассудки, отчетливо проявляются в самом образе
Раскольникова. Достоевский отвергает передовые идеи, волновавшие
русскую молодежь его времени, но вместе с тем испытывает глубо­
кую симпатию к лучшим чертам этой молодежи, высоко оценивает
ее ум, нравственные качества, признает ее благородные и возвышенные
задатки.
С этой точки зрения очень важно различие между Раскольниковым
и такими его литературными предшественниками, как Растиньяк. Растиньяк
отказывается стать соучастником Вотрена в преступлении, но это не ме­
шает ему в дальнейшем пойти по тому самому пути, на который толкает
его Вотрен. Под влиянием общества Растиньяк превращается в бесприн­
ципного и аморального дельца, а позднее делает политическую карьеру.
Достоевский наделяет Раскольникова, в противоположность Растинь­
яку, огромной душевной красотой и благородством, глубоким нравствен­
ным чувством, неспособностью к каким бы то ни было компромиссам
с собственной совестью. Раскольников — человек с душой, в которой на­
ходят отклик не только его личные страдания, но и страдания и небла­
гополучие всего окружающего мира. Он глубоко переживает горе Мармеладова, Катерины Ивановны, Сони, готов отдать последний кусок хлеба
другому бедняку, малейшая ложь и фальшь причиняют ему почти физи­
ческие страдания. Поэтому преступление Раскольникова не могло окон­
читься иначе, как полным крахом его «идеи». Раскольников только при­
меряет к себе мораль буржуазного «сверхчеловека» и в ужасе отшаты­
вается от нее, как только для него становится ясным, куда на деле при­
водит эта мораль.
В «Преступлении и наказании» получили выражение основные черты
реалистического стиля Достоевского и особенности его художественного
мастерства, сложившиеся к середине 60-х годов.
Наблюдая жизнь Петербурга в эпоху развивающегося капитализма,
Достоевский изображает капитализм прежде всего с точки зрения вызы­
ваемого им распада социальных связей, усиления нравственных шатаний
интеллигенции, роста аморализма и хищничества имущих классов.
С указанными особенностями творчества Достоевского связан свой­
ственный ему интерес к судебно-уголовной хронике, которая в 60—
70-е годы занимала видное место на страницах русских газет. Подходя
к фактам газетной судебно-уголовной хроники с широкой философскопсихологической точки зрения, Достоевский видел в них наиболее обна­
женное проявление тех антиобщественных, разрушительных тенденций
(вызывавшихся капиталистическим развитием), которое он с тревогой
наблюдал в русском обществе.
Этим объясняется та значительная роль, которую играет в романах
Достоевского анализ проблемы преступления и отражение различных фак­
тов судебно-уголовной хроники его времени. Начиная с «Преступления


ДОСТОЕВСКИЙ

67

и наказания», Достоевский делает морально-психологический анализ пре­
ступления не только сюжетным, но и идейным стержнем своих романов.'
Своеобразное художественно-психологическое «исследование» подготовки
преступления и его нравственных последствий занимает видное место не
только в «Преступлении и наказании», но и в «Идиоте», в «Бесах»,
в «Братьях Карамазовых».
Буржуазные исследователи творчества Достоевского, особенно за ру­
бежом, пытались сблизить на этом основании романы Достоевского с жан­
ром бульварно-детективного романа, получившего широкое развитие на
Западе в эпоху упадка буржуазной литературы. В этом сближении нашла
выражение идейная и художественная фальсификация творчества Достоев­
ского. Источники интереса Достоевского к проблеме преступления и пони­
мание им этой проблемы на деле прямо противоположны отношению к ней
представителей буржуазной детективной литературы.
Реакционный характер буржуазно-детективной литературы заклю­
чается в свойственной ей открытой или прикрытой апологетике преступ­
ления, которое изображается в ней как нечто более яркое и романтиче­
ское, чем обычная «проза» общественной жизни. В противоположность
этому для Достоевского преступление является обнаружением тех бесче­
ловечных, гибельных и разрушительных тенденций, которые в более скры­
том виде свойственны всей ежедневной жизни господствующих классов,
оторванных от народа. Достоевский не противопоставляет преступление
обыденной жизни и не окружает его романтическим ореолом. Напротив,
он видит в нем трагическую катастрофу, обнаруживающую в предельно
обнаженном виде противоречия жизни и сознания общественных верхов
и интеллигенции, оторванных от народа.
В «Преступлении и наказании» получило яркое выражение присущее
Достоевскому мастерство психологического анализа. Достоевский стремился
раскрыть перед читателем всю сложную картину внутренней жизни
каждого из своих персонажей. Он помогает читателю как бы переселиться
в душу героев и посмотреть на окружающую жизнь их собственными гла­
зами, понять все те скрытые причины, которые привели героев к той или
другой идеологической и моральной позиции. Изображая, как созревает
решение Раскольникова совершить убийство, Достоевский показывает по­
рою те мелкие и на первый взгляд незначительные внешние влияния (ча­
стично неосознанные самим героем), которые накладывают свой отпеча­
ток на его сознание и волю и способствуют его решению. Сюда относятся
его встречи с Мармеладовым и с девочкой, которую преследует франт на
бульваре, обостряющие у Раскольникова чувство протеста против суще­
ствующей несправедливости, письмо матери с изложением мучений, выне­
сенных сестрой в доме Свидригайловых, и сообщением о ее предстоящем
замужестве (в решении сестры Раскольников угадывает унизительное для
него самопожертвование со стороны Дуни, вызванное желанием ему по­
мочь), встреча с офицером и студентом, развивающими взгляды, сходные
с «идеей» Раскольникова, и т. д. С такой же исчерпывающей полнотой осве­
щены все оттенки переживаний Раскольникова после убийства, когда, по?
груженный во внутреннюю борьбу с самим собой, герой в каждом слове по­
дозревает намек на свое преступление, а поступки и взгляды других людей
мучительно сопоставляет со своими, доискиваясь, кто из них прав. Достоев­
ский стремится показать, что каждый поступок, каждое решение, являю­
щиеся поворотным моментом в развитии героев, даже если они носят харак­
тер внезапного, безотчетного порыва, не являются беспричинными, а подго­
товлены цепью сложных психологических или внешних воздействий (часто
5*


68

ДОСТОЕВСКИЙ

кажущихся малозначительными, но приобретающих огромное значение
в связи с душевным состоянием человека).
В психологическом анализе Достоевского наряду с сильными, реали­
стическими сторонами дарования сказываются и слабые стороны миро­
воззрения и творчества писателя. Почти все центральные герои Достоев­
ского, несмотря на индивидуальные различия между ними, принадлежат
к одному и тому же, родственному социально-психологическому типу.
Это — люди, выбитые, подобно Раскольникову, из социальной колеи и
в то же время оторванные от народа, от демократической части общества,
колеблющиеся между индивидуалистическим, анархическим протестом и
мстительными, властолюбивыми порывами. Достоевский ярко передает
в своем творчестве особенности психологии этого типа людей, но при этом
сам переносит в свое мировоззрение их истерические порывы, их лихо­
радочные метания между добром и злом, свойственный им мистический
взгляд на жизнь как на фатальную для человека, разрушительную игру
темных страстей.
Достоевский не умеет последовательно, объективно отнестись к психо­
логии и поведению своих героев, как к отражению определенной истори­
ческой обстановки и социальной среды. Он не понимает, что идеи Рас­
кольникова имеют не общечеловеческое, а лишь историческое, классовое
содержание, что для демократического читателя они не таят в себе того
гибельного очарования, какое приписывает им сам Раскольников. Эти сла­
бые черты творчества Достоевского проявляются не только в «Преступле­
нии и наказании», но и в последующих произведениях.

11
Еще не закончив последней части «Преступления и наказания», До­
стоевский в начале октября 1866 года был вынужден на месяц прервать
работу над романом. После закрытия «Эпохи», находясь в безвыходном
материальном положении, писатель заключил кабальный контракт с книго­
издателем Стелловским, по условиям которого он к 1 ноября 1866 года дол­
жен был представить последнему новый роман, в противном случае право
собственности на все прежние произведения Достоевского навсегда пере­
ходило к Стелловскому. Чтобы удовлетворить требование издателя, До­
стоевскому пришлось прибегнуть к помощи стенографа. Приглашенная им
для стенографирования Анна Григорьевна Сниткина стала впоследствии
женой писателя и помогала ему в работе над последующими его произведе­
ниями (в первый раз Достоевский женился в 1857 году в Семипалатинске
на Марии Дмитриевне Исаевой, которая умерла весной 1864 года). В тече­
ние октября 1866 года Достоевскому удалось закончить предназначенный
для Стелловского роман «Игрок», появившийся в конце года в третьем
томе сочинений Достоевского.
Во время своих поездок за границу Достоевский несколько раз по­
бывал в немецких курортных городах, где в середине XIX века процветала
рулетка и другие азартные игры, привлекавшие сюда немало искателей
счастья. Сюда же стекались со всех стран представители европейской
аристократии. Впечатления, вынесенные писателем из этих поездок, нашли
свое отражение в «Игроке», замысел которого относится еще к 1863 году.
Достоевский изображает в романе космополитическое общество, со­
стоящее из аристократии и авантюристов разных национальностей. Здесь
и проматывающий последние остатки своих доходов русский генерал с се­


ДОСТОЕВСКИЙ

69

мейством, и рассчетливая кокотка-француженка м-Пе Бланш с мнимым
двоюродным братом, ловким и беззастенчивым Де-Грие, молчаливый
англичанин-аристократ м-р Астлей, ведущий торговые дела в самых раз­
личных уголках земного шара, чванный и надутый австрийский барон фон
Вурмергельм с супругой.
На этом фоне в «Игроке» развертывается сложная судьба героя,
история его увлечения игрой и любви к падчерице генерала — Полине.
Достоевский любил возводить генеалогию своих героев к пушкинским
образам, утверждая, что они являются дальнейшим развитием последних.
Так в «Униженных и оскорбленных» в истории взаимоотношений Ихменева и его дочери использованы мотивы «Станционного смотрителя»,
а главное лицо романа «Подросток» (имеющее много общего с героем более
раннего «Игрока») Достоевский прямо сближает со Скупым рыцарем и
Германном. Влияние «Пиковой дамы» ощущается и в «Игроке». Однако,
продолжая здесь намеченную Пушкиным тему разоблачения индивидуа­
лизма, Достоевский истолковывает пушкинские мотивы по-своему, внося
в характеры своих персонажей черты психологической раздвоенности, исте­
рической разорванности, чуждые ясному и простому реалистическому
искусству Пушкина.
В «Игроке» отразилось характерное для Достоевского освещение темы
любви, которое повторяется во всех позднейших его романах. Герои До­
стоевского испытывают сознание своего постоянного унижения, бессилия,
подавленности своей личности в существующих условиях жизни. Эту уни­
женность они не перестают чувствовать и в своей любви. Поэтому любовь
их сопровождается надрывами, болезненными вспышками уязвленного
самолюбия, истерическими припадками гордости, сменяющимися раская­
нием и самоунижением. Любовь у них превращается во взаимную борьбу,
во время которой они, стремясь утвердить свою индивидуальность, непре­
рывно мучат и нравственно истязают друг друга. Это накладывает на
изображение любви в романах Достоевского нездоровый, патологический
отпечаток, характерный не только для «Игрока», но и для «Идиота»,
«Подростка», «Братьев Карамазовых». Любовь представляется Достоев­
скому не могучей очистительной силой, возвышающей человека, проявляю­
щей лучшие свойства его природы, а мучительным, трагически бессиль­
ным порывом человека восстановить свою обезличенную обществом, по­
терянную индивидуальность. Это отличает Достоевского от Пушкина,
Тургенева, Толстого и других великих писателей-реалистов XIX века и
делает его в трактовке темы любви одним из предшественников декадент­
ской литературы и поэзии.
Герой «Игрока» — Алексей Иванович, подобно другим характерам До­
стоевского, молодой индивидуалистически настроенный разночинец, учи­
тель детей генерала, презирающий в душе свое зависимое положение,
мечтающий о могуществе и власти. Если «идеей» Раскольникова было пре­
ступление, то «идеей» Алексея Ивановича становится рулетка. Начав
играть, он, подобно Раскольникову, совершившему преступление, уже сту­
пил на тот роковой путь, с которого для него нет возврата к прежней
жизни, к нормальным человеческим привязанностям. В конце романа мы
видим его опустившимся, скитающимся по немецким городкам, влачащим
жалкую жизнь игрока, который после очередного проигрыша тешит себя
ложной надеждой на новый, уже окончательный выигрыш.
Замечательно яркий реалистический образ романа — старая бабушка
генерала — «baboulinka». «Бабулинька» — живой обломок московского бар­
ства начала XIX века. Патриархальность и простота сочетаются в ней


70

ДОСТОЕВСКИЙ

С крутым и властным, деспотическим нравом, доброта и прямота харак­
тера— с упрямством и самодурством.
«Игрок» — одно из остро критических произведений Достоевского.
Тема исторических сдвигов, вызванных развитием капитализма, раскрыта
здесь с силой и яркостью, напоминающей романы Бальзака. Характерные
для пореформенной эпохи новые социальные явления воплощены Достоев­
ским в ряде резко заостренных, контрастных образов и ситуаций. Старая
помещица-«бабулинька», которая, очутившись за границей, не может
устоять против соблазна и проигрывает в рулетку свои доходы, противо­
поставлена безвестному «учителю» Алексею Ивановичу, выигрывающему
в ту же рулетку колоссальное состояние, которое он столь же быстро рас­
трачивает. Унижение генерала перед авантюристом и выскочкой Де-Грие
и м-11е Бланш ярко характеризует упадок аристократии. Наконец, лег­
кость, с которой герой забывает о страсти к Полине и соглашается на
вульгарную жизнь с той же м-lle Бланш, раскрывает внутреннюю опусто­
шенность, духовную развращенность самого героя пошлостью буржуазной
жизни. Все эти социально-критические мотивы получили дальнейшее раз­
витие в романе «Подросток».
Женившись в феврале 1867 года, Достоевский в апреле выехал с же­
ной за границу, где провел более четырех лет, побывав за это время в Гер­
мании, Швейцарии, Италии, Австрии и Чехии. В эти годы были написаны
роман «Идиот» (1868), повесть «Вечный муж» (1870) и начата работа
над романом «Бесы» (1871—1872), законченным после возвращения
в Россию.
В романе «Идиот» Достоевский стремился обрисовать свой идеал
«положительно прекрасного человека» (П., II, 71), который он хотел про­
тивопоставить идеалам революционной молодежи. Таким «положительно
прекрасным человеком» должен был стать, по замыслу писателя, герой
романа — князь Мышкин.
Достоевский нарисовал в «Идиоте» широкую картину жизни поре­
форменного Петербурга. Наряду с представителями дворянства и бюро­
кратических верхов в романе действуют люди самых различных слоев и
профессий, порожденных водоворотом городской жизни. Писатель под­
черкивает, что изображаемое им время — время переходное, неспокойное,
характеризующееся ломкой унаследованных от прошлого традиций, возник­
новением неведомых прежде тревожных вопросов. Даже семья генерала
Епанчина, занимающего видное служебное положение и вместе с тем пре­
успевающего дельца, владельца фабрики и участника акционерных ком­
паний, находится в состоянии лихорадочного возбуждения, вызванного
конфликтом между родителями и дочерьми, в особенности младшей из
них, непокорной Аглаей, которую не удовлетворяет жизнь ее круга. Сын
купца, наследник громадного состояния, Рогожин разрывает с семейными
традициями, покидает тот путь, по которому шли его отец и брат (погру­
женные в одну заботу о приумножении капитала), и всецело отдается
сжигающей его, разрушительной страсти к «содержанке» Настасье Филип­
повне. Чиновник Лебедев, привыкший разыгрывать перед более богатыми
и знатными лицами роль шута, остро ненавидит их в душе и лелеет мысль
о своем, хотя бы минутном, торжестве над ними. Он занимается толко­
ванием апокалипсиса и усматривает в современности признаки близя­
щегося конца мира. «Содержанка» Настасья Филипповна болезненно чув­
ствует несправедливость своего положения, мечтает о восстановлении
своей униженной и поруганной личности. Умирающий юноша Ипполит,
выросший в бедности, среди разврата и осужденный на раннюю смерть,


ДОСТОЕВСКИЙ

71

страстно стремится к жизни, к справедливости, к счастью, завидует окру­
жающим, задыхается от скрытой ненависти, вызванной тоской и от­
чаяньем.
Семье генерала Епанчина, выбившегося из низов и сумевшего бла­
годаря своей практической складке завязать прочные служебные связи и
найти покровителей в высших сферах, в романе противопоставлена семья
спившегося и отставленного генерала Иволгина. Семья Иволгиных — пер­
вая попытка Достоевского художественно воплотить ту тему, которую он
сам не раз определял как тему «случайного семейства» (VIII, 476;
XI, 148). Достоевский называл так дворянско-буржуазную семью, в жизни
которой резко проявляется картина социальной деградации и распада
родственных связей. Дочь Иволгина выходит замуж за ростовщика, ее
старший брат — Ганя презирает свою семью, стыдится своей бедности,
мечтает о денежном могуществе и власти, но из-за отсутствия смелости
его замыслы терпят крушение. Оба они — пошлые, расчетливые и мелоч­
ные «ординарные» натуры. Лицемерная забота о поддержке внешнего
«достоинства» прикрывает в доме Иволгиных потерю моральных устоев,
глухую взаимную ненависть, скрытую борьбу эгоистических интересов.
Одним из знамений переходного характера изображаемой им эпохи
писатель считает непрерывно возраставшее в условиях пореформенной Рос­
сии влияние денег. «Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их раз­
нимает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростоещики!» — говорит Настасья Филипповна (VI, 145). Не случайно
одна из наиболее ярких сцен романа — сцена в доме Настасьи Филип­
повны, во время которой все присутствующие, затаив дыхание, следят, как
пылающее в камине пламя подбирается к пакету, в котором находятся
привезенные Рогожиным сто тысяч. Жажда обогащения, шаткость нрав­
ственных понятий порождают, как показывает Достоевский, чудовищный
рост преступности, который писатель иллюстрирует многократно вкрап­
ленными в художественную ткань романа ссылками на судебные процессы
того времени.
Достоевский указывает и на другую черту, свидетельствующую
о переходном характере пореформенной действительности. Это — пробу­
ждение стремлений к справедливости, чувства обиды, злобы, протеста
против принижения личности. Проявляясь по-разному, они тлеют в груди
сотен и тысяч «униженных и оскорбленных», выразителем настроений ко­
торых в романе выступает Ипполит.
Из двух центральных женских образов романа особенно важен и
значителен образ Настасьи Филипповны.
Настасья Филипповна — сирота, воспитанница старого великосветского
волокиты Тоцкого, который сделал ее, в то время еще молодую и неопыт­
ную девушку, своей любовницей. Одаренная необыкновенной красотой и
умом, Настасья Филипповна сознает свою внутреннюю чистоту и свое
превосходство над большинством окружающих ее людей, но вместе с тем
считает себя в душе навсегда погибшим, искалеченным существом.
Страстно стремясь к нравственному возрождению, мечтая начать новую
жизнь, она в то же время не может отрешиться от сознания своей уни­
женности и мстит за нее самой себе и окружающим дикими вспышками
уязвленной гордости, озлобленным самоистязанием, растравливанием
своих душевных ран. Отсюда лихорадочные метания Настасьи Филип­
повны между Мышкиным, являющимся в ее глазах символом нравствен­
ной чистоты, и Рогожиным, союз с которым кажется ей крайним выраже­
нием возможного для нее унижения и несет ей гибель.


72

ДОСТОЕВСКИЙ

Каков же тот идеал, который Достоевский противопоставляет жизнен­
ной практике господствующих классов царской России, буржуазно-инди­
видуалистическим стремлениям, порожденным капиталистическим разви­
тием? Идеал этот выражен в образе Мышкина.
Достоевский лишает князя тех внешних качеств, которые привлекают
сердца окружающих. Некрасивый, неловкий в обществе, князь болен тя­
желой падучей болезнью. На большинство тех, с кем он сталкивается, он
в первый момент производит впечатление «идиота». И однако все герои
романа сознают превосходство князя над собой, его духовную красоту.
Достоевский изображает своего любимого героя выросшим вдали
от той дворянской среды, к которой он принадлежит по своему рождению,
среди детей и нетронутой альпийской природы. Это позволило князю
остаться чуждым лжи и фальши окружающего его общества. Его образ
кое в чем родствен образам наивных «естественных» людей в романах
XVIII века.
Оставшись в детстве одиноким, больным ребенком, князь на своем
личном опыте узнал горечь страданий, порождаемых отверженностью и
унижением. Он полон инстинктивной доброты, сочувствия к другим лю­
дям, независимо от их богатства и сословного положения. Аглая и
Настасья Филипповна, Рогожин и Ганя Иволгин, обиженный жизнью
Бурдовский и презираемая своими односельчанами «падшая» кре­
стьянская швейцарская девушка Мари одинаково близки Мышкину, видя­
щему в них таких же людей, как он сам, готовому сочувствовать их
горю. В уста князя писатель вложил протест против бесчеловечности,
проявляемой обществом к преступнику, к падшей женщине, к больному,
к ребенку.
И, однако, человечность, чуткость к чужому страданию сосуще­
ствуют в князе с аскетическим отречением от жизни, с полнейшим непо­
ниманием общественной борьбы и общественных интересов. В черновиках
романа Достоевский называет Мышкина «князем-Христом», а в самую
ткань романа вводит ряд эпизодов, напоминающих евангельские рассказы
(любовь детей к князю, его отношения с Мари). Мышкин руководствуется
в жизни не разумом, а чувством, сердцем, интуицией. Он призывает к все­
прощению, к пассивному кроткому «умилению» теми радостями, которые
не могут отнять у человека даже самые жестокие угнетение и несправедли­
вость, утверждает благодетельность страдания, отказ от активного,
деятельного участия в жизни. Земной, чувственной любви Настасьи
Филипповны и Аглаи к князю Достоевский противопоставляет «христиан­
ское» чувство к ним Мышкина, основанное на сострадательном, братском
отношении, на отрешении от всякого чувственного, плотского начала.
Революционные демократы, рассматривавшие человека как единое,
цельное существо, защищали идеал полного, всестороннего развития лич­
ности. Чем выше развита личность, утверждал Чернышевский в «Что де­
лать?», тем более общественные интересы, интересы других людей стано­
вятся для нее собственными, личными интересами. Достоевский же счи­
тал, что победа нравственного начала возможна лишь путем того отказа
от своей личности, «смирения», самоотречения, подавления плотского, чув­
ственного начала, которые выражены в образе князя.
Князю Мышкину, воплощающему «евангельскую» кротость, смирен­
ный отказ от своей личности, в романе противопоставлен Рогожин. Рого­
жин — не только носитель сжигающей его разрушительной «эгоистиче­
ской» страсти. Достоевский расширяет значение этого образа, придавая
ему обобщающий смысл. Рогожин — отпрыск того старозаветного купе­


ДОСТОЕВСКИЙ

73

чества, которое под личиной патриархальности и сектантскими исканиями
скрывало полнейшую потерю нравственных устоев, беспросветный цинизм,
глубокое внутреннее одичание.
С этой точки зрения символическую роль в романе играет мрачный
и уродливый дом Рогожина и висящие в нем на стенах картины, гово­
рящие князю Мышкину о потере религиозной веры и нравственном безо­
бразии нескольких поколений.
Князь Мышкин воплощает для Достоевского высшую «христианскую»
справедливость не только в области личных отношений. Он является
также носителем того идеала социальной справедливости, который Досто­
евский выдвигает в противовес революционным идеалам своего времени.
Этот идеал Достоевский защищает в сценах столкновений Мышкина
с демократической молодежью и в эпизоде встречи князя в салоне Епан­
чиных с собравшимися здесь аристократическими гостями.
Предсмертная исповедь Ипполита, по мысли Достоевского, выражает
голос всех тех несчастных и приниженных людей, которые требуют для
себя счастья, протестуя против существующего порядка. Восстанию
Ипполита Достоевский противопоставляет свой неизменный призыв к сми­
рению. «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!» — отвечает
князь Ипполиту, обращаясь в его лице ко всем недовольным и протестую­
щим во имя разума и справедливости (VI, 460). В своей речи перед
собравшимися в салоне Епанчиных представителями аристократии князь
утверждает руководящую роль аристократии в общественной жизни. Он
призывает ее лишь действовать в духе христианских идеалов. Демокра­
тическая молодежь, окружающая Ипполита, представлена в романе
в духе грубого шаржа, близкого к «антинигилистической» литературе
60-х годов.
«Идиот» — одно из самых сложных произведений Достоевского. Писа­
телю казалось, что здесь ему удалось выразить свои положительные
идеалы полнее, чем в других романах. В действительности же именно «Идиот»
наиболее отчетливо свидетельствует о слабости и бессилии аскетических
религиозных идеалов Достоевского. Образ, задуманный как тип «положи­
тельно прекрасного человека», превратился на страницах романа в образ
тяжело больного, слабого человека с патологическими чертами и печатью
глубоких внутренних страданий. Мышкин, оказывается, не способен раз­
решить ни одного реального жизненного противоречия, он лишь пас­
сивно созерцает жизнь, сознавая ее трагически безысходный характер
и чувствуя, что он ничего не может в ней изменить. Несмотря на то,
что Достоевский приписывает своему герою глубочайшее понимание
жизни и окружающих людей, граничащее с ясновидением, князь Мышкин
не в силах оказать на них никакого влияния. Он не может помешать тер­
заниям Настасьи Филипповны, предупредить убийство ее Рогожиным
(которое предвидит), помочь Аглае найти выход из тупика и сам кончает
безумием. Весь роман является скорбным признанием самим Достоевским
полнейшего краха «евангельских» идеалов Мышкина, практического бес­
силия героя при каждом столкновении с жизнью. Как честно показывает
Достоевский, аристократия, собравшаяся в гостиной Епанчиных, не имеет
ничего общего с той идеальной, фантастической аристократией, о которой
мечтает Мышкин. Писатель сближает в романе Мышкина с Дон-Кихотом
и пушкинским «рыцарем бедным», сам подчеркивая этими сопоставле­
ниями, с одной стороны, высокую нравственную настроенность Мышкина,
а с другой — его бессилие, его трагикомические черты, порожденные раз­
рывом между аскетическими идеалами князя и жизнью.


74

ДОСТОЕВСКИЙ

Христианские идеалы Достоевского терпят в романе полное круше­
ние. Стремясь первоначально создать в лице Мышкина образ «положи­
тельного прекрасного человека», Достоевский в действительности написал
роман о немощи и бессилии «евангельских» идеалов перед лицом действи­
тельности.
По сравнению с «Преступлением и наказанием», в «Идиоте» сильнее
дают себя знать противоречивые черты стиля Достоевского. Роману
в значительной степени свойственен тот мистически-фантастический
колорит, за который Белинский упрекал еще молодого Достоевского. Пи­
сатель стремится придать событиям романа двойственный, символический
смысл. Во многих сценах подчеркивается иррациональность, загадочность
поступков персонажей, совершаемых как бы непроизвольно, помимо их
воли и сознания, в состоянии нервного транса. Большое значение в ро­
мане приобретают темные предчувствия, неясные смутные догадки и
опасения. Встречи героев приводят к возникновению между ними слож­
ных, неясных им самим взаимоотношений, которые впоследствии имеют
роковые, трагически неотвратимые последствия. Такой роковой характер
имеет уже встреча Мышкина с Рогожиным в вагоне поезда, открывающая
роман.
Последним произведением Достоевского, законченным до возвращения
на родину, был рассказ «Вечный муж», напечатанный в 1870 году в сла­
вянофильском журнале «Заря». Герой этого рассказа, Павел Павлович
Трусоцкий, — вариант излюбленного Достоевским во вторую половину
его жизни образа изломанного и искалеченого маленького человека, вы­
мещающего свою бессильную злобу и унижение на более слабых и беззащит­
ных. Трусоцкому, обреченному из-за своей слабости играть в жизни роль
осмеянного и обманутого мужа, Достоевский противопоставляет фигуру
беспечного и довольного собой Вельчанинова, неизменно оказывающегося
именно благодаря этому счастливым соперником Трусоцкого. В рассказе
отразился интерес Достоевского к теме, которая продолжала волновать его
до конца жизни и которой он посвятил в 70-х годах много страниц
в «Дневнике писателя». Читая газетную хронику, Достоевский болезненно
переживал факты жестокости к детям и издевательства родителей над
детьми, видя в этих фактах одно из самых страшных доказательств мо­
рального распада общества. Глубокая любовь к детям и негодование на их
судьбу в условиях дворянского буржуазного мира отражены во всех про­
изведениях Достоевского 70-х годов вплоть до «Братьев Карамазовых».

12
В 1871 году М. Е. Салтыков-Щедрин писал о Достоевском: «По глу­
бине замысла, по ширине задач нравственного мира, разрабатываемых им,
этот писатель стоит у нас совершенно особняком. Он не только признает
законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже
идет далее, вступает в область предведений и предчувствий, которые
составляют цель не непосредственных, а отдаленнейших исканий челове­
чества». В доказательство этого Щедрин ссылался на роман «Идиот»,
в котором Достоевский сделал попытку «изобразить тип человека, достиг­
шего полного нравственного и духовного равновесия».1

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т.
1937, стр. 438.

VIII,


ДОСТОЕВСКИЙ

75

Однако, признавая важное значение «лучезарной» задачи, поставлен­
ной перед собой Достоевским в «Идиоте», Щедрин отмечал резкое, кри­
чащее противоречие, характерное не только для этого романа, но и для
всего творчества Достоевского: «. . . г. Достоевский, — писал сатирик, —
нимало не стесняясь, тут же сам подрывает свое дело, выставляя
в позорном виде людей, которых усилия всецело обращены в ту самую
сторону, в которую, повидимому, устремляется и заветнейшая мысль
автора. Дешевое глумление над так называемым нигилизмом и презрение
к смуте, которой причины всегда оставляются без разъяснения — всё это
пестрит произведения г. Достоевского пятнами, совершенно им несвой­
ственными, и рядом с картинами, свидетельствующими о высокой художе­
ственной прозорливости, вызывает сцены, которые доказывают какое-то
уже слишком непосредственное и поверхностное понимание жизни и ее
явлений».1
В эпоху Достоевского лучшими выразителями передовых исканий
человечества, подлинными борцами за общественную справедливость, за
свободное духовное и нравственное развитие личности были русские рево­
люционеры 60-х и 70-х годов, представители западноевропейского социали­
стического рабочего движения. Но Достоевский не сознавал красоты жиз­
ненного подвига этих подлинно великих исторических деятелей своей
эпохи. Мечтая о гармонии, о нравственном равновесии человека, он в то же
время отворачивался от революционного движения, изображал его
участников (как это имело место уже в «Идиоте») в грубо тенденциозном,
карикатурном виде.
Отмеченное Щедриным противоречие мировоззрения и творчества
Достоевского с наибольшей остротой проявилось в романе «Бесы».
Вскоре после окончания «Идиота» Достоевский задумал роман
«Атеизм», замысел которого он изложил в письме к А. Н. Майкову от
11/23 декабря 1868 года. В этом романе Достоевский хотел изобразить
историю человека, потерявшего религиозную веру и после длительного
кризиса снова возвращающегося к ней. Замысел этот не получил осуще­
ствления. Его дальнейшим развитием можно считать план романа «Житие
великого грешника», наброски которого относятся к декабрю 1869—маю
1870 года, о «гордейшем из всех гордецов», который доходит до «раз­
врата» и «страшных злодейств», «от гордости идет в схимники и в стран­
ники» и лишь в самом конце жизни достигает внутреннего просветления.2
«Житие великого грешника» также осталось ненаписанным. Отдельные мо­
менты этого замысла нашли свое отражение в ряде эпизодов трех по­
следних романов Достоевского: «Бесы» (1871—1872), «Подросток» (1875)
и «Братья Карамазовы» (1879—1880).
Роман «Бесы» был яростным памфлетом, направленным против рево­
люционного движения того времени. По словам М. Горького, «Бесы» —
«самая талантливая и самая злая из всех бесчисленных попыток опорочить
революционное движение семидесятых годов».3
Достоевский воспользовался в «Бесах» материалами судебного про­
цесса заговорщика-анархиста, последователя Бакунина С. Г. Нечаева.
Процесс Нечаева, слушавшийся в июле и августе 1871 года в Петербург­
ской судебной палате, вскрыл грязные стороны деятельности Бакунина—
Нечаева, те темные махинации, к которым прибегали анархисты, пытаясь

2 Записные тетради Ф. М. Достоевского. Изд. «Academia», М.—Л., 1935, стр. 107.
3 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, 1953, стр. 475.


16

ДОСТОЕВСКИЙ

приобрести влияние на русскую молодежь. Царское правительство поста­
ралось использовать этот процесс в целях борьбы с революционным дви­
жением. Нечаевское дело было первым в России гласным политическим
процессом. Отчеты о нем публиковались в «Правительственном вестнике»
и перепечатывались во всех русских газетах.
Эмигрировавший в марте 1869 года за границу, Нечаев ложно выдавал
себя за представителя существующей в России революционной организа­
ции и сблизился в Швейцарии с Бакуниным. Вместе с Бакуниным он
издал ряд листовок и брошюр, в которых пропагандировал анархистские
идеи «повсеместного и беспощадного разрушения».1 Вернувшись осенью
1869 года в Россию, Нечаев обманно выдавал себя здесь за агента несу­
ществующего общества «Народная расправа» и создал в Москве ряд
кружков («пятерок») заговорщицкого типа, главным образом среди сту­
дентов Петровской сельскохозяйственной академии. Встретив оппозицию
своим вероломным методам работы со стороны привлеченного им в орга­
низацию студента Иванова, Нечаев обвинил его в предательстве и орга­
низовал убийство его другими участниками кружка. После раскрытия
убийства Иванова Нечаев снова бежал за границу.
Материалы процесса Нечаева вызвали глубочайшее возмущение и не­
годование передовой революционной России. На Западе К. Маркс и
Ф. Энгельс от имени I Интернационала гневно осудили анархистско-аван­
тюристические идеи и методы Нечаева в своей брошюре «Альянс социали­
стической демократии и Международное Товарищество рабочих» (1873),
разоблачающей предательскую борьбу бакунистов против I Интерна­
ционала и вскрывающей вред, причиненный ими международному револю­
ционному движению. Еще раньше Маркс категорически опроверг утвер­
ждение Нечаева, что он якобы действовал в качестве представителя
Интернационала: «...Нечаев узурпировал имя Международного Товари­
щества Рабочих и использовал его в своих целях, обманывая народ
в России и создавая там жертвы», — говорится в решении Генерального
совета I Интернационала от 19 октября 1871 года, опубликованном
Марксом.2 Разоблачая Бакунина и Нечаева, Маркс и Энгельс показали,
что взгляды и тактика анархистов имели глубоко реакционный характер
и являлись прямой противоположностью идеалам социалистического ра­
бочего движения. «Эти всеразрушительные анархисты, — писали Маркс и
Энгельс, — которые хотят все привести в состояние аморфности, чтобы
установить анархию в области нравственности, доводят до крайности бур­
жуазную безнравственность».3 «Все мерзости, которыми неизбежно напол­
нена жизнь деклассированных выходцев из высших общественных слоев,
провозглашаются <анархистами> сверхреволюционными добродетелями».4
Борьбу Маркса и Энгельса против Бакунина и Нечаева горячо поддержи­
вали члены русской секции I Интернационала.
Достоевский был прав, осуждая взгляды Нечаева, которого Маркс и
Энгельс называли «проходимцем» и «прохвостом»,5 стремясь показать
авантюристический характер его политической деятельности. Однако реак­
ционные взгляды Достоевского помешали ему увидеть пропасть, отделяв­
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. 2, стр. 627 (цитата из
«Революционного катехизиса» Бакунина).
2 Там же, стр. 367.
3 Там же, стр. 623.
4 Там же, стр. 6^6.
5 Там же, т. XXIV, стр. 305 и 351.


ДОСТОЕВСКИЙ

77

шую Нечаева от подлинных представителей русского освободительного
движения. Утрированные им черты нечаевщины, реакционно-анархистское
содержание идей бакунистов он попытался приписать всему русскому ре­
волюционному движению конца 60-х—начала 70-х годов. Это сделало
«Бесы» злобной клеветой на русских революционеров той эпохи и превра­
тило роман в прямое орудие политической реакции.
Достоевский изображает в «Бесах» либералов 40-х годов и демократи­
ческую молодежь начала 70-х годов как два поколения, воплощающих одну
и ту же прогрессирующую «болезнь» русского общества. Для того чтобы
морально исцелиться, русское общество, утверждает писатель, должно
освободиться от влияния революционных идей и повернуть к религиозно­
почвенническим, славянофильским идеалам. Носителем последних в романе
является Шатов (судьба которого сходна с судьбой убитого Нечаевым
Иванова).
Несмотря на реакционный характер изображения русского общества
в «Бесах», в романе этом, как во всех произведениях Достоевского, есть
правдивые, реалистические образы и штрихи, которые находятся в глу­
боком противоречии с основной идейной направленностью «Бесов». В ро­
мане содержится сатирическое изображение представителей послереформенной бюрократии в лице губернатора из немцев фон Лембке и его жены
Юлии Михайловны, ради завоевания популярности разыгрывающей
роль покровительницы местного либерализма. Ядовито-сатирический
смысл имеет и фигура рассказчика, от лица которого ведется повествова­
ние (на значение этой фигуры особенно указывал М. Горький). Это —
классический образ «провинциального вестовщика», сбитого с толку про­
исходящими вокруг него событиями, задыхающегося от любопытства, гото­
вого охотно слушать любые сплетни и выполнять любые «поручения» и
в то же время не решающегося произнести ни об одном из действующих
лиц своего самостоятельного суждения, теряющегося и «стушевывающе­
гося» перед ними.
Реальные сатирические черты присущи и данному Достоевским в «Бе­
сах» изображению представителей русского дворянско-буржуазного либе­
рализма 40—60-х годов. В отличие от революционных демократов, Досто­
евский в «Бесах» критикует либералов «справа», с реакционных, «почвен­
нических» позиций. Несмотря на это, он сумел увидеть и показать как
сатирик многие отрицательные черты дворянско-буржуазного либера­
лизма своего времени.
Либеральный лагерь представлен в романе Степаном Трофимовичем
Верховенским (для биографии которого Достоевский воспользовался неко­
торыми чертами биографии историка T. Н. Грановского) и писателем
Кармазиновым (образ последнего является карикатурой на И. С. Турге­
нева). В образе Степана Трофимовича Верховенского, прожившего всю
свою жизнь приживальщиком в доме богатой генеральши Ставрогиной,
Достоевский ярко изобразил трусость, практическую неспособность и
самодовольство либералов, свойственное им слепое преклонение перед За­
падом, незнание народа и непонимание реальных вопросов русской обще­
ственной жизни. Фигуру Степана Трофимовича, изображенного в романе
в двойственном комически грустном освещении, Достоевский сближает
сознательно с образом Дон-Кихота. Подобно последнему, Степан Трофи­
мович всю свою жизнь сражался за призраки и лишь в конце ее, на
смертном одре, осознал, что жизнь его осталась практически бесплодной.
Причину этого писатель видит в том, что Степан Трофимович и люди его
направления не «холодны» и не «горячи», а «теплы», не обладают энер­


78

ДОСТОЕВСКИЙ

гией и смелостью, чтобы пристать к одной из сторон в раздирающей
человечество борьбе.
Но если в «Бесах», как во всех произведениях Достоевского, есть
яркие сатирические образы представителей господствующих классов, то
революционный лагерь обрисован в этом романе, по выражению Щедрина,
«руками, дрожащими от гнева».1 Несмотря на весь талант Достоевского,
образы, задуманные как изображение революционного поколения 70-х го­
дов, не могли превратиться в фигуры из крови и плоти, так как они ли­
шены исторической правды. Отмечая умение Достоевского рисовать «лица,
полные жизни и правды», Щедрин писал, что герои Достоевского, заду­
маны как изображение участников революционного движения, — не живые
лица, а «какие-то загадочные и словно во сне мечущиеся марионетки».2
В противоположность Тургеневу — создателю «Отцов и детей», До­
стоевский, работая над «Бесами», отказывается от изучения подлинных
взглядов и настроений демократической молодежи. Характерно, что До­
стоевский начал писать «Бесы» за границей в то самое время, когда
в письмах к А. Н. Майкову и другим близким людям он особенно жало­
вался на болезненное ощущение им потери живой связи с русской действи­
тельностью (что и вызвало вскоре его возвращение в Россию). Харак­
терно и то, что план «Бесов» сложился до начала нечаевского процесса,
когда Достоевский даже о деятельности Нечаева мог иметь лишь отры­
вочные сведения, полученные им от брата А. Г. Достоевской, учившегося
в Петровской академии и лично знавшего убитого Иванова. В своих пись­
мах этого времени Достоевский резко противопоставляет свой «фантасти­
ческий» реализм, основанный на догадке, на интуиции и творческом пред­
видении, реализму своих современников, исходящих из наблюдения и
изучения жизни.
Отдельные факты, известные ему из материалов нечаевского дела,
Достоевский в «Бесах» стремился подчинить той предвзятой реакционной
концепции, которая отразилась уже в «Преступлении и наказании» и
позднее была еще более полно развита им в «Братьях Карамазовых».
Исходя из своего утверждения о том, что нравственность возможна
только на религиозной основе, что отрицание религии неизбежно влечет за
собой утрату нравственности, Достоевский пытался доказать, что револю­
ционные искания неизбежно приводят к разрушению нравственных устоев.
Эта реакционнейшая идея писателя и определяет изображение революцио­
неров в «Бесах».
Достоевский воспроизводил в романе ряд вариантов того же типа со­
циального отщепенца, блуждающего в густом мраке реакционно-индиви­
дуалистических, анархических взглядов, который, начиная с «Записок из
подполья», всё время находится в центре внимания писателя. Таков глав­
ный герой «Бесов» — Ставрогин, духовный потомок Свидригайлова, сын
богатой генеральши, с ужасом ощущающий свою полнейшую внутреннюю
опустошенность и с одинаковым равнодушием отдающийся разврату,
религиозным исканиям и атеизму. Таков Петр Верховенский, соединяю­
щий в одном лице главу заговорщиков и провокатора, организатор убий­
ства Шатова. В его уста в романе вложена бакунинско-нечаевская про­
грамма всеобщего разрушения. Таковы же и участники созданной Верхо­
венским «пятерки». Один из них, Шигалев, отвратительные взгляды кото­
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII,
стр. 438.
2 Там же.


ДОСТОЕВСКИЙ

79

рого являются прямым предвосхищением позднейших теорий реакционно­
фашистского типа, проповедует теорию разделения человечества на
«господ» и «рабов». Все эти герои «Бесов» не имели ничего общего с под­
линными представителями революционного движения 70-х годов, стремив­
шимися поднять народ на революционную борьбу против самодержавия и
помещиков. Исходя из своих реакционных взглядов, Достоевский исказил
характер зарождавшегося в начале 70-х годов народнического движения,
которое, несмотря на свои слабые стороны, сыграло значительную роль
в развитии освободительной борьбы в России, приписав ему черты мелко­
буржуазного анархического подполья, ведущего своих участников к дву­
рушничеству и предательству. В этом заключается глубокая политическая
реакционность «Бесов».

13
Выход «Бесов» способствовал сближению Достоевского с представите­
лями крайней дворянской реакции — князем В. П. Мещерским и К. П. По­
бедоносцевым, впоследствии обер-прокурором Синода и вдохновителем
реакционной политики Александра III. В 1873 году Достоевский берет на
себя редактирование реакционно-монархического журнала «Гражданин»,
издававшегося Мещерским. Здесь появился «Дневник писателя» — серия
фельетонов, публицистических статей на темы текущей общественной
жизни, воспоминаний, очерков и рассказов, полемических заметок в форме
ежемесячной непринужденной беседы писателя с читателем. Оставив
в апреле 1874 года редактирование «Гражданина», Достоевский в следую­
щие годы вернулся к изданию «Дневника писателя», выпуская его ежеме­
сячно в виде периодического издания отдельными книжками в 1876 и
1877 годах. Впоследствии из-за работы над «Братьями Карамазовыми»
Достоевский вынужден был прекратить издание «Дневника», лишь один
выпуск его вышел в 1880 году; но через год Достоевский возобновил из­
дание. Первый, январский номер 1881 года, который писатель успел под­
готовить, вышел после смерти Достоевского.
Несмотря на реакционные тенденции общественно-политических и фи­
лософских взглядов Достоевского, отразившихся в «Дневнике писателя»
и в его романах, личную близость с некоторыми представителями дворян­
ской реакции и придворных сфер, писатель до конца жизни дорожил свя­
зями с демократическими кругами. Когда в 1874 году Некрасов с согласия
Салтыкова предлагает Достоевскому поместить свой следующий роман не
в «Русском вестнике» Каткова, где он обычно печатался после закрытия
«Эпохи», а в «Отечественных записках», писатель восторженно принимает
это предложение; его горячо трогают похвалы Некрасова и Салтыкова
после знакомства их с первыми главами «Подростка», он радуется возоб­
новлению прежних дружеских отношений с Некрасовым и с любовью
возвращается к воспоминаниям о начале их знакомства. Эти чувства от­
разились в речи Достоевского на могиле Некрасова и в некрологе поэта,
помещенном в «Дневнике писателя» за декабрь 1877 года. Приглашение
Достоевского в «Отечественные записки» не было случайным: оно пред­
ставляло собою попытку Некрасова и Салтыкова, ценивших, как и мно­
гие другие представители демократической мысли
и
искусства
60—70-х годов, дарование Достоевского, оторвать его от реакционного
лагеря. Однако попытка эта, хотя и осталась не без влияния на последние
романы Достоевского — «Подросток» и «Братья Карамазовы»,—к новому
решающему сдвигу в мировоззрении Достоевского уже не привела:


80

ДОСТОЕВСКИЙ

взгляды его до конца жизни остались резко противоположными идеям пе­
редовой революционной России.
Роман «Подросток» посвящен теме умственных блужданий юноши, вы­
росшего в «случайном семействе». Воспользовавшись материалом газетной
хроники, писатель нарисовал в «Подростке» широкую картину распада
дворянско-буржуазной среды. Главный герой романа — Аркадий Долго­
рукий, незаконный сын помещика Версилова, рано испытав чувства уни­
жения и возмущенной гордости, в борьбе с враждебной ему действитель­
ностью создает себе «идею» — стать новым Ротшильдом. Богатством он
хочет завоевать могущество и власть над окружающими. Наблюдения
Аркадия во время его жизни в Петербурге дают Достоевскому возмож­
ность широко показать окружающую героя среду, где деньги уже успели
стать силой всех сил. Сестра Аркадия по отцу, Анна Андреевна Верси­
лова, принадлежащая по своему положению к высшему аристократиче­
скому кругу, стремится женить на себе старого слабоумного князя Соколь­
ского, чтобы завладеть его состоянием. Ее соперницей в борьбе за состоя­
ние князя является его дочь Катерина Николаевна Ахмакова, связанная
с отцом Аркадия Версиловым сложными отношениями «любви-ненависти».
Сам Версилов также ведет длительный процесс из-за наследства с одно­
фамильцами старого князя — князьями Сокольскими, а один из послед­
них идет на каторгу за участие в шайке фальшивомонетчиков. В романе
показаны связи, соединяющие аристократическое общество с уголовно­
преступным миром: и Версилова, и ее отец в ходе своих интриг прибегают
к помощи афериста и шантажиста Ламберта, а князь Сокольский и Арка­
дий посещают игорные дома, где ведется крупная игра и где представи­
тели «общества» садятся за один стол с профессиональными игроками и
шулерами. Особый самостоятельный эпизод в романе составляет история
знакомства Аркадия с собирающимся у Дергачева кружком револю­
ционно настроенной молодежи (характеристика которого навеяна процес­
сом народнического кружка долгушинцев, раскрытого в 1873 году).
Судьбу демократической молодежи освещает и история молодой де­
вушки— учительницы Оли, приехавшей с матерью из провинции в Петер­
бург и после напрасных попыток найти здесь заработок кончающей само­
убийством. Хотя в этих эпизодах отразилось непонимание Достоевским
подлинных взглядов революционной молодежи, они, особенно история
Оли, отражают сочувствие писателя трагической судьбе молодых людей
из демократических слоев населения, обреченных на нищету и не могущих
найти применения своим силам. Носителем положительных идеалов До­
стоевского в романе является бывший дворовый Версилова, странник
Макар Долгорукий, проповедник идей христианской любви, всепрощения
и смиренного «принятия» жизни (противоречия которой, по утверждению
писателя, неразрешимы для обычного «гордого» человеческого рассудка).
Как и в других романах Достоевского, действие в «Подростке» ведется
в двух планах — бытовом и идеологическом. Наряду с изображением рас­
пада дворянско-буржуазной среды в романе важное место занимает
характеристика идейных блужданий Версилова и «подростка». Если
в лице «подростка» Достоевский стремился обрисовать умственную жизнь
молодого поколения, «детей», то Версилов, по замыслу писателя, характе­
ризует «отцов» с их колебанием между жаждой внутреннего просветления
и гармонии, с одной стороны, взрывами исступленного своеволия и скеп­
тицизмом— с другой. В уста Версилова в романе вложены многие люби­
мые взгляды самого Достоевского. Выражая мечту о «золотом веке»,
о грядущем счастье всего человечества, Версилов в то же время полон не­


ДОСТОЕВСКИЙ

81

доверия к революционному изменению действительности. Признавая бли­
зость пролетарской революции на Западе, Достоевский устами Версилова
характеризует Парижскую Коммуну и будущую революцию как разру­
шение старых культурных ценностей европейской цивилизации, не понимая
великой созидательной роли социалистической революции рабочего
класса. Как и в «Идиоте», в разговорах Версилова и «подростка» всплы­
вает реакционно-утопическая идея об особой миссии, предназначенной
будто бы русскому дворянству, которое Достоевский тщетно пытается
призвать к «всемирному болению за всех» (VIII, 394), к бескорыстной
помощи народу и европейскому человечеству, бьющемуся в тисках капи­
талистического гнета.
Идеи, которые писатель излагает в романе от имени Версилова, непо­
средственно связывают «Подросток» с публицистическими выступлениями
Достоевского в «Гражданине» (где, кроме «Дневника писателя», Досто­
евский поместил серию политических обозрений об «иностранных собы­
тиях») и в «Дневнике писателя» 1876—1881 годов. В центре внимания
публицистики Достоевского находятся те же философско-исторические
темы, которые занимают главное место в сознании героев его романов от
«Преступления и наказания» до «Братьев Карамазовых» — о социализме
и религии, о России и Европе, народе и интеллигенции. К этим основным
темам Достоевский неизменно возвращается в «Дневнике писателя» при
анализе любой злободневной проблемы современной ему общественной
жизни — от фактов текущей судебно-уголовной хроники до восточного
вопроса.
В «Дневнике писателя» нашло свое выражение философское и поли­
тическое мировоззрение Достоевского в том виде, в каком оно сложилось
в последние годы его жизни. Мировоззрение это не было свободным от
противоречий, но основные тенденции его отличались политической реак­
ционностью и делали Достоевского как публициста во многих его выступ­
лениях единомышленником правящих верхов царской России.
Достоевский совершенно отказывается в «Дневнике писателя» от при­
знания той стихийной ненависти народных масс России к господствующим
классам, сложившейся в результате многовекового угнетения народа, ко­
торую он показал как художник в «Записках из мертвого дома». Он игно­
рирует революционные традиции русских народных масс, те исторические
сдвиги, которые произошли в жизни и сознании крестьянства после ре­
формы и способствовали ломке патриархально-крестьянского мировоззре­
ния, росту революционной ненависти народа к его угнетателям. Подобно
славянофилам, Достоевский смотрит на народ с идеалистической, внеисторической точки зрения. Он не видит реального крестьянства, его стихий­
ного недовольства существующим строем и глубокого брожения, которые
с такой силой передал в своих произведениях Лев Толстой.
Достоевский приписывает народу то же ощущение страха перед тем­
ными силами своей души и смиренное сознание «греховности», кото­
рое испытывают герои его собственных произведений. С этой реакцион­
ной точки зрения Достоевский истолковывает в «Дневнике писателя»
образ некрасовского Власа как обобщающий образ человека из на­
рода, колеблющегося между греховными порывами и религиозным
покаянием.
Отрицая революционные традиции русских народных масс, Достоев­
ский объявляет искания демократической интеллигенции беспочвенными.
Он утверждает, что искания эти отражают отрыв интеллигенции от на­
рода, являющийся результатом двухвекового «разъединения» (XII, 437)
6

Зак. № 774


82

ДОСТОЕВСКИЙ

народа и образованных классов, начало которому положила петровская
реформа. Достоевский призывает интеллигенцию отказаться от револю­
ционной борьбы против самодержавия и склониться перед народной
«правдой», воплощением которой для него являются православная церковьи «связь народа с царем» (XII, 439). Достоевский выступает в «Дневнике
писателя» с поддержкой внутренней и внешней политики царизма и стре­
мится разъяснить ее будто бы национальный характер, совершенно не
понимая действительную антинародность этой политики, глубочайшую
противоположность между ней и подлинными коренными интересами рус­
ского народа.
Достоевский ясно видел многие отрицательные черты политической
и культурной жизни буржуазной Европы предимпериалистической эпохи.
Он изобразил на страницах «Дневника писателя» упадок нравов буржуаз­
ной третьей республики во Франции, проницательно указывал на реак­
ционность политики Ватикана, разоблачал своекорыстный характер поли­
тики Англии, Австро-Венгрии и Германии в восточном вопросе.
Достоевский понимал, что экономическое господство буржуазии в ка­
питалистических странах Запада куплено ценой угнетения рабочего класса
и широких трудящихся масс. Он дал на страницах «Дневника писателя»
суровую критику классового общества и буржуазного государства. «Не
может одна малая часть человечества владеть всем остальным человече­
ством как рабом...», — писал Достоевский (XII, 411). Великий русский
писатель отказался признать «комедию буржуазного единения...
за нормальную формулу человеческого единения на земле» (XII, 412).
Он предчувствовал, что буржуазная Европа с ее «парламентаризмами».
«накопленными богатствами», «банками» находится «накануне паде­
ния», что «стучится и ломится в двер» «четвертое сословие» — проле­
тариат.
Но, разоблачая хищничество буржуазии, Достоевский в то же время
неизменно выражал свое неверие в способность рабочего класса освобо­
дить человечество от эксплуатации и построить новый справедливый
социалистический общественный строй. Идеям социализма Достоевский
противопоставлял свою реакционную утопию духовного единения и брат­
ства угнетенных и угнетателей, основанного на религиозных идеалах. Меч­
тая о великом историческом призвании русской национальности, Достоев­
ский в противоположность революционным демократам связывал великое
будущее России не с революцией, не с победой народных масс над дво­
рянством и буржуазией. Он утверждал, что русский народ благодаря
присущей ему всемирной отзывчивости и способности понимать идеалы
других народов поможет их духовному примирению, к которому должно
привести распространение идеалов церкви.
Достоевский правильно видел некоторые слабые черты старого, уто­
пического социализма. Он указывал, что для уничтожения наиболее глу­
боких основ общественной несправедливости необходимо не только изме­
нение условий общественной жизни, но и изменение сознания самих лю­
дей. Однако Достоевский не понимал, что подлинное перевоспитание
людей как раз и становится возможным в процессе революционного из­
менения и преобразования действительности. Он противопоставлял рево­
люции задачу духовного изменения людей, утверждая, что сознание лю­
дей может измениться лишь под влиянием православия. Осуждая инди­
видуализм и анархическое своеволие личности, Достоевский вместе с тем
переносил их в свою критику социализма и в свои религиозные идеалы.
Он утверждал, что основными вопросами мировоззрения являются вопрос


ДОСТОЕВСКИЙ

83

о свободе личности, о личном бессмертии, проблемы индивидуальной
нравственности.
Достоевский не ограничивается в «Дневнике писателя» обсуждением
Вопросов русской и западноевропейской общественно-политической жизни
1870-х годов. Значительное место в «Дневнике» занимают характеристики
и оценки многих современников писателя, а также автобиографические мо­
тивы. К числу выдающихся страниц «Дневника» принадлежат воспомина­
ния Достоевского о его знакомстве с Белинским (1873), обзор выставки
картин русских художников 1873 года (содержащий анализ «Бурлаков»
Репина), полемика писателя с Лесковым по вопросам художественного
языка (1873), воспоминания о петрашевцах (1873 и 1877), некролог
Жорж Занд с рядом блестящих страниц, посвященных утопическому со­
циализму 1840-х годов (1876), некролог Некрасова (1877) и т. д. Не­
смотря на то, что и на этих страницах «Дневника» то более, то менее
резко выступают реакционные идеи Достоевского, правда жизни посто­
янно заставляла писателя вступать в противоречие с его собственными
реакционными взглядами и тенденциозными утверждениями. Достоевский
многократно заявляет, что его участие в кружке петрашевцев было ошиб­
кой, и в то же время выступает с защитой памяти петрашевцев, давая при
этом высокую оценку моральных качеств своих товарищей. Такая же
двойственность проявляется в отношении Достоевского к Белинскому,
к Герцену, к Некрасову, к Жорж Занд. Яростно отрицая идеи Белинского
1840-х годов, Достоевский не может забыть обаяния Белинского и при­
знает, что знакомство с последним было лучшей минутой его жизни. Он
характеризует Герцена как одного из умнейших русских людей, выражает
свою горячую любовь к Некрасову, оценивает его как преемника Пушкина и
Лермонтова, восторженно отзывается о Жорж Занд и ее героях. Несмотря
на противоречия своего художественного метода, Достоевский неизменно
характеризует себя сам как сторонника реализма в литературе и искусстве,
ученика Пушкина и Гоголя.
Писатель, указывал Достоевский, «должен знать до мельчайшей точ­
ности (исторической и текущей) изображаемую действительность»
(П., III, 206). Огромное значение Достоевский придавал типичности, кото­
рую он считал необходимым свойством искусства. «Вся глубина, всё со­
держание художественного произведения, — писал он, — заключается. ..
только в типах и характерах» (XI, 250).
Как уже отмечалось, «Дневник писателя» объединяет, кроме публи­
цистики, ряд рассказов и очерков Достоевского 1870-х годов («Бобок»,
«Маленькие картинки», 1873; «Мальчик у Христа на елке», «Фельдъ­
егерь», «Мужик Марей», «Столетняя», «Кроткая», 1876; «Сон смешного
человека», 1877). Наиболее значительные из них — «фантастические рас­
сказы» (как определяет их жанр сам автор) «Кроткая» и «Сон смешного
человека».
В рассказе «Кроткая» Достоевский рисует уже знакомый читателю
по другим его произведениям образ отвергнутого обществом и ожесто­
чившегося человека, жаждущего в душе гармонии и счастья, но болез­
ненно обидчивого, мнительного, прячущего свои истинные чувства под
маской гордости и бессердечия к другим. Всё это сложное сплетение
противоречивых чувств постепенно раскрывается в отношениях героя
с «кроткой». Познакомившись с героиней, явившейся к нему в качестве
закладчицы (перед которой он с самого начала принужден выступать
в унизительной для него роли мелкого ростовщика), герой рассказа по­
чувствовал, что в ее лице он встретился с таким же несчастным и стра6*


84

ДОСТОЕВСКИЙ

дающим существом, как он сам, которое поэтому способно понять его
тайные муки. Но после женитьбы на «кроткой», несмотря на то, что
в душе он страстно любит жену и страдает от своего духовного одино­
чества, герой не решается открыть ей свою истинную натуру. Боясь уни­
зиться и показаться смешным, он продолжает скрывать перед нею свои
лучшие черты, вызывает ее презрение и ненависть и в конце концов дово­
дит ее до самоубийства. Таким образом, страдая от одиночества, он сам
отталкивает единственное любимое им существо, становится причиной
смерти жены и попрежнему, уже навсегда, остается один. В предисло­
вии к «Кроткой» Достоевский формулировал ряд основных принципов
своего художественного метода. Называя свой рассказ «фантастическим»,
Достоевский указывает, что фантастичность его заключается не в содер­
жании, а в необычной форме. Стремясь раскрыть перед читателем все
сложные оттенки психологии героя и его взаимоотношений с «кроткой»,
Достоевский строит рассказ в виде воспроизведения внутреннего монолога
героя после самоубийства жены (он ходит по комнате, где на столе лежит
покойница, и в отчаянии мысленно пробегает глазами всю историю их
отношений). Указывая на правомерность такой условной, «фантастиче­
ской» формы рассказа, позволяющей писателю-психологу как бы вывер­
нуть наружу перед читателем всё содержание мыслей и чувств героя,
Достоевский ссылается на пример Гюго, воспользовавшегося до него
близким приемом в «Последнем дне приговоренного к смерти» — «самом
правдивейшем» из всех произведений Гюго (XI, 444).
Второй «фантастический рассказ», вошедший в «Дневник писа­
теля»,— «Сон смешного человека» характеризует отношение Достоевского
в последний период его жизни к мечте о «золотом веке», о счастливом
будущем человечества, мечте, которую Достоевский воспринял в моло­
дости под влиянием утопическо-социалистических учений 40-х годов. Не­
смотря на свое отречение от освободительных идеалов, Достоевский до
конца жизни продолжал возвращаться мыслью к мечте о будущем «золо­
том веке» гармонического человечества, освободившегося от религиозного
аскетизма и не знающего угнетения человека человеком. Образ грядущего
«золотого века» неожиданно возникает перед читателем в «Бесах»,
в «Подростке», в «Дневнике писателя». Достоевский обычно вкладывает
мечту о земном счастье человечества в уста своих героев-атеистов (Ставро­
гина, Версилова) и подчеркивает непрочность этого счастья, но в характе­
ристике «золотого века» всё же отчетливо ощущается глубокое волнение
писателя, который, несмотря на свою идейную капитуляцию перед реак­
цией, не может отказаться от признания огромной притягательной силы
социалистических идеалов. Двойственное отношение к идее «золотого
века», сочетание скептицизма по отношению к социалистическим идеалам
с глубочайшей тоской по ним отразилось и в рассказе «Сон смешного
человека». Достоевский изображает в этом «фантастическом рассказе»
земного человека, побывавшего во сне на другой планете, в счастли­
вом мире свободных и невинных людей, не знающих пороков и страданий
современной ему цивилизации. В этот мир «смешной человек» занес
сознание, а с ним вместе — все обычные человеческие пороки, уничтожив­
шие прежнее безмятежное состояние его обитателей. Но, уничтожив в силу
своей испорченности, «золотой век» на другой планете, «смешной человек»,
проснувшись и вернувшись на землю, не может забыть о красоте свобод­
ного и прекрасного мира, который он видел во сне, и считает отныне
своим назначением проповедование идеи о том, «что люди могут быть
прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле» (XII, 122).


ДОСТОЕВСКИЙ

85

14
Последний роман Достоевского «Братья Карамазовы» является
как бы художественным итогом всего его творчества 70-х годов. В этом
романе с наибольшей силой выражены философские размышления и худо­
жественные искания писателя в последний период жизни. По широте
охвата жизни, по значительности нарисованных образов и глубине по­
ставленных вопросов «Братья Карамазовы» принадлежат к наиболее вы­
дающимся произведениям Достоевского. Как и «Преступление и наказа­
ние», роман этот своими сильными и слабыми сторонами оказал
значительное влияние на представителей различных направлений после­
дующей литературы в России и за рубежом.
Роман создавался в годы назревания в России второй после 1859—
1861 годов революционной ситуации, в годы усилившейся борьбы кре­
стьянства против помещиков и наивысшей политической активности
революционеров-народовольцев. Хотя Достоевский стоял далеко от демо­
кратического лагеря, хотя он враждебно относился к революции, он всё же
остро чувствовал тот кризис, который переживал существующий порядок
вещей, атмосферу глубокого идейного брожения в стране. Это позволило
Достоевскому дать в своем последнем романе яркое и сильное отражение
многих явлений общественной жизни, сообщило огромную энергию и
страстность лучшим его страницам.
«Братья Карамазовы» были задуманы Достоевским как первая часть
романа, главным героем которого должен был стать младший из трех
братьев — Алексей Карамазов. Однако вторая часть романа не была осу­
ществлена писателем. О замысле ее мы можем судить лишь по намекам,
рассеянным в первой части, и свидетельствам мемуаристов. Из них видно,
что герой Достоевского, Алексей Карамазов, поступивший юношей в мо­
настырь в качестве послушника и уже в первой части романа покидающий
монастырь, чтобы узнать радости и тревоги мирской жизни, должен был
во второй части стать революционером и атеистом. В определении даль­
нейшей судьбы Алеши Достоевский, повидимому, колебался: судя по
намекам в первой части романа, вначале Достоевский намеревался закон­
чить историю Алеши возвращением его к религиозным идеалам, воспри­
нятым в юности. Однако в феврале 1880 года, незадолго до окончания
романа, писатель говорил А. С. Суворину, что Алешу в конце романа
должны казнить за революционную деятельность. «Он совершил бы по­
литическое преступление, — говорил Достоевский об Алеше. — Его бы
казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы ре­
волюционером. . .»? Как видно из воспоминаний Суворина, этот новый
замысел окончания романа возник у Достоевского под непосредственным
впечатлением борьбы революционеров 70-х годов против самодержавия.
В отличие от других романов Достоевского, действие в «Братьях
Карамазовых», так же как в «Бесах», происходит не в Петербурге,
а в провинции. Местом действия здесь является небольшой уездный го­
родок Скотопригоньевск с близлежащим монастырем, где живет духовный
«пастырь» Алеши — старец Зосима.
Стоящая в центре романа семья Карамазовых представляет собой ва­
риант излюбленного Достоевским «случайного семейства». Глава этой
семьи — Федор Павлович Карамазов — в молодсти шут и приживальщик,
разбогатев под конец жизни, отдается во власть своих порочных и раз1 А. С. Суворин. Дневник. М.—Пгр., 1923, стр. 16.


86

ДОСТОЕВСКИЙ

вратных наклонностей. Привычка к шутовству, укоренившаяся у него в мо­
лодости, совмещается в нем с безграничным цинизмом и моральной рас­
пущенностью. По характеристике М. Горького, Федор Павлович—«душа,
бесформенная и пестрая, одновременно трусливая и дерзкая, а прежде
всего — болезненно злая».1 В Федоре Павловиче объединены черты таких
более ранних, во многом противоположных друг другу героев Достоевского,
как Фома Опискин, человек «из подполья» и Свидригайлов. Деспот и шут,
богатый помещик, ростовщик и приживальщик в одном лице, он сочетает
в себе черты вырождающейся помещичьей среды с чертами разбогатевшего
лакея и выскочки, который ни на одну минуту не может забыть о своем
прошлом и, сотрясаясь от внутренней злобы, хочет на старости лет отпла­
тить другим за унижения, испытанные в молодости.
Все три сына Федора Павловича были в детстве брошены отцом на
произвол судьбы и воспитаны старым слугой Григорием, а затем оказались
на попечении родственников. Столкнувшись с отцом уже взрослыми людьми,
они не могут не испытывать к нему презрения и временами в душе желают
его смерти. От презрения к отцу и осуждения его не может освободиться
даже младший из Карамазовых — Алеша, несмотря на свои евангельские
идеалы. С этим отношением братьев Карамазовых к отцу связана нравствен­
ная проблематика романа.
Старший из братьев Карамазовых, Дмитрий — человек страстный и ув­
лекающийся, неспособный владеть своими страстями, но великодушный и
благородный в душе. После долгой и мучительной распри с отцом из-за
наследства матери он неожиданно оказывается вовлеченным в новую борьбу
с ним из-за любви к красавице Грушеньке. Федор Павлович желает овла­
деть ею с помощью своих денег. Таким образом, на всех путях своей
жизни Митя сталкивается с отцом. Это вызывает у Мити яростное раз­
дражение; в отчаянии он несколько раз заявляет, что не ручается за себя,
что в гневе он может убить Федора Павловича, однако в решающую
минуту Мите удается удержать себя от совершения отцеубийства.
Если Митя — страстная, непосредственная натура, то второй из братьев
Карамазовых Иван—человек холодного, отвлеченного, анализирующего
ума, атеист и скептик по своим убеждениям. Испытывая одинаковое пре­
зрение и к отцу, и к старшему брату, Иван ничего не имеет против того,
чтобы отец и брат взаимно истребили друг друга, чтобы «один гад съел
другую гадину» (IX, 141).
Ни Митя, ни Иван не совершают убийства отца. Однако скептические
рассуждения Ивана, проповедуемое им презрение к общепринятым мораль­
ным нормам (родственные взглядам Раскольникова) и утверждение, что
«умному человеку» «всё позволено», находят себе благодарную почву в оз­
лобленном и трусливом лакее Смердякове, незаконном сыне Федора Павло­
вича. Считая Ивана своим единомышленником, который в необходимом
случае поможет ему скрыть следы преступления, Смердяков совершает убий­
ство Федора Павловича с расчетом, что убийство это будет приписано
Мите.
Таким образом, фактическим убийцей Федора Павловича является
Смердяков. Однако, как стремится показать Достоевский, нравственная
ответственность за убийство падает на обоих старших Карамазовых. Оба
они, хотя и не совершили убийства, но в душе осудили отца и желали его
смерти. Иван же был, кроме того, непосредственным вдохновителем Смер­
дякова, заронившим в него мысль о преступлении. Осознав свою вину,
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 147.


Братья Карамазовы». Черновой автограф. 1880.


88

ДОСТОЕВСКИЙ

каждый из братьев уже не может оставаться прежним человеком. Гордый
и непокорный Иван сходит с ума, а Митя смиряется и признает не только
моральную ответственность за свое прошлое, но и свою частную вину за
общие страдания других людей, о которых он раньше не думал. Сознание
ответственности каждого человека за страдания народа символически выра­
жает сон, приснившийся Мите после предварительного следствия. Во сне
Митя видит стоящих у околицы сгоревшего села крестьянских женщин, со­
бирающих подаяние; у одной из них на руках плачет «дитё». Плач
голодного крестьянского ребенка болезненно отзывается в сердце Мити и
заставляет его почувствовать свою нравственную вину перед народом.
Достоевский не ограничивается изображением духовных блужданий
Карамазовых. Он стремится осветить для читателя с более широкой фило­
софской точки зрения смысл изображенных в романе жизненных противо­
речий, показать моральное содержание выдвинутых им проблем. Этим
определяется композиционная роль философских глав романа — «Исповедь
горячего сердца» и «Pro и contra», в которых (в форме диалога) раскры­
вается мировоззрение главных героев.
В «Исповеди горячего сердца» (написанной в форме лихорадочных при­
знаний Дмитрия Карамазова Алеше) Достоевский устами Мити формули­
рует свой общий взгляд на человека и его нравственную природу — взгляд,
который носит глубоко реакционный характер. Человек, утверждает Митя,
«слишком» широк, в его крови живет «сладострастное насекомое», и это
заставляет большинство людей колебаться между «богом» и «дьяволом»,
«идеалом Мадонны» и «идеалом Содомским» (IX, 109—110). Достоевский
утверждает, что единственный выход для человека — смирение и отречение
от своих страстей, так как страсти неизбежно влекут его к хаосу, к пре­
ступлению, к мучению и унижению себя и других людей во имя удовлетво­
рения прихотей своего «я».
Книга «Pro и centra» раскрывает перед читателем скептико-атеистиче­
ское мировоззрение Ивана, Достоевский хотел собрать в этой книге самые
глубокие аргументы современных ему атеистов и революционеров, для того
чтобы показать их философскую несостоятельность. Однако, как и в дру­
гих случаях, рассказывая о взглядах Ивана Карамазова, Достоевский об­
наруживает незнакомство с подлинными идеями передового, революцион­
ного лагеря. Речам Ивана, направленным против религии, свойственны
большая яркость, убедительность и эмоциональная сила. И все же Достоев­
ский не сумел поднять своего героя над кругозором мелкобуржуазного*
анархически настроенного индивидуалиста-отщепенца, над психологией
«выбитого из колеи интеллигента или босяка», которую Ленин в противо­
положность социалистической идеологии пролетариата охарактеризовал
как «порождение отчаяния».1
Как все «бунтари» Достоевского, Иван Карамазов — глубокий инди­
видуалист. Он не понимает, как можно любить «ближних» и считает людей
порочными и слабыми. Презрение Ивана к массе, его неверие в человека,
родственные взглядам Раскольникова, отражаются во вложенной Достоев­
ским в уста Ивана «Легенде о великом инквизиторе» (которую писатель
считал кульминационной точкой всего романа). Иван утверждает в «Ле­
генде», что массы боятся свободы и всегда готовы отдать ее за призрак
материального благосостояния. Бессильные, оставаясь предоставленными
самим себе, они согласны добровольно подчиниться власти, основанной на
«чуде, тайне и авторитете» (IX, 254), т. е. на обмане и насилии. Поэтому
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 300.


ДОСТОЕВСКИЙ

в средние века идея Христа уступила место власти папства и инквизиции,
основанной на обмане и насилии, на которых построено и буржуазное госу­
дарство. Отсюда Иван делает вывод, что лихорадочные поиски свободы,
свойственные современному человечеству, неизбежно сменятся утомлением
и разочарованием, которое приведет человечество к новому подчинению
жестокой и бесчеловечной власти «великого инквизитора».
В книге «Pro и contra» наиболее отчетливо и ярко сказалась глубокая:
противоречивость, свойственная мировоззрению Достоевского. Достоевский
хотел в этой книге доказать, что нравственность без религии невозможна,что отрицание религиозного нравственного учения неизбежно заводит в по­
рочный круг. Однако именно в этой книге особенно остро и выпукло про­
явились сомнения Достоевского в проповедуемых им религиозных идеалах,,
ощущение самим писателем невозможности смириться перед лицом со­
циального зла.
В уста Ивана Карамазова Достоевский вкладывает ряд страшных рас­
сказов о лицемерии существующего общества, об отвратительных преступ­
лениях, порождаемых социальным и национальным угнетением, об истяза­
ниях и убийстве детей. Слушая рассказ Ивана о помещике, затравившем)
на глазах у матери восьмилетнего дворового мальчика, который случайно
ушиб любимую генеральскую собаку, Алеша властно ощущает глубокое
внутреннее возмущение. Негодование заставляет его отбросить в сторону
церковные поучения и проповеди, и из его уст вырываются слова непри­
миримой ненависти к помещику, слова, как бы оправдывающие суд на­
родных масс над угнетателями: «Расстрелять — тихо проговорил Алеша,
с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкою, подняв взор на брата»
ах,241).
В главе «Бунт» Достоевский с огромной силой вскрывает лживость и<
фальшь религиозного учения о будущем искуплении и о райском блажен­
стве, ожидающем людей после всех пережитых страданий. Религия оправ­
дывает земные страдания людей как неизбежное воздаяние за их грехов­
ность и как необходимое условие их будущего блаженства, заявляет Иван.
Но в чем виноваты дети, не совершившие никакого греха, и почему их
страдания в существующем обществе не уступают, а порою превосходят
страдания взрослых? И оправдывают ли будущее блаженство, гармония,
которая, согласно учению церкви, в конце концов воцарится на земле
через тысячелетия, слезы, страдания и смерть многих тысяч замученных
и убитых детей? На эти вопросы Ивана религия, как сознает Достоевский,
не может дать и не дает ответа.
Критика религии и церковного учения, которая развернута в главе
«Бунт», принадлежит к самым глубоким и вдохновенным страницам До­
стоевского. И, однако, в этой главе отчетливо сказались и противополож­
ные, реакционные тенденции взглядов писателя. Те же самые аргументы,
которые с огромной силой и убедительностью высказываются против рели­
гии, Достоевский хотел бы софистически обратить против социалистиче­
ских учений. Какую бы высокую социальную организацию, какую бы «гар­
монию» ни удалось создать людям — таков второй, скрытый план рассу­
ждений Ивана, — мир всё равно останется несправедливым, ибо счастье
будущих поколений не искупает зла и страданий, пережитых человече­
ством на пути к этой «гармонии».
Достоевский не замечает, что на самом деле мысли, высказываемые
им от лица Ивана, представляющие собой грозный обвинительный акт про­
тив социального угнетения, не только не «опровергают» социализма, но,
напротив, этими мыслями с полным правом могли воспользоваться рево­


•90

ДОСТОЕВСКИЙ

люционеры его эпохи как подтверждением неотразимой истины револю­
ционных и социалистических идеалов. Религия и церковь стремятся оправ­
дать земные страдания людей их греховностью и испорченностью. Они
утверждают, что человек должен страдать и терпеть во имя будущего
искупления. Против этих утверждений и направлены аргументы Ивана.
Социализм же не оправдывает страдания, пережитые человечеством в по­
мещичьем и буржуазном обществе, но, напротив, призывает к борьбе про­
тив жизненных условий, порождающих эти страдания. Вот почему бунт
Ивана, глубокий и страстный постольку, поскольку он направлен против
страданий людей, обусловленных несправедливым общественным порядком,
и против церкви, освящающей и оправдывающей этот порядок, становится
поверхностной и неглубокой анархической фразой там, где Достоевский
пользуется им для полемики с социалистами своей эпохи.
Достоевский ставит своей задачей показать в романе не только теоре­
тическую, но и практическую несостоятельность индивидуалистических
взглядов Ивана. Этой цели служит последняя глава книги «Pro и contra»,
которая передает разговор Ивана со Смердяковым. Если теоретически
индивидуализм Ивана, несмотря на его внутреннее сопротивление, оправ­
дывает власть «великого инквизитора», то практически этот индивидуализм
ведет к оправданию морали Смердякова, к анархическому утверждению:
«всё позволено». Иван спокойно выслушивает намеки Смердякова о пред­
стоящем убийстве отца и своим молчаливым согласием санкционирует пре­
ступление, хотя и стремится при этом софистически скрыть от самого себя
подлинный смысл заключенного между ними соглашения.
Говоря в 1877 году о неудаче «Двойника», Достоевский отмечал, что
самую «идею» этой своей ранней повести — мысль показать внутреннее
раздвоение личности, колеблющейся между возвышенными и низменными
стремлениями, — он продолжал оценивать очень высоко. Тема психологи­
ческого раздвоения героя (отражающая реакционную идею о двойствен­
ности человеческой природы, которая сформулирована Достоевским в «Ис­
поведи горячего сердца») проходит в различных вариантах почти через
все романы Достоевского 60—70-х годов. Так, в «Преступлении и нака­
зании» Лужин и Свидригайлов представляют, как уже отмечалось, своего
рода сниженных «двойников» Раскольникова. Такое же соотношение суще­
ствует между образами Ставрогина и Верховенского в «Бесах». В «Под­
ростке» психологические колебания Версилова приводят его к галлюцина­
циям, во время которых он разбивает пополам икону, выражая этим симво­
лически свои переживания. В «Братьях Карамазовых» психологическая
раздвоенность Ивана выражена не только косвенно, путем соотнесения его
образа с образами более вульгарных «отрицателей» — убийцы Смердякова
и беззастенчивого приобретателя Ракитина, но и непосредственно, в сцене
«кошмара Ивана Федоровича». Достоевский с большой силой показал
в этой сцене скрытую пошлость и убожество души мелкобуржуазного ин­
теллигента анархистского толка, прячущего под личиною «бунтаря» за
громкими фразами о несправедливости бытия мелочно-расчетливую, лениво­
эгоистическую и самодовольную натуру. Воплощением этой скрытой «вто­
рой души» Ивана служит являющийся ему во время болезни образ сов­
ременного Мефистофеля, мелкого чорта, мечтающего «воплотиться» «в се­
мипудовую купчиху» (X, 303).
Наряду с «чортом» вульгарным «двойником» Ивана является Смердя­
ков, фигура которого принадлежит к числу наиболее сильных образов ро­
мана. Образ Смердякова отражает тлетворное влияние капитализма на
_душу оторванного от народа городского мещанина. Человек с душою «ку­


ДОСТОЕВСКИЙ

91

рицы», «бульонщик», гордящийся своим умением готовить французские
супа и презирающий русский народ за его «глупость», Смердяков сочетает
в себе безграничную трусость и ничтожество с честолюбием, завистливой
злобой по отношению к окружающим и уверенностью в том, что для
«умного человека», каким он себя считает, не существует никаких законов,
кроме заботы о личной выгоде. Достоевский гениально изобразил в лице
Смердякова духовное и физическое вырождение мещанских слоев под воз­
действием капиталистического развития и растущей власти денег, то раз­
вращающее влияние, которое имели на эти слои аморализм общественных
верхов и «соблазны» буржуазной цивилизации.
Индивидуализму и рационалистическому Мировоззрению Ивана в ро­
мане противопоставлена религиозная философия старца Зосимы, изложен­
ная в книге «Русский инок» (непосредственно следующей за книгой
«Pro и contra»). Достоевский развивает в ней свои излюбленные идеалы
смирения, мистического восприятия мира и христианской любви к ближ­
нему. Как видно из писем Достоевского, он болезненно сознавал, что
книга «Русский инок», целью которой было нарисовать в противовес
атеисту Ивану идеальный тип представителя православной церкви, осталась
одной из наиболее слабых в романе, в то время как в речах Ивана яв­
ственно отразилось сомнение самого писателя в проповедуемых им рели­
гиозных догмах. В этом сказались глубокие внутренние противоречия ми­
ровоззрения Достоевского.
Оба главных женских лица романа — Грушенька и Катерина Ива­
новна — разные психологические варианты излюбленного Достоевским типа
гордой и властолюбивой женщины, прячущей под личиной гордости скры­
тую внутреннюю боль и потребность в примирении. Обе они пережили
в молодости унижение и питают двойственное чувство мстительной злобы
и любви к своим обидчикам. Но Грушенька, подобно любящему ее Мите,
находит в себе внутреннюю силу, чтобы отречься от прошлого и начать
новую жизнь. Напротив, Катерина Ивановна (образ которой представляет
женскую параллель к образу Ивана) до конца не может освободиться от
лихорадочных колебаний между любовью и ненавистью к «обидившему» ее
Мите. Ей хочется душевно унизить Митю, доказав ему свое нравственное
превосходство над ним, и этим отплатить ему за свое прежнее унижение.
Любя Ивана, она не может отрешиться от своего мучительного и противо­
речивого чувства к Мите, так как она сознает себя перед ним нравственно
неотомщенной. Это мстительное чувство начинает покидать ее лишь после
осуждения Мити — осуждения, которому она сама способствует своими
истерическими признаниями на суде.
Особое место в романе занимают главы, посвященные семье обиженного
Митей штабс-капитана Снегирева и его умирающему сыну — Илюшечке.
В этих главах Достоевский возвращается к тем демократическим по своему
социальному содержанию образам и темам, которые были характерны для
его ранних произведений. В лице штабс-капитана Достоевский ярко рисует
образ «маленького человека», задавленного и искалеченного нищетой и со­
циальным унижением, в изломанной душе которого скрыты огромные сок­
ровища любви и нравственной стойкости. Илюшечка — один из самых зна­
чительных в творчестве Достоевского образов детей из городских низов,
рано узнавших социальную несправедливость. Замечательны и образы
других школьников — товарищей Илюши, обрисованные с большой симпа­
тией. Из них главное место в романе отведено Коле Красоткину — юному
«нигилисту», умному, рано развившемуся подростку, уже в четырнадцать
лет задумывающемуся над вопросами общественной жизни.


92

ДОСТОЕВСКИЙ

Однако в главах романа, посвященных штабс-капитану и «мальчикам»,
отчетливо проявляются также и реакционные черты взглядов Достоевского
70-х годов. Изображение страданий капитана, его больной жены и дочери
проникнуто ложной идеей о фатальной неизбежности страдания. Подобно
Ипполиту в «Идиоте», штабс-капитан изображается писателем как жертва
не только социальной несправедливости, но и бессмысленной жестокости
естественного порядка вещей, неизбежно рождающего наряду со здоровыми
и счастливыми больных и несчастных. Устами Илюшечки Достоевский
призывает читателя не к борьбе против социальной несправедливости и
унижения бедняков, а к прощению и к примирению. Эту же мысль вну­
шает мальчикам и Алеша Карамазов, стремящийся посеять в их душах
после смерти Илюши ростки человечности и любви к ближнему.
Как и в других своих романах, Достоевский в «Братьях Карамазовых»
ставит перед читателем ложную антитезу: индивидуализм или религия,
«гордость» или «смирение», анархический «бунт» против существующего
миропорядка в духе Ивана Карамазова или кроткое принятие действитель­
ности со всеми ее безысходными противоречиями, озаренное призрачным
светом отвлеченной христианской любви, которую проповедует старец
Зосима. Никакого иного выхода Достоевский не признает и не видит.
Сатирически изображая в сцене суда «просвещенный» консерватизм прави­
тельственной бюрократии и либерализм адвокатов (в которых он видит
типических представителей буржуазной казуистики), Достоевский в то же
время пытается высмеять в романе передовой лагерь 70-х годов в лице
Ракитина, семинариста, собирающегося разбогатеть на издании журнала
с «либеральным» направлением, а в ожидании будущего не брезгающего и
более мелкими спекуляциями (образ этот был задуман как карикатура
на издателя «Русского слова» Г. Е. Благосветлова и публициста-народника,
участника «Отечественных записок» Г. 3. Елисеева).
Достоевский не сознает, что взгляды Ивана Карамазова и философия
старца Зосимы, подобно идеям Раскольникова и Сони Мармеладовой, не
только не являются взаимоисключающими противоположностями, но пред­
ставляют две стороны одной и той же медали. И горделивый, но внутренне
слабый и обреченный индивидуалистический протест Ивана, и религиозное
смирение Зосимы и Алексея Карамазова одинаково вели в конечном счете
к духовной капитуляции перед реакцией.
Достоевский утверждал устами Ивана Карамазова, что будущее
счастье человечества — недостаточная компенсация за перенесенные чело­
вечеством угнетение и страдания. Мучения, пережитые народом в прошлом
из-за эксплуатации и насилия господствующих классов, Иван пытается
софистически превратить в аргумент против революции. Достоевскому ка­
залось, что индивидуалистическое бунтарство Ивана неизмеримо глубже
идей современных ему революционеров. В действительности это бунтарство
там, где от критики религии и существующих бесчеловечных условий жизни
Иван обращается к критике революционных и социалистических идеалов,
становится лишь эффектной анархической фразой, прикрывающей отрече­
ние от созидательного труда и социальной борьбы, оправдывающей безу­
частие и бездеятельность перед лицом народных страданий. Это прекрасно
понял М. Горький, назвавший бунт Карамазова «словесным бунтом лентяя»?
Столь же неубедительны те выводы, к которым Иван приходит в «Ле­
генде о великом инквизиторе». Показывая в «Легенде», что средневековое
и буржуазное государство всегда было основано на насилии, Достоевский
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 154.


ДОСТОЕВСКИЙ

93

и здесь пытается использовать прошлое человечества как аргумент против
его будущего. Он утверждает, что насилие и обман, составлявшие основу
средневековой церкви и буржуазного государства, неустранимы, что они
должны выродиться в еще худшие формы насилия и рабства, если челове­
чество не откажется от борьбы за удовлетворение своих экономических
интересов и за политическую власть во имя торжества христианской нрав­
ственности. Последующая история Западной Европы и Америки в эпоху
империализма показала, что Достоевский во многом правильно угадывал ту
опасность, которая крылась в дальнейшем развитии буржуазного государ­
ства. Человеконенавистническая философия «великого инквизитора» с его
взглядом на народные массы как на «стадо», счастье которого заключается
в подчинении «сотне тысяч управляющих ими» (IX, 257), казавшаяся
Достоевскому в его время лишь страшным и кощунственным выражением
того предельного упадка и вырождения, до которого могут дойти господ­
ствующие классы, получила широкое хождение среди западноевропейской
и американской реакции империалистической эпохи.
Однако наряду с историческим предвидением позднейшего упадка и
вырождения буржуазного государства Достоевский обнаружил в «Легенде
о великом инквизиторе» абсолютное непонимание тех исторических путей,
которые несут человечеству реальное освобождение от власти «великого
инквизитора». Доказывая бесперспективность политической борьбы за сво­
боду, утверждая бесплодность исканий «науки» и «свободного ума», До­
стоевский не укреплял, а разоружал человечество в борьбе с насилием и
обманом «великого инквизитора», отвергал единственный реальный путь,
ведущий к победе над реакцией, к уничтожению насилия и угнетения тру­
дящихся масс, к социализму.
Ложная антитеза «гордости» или «смирения», индивидуалистического
бунта или примирения с действительностью определяет в «Братьях Ка­
рамазовых» освещение событий, психологию и судьбу отдельных героев.
Это ограничивает реализм многих страниц романа.
Достоевский вносит в изображение каждого из главных героев
«Братьев Карамазовых» ложную, антиреалистическую тенденцию, проявив­
шуюся отчетливо уже в «Бесах» и в «Подростке». Он хочет доказать, что
в душе каждого человека живет скрытая потребность в религиозной вере,
однако страдания большинства людей заключаются в том, что они из ложной
гордости не хотят признавать этой потребности и сопротивляются ей. Лишь
люди совершенно ограниченные, извращенные и испорченные, как Смердя­
ков или Ракитин, не испытывают страданий, вызванных религиозной борь­
бой. У людей же более высокого типа присущее им, по утверждению писа­
теля, стремление дойти до дна отрицания, разврата, греха вызвано тоской
по утраченной и страстно искомой ими религии. Это относится к Ставро­
гину, Кириллову, Шатову в «Бесах», к Версилову в «Подростке», к Мите,
Ивану, Грушеньке, Лизе Хохлаковой в «Братьях Карамазовых». Даже
Федор Павлович Карамазов, как пытается показать Достоевский, не чужд
в душе религиозных стремлений. Они обнаруживаются в его умилении
перед Алешей, отвращении, возбуждаемом в нем циничными рассуждениями
Смердякова о вере (в сцене «За коньячком»), и инстинктивной неприязни
к Ивану. Религиозную борьбу, происходящую в душе Мити и Ивана, по­
нимает (подобно Мышкину в «Идиоте») старец Зосима, выражающий свое
сочувствие их душевным страданиям во время посещения Карамазовыми
монастыря.
Таким образом, душевная жизнь каждого из героев получает в глазах
Достоевского один и тот же универсальный смысл: борьбы индивидуализма


94

ДОСТОЕВСКИЙ

и самоотречения во имя любви к другим людям, «гордости» и «смирения»,
веры и неверия. Это ведет к тому, что психологический анализ Достоев­
ского, составляющий одно из главных орудий его художественного мастер­
ства, в значительной степени утрачивает свою остроту и реалистическую
яркость в изображении индивидуальных оттенков психологии и языка
персонажей. Контрастно задуманные образы Мити, Ивана и Алеши, Гру­
шеньки и невесты Мити Катерины Ивановны неожиданно сближаются,
теряют твердые психологические очертания, становятся местами не живыми
образами, а полусимволическим воплощением борьбы «своеволия» и «кро­
тости», «гордости» и «смирения», отвлеченным выражением авторской
мысли. Эту слабость «Братьев Карамазовых» отметил Лев Толстой, ука­
зывавший, что все герои романа «говорят одним и тем же языком».1
Поэтизация внутренней душевной борьбы и страдания, характерная
для Достоевского, приводила его к стиранию различия между социальными
страданиями широких масс, вызванными гнетом господствующих классов,
и страданиями, порожденными утратой моральных идеалов, ростом внут­
ренней опустошенности людей из дворянско-буржуазной среды. Страдание
само по себе, независимо от вызвавших его причин и его общественного
содержания, становится в глазах Достоевского свидетельством высшей
жизни, оправдывает и очищает героя. Отсюда — преувеличение Достоев­
ским значительности душевных страданий Свидригайлова, Ставрогина,
Ивана Карамазова.
И всё же реакционные стороны мировоззрения не могли заглушить
в последнем романе, как и в других лучших произведениях Достоевского,
реалистических тенденций его творчества. М. Горький признавал большой
обобщающий смысл фигуры Федора Павловича Карамазова, в котором
великий основоположник социалистического реализма видел отображение
трусости и жестокости, «убожества сердца и мозга»2 господствующегокласса царской России, с особенной яркостью проявленных во время
революции 1905 года и в последующий период реакции. В романе изобра­
жены быт и психология различных слоев русского общества, показаны ломка
старых сословных взглядов и представлений, жизнь раздираемых несо­
гласием и борьбой «случайных семейств», сменившая внешний порядок и
«благообразие» старого дореформенного дворянского быта, растущая власть
денег. В узловых сценах диалогов и споров между братьями с большой
силой передана та атмосфера идейного подъема, жадных поисков цельного
теоретического мировоззрения, способного осветить «больные» вопросы:
жизни, которая составляла одну из характерных черт русского общества
второй половины XIX века. Хотя Достоевский изображает направление
теоретических исканий русского общества односторонне, не умея подняться
над кругозором мелкобуржуазно-анархического «бунтарства», в спорах и
идейных столкновениях между его героями всё же ярко отражается та тре­
бовательность, идейное горение, стремление к глубокому и правдивому раз­
решению наболевших общественных вопросов, которые были присущи
передовой русской дворянской и демократической интеллигенции
XIX века.
Свойственные Достоевскому критическое отношение к господствующим
классам и реалистическая правдивость не раз вступают в романе в глубо­
1 В. Ф. Булгаков. Лев Толстой в последний год его жизни. М., 1920, стр. 347.
Ср. Л. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 58, Гослитиздат^
М,—Л., 1934, стр. 117.
2 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, стр. 465.


ДОСТОЕВСКИЙ

95

кое противоречие с реакционными сторонами взглядов писателя. Пытаясь
нарисовать в лице старца Зосимы идеализированный образ «русского
инока», Достоевский рядом создает мрачную фигуру невежественного и
полусумасшедшего изувера «молчальника» отца Ферапонта, являющуюся
злейшим обличением монашеской жизни. Сцены предварительного след­
ствия и суда над Митей содержат резкое сатирическое изображение
дворянской администрации и суда и во многом приближаются по своему
разоблачительному смыслу к соответствующим эпизодам «Воскресения» и
«Живого трупа» Толстого. Главы, изображающие семейство штабс-капитана
и смерть Илюшечки или такие эпизоды романа, как рассказ Ивана о по­
мещике, затравившем ребенка (этот рассказ вызывает у «смиренного»
Алеши слова непримиримой ненависти к помещику), и сон Мити, в симво­
лической форме выражающий мысль о страданиях народных масс и ответ­
ственности перед ними, проникнуты такой глубокой болью за демократи­
ческого человека и таким чувством возмущения, которые свидетельствуют,
что Достоевский не мог заглушить в себе большого, требовательного и
честного художника, не мог всецело подчинить свою художественную мысль
идеям реакции.
Достоевский заблуждался, стремясь придать общечеловеческое содер­
жание и глубину индивидуалистическому «бунту» Ивана и выдать егокрушение за крах революционной мысли, пытаясь окружить ложным орео­
лом религиозные взгляды Зосимы (казавшиеся ему единственной формой
мировоззрения, способной выдержать натиск индивидуалистической фило­
софии и скептицизма Ивана). Анархический «бунт» Ивана обнаруживает
в самом романе свою слабость и исторически ограниченные черты. Достоев­
ский показал объективно в его лице бессилие индивидуалистической мысли,
оторванной от демократического народного движения, обнаружил беспер­
спективность философии «выбитого из колеи интеллигента или босяка», про­
тивопоставляющего себя народу, раскрыл глубокую реакционность мелкобуржуазно-анархистской философии, способной дойти до оправдания власти
«великого инквизитора». В то же время Достоевский не сумел придать
истинное величие образу Зосимы, потерпев как художник, так же как и
во всех предшествующих произведениях, неудачу в своей попытке проти­
вопоставить идеалам социализма свои реакционные религиозные идеалы.

15
Интерес к творчеству Достоевского значительно возрос в последние
годы жизни писателя. В связи с изданием «Дневника писателя» у Достоев­
ского образовался довольно широкий круг корреспондентов, которые в своих
письмах обращались к писателю с различными вопросами, нередко полеми­
зируя с ним. В то же время увеличивается спрос читателей на произведе­
ния Достоевского, его публичные выступления с чтением своих произведе­
ний сопровождаются шумным успехом.
Причины роста популярности Достоевского, еще больше увеличив­
шейся в течение последующих десятилетий после смерти писателя, были
двойственны. С одной стороны, в растущем интересе к его творчеству
нашло свое выражение признание выдающегося художественного дарования
Достоевского, большой обличительной силы и реалистической правдивости
его лучших произведений. Но вместе с тем усиление идейного влияния пи­
сателя отражало реакционные настроения господствующих классов цар­
ской России, а также усталость, охватившую часть интеллигенции в ре­
зультате разочарования в либерально-буржуазных и народнических идеа­
лах.


96

ДОСТОЕВСКИЙ

Рост идейного влияния Достоевского на духовную жизнь русской дво­
рянской и буржуазной интеллигенции, начавшийся еще при жизни писателя,
нашел свое отражение в том широком успехе, который имела речь, произ­
несенная Достоевским в Москве 8 января 1880 года в Обществе любителей
российской словесности на торжествах по случаю открытия памятника
Пушкину. Наряду с «Братьями Карамазовыми» «Речь о Пушкине» явилась
последним значительным произведением Достоевского, а ее чтение — по­
следним крупным событием в жизни писателя.
В «Речи о Пушкине» Достоевский выступил с призывом к примирению
противоположных, враждебных друг другу идейных направлений русского
общества. В качестве знамени этого примирения Достоевский выдвинул
творчество Пушкина.
Как во всех произведениях Достоевского, в пушкинской речи отрази­
лись глубочайшие внутренние противоречия его взглядов. Достоевский
с большой силой развил в своей речи идеи о национальном характере твор­
чества Пушкина и его мировом значении. Отказываясь от того нигилисти­
ческого осуждения революционного движения, которое было выражено им
в «Бесах», писатель дал высокую оценку созданного русским обществом
типа «исторического русского скитальца» (в образе которого Достоевский
изображает революционную интеллигенцию) с его идеалом «всемирного
счастья». Указывая на то, что мировое значение поэзии Пушкина отражает
великое, «всеевропейское и всемирное» назначение русской национальности,
Достоевский высказал мысль о том, что задача русского народа — помочь
другим народам Европы добиться «воссоединения» и счастливого будущего.
Но при этом, как и прежде, Достоевский противопоставил свой националь­
ный идеал идеям революционной борьбы. Путь к будущему счастью наро­
дов он видит не в победе над реакционными силами, а в «примирении» и
торжестве идей религиозного «братства».
Истолковывая развитие поэта и смысл созданных им художественных
образов в духе своих славянофильско-почвеннических взглядов, Достоев­
ский утверждал, что идеалом Пушкина было «смирение» перед «народной
правдой». Обращаясь к революционной интеллигенции, Достоевский призы­
вал ее «сломить» свою «гордость» и отречься от революционных идеалов,
от борьбы против самодержавия во имя смиренного труда «на родной ниве».
Несмотря на восторженный прием у слушателей и огромный обществен­
ный успех, который имела в первый момент речь о Пушкине, наиболее про­
ницательные представители демократического лагеря, прежде всего
М. Е. Салтыков-Щедрин, поняли реакционный характер призывов До­
стоевского к «смирению» и к примирению партий. С оценкой Щедрина
после некоторых колебаний согласился и Г. И. Успенский, выступивший
с резкой критикой речи Достоевского в «Отечественных записках». Указав,
что причиной успеха речи Достоевского у демократической части слушате­
лей была высокая оценка писателем типа «русского скитальца» и его
революционных идеалов, Успенский заявил, что Достоевский сам свел
«весь смысл речи почти на нуль» 1 своими утверждениями о беспочвенности
революционной интеллигенции и реакционной проповедью смирения.
Враждебно встреченная демократическим лагерем (в лице М. Е. Сал­
тыкова, Г. И. Успенского, Н. К. Михайловского), речь Достоевского не
нашла сочувствия и у либералов. От их имени с резкими возражениями
Достоевскому выступил в «Голосе» проф. А. Д. Градовский, полемике
1 Г. Успенский, Полное собрание сочинений, т. VI, Изд. Академии Наук
СССР, 1953, стр. 427.


ДОСТОЕВСКИЙ

97

с которым Достоевский отвел заключительную часть единственной (авгу­
стовской) книжки «Дневника писателя» за 1880 год (содержавшей пере­
печатку «Речи о Пушкине»). А реакционер К. Леонтьев от имени церковных
кругов обвинил Достоевского в связи с его речью в «ереси», утверждая, что
вера Достоевского в будущее земное счастье человечества отвечает идеалам
социалиста, а не церковному вероучению, основанному на идее первородного
греха, из которой неизбежно следуют несовершенство и грядущая гибель
мира. Таким образом, полемика, вызванная речью Достоевского, показала
всю призрачность и несостоятельность призыва писателя к «примирению»
партий.
Из-за поездки в Москву на пушкинские торжества Достоевский был
вынужден прервать работу над «Братьями Карамазовыми». Последняя часть
романа была закончена в ноябре 1880 года и напечатана в ноябрьской
книжке «Русского вестника». В конце того же года вышло отдельное изда­
ние романа. Через месяц, 28 января (9 февраля) 1881 года, Достоевский
умер.

16
Достоевский, говоря о себе, любил противопоставлять свое творчество
творчеству таких русских писателей XIX века, как Гончаров, Тургенев,
в особенности Лев Толстой, высокую оценку которого Достоевский дал на
страницах «Дневника писателя». В наиболее развернутой форме это про­
тивопоставление дано в заключительной главе романа «Подросток», где
Достоевский указывает на различие между своим ромайом и произведе­
ниями тех романистов, героями которых обычно были представители «рус­
ского родового дворянства», выработавшего в прошлом «законченные
формы чести и долга», «вид красивого порядка и красивого впечатления».
Современная русская жизнь, пишет Достоевский, имея в виду свою эпоху,
разрушила свойственную прошлому внешнюю красоту и законченность
форм, заменив ее лихорадочной «ломкой», летающими повсюду «щепками»,
«мусором» и «сором». Самого себя Достоевский характеризует в соответ­
ствии с этим как романиста «героя из случайного семейства». Уже самое
детство и отрочество такого героя, замечает Достоевский, не похоже на
детство и отрочество человека из «средне-высшего» дворянского культурного
круга, изображенного Толстым.
Характеризуя себя как романиста «героя из случайного семейства», т. е.
романиста эпохи общественной ломки и неустановившихся жизненных форм,
Достоевский указывает на трудность подобной работы и скрытые в ней
внутренние опасности: «Работа неблагодарная и без красивых форм. Да
и типы эти, во всяком случае — еще дело текущее, а потому и не могут
быть художественно-законченными. Возможны важные ошибки, возможны
преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком
много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать
лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Уга­
дывать и... ошибаться» (VIII, 476).
В этих словах Достоевский сам во многом справедливо наметил исто­
рическую оценку своего творчества, указав не только на сильные его сто­
роны, но и проницательно отметив недостатки своих произведений,—
те «важные ошибки», «преувеличения», «недосмотры», которые он сам
склонен был признавать в своей художественной работе.
Достоевский и Толстой отразили в своем творчестве различные стороны
той глубокой исторической ломки, совершавшейся в русском обществе
после реформы, которая была вызвана вступлением России на путь капи7

Зак. № 774


98

ДОСТОЕВСКИЙ

талистического развития. Толстой в своих произведениях рисовал пре­
имущественно «Россию деревенскую, Россию помещика и крестьянина» и
при этом смог, как показал В. И. Ленин-, «с замечательной силой передать
настроение широких масс, угнетенных современным порядком, обрисовать
их положение, выразить их стихийное чувство протеста и негодования».1
Достоевский же изображал в своем творчестве главным образом те проти­
воречия и социальные конфликты, которые вносило развитие капитализма
в жизнь различных слоев городского населения, выразил индивидуали­
стический протест, отчаяние и колебания мелкобуржуазных, мещанских
слоев, оторванных от народа и освободительного движения (в эпоху жизни
Достоевского еще не ставшего «движением самих масс»).2 В жизни ме­
щанских, мелкобуржуазных слоев города, находившихся в центре внимания
писателя, классовые противоречия выступали в значительно менее про­
зрачной и обнаженной форме, чем в отношениях барина и мужика. Они
были здесь скрыты под оболочкой мучительного существования многих
десятков тысяч «случайных семейств» и индивидуалистических трагедий
буржуазно-мещанского типа.
Толстой, так же как Достоевский, не хотел признавать значения ре­
волюционной борьбы и противопоставлял ей реакционный призыв к сми­
рению и к «непротивлению злу». Но отстраняясь от революционного
движения, Толстой в то же время сознавал невозможность примирения
народа и господствующих классов. Он осудил жизнь и культуру обще­
ственных верхов как паразитический нарост на теле народа, дал беспо­
щадную критику самодержавия, церкви, полукрепостнических земельных
порядков. В отличие от Толстого, Достоевский не смог подняться до ра­
зоблачения основ существующего строя. Критикуя многие стороны жизни
господствующих классов России и Западной Европы, он вместе с тем
верил в возможность примирения народа с аристократией, идеализировал
церковь и помещичье государство.
Однако, вопреки реакционным тенденциям общественно-политического
мировоззрения Достоевского 60—70-х годов, главным содержанием его
творчества в этот период остается изображение героя из «случайного се­
мейства» и тех реальных трагических конфликтов, которые вносило
в жизнь и сознание русского общества пореформенное развитие. Реакцион­
ные черты мировоззрения Достоевского не смогли разрушить связи его
художественного творчества с реальной действительностью, которая, не­
смотря на «преувеличения», «ошибки» и «недосмотры», свойственные До­
стоевскому-художнику, остались питательной почвой его лучших произве­
дений и образов. В этом заключается источник художественной силы До­
стоевского, несмотря на все «важные ошибки», «преувеличения», «недо­
смотры», свойственные ему и как художнику, и как мыслителю.
Судьба Достоевского как человека и писателя глубоко трагична.
Личные испытания, пережитые Достоевским, минуты, вынесенные им
в ожидании смертной казни, годы каторги и солдатчины помогли реакции
духовно сломить его и подчинить своему влиянию. Этой победе царской
реакции способствовали и те противоречия и непоследовательность, ко­
торые были присущи взглядам уже молодого Достоевского. Но победа,
одержанная реакционными силами над Достоевским, никогда не была
полной.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 293—294
2 Там же, т. 18, стр. 15.


ДОСТОЕВСКИЙ

99

Сильной стороной писателя было то, что он сохранил в своем твор­
честве критическое отношение к жизни господствующих классов, высокую
оценку народа, в котором видел основную силу национальной истории.
Подобно Толстому, Достоевский был убежден в превосходстве моральных
идеалов народных масс над идеалами господствующих классов, хотя он
истолковывал идеалы народа неправильно и односторонне, не сознавая
величия революционных традиций и революционного будущего русского
народа.
Живя в годы начинавшейся в России грандиозной общественной
ломки, Достоевский не мог отрешиться от патриотического сознания огром­
ной ответственности и беспокойства за судьбу своей страны и народа. Его
не удовлетворял, по его собственному признанию, ни «лик» современной
ему действительности, ни иллюзии буржуазных либералов и прогресси­
стов, их вера в прямолинейность исторического развития и стихийную
гармонию общественных интересов. Личный жизненный опыт Достоев­
ского познакомил его с условиями существования широких масс демокра­
тического населения города, с нищетой и страданиями, на которые они были
обречены в условиях крепостнической и пореформенной России. В своих
произведениях Достоевский с большой силой обрисовал положение низов
городского населения, «униженных и оскорбленных» в эпоху развивающе­
гося капитализма, передал их чувства социального возмущения и негодо­
вания.
Сам Достоевский, изображая судьбу этих слоев, не шел дальше
настроений пассивного протеста, он затемнял часто смысл изображенных
им жизненных конфликтов своими призывами к смирению. Но реалисти­
ческая правда в лучших произведениях Достоевского одерживала победу
над реакционными предрассудками писателя, и произведения эти вызы­
вали у демократического читателя страстное чувство протеста и гнева
против самодержавия и господствующих классов царской России.
Одной из важных особенностей мировоззрения и творчества Достоев­
ского является то, что в отличие от наших революционных просветителейдемократов, уже в 40—60-е годы внимание Достоевского привлекали пре­
имущественно вопросы, связанные с развитием в России буржуазных, ка­
питалистических порядков. Достоевский не понимал социально-экономиче­
ской природы капитализма. Он подходил к явлениям общественной жизни
не как социолог и аналитик, а как психолог и моралист. Но при этом
в центре его умственных и художественных интересов очень рано оказа­
лись те черты русской общественной жизни, которые были обусловлены
упадком дворянского общества и зарождением капитализма в России, мед­
ленно разрушавшего изнутри старые формы быта.
Эта особенность творчества Достоевского тесно связана с тем, что
с самого начала оно было посвящено изображению города. В жизни го­
рода, в психологии городского населения новые черты, обусловленные
вступлением России на капиталистический путь развития, сказывались
гораздо сильнее и резче, чем в деревне или в барской усадьбе. Напряжен­
ный интерес к психологии и идеям, складывающимся у обитателей мещан­
ских углов дореформенного Петербурга, — к болезненному индивидуализму
«петербургского мечтателя», к его раздвоенной и сложной психологии,
к его борьбе между чувством справедливости и соблазнами городской
жизни, — интерес, свойственный Достоевскому уже в молодые годы, позво^
лил ему позднее стать одним из величайших в мировой литературе изобра­
зителей и обличителей буржуазно-индивидуалистической психологии и
морали.
7*


100

ДОСТОЕВСКИЙ

Достоевский как художник один из первых в русской и мировой ли­
тературе показал зарождение типа социального отщепенца, порождаемого
капиталистическим развитием в городской мещанской среде. В лице чело­
века из подполья, Раскольникова, Ивана Карамазова он подверг глубо­
кому и острому анализу различные формы реакционных идейных блужда­
ний, возникающих на почве индивидуализма и отрыва от народа, отра­
жающие отчаяние и колебания мелкобуржуазной интеллигенции перед
лицом трагических противоречий капиталистического города. В образах
князя Валковского, Свидригайлова, Ставрогина, Федора Павловича Кара­
мазова Достоевский показал упадок дворянства, рост опустошенности,
цинического аморализма и жестокости господствующих классов, нрав­
ственного одичания, выражаемого формулой «всё позволено».
В характере изображения в романах Достоевского социального упадка
и морального разложения общества, порождаемого капиталистическим раз­
витием, сказались не только сильные, реалистические, но и слабые
стороны творчества Достоевского. Наблюдая рост индивидуализма, нрав­
ственный распад и духовное одичание личности, Достоевский не мог
освободиться от настроений отчаяния и пессимизма. Он не видел в чело­
веке начал, которые он мог бы противопоставить темным и разрушитель­
ным влияниям капитализма. Человек казался ему, по выражению Горь­
кого, «беспомощным в хаосе темных сил».1 Не находя в самой действи­
тельности, в человеческой личности и сознании внутренней опоры, необ­
ходимой для борьбы с враждебными человеку общественными тенден­
циями, Достоевский был вынужден апеллировать к религии, пытаясь
найти в ней внешнюю опору, способную спасти человечество от гибельного
влияния индивидуализма и буржуазного аморализма.
Эта позиция Достоевского обусловила многие слабости, свойственные
ему не только как мыслителю, но и как художнику. Не видя реальных сил,
способных положить предел нравственному шатанию и нигилизму бур­
жуазной личности, Достоевский невольно преувеличивал реальное место,
занимаемое в жизни «социальными вырожденцами» типа князя Валков­
ского, человека из подполья или Раскольникова, преувеличивал могуще­
ство темных сил, порождаемых в человеке капиталистическим миром,
бессилие личности в борьбе с ними. Индивидуалистические идеи Расколь­
никова или Ивана Карамазова, мрачная софистика «великого инквизитора»
выступают в произведениях писателя в своеобразном ореоле ложного
«демонического» величия, которого они в действительности лишены. Наи­
более резко эта диспропорция между реальным содержанием образа и пре­
тензией придать его художественному изображению ложную значитель­
ность, несвойственную ему в жизни, проявляется в образе Ставрогина
в «Бесах».
И всё же не эти слабые черты взглядов Достоевского, отразившиеся
в его произведениях, являются основными, определяющими характер изо­
бражения им индивидуалистических блужданий и духовного распада
личности. Эпоха жизни Достоевского была временем, когда на Западе
начался сознательный поворот буржуазной литературы от реалистических
и демократических идеалов к реакции. Выражением этого поворота было
распространение среди буржуазных писателей, с одной стороны, взгляда
о скудости и бедности духовной жизни народных масс, с другой — о мни­
мом богатстве, особой утонченности жизни и переживаний «избранных»
личностей. С этим реакционным взглядом, характерным для всей бур­
1 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 250.


ДОСТОЕВСКИЙ

101

жуазно-декадентской литературы, связано то направление, которое полу­
чил в ней психологический анализ. Объективно изображая упадок и вы­
рождение буржуазной личности, декадентская литература идеализирует
эту личность. Черты распада, психологической разорванности, нравствен­
ного вырождения личности кажутся ей доказательством особой «новой»
красоты и рафинированности, порождаемых в человеке буржуазной
жизнью. Отсюда — смакование эротических переживаний, «игра» острыми
психологическими контрастами, идеализация антидемократических взгля­
дов и «парадоксальных» в моральном смысле поступков, лежащих «по ту
сторону добра и зла», как проявления особой якобы красоты «современ­
ного человека».
В противоположность этому реакционному направлению буржуазной
литературы Достоевский сумел сохранить в своем творчестве сознание
того, что отрыв личности от народа несет ей духовное и физическое вы­
рождение, лишает ее твердой опоры, порождает духовный распад и дегра­
дацию. Психологическая разорванность героев Достоевского, их моральная
опустошенность, ведущая к преступлению, к бесконечному мораль­
ному экспериментированию над собой и окружающими людьми, представ­
ляются Достоевскому гибельными. Достоевский не восхищается пережи­
ваниями тех из своих героев, которые пытаюся стать «по ту сторону добра
и зла». Он стремится, напротив, показать трагический характер их поло­
жения, бесперспективность их анархических, индивидуалистических идей­
ных исканий.

17
Своеобразие реалистического стиля Достоевского определяется осо­
бенностями его мировоззрения и тех проблем, которые стояли в центре
внимания его как художника.
Достоевский почти совершенно отказывается в своих произведениях,
в отличие от других видных русских писателей-реалистов XIX века, от
показа деревни и помещичьей усадьбы. Уже в первых повестях он высту­
пил как продолжатель Пушкина и Гоголя в области реалистического изо­
бражения жизни Петербурга. И в дальнейшем современный ему Петербург
продолжает сохранять в творчестве Достоевского центральное место. Писа­
тель делает предметом своего изображения социальные конфликты и мо­
ральные противоречия, порождаемые развитием капитализма в том наибо­
лее остром и обнаженном виде, в каком они выступают в жизни большого
столичного города. Петербург, который больше всего интересует Достоев­
ского,— это не «город пышный», а «город бедный», не Петербург цен­
тральных парадных улиц и площадей, застроенных дворцами и архитектур­
ными ансамблями, а Петербург мещанских кварталов с многоэтажными до­
мами, заселенными чиновниками и беднотой, грязными окраинными ули­
цами и переулками, нищетой, развратом и преступлениями. Достоевский
рассматривал Петербург как наиболее резкое воплощение всех жизненных
противоречий русского общества своей эпохи.
Продолжая традицию Пушкина (в «Медном всаднике», «Станцион­
ном смотрителе», «Пиковой даме») и Гоголя (в «Невском проспекте» и
других петербургских повестях), Достоевский выступает в качестве круп­
нейшего мастера городского пейзажа. При этом обычно картины жизни
большого города даются у Достоевского в восприятии его персонажей,
что позволяет ему усилить эмоциональную окраску этих картин, подчер­
кнуть присутствие в них того дисгармонического начала, которое Достоев­


102

ДОСТОЕВСКИЙ

ский остро и болезненно воспринимает во всей жизни города. Достоев­
ский любит также рисовать картины городской жизни не при ясном и
спокойном дневном освещении, а в часы заката или в вечерние часы, при
искусственном освещении газового фонаря, обостряя таким образом ощу­
щение «фантастичности» городской жизни и порождаемых ею человече­
ских типов.
Стремясь к широкому и разностороннему освещению жизни, Достоев­
ский почти никогда не ограничивается изображением судьбы одного или
двух-трех главных героев, узкого, замкнутого семейного мирка. В каждом
из его больших романов действует много персонажей, развивается парал­
лельно несколько пересекающихся сюжетных линий. Достоевский пере­
носит действие из дома на улицу, из аристократического особняка в ка­
морку студента или чиновника, разворачивая перед читателем картину
социальных контрастов и морально-психологических столкновений. В «Пре­
ступлении и наказании» читатель вместе с Раскольниковым посещает Сен­
ную, бульвары, острова, полицейский участок и третьеразрядные «но­
мера», трактир и дешевую распивочную, перед ним проходит несколько
вариантов различных петербургских «углов», вереница уличных типов.
В «Идиоте» действие из аристократического дома Епанчиных переносится
на квартиру Иволгиных, к Настасье Филипповне, в купеческий особняк
Рогожина. Читатель то остается один на один с героем, получая возмож­
ность вместе с автором заглянуть в ту скрытую работу ума и сердца, ко­
торая в нем происходит, то оказывается свидетелем многолюдных и бур­
ных столкновений, во время которых выливаются наружу страсти, таив­
шиеся в душе различных персонажей. Многие решающие события
в романах Достоевского разыгрываются на улице, в присутствии многочис­
ленных случайных свидетелей. Такова сцена сумасшествия Катерины Ива­
новны в «Преступлении и наказании», встреча Настасьи Филипповны
с князем и Епанчиными в павловском вокзале и т. д. Читатель всё время
ощущает обстановку большого города с его шумом, движением, многоты­
сячным населением, где постоянная обнаженность жизненных противоре­
чий стала привычной. Отдельные случаи, отражающие бесчеловечный ха­
рактер существующего строя жизни, воспринимаются здесь равнодушно и
почти не затрагивают внимания окружающих, если только они не выде­
ляются своей эксцентричностью или не нарушают границ, установленных
законом.
В последних своих романах — «Бесах» и «Братьях Карамазовых» —
Достоевский переносит место действия из Петербурга в провинцию, но
его интересует не спокойная, неподвижная жизнь тихих провинциальных
уголков, а явления, свидетельствовавшие о резкой ломке привычных форм
провинциальной жизни, о проявлении тех же тенденций, порожденных ка­
питалистическим развитием, которые Достоевский наблюдал в Петербурге.
Характерно и то, что главными героями здесь остаются не люди, выросшие
в провинциальной глуши, а те, которые носят на себе отпечаток столичной
жизни со всеми ее противоречиями (Ставрогин, Иван Карамазов).
Рисуя жизнь города эпохи развивающегося капитализма, Достоев­
ский стремится показать, что действительность порождает здесь в чело­
веке особые социально-психологические черты. С одной стороны, жизнь
каждого человека совершается не в узком замкнутом кругу, а еже­
дневно в различных формах сталкивает его с людьми другого характера
и другой социальной среды, раскрывая перед ним широкую сферу для
самостоятельных наблюдений и выводов. Отсюда — раннее развитие де­
тей, рано узнающих социальные противоречия и пытливо вглядываю­


ДОСТОЕВСКИЙ

103

щихся в окружающий мир. Но, с другой стороны, жизнь капиталистиче­
ского города усиливает, как сознает Достоевский, ощущение одиночества
и слабости человеческой личности. Старые патриархальные формы быта
здесь разрушаются быстрее, чем в деревне, человек из дворянской или
мещанско-разночинной среды перестает быть членом устойчивой, крепкой
семьи и становится членом «случайного семейства». Выбитый из прочной
социальной колеи, он уходит в самого себя; люди, с которыми он стал­
кивается, и вся окружающая действительность представляются ему чу­
жими, враждебными, несущими ему гибель, и это порождает в нем по­
стоянное сомнение, склонность к самоанализу и душевную раздвоенность.
Эти характерные социально-психологические черты героев Достоев­
ского обусловили собой особенности психологического мастерства писа­
теля. Достоевский — один из крупнейших психологов русской и мировой
литературы. Он с большой силой изобразил в своих произведениях пси­
хологию мелкобуржуазно-разночинного населения города, мелкого чинов­
ника, дворянского и буржуазного интеллигента, деклассированных обще­
ственных слоев, ярко показал социально-психологическое разложение дво­
рянства и аристократии в эпоху капитализма.
Как при изображении всей общественной жизни, так и при изобра­
жении человеческой психологии главное внимание Достоевского направ­
лено на раскрытие внутренней противоречивости, свойственной душевной
жизни его героев. Герои Достоевского, как правило, находятся в глубо­
ком разладе с самими собой и с окружающим миром. Но оторванность от
народа, одиночество, болезненный индивидуализм мешают им найти реаль­
ные пути, которые могли бы помочь им преодолеть этот разлад. Стремясь
освободиться от мучительного сознания своей социальной приниженности,
от чувства моральной опустошенности, от ощущения внешнего и внутрен­
него хаоса, они лихорадочно ищут нравственной опоры, но не находят ее
и либо в конечном счете терпят крушение, либо снова и снова повторяют
в своих исканиях один и тот же порочный круг, переходя от кротости
к ожесточению, от «смирения» к «бунту», от порывов любви и самоотре­
чения к вспышкам гордости, мстительной злобы, ощущению своего уни­
жения и бессилия. В изображении этого комплекса сменяющих друг друга
чувств и переживаний и находит свое выражение своеобразие психологи­
ческого искусства Достоевского.
Еще Белинский, говоря о «Бедных людях», отметил, что «трагический
элемент глубоко проникает собою весь этот роман».1 Внимание к траги­
ческим сторонам жизни характеризует всё творчество Достоевского. Его
особенно волновали те явления жизни и психологии русского общества
пореформенной эпохи, которые в наибольшей степени свидетельствовали об
общественном неблагополучии, о несоответствии между стремлениями
к новому «золотому веку» и разгулом темных страстей, порождаемых
в человеке капиталистической эпохой, о кризисе семьи, ломке привычных
религиозных и нравственных норм. Характерное для Достоевского чувство
безысходности, отражающее глубокое отчаяние мелкобуржуазных слоев
населения в условиях развития капитализма, их страх перед историче­
ским будущим, свойственное им непонимание идей социальной организа­
ции и дисциплины, усиливало трагический колорит его произведений.
Достоевский стремился показать не только жизнь города в ее про­
тиворечиях, но и отражение этих противоречий в сознании людей. Цен­
тральное место в его романах занимают обычно не герои, пассивно, бес­
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 554.


104

ДОСТОЕВСКИЙ

сознательно относящиеся к окружающей жизни. В сознании главных ге­
роев Достоевского противоречия общественной жизни приобретают яркое
и выпуклое отражение. В форме идей, моральных взглядов, философских
теорий они стремятся осмыслить жизнь и определить свое отношение
к ней. Достоевский сочетает в своих произведениях картины обществен­
ной ломки, вызванной развитием капитализма, с изображением и анали­
зом тех взглядов и философских теорий, которые порождало это развитие
у людей, выбитых из прочной социальной колеи и блуждающих в дебрях
анархистско-индивидуалистического мировоззрения, подобно Раскольни­
кову и Ивану Карамазову.
Характерной чертой Достоевского-художника является его стремле­
ние при постановке любой крупной общественной и моральной проблемы
показать разнообразие возможных человеческих взглядов и психологиче­
ских позиций по отношению к ней. В романах Достоевского действие раз­
вивается почти всегда одновременно в бытовом и идеологическом плане.
Каждое действущее лицо является не только участником описываемых
событий, но и выразителем определенной точки зрения на них, представи­
телем той или иной идеологической позиции по отношению к основным
интересующим Достоевского морально-философским вопросам. Так Рас­
кольников, Лужин, Свидригайлов, Соня, Порфирий в «Преступлении и
наказании» являются каждый носителями определенного взгляда на во­
просы об отношении человека к обществу и о его нравственной ответ­
ственности перед обществом. Самая роль каждого из других героев
в жизни Раскольникова определяется их отношением к его «идее», к тем
морально-философским принципам, на которые он опирался, создавая свою
теорию преступления. Точно так же представителями различных позиций
(то сходящихся, то расходящихся между собой) по отношению к основ­
ной морально-философской проблематике произведения являются Став­
рогин, Верховенский, Кириллов и Шатов в «Бесах», каждый из членов
семейства Карамазовых.
Эта особенность творчества писателя породила у некоторых иссле­
дователей ошибочный взгляд на роман Достоевского как на особый якобы
«полифонический» тип романа, в котором не существует идейного и худо­
жественного единства и роль автора сводится к гармоническому ведению
самостоятельных «голосов» отдельных героев.1 С таким истолкованием
романов Достоевского нельзя согласиться, так как самостоятельность
«голосов» отдельных героев в них лишь относительна и не ведет к утрате
идейной и художественной целостности произведения. Достоевский отнюдь
не отказывается от авторской оценки своих персонажей и высказываемых
ими идей, не смотрит на внутренний мир каждого из них как на нечто
замкнутое, оторванное от внешней действительности и психологии других
персонажей. Человеческая индивидуальность в его романах и повестях
включена во внешний мир с его объективными противоречиями и кон­
фликтами, она является носительницей переживаний, идей и взглядов,
которые имеют не только узко личное, субъективное, но и объективное,
общезначимое содержание. В спорах между героями у Достоевского рас­
крываются различные складывающиеся в обществе (или возможные)
точки зрения на объективные проблемы, которые выдвигаются самой
жизнью.
1 М. Бахтин. Проблемы творчества Достоевского. Л., 1929. Критическую огенку
книги Бахтина дал А. В. Луначарский («Новый мир», 1929, № 10, стр. 195—209).


ДОСТОЕВСКИЙ

105

«Кроткая». Литография Т. И. Дмоховского. 1881.

Следствием интереса Достоевского к наиболее острым и обнаженным
формам проявления общественных и моральных противоречий его эпохи
является драматизм, характерный для его романов и повестей. Действие
в них развивается с огромной быстротой, события теснятся одно за дру­
гим с лихорадочной поспешностью, выливаясь в ряде острых, часто не­
ожиданных катастроф. Этот драматизм характерен не только для внеш­
них событий, но и для психологии героев Достоевского, всегда находя­
щихся в состоянии внутренней борьбы с собой, которая сопровождается
болезненными кризисами, нравственными переворотами и потрясениями.
Сознание героев Достоевского представляет своеобразное поле битвы, где
противоположные идеи и взгляды сталкиваются и ведут между собой
упорную борьбу. Столкновение и борьба идей изображаются Достоевским
с огромным драматическим напряжением и трагической силой, заставляю­
щими читателя воспринимать размышления и внутренние монологи героев
как сцены захватывающей драмы.


106

ДОСТОЕВСКИЙ

Драматизму романов способствует их композиция. Достоевский ни­
когда не описывает события в их медленном, постепенном развитии.
В «Преступлении и наказании» действие после небольшой подготовки
сразу переходит к катастрофе. Всё дальнейшее развитие сводится к ана­
лизу последствий уже совершенного героем преступления. В других рома­
нах — «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы» — писатель избирает
такую композицию, при которой формирование характеров главных героев
и связывающих их отношений отнесено в предисторию романа. Действие
здесь является как бы дозреванием, выявлением и разрешением уже со­
зревших до начала действия сложных и запутанных конфликтов. Сходную
композицию имеют «Вечный муж», где узлы сюжета завязаны также до
начала действия, «Кроткая» и некоторые другие произведения. Отодвигая
историю подготовки изображаемых событий в прошлое, концентрируя
внимание читателя на заключительной стадии развития конфликтов, непо­
средственно подготовляющей катастрофу, на самой катастрофе и ее по­
следствиях, Достоевский достигал исключительной уплотненности в раз­
витии действия, насыщенности своих романов не только внутренней, но
и большой внешней динамикой. Работа Достоевского над языком опреде­
лялась прежде всего стремлением его раскрыть в слове сложное содержа­
ние душевной жизни героев, выразить всё разнообразие психологических
и эмоциональных состояний человека.
Достоевский критиковал стремление к натуралистической внешней
«характерности» при изображении речи персонажей. В «Дневнике писа­
теля», полемизируя с Лесковым, он выступил против писателей, герои
которых говорят «эссенциями», т. е. одними бытовыми выражениями и
специфическими терминами, характерными для лексики узко определен­
ной социальной среды. Указывая на неправдоподобность речи, перенасы­
щенной «эссенциями», Достоевский стилизации и поискам внешней быто­
вой характерности противопоставлял стремление к глубокому раскрытию
внутреннего психологического содержания образа.
Достоевский в «Дневнике писателя» дал высокую оценку русскому
языку, в котором, подобно другим крупнейшим русским писателям-реали­
стам XIX века, видел важнейшее национальное достояние. Осуждая
«краденый» французский язык дворянского общества, он защищал обра­
зовательное значение родного языка для духовного формирования чело­
века.
Рассматривая созданный Пушкиным литературный язык как основу
национального языка, Достоевский в то же время изучал в Сибири народ­
ную речь, прислушивался к бытовому просторечию населения Петербурга.
На страницах «Дневника писателя» он посвятил специальные экскурсы
«истории глагола „стушеваться“» (который Достоевский первый в «Двой­
нике» ввёл в литературный язык), анализу не раз употреблявшегося
в его публицистике выражения «стрюцкий» (XII, 295). Внимательное от­
ношение писателя к народной речи, ее характерной фразеологии, посло­
вицам и поговоркам отразилось в его «сибирской тетради», которой До­
стоевский воспользовался при работе над «Записками из мертвого дома»
и другими позднейшими произведениями (вплоть до «Братьев Карама­
зовых»).
Огромную роль в произведениях Достоевского играет воспроизведе­
ние «внутренней речи» персонажей. Такие произведения писателя, как
«Кроткая», построены целиком в виде воспроизведения внутреннего моно­
лога героя, его исповеди, произносимой мысленно перед самим собой.
Иногда Достоевский прибегает в аналогичных случаях к более обычной


ДОСТОЕВСКИЙ

107

условной форме «записок» («Записки из подполья», «Игрок», «Исповедь
Ставрогина», «Подросток» и т. д.). Форма «записок», «исповеди», вну­
треннего монолога позволяла Достоевскому достичь предельной обнажен­
ности и полноты в выявлении содержания психологической жизни героев
со всеми ее противоречиями, показать те противоположные «полюса»,
к которым герои его приближаются в своих колебаниях.
Следует подчеркнуть, что внутренний монолог, к которому прибегает
Достоевский, коренным образом отличается от тех форм внутреннего
монолога, которые получили широкое распространение в позднейшей реак­
ционной буржуазно-декадентской литературе Западной Европы и Аме­
рики, отражающей упадок буржуазной культуры. Буржуазно-декадент­
ские писатели, прибегая к форме внутреннего монолога, превращают
душевную жизнь своих героев в хаотический «поток сознания», чтобы до­
казать пассивность человека, обреченного блуждать в лабиринте своих
ощущений. В противоположность этому душевная жизнь героев Достоев­
ского насыщена внутренней энергией и драматизмом. Они не отдаются
пассивно потоку своих ощущений, а напряженно ищут выхода, борются,
активно стремятся разобраться в себе и в окружающем.
Внутренний монолог в произведениях Достоевского — это непрерыв­
ная и напряженная мысленная полемика героя с самим собой и с чита­
телем. Желая объяснить смысл своих поступков, показать противоре­
чия между своим внутренним «я» и своим внешним поведением, герой
как бы стремится всё время забежать вперед и предвосхитить различные
точки зрения, с которых читатель мог бы судить о его поведении, с целью
показать, что эти точки зрения не исчерпывают всей трагической слож­
ности его положения.
Наряду с формой внутреннего монолога, записок, рассказа от первого
лица Достоевский пользуется и другими формами повествования. В «Двой­
нике», в «Преступлении и наказании», в «Идиоте» рассказ ведется от
автора, в «Бесах» — от лица условного рассказчика (о котором уже гово­
рилось). При этом отчетливо выявляются особенности авторской речи,
которая никогда не отделена у Достоевского резкой гранью от психоло­
гии и языка главных героев. Ее эмоциональная окраска меняется в соот­
ветствии с эмоциональной окраской переживаний персонажей. Настрое­
ния героев, драматизм их поступков, постепенно усиливающееся ощуще­
ние ими неотвратимого хода событий, увлекающих их за собой в своем
течении, — всё это накладывает непосредственный отпечаток на авторскую
речь, сообщая ей характерную для языка Достоевского нервность и на­
пряженность. Один из секретов пластической выразительности стиля До­
стоевского заключается в том, что авторская речь построена так, как
будто он смотрит на мир глазами героя. Каждая фраза фиксирует один из
моментов переживаний героя, передает нарастание его тревоги, внутренних
мук, душевной борьбы.
Достоевский заставляет таким образом читателя становиться на точку
зрения своего героя, мыслить и чувствовать вместе с ним. У Достоевского
исчезает не только дистанция между автором и героем, но и между героем
и читателем. Читатель активно втягивается в повествование и начинает
смотреть на мир глазами героя.
Слово теряет у Достоевского поэтому нейтральный характер, пере­
стает быть только средством изображения и описания. Оно насыщается
внутренней энергией, становится сгустком душевной жизни персона­
жей. Отсюда необычайная сила воздействия каждого слова на чита­
теля.


108

ДОСТОЕВСКИЙ

Значительное место в романах Достоевского занимает диалог. Здесь
сталкиваются между собой противоположные точки зрения на те основ­
ные общественные и морально-философские проблемы, которые стоят
в центре внимания писателя и его героев. Уже в «Преступлении и нака­
зании» идейное содержание романа находит свое наиболее концентри­
рованное выражение в спорах Раскольникова с Свидригайловым, Соней,
следователем Порфирием Петровичем. Такой же характер носят диалоги
между Ставрогиным и Верховенским, Шатовым, Кирилловым в «Бесах»,
между Алешей и его братьями в «Братьях Карамазовых». Сцены споров
и идейных столкновений между героями превращаются в романах До­
стоевского в центральные узлы всего действия. Они как бы подводят итог
идейному развитию каждого из героев, освещают морально-человеческий
смысл их судьбы и переживаний, объясняют читателю не только их прош­
лое, но и их будущее.
Своеобразие диалогов Достоевского заключается в том, что спор его
героев с их идейными антагонистами почти всегда является для них вместе
с тем спором с самими собой. Полемизируя со своим противником, каждый
из главных героев Достоевского как бы полемизирует одновременно с дру­
гой половиной своего собственного существа. Так, Раскольников, убеждая
Соню в своей правоте, убеждает в действительности себя: сознавая в глу­
бине души, что его «идея» была ошибочной, он стремится подавить в себе
это сознание. Точно так же Иван Карамазов, споря с Алешей, стремится
в то же время победить свои собственные внутренние возражения. В этом
отражается та внутренняя душевная разорванность, которая свойственна
героям Достоевского. Так как, споря с другим, герой одновременно спо­
рит с собой, то из двух участников диалога у Достоевского обычно актив­
ным является лишь один. Весь диалог превращается в развертывание
идей и сомнений одного из участников спора, тогда как другой лишь время
от времени вставляет свои реплики, вызывая этим необходимость в даль­
нейшем развитии мыслей героя или развертывании им новой аргумен­
тации.
Одна из особенностей творчества Достоевского — его публицистич­
ность. С начала 60-х годов Достоевский вводит в ткань почти каждого из
своих художественных произведений злободневные публицистические мо­
тивы, материал текущей газетной хроники.
В противоположность Гончарову, который считал, что задача рома­
ниста изображать лишь то, что уже прочно сложилось и определилось
в общественной жизни, Достоевский утверждал, что назначение писа­
теля — воспроизводить современную, «текущую» действительность, самый
процесс становления общественных типов и отношений, не ограничиваясь
тем, что успело получить в жизни законченность и определенность.
С глубоким интересом Достоевского к «текущей» действительности свя­
зано влияние газеты и фельетона на его манеру изложения и стилистиче­
скую культуру. Достоевский широко пользуется полемикой, публицисти­
ческими отступлениями, формой непосредственной беседы с читателем.
От сложных философских вопросов он непосредственно переходит к газет­
ным фактам, от исключительного и «фантастического» (по его собствен­
ной терминологии) — к обыденному. «Полемика есть чрезвычайно удоб­
ный способ к разъяснению мысли. . ., — писал он в письме к H. Н. Стра­
хову от 26 февраля 1869 года; всегдашнее спокойствие придает. . . статьям
вид отвлеченности. Надо и поволноваться, надо и хлестнуть иногда, сни­
зойти до самых частных текущих насущных частностей. Это.. . поражает
публику» (П., II, 168—169). Слова эти характеризуют не только требо­


ДОСТОЕВСКИЙ

109

вания, предъявлявшиеся Достоевским к журналистике, но во многом при­
менимы и к его собственной манере писателя и публициста.
С публицистичностью творчества Достоевского связана его любовь
к пародии. Начиная с «Села Степанчикова», последняя становится одним
из излюбленных литературных приемов писателя. Реакционный характер
мировоззрения Достоевского заставлял его часто прибегать к приемам
пародирования и шаржа при изображении передовых, прогрессивных об­
щественных явлений. Это в особенности относится к «Запискам из под­
полья» и к «Бесам», где пародия получает глубоко реакционный характер,
превращаясь в средство борьбы с демократическим движением. Однако
мы встречаем у Достоевского нередко и острые гротескно-пародийные за­
рисовки различных представителей консервативного дворянства, бюрокра­
тии, либерально-буржуазной интеллигенции. Примерами такой реалисти­
ческой пародии являются образ Пралинского в «Скверном анекдоте», речи
прокурора и защитника в «Братьях Карамазовых».
В своих первых произведениях — «Бедных людях» и «Двойнике» —
Достоевский стремился, подобно Гоголю, углубить изображение трагиче­
ских злоключений «маленького человека», прибегая к иронии и юмору.
Так, юмористический характер имеют рассказ о знакомстве Макара Але­
ксеевича с Ратазяевым и его кружком, характеристика его литературных
вкусов. В 60-х годах юмористическая струя в творчестве Достоевского
ослабевает, но одновременно всё более заметную роль в нем начинают
играть сатирические мотивы, обличение самодовольства и тупости обще­
ственных верхов. Сатирические моменты сильны в изображении Лужина
в «Преступлении и наказании», Тоцкого в «Идиоте», Степана Трофимо­
вича Верховенского и губернаторской четы фон Лембке в «Бесах». Наряду
с пародией Достоевский при создании своих сатирических образов поль­
зуется приемами карикатуры, гротеска, «неправдоподобной» комической
фантастики.
Художественный стиль повестей и романов Достоевского очень про­
тиворечив. Как отметили еще Белинский и Добролюбов, наряду с чертами
глубокого и правдивого изображения жизни уже в ранних произведениях
Достоевского отразилась тенденция к отходу от жизненной правды, к от­
казу писателя от реалистических принципов. Эта противоречивость худо­
жественного метода и стиля Достоевского значительно усилилась в его
произведениях 60—70-х годов, в которых черты сурового и бесстрашного
реализма противоречиво сочетаются с антиреалистическими тенденциями
и с прямым искажением действительности.
Достоевский сам на протяжении всей жизни настаивал на реалисти­
ческом характере своего творчества. «Меня зовут психологом, — писал он
в последние годы, возражая современной ему критике, — неправда, я лишь
реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человече­
ской».1 Однако характерно, что определяя свой художественный метод как
реализм, Достоевский считал нужным каждый раз подчеркнуть различие
между своим пониманием реализма и пониманием сущности реализма дру­
гими писателями-современниками. «Совершенно другие я понятия имею
о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики», — писал
он (П., II, 150). «„Надо изображать действительность, как она есть0, го­
ворят они, тогда как такой действительности совсем нет. . .». Отрицая
объективный характер человеческого познания, Достоевский утверждал,
1 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского, стр. 373
(второй пагинации).


по

ДОСТОЕВСКИЙ

что человек воспринимает природу так, «как отражается она в его идее,
пройдя через его чувства; стало быть, надо дать поболее ходу идее, и не
бояться идеального» (XI, 77, 78). Истина, утверждал Достоевский, имеет
«фантастический» характер: она «фантастичнее всего, что мог бы налгать
и напредставить себе повадливый ум человеческий» (XI, 123).
Достоевский боролся в своем творчестве и своих критических статьях
против «казенного взгляда» на действительность, против обыденности,
узкого эмпиризма и ограниченного бытописательства. Он требовал от
художника «глубины идеи», требовал, чтобы писатели не только воспроиз­
водили факты жизни, но и философски осмысляли их, «пророчили» буду­
щее. Критикуя узкое представление о типическом как об обыденном,
Достоевский доказывал, что необычное и исключительное «иногда» мо­
жет служить проявлением типического, выражать «самую сущность дей­
ствительности» (П., II, 169). Однако, если в своей критике эмпиризма и
плоского бытописательства Достоевский высказывал много ценного и спра­
ведливого, то, с другой стороны, в его теоретических литературно-эстети­
ческих высказываниях мы встречаемся с такими утверждениями, которые
сводят на нет самую идею реализма, — с защитой субъективизма и обо­
снованием мысли об иррациональном, «фантастическом» характере дейст­
вительности. Это противоречие проходит красной нитью не только через
теоретические высказывания Достоевского об искусстве, но находит свое
непосредственное отражение и в его художественном творчестве.
Отклонение Достоевского от реализма проявляется прежде всего в от­
казе от исторического, социального подхода к содержанию духовной жизни
и поведению человека. Изображая противоречия общественной жизни и
сознания, обусловленные эпохой падения крепостного права и развития
капитализма в первые десятилетия после реформы, Достоевский не пони­
мает преходяще исторического, классового характера этих противоречий.
Душевную раздвоенность своих героев из дворянской или мещански-разночинной среды он рассматривает как выражение извечной, метафизиче­
ской раздвоенности человека, стихийно колеблющегося между добром и
злом, «богом» и «дьяволом». Наблюдаемые им явления социальной дегра­
дации, упадка, вырождения дворянско-крепостнической и мещанской Рос­
сии он изображает в преувеличенном, фантастическом виде, как отражение
всеобщего распада и деградации человеческой личности, лишившейся рели­
гиозной «почвы». Широко изображая жизнь и настроения оторванных от
народа мещанских слоев, Достоевский переносит в свое творчество их
индивидуализм, их отчаянье и неверие в революцию, их враждебность
идеям социальной организации и дисциплины.
«У нас есть, бесспорно, жизнь разлагающаяся и семейство, стало
быть, разлагающееся. Но есть, необходимо, и жизнь вновь складываю­
щаяся, на новых уже началах. Кто их подметит, и кто укажет? Кто хоть
чуть-чуть может определить и выразить законы и этого разложения, и
нового созидания?» — спрашивал Достоевский в «Дневнике писателя» за
1877 год (XII, 36).
Слабость Достоевского как мыслителя и художника заключалась
в том, что картина «разложения» всецело закрыла от него картину «со­
зидания», что «жизнь разлагающаяся» (пользуясь его собственным опре­
делением) не позволила ему увидеть ростки «жизни вновь складываю­
щейся, на новых уже началах».
Писатель не понимал тех явлений исторической жизни своей эпохи,
которые подготовляли будущее освобождение народа от власти эксплуа­
таторов. Он сознательно отворачивается от социализма, от революцион­


ДОСТОЕВСКИЙ

111

ного движения, от демократических настроений народа, с которыми вел
упорную борьбу. Его внимание было всецело направлено не на здоровые
и прогрессивные явления общественной жизни его эпохи, а на физические
и духовные болезни человечества, которые казались ему роковыми и не­
излечимыми. Это уводило Достоевского от понимания многих важных
типических явлений и тенденций современной ему действительности, за­
ставляло его часто концентрировать свое внимание на нетипическом и
второстепенном, которое получало в глазах писателя значение, не соот­
ветствующее его реальному месту в жизни.
Отклонение Достоевского от реализма проявляется не только в том,
что образы передовой революционной России предстают в его творчестве
в ложном, идеалистически искаженном виде, не только в извращении им
идей и настроений революционной молодежи 60—70-х годов, представи­
телям которой Достоевский приписывает в своих романах близкие ему
самому черты анархически настроенного одиночки, колеблющегося между
индивидуалистическим «бунтом» и примирением с реакцией. Антиреалистические элементы стиля Достоевского накладывают свой отпечаток на
весь характер изображения им общественной жизни и психологии человека.
Непонимание социального, исторического содержания духовной жизни
героев обусловило внутреннюю противоречивость психологического ма­
стерства Достоевского. Оно влекло за собой характерное для Достоевского
противоречивое сочетание глубокого психологического анализа с чертами
однообразия и схематизма в изображении внутренней жизни личности.
Еще Добролюбов отметил, что все образы Достоевского можно разделить
на два разряда: «кротких» и «ожесточенных» и что у него «есть несколько
любимых типов», повторяющих друг друга.1 Позднее на ту же психоло­
гическую родственность между собой главных образов Достоевского ука­
зывал Горький. Взгляд на духовную жизнь человека как на борьбу от­
влеченных начал добра и зла, «гордости» и «смирения» сужал границы
психологического мастерства Достоевского, приводил к утрате социаль­
ного и индивидуального разнообразия чувств и переживаний его героев,
их характеров и языка. Не только Толстой по поводу «Братьев Карама­
зовых», но еще раньше Добролюбов указывал, что у Достоевского «дей­
ствующие лица говорят, как автор; они употребляют его любимые слова,
его обороты; у них такой же склад фразы».2
Достоевский вносит в свое изображение жизни черты иррациона­
лизма, роковой предопределенности событий. Так, в «Преступлении и на­
казании» Раскольников после длительных колебаний решается на пре­
ступление как бы помимо своей воли: целая цепь неожиданных случай­
ностей (встреча с Лизаветой и мещанином на Сенной, внезапный крик на
дворе, предупреждающий его о приближении назначенного времени,
и т. д.) обрушивается на него и увлекает его за собой. Ему представ­
ляется, «точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало
в нее втягивать» (V, 61). Такой же роковой, неотвратимый характер, не
зависящий от сознания и воли героев, носит развитие событий в «Идиоте»,
в «Братьях Карамазовых» и других произведениях.
Стремясь подчеркнуть мысль об иррациональном характере жизни,
Достоевский окружает своих героев в решающие моменты их жизни атмо­
сферой загадочности и мистической фантастики. В «Преступлении и на­

1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, стр. 383, 377.
2 Там же, стр. 375.


112

ДОСТОЕВСКИЙ

казании» сам Раскольников не может дать себе ясного отчета в том, яв­
ляются ли некоторые события его жизни действительностью или галлю­
цинацией. Так, Свидригайлов в первый раз возникает перед ним как бы из
глубины сна. Мещанин, который обвиняет Раскольникова в убийстве, по­
переменно представляется ему то живым лицом, то призраком. В «Идиоте»,
в «Бесах», в «Подростке» героев и их отношения окружает атмосфера
тайны, которая лишь постепенно раскрывается не только для читателя, но
и для самих героев, так как их характеры и отношения во многом пред­
ставляют загадку для них самих. Значительную роль в развитии действий
в романах Достоевского приобретают романтические мотивы мистических
предчувствий, снов, болезненных состояний, кошмаров.
Достоевский не видел н не хотел видеть в общественной жизни тех
реальных сил, которые противостояли существующему злу и страданиям.
Это делало изображение жизни в его романах односторонним, заставляло
его сознательно нарушать реальную меру при изображении мрачных сто­
рон жизни, чтобы поразить читателя сознанием безвыходности существую­
щего положения и таким образом навязать ему свою мысль об очиститель­
ной силе страдания. Отсюда — тот фальшивый «демонический» блеск,
которым окружены в романах Достоевского образы, воплощающие разло­
жение дворянских верхов, вроде князя Валковского или Свидригайлова,
нагромождение всех возможных видов телесных и духовных страданий
при изображении семьи штабс-капитана Снегирева в «Братьях Карамазо­
вых», стремление Достоевского показать мнимую психологическую слож­
ность, якобы присущую таким «мерзавцам своей жизни»,1 как капитан
Лебядкин в «Бесах» или Лебедев в «Идиоте». Характерное для Достоев­
ского сгущение красок при изображении мрачных сторон жизни превос­
ходно охарактеризовал Глеб Успенский, который в ответ на замечание
В. Г. Короленко, что в романах Достоевского «есть много правды», сказал
ему, показав на угол, где могла уместиться лишь «пара калош»: «А он
<Достоевский> сюда столько набьет. . . человеческого страдания, горя. ..
подлости человеческой... что прямо на четыре каменных дома хватит».2
Реакционное представление Достоевского об извечной двойственности
человеческой души, его фатализм, признание безвыходности, роковой
неизбежности зла и страданий были подняты на щит буржуазно-декадент­
ской литературой и политической реакцией эпохи империализма в их
борьбе против традиций демократического и реалистического искусства.

18
После смерти Достоевского имя его стало приобретать всё более
широкую популярность среди дворянской и буржуазной интеллигенции.
В 80-х годах XIX века произведения Достоевского получают широкую
известность и за рубежом.
Рост популярности Достоевского с самого начала имел двойственное
общественное содержание. С одной стороны, в нем нашло свое отражение
признание выдающегося таланта Достоевского, сурового и беспощадного
реализма, присущего его лучшим произведениям, психологического мастер­
ства писателя. Однако еще более значительную роль в росте посмертной
известности и влияния Достоевского сыграли причины не художественного,
а общеидеологического порядка.
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 146.
2 В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. V, изд. «Правда», М., 1953, стр. 14.


ДОСТОЕВСКИЙ

ИЗ

Достоевский умер незадолго до 1 марта 1881 года и последовавшего
за ним разгрома партии народовольцев. Первое десятилетие после его
смерти совпало с периодом реакции восьмидесятых годов. Увлечение
идеями Достоевского было в этот период одним из характерных проявле­
ний временной победы монархической реакции. Оно отражало консоли­
дацию реакционных сил, отказ либеральной и большей части народни­
ческой интеллигенции от революционной борьбы с самодержавием.
В последующие годы упрочение влияния Достоевского в России и за
рубежом было теснейшим образом связано с началом эпохи империализма
и поворотом буржуазии на путь отказа от демократических идеалов.
В этой исторической обстановке, борясь с социалистическим рабочим дви­
жением и с демократическими идеалами широких трудящихся масс, гос­
подствующие классы и в России, и на Западе ищут в наследии Достоев­
ского духовное оружие против революции и социализма. Они хватаются
за наиболее слабые, реакционные, антиреалистические элементы твор­
чества и взглядов Достоевского для того, чтобы противопоставить их пере­
довым демократическим и социалистическим идеалам.
Уже Л. Н. Толстой в 1883 году в письме к H. Н. Страхову вынужден
был выступить с протестом против «ложного, фальшивого отношения
к Достоевскому». Высоко оценивший «Записки из мертвого дома», «Уни­
женных и оскорбленных», называвший Достоевского в одном из более
ранних писем «самым близким, дорогим, нужным» ему человеком и писа­
телем, Толстой горячо протестовал против «возведения в пророки» чело­
века, «умершего в самом горячем процессе внутренней борьбы, добра и
зла». «Он трогателен, интересен, — писал Толстой, — но поставить на
памятник в поучение потомству нельзя человека, который весь борьба».1
Однако осужденное Толстым «ложное, фальшивое отношение к Достоев­
скому» продолжало расти.
В середине 1890-х годов первые русские декаденты и символисты
устами Д. Мережковского и А. Волынского объявляют Достоевского од­
ним из своих идейных предшественников. Под знаком увлечения идеями
Достоевского и его героев протекало развитие русского символизма. Осо­
бенно усилилось влияние Достоевского на духовную жизнь и культуру
господствующих классов царской России в эпоху реакции после подавле­
ния революции 1905 года. «... без влияния его <Достоевского> идей, —
говорил Горький в докладе на Первом Всесоюзном съезде советских писа­
телей, — почти невозможно понять крутой поворот русской литературы и
большей части интеллигенции после 1905—1906 годов от радикализма
и демократизма в сторону охраны и защиты буржуазного „порядка“».2
Достоевскому посвятили статьи и книги виднейшие представители рус­
ского декадентства (кроме упомянутых уже Мережковского и Волынского —
В. Розанов, В. Иванов, Н. Бердяев, Л. Шестов и др.), стремясь с его
помощью
«опровергнуть»
материализм,
революцию,
социализм.
В 1909 году на наследие Достоевского ссылались авторы известного сбор­
ника «Вехи», который В. И. Ленин охарактеризовал как «энциклопедию
либерального ренегатства».3 Достоевскому подражали Л. Андреев»
Ф. Сологуб, А. Белый и другие писатели, влиятельные в эпоху реакции.
За рубежом наследие Достоевского также с самого начала его извест­
ности стало предметом ожесточенной борьбы между прогрессивным лаге­
1 Л. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 63, 1934»
стр. 43, 142.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 27, стр. 314.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 107.
8

Зак. № 774


114

ДОСТОЕВСКИЙ

рем и реакцией. Если многих писателей-гуманистов Запада и США (как,
например, Т. Манна, Т. Драйзера, Р. Роллана, С. Цвейга, Ш.-Л. Фи­
липпа и др.) в творчестве Достоевского привлекали гуманистические мо­
тивы, реалистическая критика буржуазного индивидуализма и правдивый
анализ обусловленного им психологического распада личности, то не менее
сильной была, уже начиная с 1880-х годов, тяга многих буржуазных пи­
сателей к анархическим идеалам героев Достоевского и к его реакционной
идее извечной двойственности человеческой души, соответствовавшим идео­
логическим потребностям империалистической реакции. Игнорируя реали­
стические черты творчества Достоевского, критическое отношение писа­
теля к жизни и культуре общественных верхов, его разоблачение идеалов
«сильной личности», буржуазно-декадентские писатели в Европе и Аме­
рике стремились и стремятся до сих пор поднять на щит всё наиболее
отжившее, слабое и больное в наследии писателя. Фальсифицируя твор­
чество Достоевского, как и всё культурное наследие прошлого, чтобы
приспособить его к потребностям империалистической буржуазии, они
превращают Достоевского своей интерпретацией в воинствующего иррационалиста и мистика, всячески раздувая присущие Достоевскому мотивы
фатализма и бессилия человека перед темными силами жизни, страх
Достоевского перед революцией, его непонимание революционного буду­
щего. Осужденные Достоевским индивидуалистические идеалы Расколь­
никова, Свидригайлова, Ивана Карамазова, их презрение к массе, культ
сильной личности, их аморализм и тягу к преступлению, которые
Достоевский считал отражением духовного распада личности, оторванной
от народа, реакционные буржуазные писатели пытаются выдать за по­
следнее слово жизненной мудрости, стремясь духовно отравить челове­
чество и обезоружить его в борьбе с империалистическим гнетом.
Усиление влияния реакционных идей Достоевского в конце XIX и
в начале XX века вызвало страстный отпор со стороны М. Горького. На
протяжении всей своей жизни Горький вел упорную и непримиримую
борьбу против этих идей и их влияния на русскую культуру.
В 1905 году в большевистской газете «Новая жизнь» Горький в «За­
метках о мещанстве» выступил против «социальной педагогики» Толстого*
и Достоевского. Признавая Достоевского наряду с Толстым «величайшим;
гением», Горький указал, что своей проповедью терпения и покорности
Достоевский оказал «плохую услугу» стране, «где насилие над людьми
уже достигло размеров, поражающих своим сладострастным цинизмом».1
Проповеди пассивного отношения к жизни, поэтизации страдания, харак­
терной для Достоевского, Горький противопоставлял страстный призыв;
к активной революционной борьбе народа против самодержавия. «Заметки
о мещанстве» были высоко оценены В. И. Лениным.2
К критике идей Достоевского, враждебных революции и социализму^
Горький вернулся в статье «Разрушение личности» (1909). Называя здесь
пушкинскую речь Достоевского «похоронной речью», Горький о призыве
Достоевского к смирению писал, что не знает «лозунга, более обидного*
для человека, уже заявившего о своей способности к сопротивлению злу,
к бою за свою цель».3
Горький считал борьбу с влиянием реакционных идей Достоевского
неотъемлемой составной частью борьбы передовой демократической части
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, 1953, стр. 3532 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 328.
3 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 53.


ДОСТОЕВСКИЙ

115

русского общества с буржуазной реакцией и декадентством. Он писал
критику В. П. Кранихфельду о Достоевском: «Это его „философией"
питается современная реакция в сторону индивидуализма и нигилизма,
именно на ней базируется весь „внутренний враг" демократии: пришла
пора выступить против достоевщины во всех ее пунктах».1
Борьба Горького с реакционными идеями Достоевского и влиянием
их на литературу и искусство достигла особой остроты в 1913 году в связи
с постановкой инсценировки «Бесов» в Художественном театре. В статьях
«О „Карамазовщине"» и «Еще о „Карамазовщине"» Горький протестовал
против постановки «Бесов» и других романов Достоевского на сцене, ука­
зывая на вредное, деморализующее влияние этих постановок на тогдаш­
нее русское общество. Отмечая, что Достоевский «глубоко почувствовал,
понял и с наслаждением изобразил» две нравственные болезни — «садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста» и «мазохизм су­
щества забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страда­
нием», Горький писал, что «не эти два характера создали, и хотя медленно,
а все-таки развивают культуру России». И Горький призывал не запуги­
вать и не расслаблять русское общество изображением «уродств», «гной­
ных язв», «омертвевших тел», а вселять в него уверенность, воспитывать
в нем оптимизм, силу и мужество, готовить его для великих революцион­
ных «бурь и гроз», предстоящих в будущем.2 Выступления Горького про­
тив постановки «Бесов» были поддержаны В. И. Лениным и большевист­
ской печатью, указавшей на их большое политическое значение.
М. Горький боролся против идей Достоевского не только как публи­
цист, но и как художник. Полемика против индивидуалистических идеа­
лов героев Достоевского, против его фатализма, неверия в человека, пре­
увеличения им могущества темного, «звериного» начала, порождаемого
в человеке властью собственности, отразилась во многих произведениях
великого основоположника литературы социалистического реализма. Раз­
витие ее можно проследить, начиная с первых рассказов Горького и вплоть
до его эпопеи «Жизнь Клима Самгина», где широко показано реакционное
влияние Достоевского на духовную жизнь господствующих классов рус­
ского общества в период с восьмидесятых годов XIX века и до февраля
1917 года.
Свое отношение к Достоевскому Горький подытожил позднее в речи
на Первом Всесоюзном съезде писателей: «Гениальность Достоевского не­
оспорима, по силе изобразительности его талант равен, может быть, только
Шекспиру. Но как личность, как „судью мира и людей" его очень легко
представить в роли средневекового инквизитора».3
Борьба Горького с реакционными идеями Достоевского была тесней­
шим образом связана с борьбой партии против реакции и буржуазного
декадентства. В 1909 году в статье «О „Вехах"», разоблачавшей переход
кадетской интеллигенции на сторону контрреволюции, В. И. Ленин ука­
зал на враждебность «веховцев» тому направлению, которое характери­
зовалось именами Белинского и Чернышевского, с одной стороны, апел­
ляцию их к идеям Владимира Соловьева и Достоевского как мыслителя
и публициста — с другой.4
1 М. Горький. Письмо к В. П. Кранихфельду (без даты). Цитируется по книге:
Горьковские чтения 1949—1950, М., 1951, стр. 423.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 148.
3 Там же, т. 27, стр. 314.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 107—108.
8’


116

ДОСТОЕВСКИЙ

Отношение Ленина к Достоевскому и его эпигонам выражено в письме
Ленина к Инессе Арманд от 5 июня 1914 года, содержащем уничтожаю­
щий отзыв о романе украинского буржуазного националиста, декадента
В. Винниченко «Заветы отцов».
Характеризуя роман Винниченко как «архискверное подражание архискверному Достоевскому», Ленин выступил здесь против декадентских пи­
сателей, стремившихся «малевать ужасы, пужать и свое воображение и чита­
теля, „забивать“ себя и его».1
Письмо Ленина направлено в первую очередь против реакционных
эпигонов Достоевского, подобных Винниченко. Но содержание его зна­
чительно шире.
Указывая на то, что в жизни немало «ужасов», подобных описанным
Винниченко, и приводя примеры этого из своих воспоминаний (о ночи, ко­
торую ему пришлось провести с больным белой горячкой, и о революцио­
нере, покушавшемся на самоубийство и через несколько лет покончившем
с собой), Ленин указывает, что в реальной действительности эти «ужасы»
встречаются «по одиночке» и обычно составляют лишь «маленькие ку­
сочки жизни». Произвольное соединение их писателем в целую «коллек­
цию сплошь ужасов» 2 ведет к искажению действительности, к извращению
жизненной правды. Оно отражает не стремление пробудить в читателе
мысль об активной борьбе с ужасами жизни, а стремление запугать и
«забить» читателя, внушить ему чувство безвыходности, фатальной неиз­
бежности зла и страданий.
В этих замечаниях Ленина, сделанных по поводу одного из декадент­
ских эпигонов Достоевского (так же как в попутно брошенных Лениным
словах об «истериках» и «вывертах», характерных для романа Винни­
ченко), содержится резкая критика слабых сторон романов Достоевского,
которые также нередко превращались писателем в коллекцию «тайн» и
«ужасов» с целью запугать воображение читателя и внушить ему мысль
об очистительной силе страдания.
Критикуя реакционные черты стиля Достоевского, Ленин в то же
время ценил лучшие, социально-обличительные реалистические страницы
его романов.
Так в статье «Еще одно уничтожение социализма» (1914), обли­
чая «барский скептицизм пресыщенного и запуганного буржуа» в лице
П. Струве, Ленин сопоставляет софистику Струве, стремившегося «опро­
вергнуть» марксизм, с казуистическими рассуждениями на суде адво­
ката из «Братьев Карамазовых».3
«Беспощадно осуждал Владимир Ильич реакционные тенденции
творчества Достоевского.., — вспоминает В. Д. Бонч-Бруевич. — Вместе
с тем Владимир Ильич не раз говорил, что Достоевский действительно
гениальный писатель, рассматривавший больные стороны современного
ему общества, что у него много противоречий, изломов, но одновременно —
и живые картины действительности.
«Относясь резко отрицательно к „Бесам“, он говорил, что при чтении
этого романа надо не забывать, что здесь отражены события, связанные
с деятельностью не только С. Нечаева, но и М. Бакунина. . .
«Но в общем и целом Владимир Ильич ценил талант Достоевского.
Когда речь заходила об этом писателе, Владимир Ильич как-то говорил:
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 107.
2 Там же.
3 Там же, т. 20, стр. 180.


ДОСТОЕВСКИЙ

117

«— Не забывайте, что Достоевский был приговорен к смертной казни.
Над ним был произведен варварский обряд разжалования, а после объяв­
лено, что Николай I „помиловал“ его, сослав на каторжные работы.
«„Записки из мертвого дома“, отмечал Владимир Ильич, являются
непревзойденным произведением русской и мировой художественной лите­
ратуры, так замечательно отобразившим не только каторгу, но и „мерт­
вый дом“, в котором жил русский народ при царях из дома Романовых».*1
Глубокий анализ противоречий творчества Достоевского, характери­
стику гуманизма писателя и обличительного, антибуржуазного содержа­
ния его произведений дала Роза Люксембург в известной статье «Душа
русской литературы» (1918).
В Советском Союзе имя Достоевского как одного из великих русских
писателей, лучшие стороны творчества которого явились ярким выраже­
нием одаренности русского народа и мирового значения созданной им
национальной культуры, получило высокое признание и оценку. В годы
советской власти был изучен архив Достоевского и опубликованы его за­
прещенные цензурой и другие неизданные при жизни произведения
(«Исповедь Ставрогина», «Старина о „Петрашевцах“» и др.), а также
многочисленные рукописные материалы (черновые записи к «Преступле­
нию и наказанию», «Идиоту», «Бесам», «Братьям Карамазовым», «Крот­
кой») и письма писателя. Систематическому изучению были подвергнуты
журналы «Время» и «Эпоха», и это позволило выделить и собрать воедино
опубликованные здесь анонимно статьи Достоевского. В 1926—1930 годах
Госиздатом было выпущено первое научно-критическое издание произве­
дений Достоевского.
Произведения Достоевского не только издавались в годы советской
власти многотысячными тиражами, но и инсценировались. Широкую по­
пулярность у советского зрителя завоевал спектакль Московского Худо­
жественного академического театра им. Горького «Дядюшкин сон»,
а также кинофильм «Петербургская ночь» (режиссеры Г. Рошаль и
В. Строева) по мотивам повестей Достоевского «Неточка Незванова» и
«Белые ночи», в которых выдающиеся советские актеры Н. Хмелев и
Б. Добронравов создали яркие образы «дядюшки» и музыканта Ефимова.
Способствуя популяризации всего ценного в наследии Достоевского,
партия и советская критика всегда вели непримиримую борьбу с попыт­
ками оживления реакционных идей Достоевского и некритического следо­
вания его традициям. Исходя из положения В. И. Ленина — «Хранить
наследство — вовсе не значит еще ограничиваться наследством»,2 партия
постоянно призывала советских писателей исторически конкретно рас­
сматривать творчество Достоевского, отдавать себе отчет в реакционном
характере многих общественных и морально-философских взглядов писа­
теля, проникнутых недоверием к человеку и его творческим силам, со­
знавать различие между реализмом Достоевского и социалистическим
реализмом, призванным отобразить творческий труд и борьбу советского
общества, продвижение советских людей к коммунизму.
Большую помощь партии в деле критического освоения наследия
Достоевского и борьбы с его реакционными взглядами и традициями ока­
зывал М. Горький. В докладе на Первом Всесоюзном съезде советских
писателей в 1934 году и других , своих выступлениях и статьях Горький
1 Влад. Бонч-Бруевич. Ленин о книгах и писателях
◄(Литературная газета», 1955, № 48 (3393), 21 апреля.
1 В. И. Л е н и н, Сочинения, т. 2, стр. 494.

(из воспоминаний).


118

ДОСТОЕВСКИЙ

очень много сделал для борьбы с попытками буржуазной реакции исполь­
зовать творчество Достоевского и для пропаганды критического отношения
к его наследию. На примере произведений Л. Леонова 20-х годов и твор­
чества некоторых других писателей Горький предостерегал советских
литераторов от увлечения слабыми, антиреалистическими сторонами на­
следия Достоевского, указывая на вред, который приносило некритическое
восприятие последних молодой советской литературе.
За рубежом наследие Достоевского в XX веке продолжает служить
объектом напряженной борьбы между силами демократии и реакции.
В 20-е и 30-е годы во Франции, Германии, Англии, США и других
странах создается обширная литература о Достоевском. Имя Достоев­
ского попрежнему поднималось на щит многими представителями
буржуазной реакции и буржуазными литераторами, стремившимися опе­
реться на Достоевского в собственных болезненных и ущербных
писаниях. В противоположность этому передовые писатели развивают
дальше прогрессивные стороны наследия Достоевского — его гуманизм,
обличительные, демократические мотивы его произведений. Достоевский
многому научил Т. Драйзера и помог ему в создании одного из самых
значительных обличительных произведений американской литературы
XX века — «Американской трагедии» (1925). Традиции философского
романа, связанного с темой кризиса буржуазной культуры, заложенные
Достоевским, оказали влияние на Томаса Манна как создателя романов
«Волшебная гора» (1924) и «Доктор Фаустус» (1947). В Китае осново­
положник новой реалистической китайской литературы Лу Синь
в 1926 году написал предисловие к переводу «Бедных людей», в Индии
влияние Достоевского испытали Прем Чанд и другие прогрессивные писа­
тели. Несмотря на многочисленные реакционные книги о Достоевском,
лучшие гуманистические стороны его творений находили путь к сердцу
зарубежного демократического читателя, у которого они воспитывали ин­
терес и любовь к русскому народу и русской национальной культуре.
В феврале 1956 года советский народ отметил 75-летие со дня смерти
Достоевского. По постановлению Всемирного Совета Мира эта дата
была отнесена к числу культурных годовщин, отмечавшихся передовым
человечеством во всем мире. В связи с юбилейной датой многие театры
Советского Союза осуществили новые постановки произведений Досто­
евского, было издано много новых исследований и статей о его творчестве.
Беспощадно критикуя реакционные заблуждения Достоевского, советский
народ, передовые деятели культуры за рубежом высоко ценят творчество
великого русского писателя, создавшего незабываемые реалистические
картины многих сторон русской жизни XIX века, страстно мечтавшего
о наступлении нового «золотого века».


ЛЕСКОВ


H. С. Лесков.
Портрет работы В. А. Серова. 1894.


иколай Семенович Лесков — писатель крупного оригинального
дарования, противоречивый в своем творчестве, не получил
при жизни правильной оценки. Д. И. Писарев односторонне су­
дил о произведениях Лескова только по его реакционным ро­
манам. Либерально-народническая критика, считая его рассказчиком анек­
дотов (Н. К. Михайловский), отказывала писателю в идейности, опреде­
ленном отношении к жизни (Евг. Соловьев-Андреевич). Творчество писа­
теля рассматривалось как результат «больного таланта» (М. А. Протопо­
пов), его считали религиозным писателем-мистиком (А. Волынский,
Д. Мережковский). Только, может быть, один «Современник», против ко­
торого в 60-е годы выступал Лесков, сумел еще в начале литературной
деятельности этого писателя-публициста официозной «Северной пчелы»
предвидеть его дальнейший путь художника.12
Высоко ценил творчество H. С. Лескова Горький. Его отзыв
о Лескове как о классике, писателе самобытном и чисто русском, знатоке
и мастере языка определяет значение этого писателя в истории русской
литературы.
Литературная деятельность Лескова протекала с 1860 по 1895 год.
Эти хронологические границы охватывают, как указывал В. И. Ленин,
второй этап освободительного движения в России — «разночинский, или
буржуазно-демократический, приблизительно с 1861 по 1895 год»?
Идейно-творческое развитие писателя было сложным и противоре­
чивым.
И в жизни, и в творчестве Лескову были свойственны напряженные
искания правды, полные глубокого внутреннего драматизма, серьезные
ошибки и срывы.
«Я бы, писавши о себе назвал статью „трудный рост“»,3 — так опре­
делил Лесков уже в конце жизни характер собственного идейного раз­
вития.
Выросший в патриархально-провинциальной среде под сильным
влиянием религиозных настроений, Лесков хотя позднее и вращался
в среде петербургской прогрессивной интеллигенции, но по своему миро-

И

1 «Нам жаль верхних столбцов „Пчелы“, — писал Г. 3. Елисеев в «Современнике»
в 1862 году, еще при Чернышевском. — Там тратится напрасно сила, не только не
высказавшаяся и не исчерпавшая себя., а, может быть, еще и не нашедшая своего настоя­
щего пути. Мы думаем по крайней мере, что при большей сосредоточенности и устой­
чивости своей деятельности, при большем внимании к своим трудам, она найдет свой
настоящий путь и сделается когда-нибудь силою замечательною, быть может совсем
в другом роде, а не в том, в котором она теперь подвизается. И тогда она будет крас­
неть за свои верхние столбцы и за свои беспардонные приговоры...». «Современник»,
1862, № 4, стр. 305.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
8 Письмо H. С. Лескова М. А. Протопопову от 23 декабря 1891 года. Шести­
десятые годы. Изд. Академии Наук СССР, М.—Л., 1940, стр. 381.


122

ЛЕСКОВ

воззрению был далек от передовой идеологии своего времени. Не испытал
Лесков и влияния передовых идей 40-х годов. Он сам говорил, что не
принадлежит к числу тех писателей, «которые развивались в духе из­
вестных начал» и «на которых бы лежал хоть слабый след благотворного
влияния кружков Белинского, Станкевича, Кудрявцева или Грановского»,1
т. е. тех кружков, через которые в юности прошли старшие писатели
(Тургенев, Салтыков-Щедрин).
Лесков начал писать в 60-е годы, когда перед писателями-реалистами,
в связи с ростом национального самосознания в стране и широким раз­
махом освободительного движения, остро встал вопрос о положительном
типе.
Один из виднейших представителей критического реализма, современ­
ник Лескова, Салтыков-Щедрин в статье «Напрасные опасения» (1868)
писал, что условия существования новой русской литературы — уяснение
положительных типов русских людей и что «весь вопрос в том, где
искать этих деятельных и положительных типов».2
Как и все крупные писатели того времени, Лесков ставил и решал
в своем творчестве вопрос о положительном типе. Но искал он положитель­
ных героев в стороне от «столбовой дороги» русской общественной жизни
и литературы. Придавая огромное значение нравственному началу в чело­
веке, он дал разнообразную по характерам галерею положительных
персонажей из различных слоев русского общества, наделяя их чертами
большой нравственной стойкости, честности, самоотверженности и вместе
с тем чертами смирения, пассивности, религиозности.
В условиях развития капиталистических отношений в России второй
половины XIX века, господства буржуазно-эгоистической морали, писа­
тель в облике «праведников» воплощал, говоря словами Ленина, «наивный
демократизм, умевший чувствовать буржуазность, но не умевший понять
ее»,3 и религиозно окрашенный гуманизм, лишенный чувства классовой
ненависти.
Черты, свойственные идеологии городского мещанства и патриар­
хального крестьянства, были близки Лескову, глубокому знатоку быта
этих социальных слоев.
В образах лесковских «праведников» особенно сказались слабые сто­
роны миропонимания писателя, его вера в нравственное усовершенство­
вание как единственное средство к преодолению зла.
Писатель широкого охвата действительности, Лесков прекрасно изо­
бражал быт и нравы крестьянства до- и пореформенной поры, ремеслен­
нических и рабочих артелей, чиновников различных рангов, военных, ин­
теллигенции, купечества и особенно духовенства.
В годы победоносцевской реакции своеобразный талант писателя, по­
лучив ярко сатирическое выражение, был направлен на борьбу с явле­
ниями самодержавно-полицейского произвола и деспотизма, морального
разложения социальных верхов и лживостью церковных служителей.
Тонкий знаток и бытописатель русской жизни, оригинальный мастер рус­
ского языка, Лесков занял видное место в русской классической литера­
туре XIX века.

1 «Библиотека для чтения», 1864, № 12, стр. 6.
2Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинении, т. VIII,
Гослитиздат, М., 1937, стр. 57.
8 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 267.


ЛЕСКОВ

123

1
Николай Семенович Лесков родился 4(16) февраля 1831 года в селе
Горохове Орловской губернии, в семье чиновника судебной палаты,
мелкопоместного помещика, выходца из духовенства. Отец писателя, Се­
мен Дмитриевич Лесков, был человек незаурядный, с широкими культур­
ными интересами, любитель книг. Вспоминая о нем, Лесков писал: «У меня
был отец большой замечательный умник и дремучий семинарист, в кото­
рого, однако, влюбилась моя мать, чистокровная аристократка».1
Мать писателя, как и бабушка, придерживалась крепких религиозных
традиций.
Детские годы Лескова проходят в патриархальной провинциальной
среде, в непосредственной близости к жизни крепостных крестьян и
к природе.
«Я смело, даже может быть дерзко, думаю, — вспоминал Лесков,—
что я знаю русского человека в самую его глубь и не ставлю себе это ни
в какую заслугу. Я не изучал народ по разговорам с петербургскими
приказчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне с казанком
в руке, я спал с ним на росистой траве ночного под теплым овчинным ту­
лупом. ..
«Я с народом был свой человек, и у меня есть в нем много кумовьев
и приятелей, особенно на Гостомле, где живут бородачи, которых я, стоя
на своих детских коленях в оные былые времена, отмаливал своими дет­
скими слезами от палок и розог...» («Русское общество в Париже»).2
От окружающего его дворового люда Лесков узнавал те «бывалые»
истории, предания старины, любовь к которым он сохранил на всю
жизнь. Особенно глубокое влияние оказала на Лескова солдатка-нянька,
крепостная актриса графов Каменских, рассказы которой, по его словам,
были «то сладкою сытой кисловатому киселю жизни, то — полезной гор­
чицей жирному свинству ее».3
Много приходилось слышать ему всяких занимательных историй и
«монастырских легенд» от своей бабушки Анны Степановны Каландиной,
которая происходила из московского купеческого рода.
Впечатления детства, связанные с крепостническим миром, тесное об­
щение с дворовыми, а через них знакомство с песнями и сказаниями на­
рода — всё это оставило свой глубокий след в творчестве.
В 1841 году Лесков поступил в Орловскую гимназию, но курса не
окончил, так как на шестнадцатом году осиротел и ему пришлось начать
трудовую жизнь.
В 1847 году он зачисляется канцеляристом, а затем столоначальни­
ком уголовной палаты в Орле. Здесь он сближается с высланным
украинским этнографом А. В. Марковичем, который пробуждает в буду­
щем писателе интерес к Украине. Спустя три года с помощью младшего
брата матери, профессора С. П. Алферьева, Лесков перебирается в Киев,
где определяется в казенную палату помощником столоначальника по
рекрутскому столу ревизского отделения.
В 1857 году Лесков выходит в отставку и поступает на частную
службу к своему родственнику Шкоту, управляющему имениями графа
Перовского. Впечатления, вынесенные им в Орле, где он хорошо узнал
1 Шестидесятые годы, стр. 313.
2 H. С. Лесков. Мелкие беллетристические произведения. СПб., 1873, стр. 320.
3 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 228.


124

ЛЕСКОВ

нравы дореформенного суда, впечатления киевского периода (1849—1857),
особенно частые служебные разъезды по России в рогожном возке, в та­
рантасе, на барках и по железной дороге с неизбежными остановками
в пути и разнообразными дорожными встречами, дали ему обильный
запас наблюдений, запечатленных позднее в творчестве. Эти разъезды,
как сообщает близко знавший его филолог И. А. Шляпкин, доставили ему
«великое знакомство с русскими людьми всех классов и с условиями рус­
ской жизни».1
Действительно, мало кто из русских писателей XIX века (до Горь­
кого) ездил так много по своей стране, наблюдал так обстоятельно ее быт,
нравы, промыслы, порядки, как Лесков. Недаром уже зрелым писателем
он говорил о себе в письме к А. Суворину от 29 сентября 1886 года:
«Прожив изрядное количество лет и много перечитав и много переглядев;
во всех концах России, я порою чувствую себя, как „Микула Селянинович“, которого „тяготила тяга“ знания родной земли.. .».2 Своих современ­
ников Лесков поражал и огромной начитанностью в самых разнообраз­
ных областях человеческого знания. К книге он проявлял глубокий инте­
рес с детских лет.
Свою литературную деятельность Лесков начал как публицист.
В статьях, заметках, напечатанных в умеренно либеральных периодических
изданиях («Русская Речь», «Северная пчела» и др.), Лесков горячо от­
кликается на самые разнообразные темы общественно-политической и
культурной жизни того времени. Он пишет о тяжелых условиях быта ра­
бочих («О найме рабочих людей»), о здравоохранении («Вопрос о народном
здоровье и интересах врачебного сословия в России»), антигигиеничности
фабричных помещений («Заметка о зданиях»), о женском образовании
(«Русские женщины и эмансипация»), воскресных народных школах, но
особенно часто отзывается на крестьянский вопрос, неизменно опираясь
на свое хорошее знание русской народной жизни. Лесков спорит со сла­
вянофилами, которые, по его мнению, не знают деревни и сочувствуют
тому, что давно минуло.
Эти суждения Лескова найдут художественное воплощение в его пер­
вых рассказах о крестьянстве.
При всем внимании к нуждам рабочего люда, сочувствии кресть­
янству и трезвой оценке окружающей действительности Лесков в своих
публицистических статьях не выходит за пределы буржуазного либера­
лизма. В полемике с катковским журналом «Русский вестник», защищав­
шим сословные права дворян, Лесков, ссылаясь на свое знание русского
народа, говорит о необходимости уступок народу в границах законности,
во избежание стихийных волнений («О литераторах белой кости»).
Эпиграфом к статье им взяты слова буржуазного французского исто­
рика А. Токвиля: «Если вы действительно боитесь народа, — торопитесь
искоренить в нем убеждение, что вы им пренебрегаете; если вас так
пугают его дурные страсти, — спешите удовлетворить его добрым и за­
конным наклонностям».3
В годы «великого раскола» в литературе и образования двух направ­
лений— «нетерпеливцев», объединенных «Современником», и «постепенов­
цев», группировавшихся вокруг «Отечественных записок», — Лесков
1
№ 12,
2
8

И. А. Шляпкин. К биографии H. С. Лескова. «Русская старина», 1895,
стр. 206.
Русские писатели о литературе, т. II, «Советский писатель», Л., 1939, стр. 303.
«Русский инвалид», 1862, № 15.


ЛЕСКОВ

125

остался с «постепеновцами», умеренность которых казалась ему более
приемлемой.
В условиях острой идейно-политической борьбы с «Современником»
Лесков печатает в «Северной пчеле» (30 мая 1862 года) свою печально
нашумевшую статью о петербургских пожарах. В ней, повторяя распу­
скаемые полицией и реакционными кругами слухи о связи пожаров
(возникших весной этого года в Петербурге) с деятельностью авторов
революционных прокламаций «Молодая Россия», он обращался за по­
мощью к «петербургскому начальству». Справедливо воспринятая как
пасквиль на демократическую молодежь, эта статья вызвала резкое не­
годование передовой интеллигенции столицы. Попытки Лескова оправ­
даться остались безуспешными. «Это меня разбило и нравственно и
физически, и я решил, — писал он, — оставить публицистику и уехать из
России, чтобы отдохнуть.. ,».1
Осенью 1862 года Лесков в качестве корреспондента «Северной пчелы»
совершает поездку по Западной Украине, Польше и Чехии.
Во время своей поездки Лесков с большим интересом знакомится
с жизнью, бытом, литературой славян, которые пользовались его горя­
чими симпатиями. Он переводит на русский язык славянское предание
«О двенадцати месяцах», записанное чешской писательницей Боженой
Немцовой, новеллу Мартина Бродского о чешском сельском учителе и его
дочери «От тебя не больно».
Весной 1863 года Лесков возвращается в Россию. В течение своей
жизни он еще не раз бывал за границей — во Франции, Австро-Венгрии,
Германии; глубокую ненависть вызывал в писателе прусский милитаризм.
После возвращения из заграничной поездки он по поручению мини­
стра народного просвещения А. В. Головнина направляется в Ригу для
обследования старообрядческих школ. Материалы поездки легли в основу
статей: «Раскольничьи школы», «С людьми древнего благочестия».
С 1863 года Лесков выступает главным образом в качестве белле­
триста, но до конца жизни не оставляет публицистической работы, под­
черкивая огромное значение ее для формирования художественного таланта
писателя.
В условиях острой политической борьбы Лесков опубликовал роман
«Некуда» (1864), который был воспринят резко отрицательно передовой
русской общественностью. Во второй половине 60-х годов писатель сбли­
жается с представителями консервативных кругов и печатается в «Русском
вестнике», который в это время сплачивал антиреволюционные силы.
Однако этот союз оказался непрочным. К середине 70-х годов Лесков, уже
известный писатель, порывает с «Русским вестником» и его редактором
Катковым. По этому поводу он писал М. А. Протопопову: «Разошлись
вежливо, но твердо и навсегда, и он тогда опять сказал: ,.Жалеть не.чего, — он совсем не наш“. Он был прав, но я не знал: чей я?».2
Каткова Лесков объявляет «человеком вредным для нашей художе­
ственной литературы».3
В 80-е годы Лескова много и охотно печатают либеральные и право­
народнические издания: «Русская мысль», «Вестник Европы», «Неделя».
На страницах последней усиленно пропагандировалась теория «малых дел»,
вызывавшая сочувствие писателя. Но при всей, казалось бы, идейной
1 H. С. Лесков. Мелкие беллетристические произведения, стр. 513.
2 Шестидесятые годы, стр. 381.
3 Письмо к И. Аксакову от 23 апреля 1875 года. «Звенья», 1934,
стр. 898.

III—IV,


126

ЛЕСКОВ

близости к русским либералам, Лесков с течением времени испытывает
возрастающее в нем отчуждение от их «трусливой политики» угодливого
пресмыкательства перед российским самодержавием.
Литературная деятельность Лескова в условиях победоносцевской
реакции 80-х годов была признана в правительственных кругах несовме­
стимой с его службой в Министерстве просвещения. В газете «Новости»
появилось письмо H. С. Лескова в связи с отчислением его от службы,
в котором он писал: «Я отчислен от Министерства „без прошения“ по при­
чинам, лежащим совершенно вне моей служебной деятельности, которая
в течение десяти лет признавалась полезной...
«Для оставления службы мне не вменено никакой вины, а указано
только „несовместимость“ моих литературных занятий с службою».1
С этого времени и до конца жизни Лесков занимался исключительно
литературным творчеством, перемежая художественную беллетристику
с публицистическими статьями по самым разнообразным вопросам обще­
ственно-бытовой, культурной и литературной жизни.
Лесков был близко знаком с крупнейшими русскими писателями:
Тургеневым, Гончаровым, Достоевским, Писемским, Мельниковым-Печер­
ским, А. Толстым и особенно с Л. Толстым. Знакомство с Л. Толстым
(1887 год), встречи, переписка были большим событием в жизни
Лескова, «...вижу все при свете его огромного светоча», — писал он
о Л. Толстом.2
j
Лесков пропагандирует творчество Толстого, публикует о нем статьи.
Еще в конце 60-х годов Лесков напечатал серию статей под общим загла­
вием «Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому», в которых он
рассматривал грандиозную эпопею Отечественной войны 1812 года как
выражение патриотического народного духа. Он откликается статьями
на драму Толстого «Власть тьмы», повесть «Смерть Ивана Ильича»,
гневно выступает против спекуляции именем великого писателя
(«Торговая игра на имя гр. Л. Н. Толстого», «Сплетни о Л. Толстом»
и др.).
Лесков настойчиво отделял Толстого от «толстовства», к которому
относился отрицательно. В толстовцах Лескова отталкивала их индиф­
ферентность к вопросам общественно-политической жизни и непринятие
ими благ цивилизации, культуры. «. . . приходили и эти непротивленыши,
и все они были в этой в ихней форме, тусклые и в нечищенных сапогах. . .,
какие-то они... все с курдючками. Подпояшутся и сзади непременно у них
делается курдючок, а лапти без калош — и натопчут. Это неопрятность!»
(«Зимний день»).3 В письме к Л. Толстому от 14 декабря 1893 года
Лесков писал: «Я иду сам, куда меня ведет мой „фонарь“, но очень люблю
от Вас утверждать себя, и тогда становлюсь еще решительнее и спо­
койнее».4
У Толстого Лесков искал подкрепления своей веры в силу нравствен­
ных начал человека, обеспечивающих победу «добра» над «социальным
злом». В этом отношении толстовское влияние сказалось на таких произ­
ведениях писателя, как «Дурачок», «Фигура» и повесть «Полунощники».
1 «Новости и биржевая газета», 1883, № 65.
2 Письмо к Л. И. Веселитской от 1 июня 1893 года. «Литературная мысль»»
альманах III, 1925, стр. 273.
3 H. С Лесков, Полное собрание сочинений, т. XXVIII, изд. третье, СПб.»
1903, стр. 124. В дальнейшем гитируется это издание (т. I—XXXVI, 1902—1903).
Ссылки на другие источники оговариваются особо.
4 Письма Толстого и к Толстому. Госиздат, М.—Л., 1928, стр. 160.


ЛЕСКОВ

127

Крупным событием последних лет жизни Лескова был выход большого
36-томного собрания сочинений (6-й том, включающий «Мелочи архиерей­
ской жизни», был в 1889 году конфискован и сожжен по распоряжению
главного управляющего по делам печати). По цензурным соображениям не
могли увидеть света при жизни писателя и некоторые другие его произве­
дения, содержащие резкие выпады против самодержавно-бюрократического
строя.
Тяжелая болезнь (грудная астма) привела Лескова к смерти. Умер
он 21 февраля 1895 года в Петербурге.

2
Как и большинство русских классиков, Лесков много писал на тему
о крестьянстве. Его первые очерки и рассказы на крестьянские темы —
«Погасшее дело» (1862), «Язвительный» (1863), «Житие одной бабы»
(1863)—характерны своей антикрепостнической направленностью, сочув­
ствием крестьянской массе, в них правдиво и трезво изображается деревня,
ее быт и нравы, рост кулацких тенденций. Эти произведения из народ­
ного быта некоторыми демократическими мотивами — знанием деревни,
сочувственным отношением к крестьянству — сближают молодого Лескова
со С. Славутинским, Н. Успенским, А. Левитовым, П. Якушкиным,
А. Писемским.
Не идеализируя деревни, Лесков рассказывает о беспомощности кре­
стьян перед помещиком, о темноте, невежестве, суевериях и диких нелепо­
стях быта («Погасшее дело»).
Из крестьянского цикла наиболее значительна его повесть «Житие
одной бабы», позднее переработанная под названием «Амур в лапоточках».
Эта повесть написана на одну из любимых тем писателя: трагическая
судьба человеческой личности в условиях крепостнического общества —
крестьянка Настя, «большая песельница», доведена до сумасшествия.
Зоркая наблюдательность Лескова сказалась в изображении им кула­
чества как новой экономической силы, закабаляющей беднейшее крестьян­
ство. Таковы в «Житии одной бабы» образы кулака богатея Прокудина
и его компаньона Костика, который, как сказано в эпилоге повести, разбо­
гател, держит в своей власти мужиков: «...редкий не должен Костику и
кланяются ему очень низко».1 Но в эпилоге «Жития одной бабы» автор
с надеждой говорит о «благодетельных» реформах, которые должны изме­
нить положение народа. Наивная вера в реформы 60-х годов отличает эти
рассказы от произведений писателей-демократов того времени.
На языке крестьянских рассказов Лескова сказался свойственный
очеркам 60-х годов натурализм, который позднее будет преодолен автором.
В ранний период творчества у него заметно еще ученическое подражание
Гоголю. Так рассказ «Ум свое, а чорт свое» о гостомельской красавице
Паше носит следы влияния литературной традиции «Вечеров» Гоголя. «Не
только у нас на гостомельских хуторах, айв целом округе, вплоть до са­
мой Рыбницы, не было такой красавицы, как Паша. Что это была за пре­
лесть такая! ..». «Высокая, стройная, лицом белая, глаза голубые, как небо,
брови соболиные, волосы густые черные, а грудь.. . Бывало, как нагля­
дишься днем на эту грудь, так голова и пошла ходить ходором, и спать
хоть не ложись.. .».2 В манере Гоголя выдержано и лирическое отступление
1 H. С. Лесков, Избранные сочинения, Изд. «Academia», 1931, стр. 166.
2 «Северная пчела», 1863, № 17.


128

ЛЕСКОВ

в повести «Житие одной бабы». «Эх, Русь моя, Русь родимая! Долго ж
тебе еще валандаться с твоей грязью, да с нечистью? Не пора ли очнуться,
оправиться?».1
К раннему творчеству Лескова относятся и его произведения из
купеческой жизни: повести «Леди Макбет Мценского уезда» (1865), «Вои­
тельница» (1867), драма «Расточитель» (1868). Обращение Лескова к те­
мам из купеческо-мещанской жизни, с которой писатель был хорошо зна­
ком, было также связано с его интересом в середине 60-х годов к драма­
тургу А. Островскому и театру.
В эти годы Лесков выступал и в качестве театрального критика, не­
мало писал о постановках пьес Островского. Лесков ценил крупнейшего
русского драматурга за утверждение на сцене народной драмы, за высокое
мастерство образов.
В романе «Некуда» в связи с упоминаемой в тексте пьесой Остров­
ского «Гроза» Лесков ставит вопрос о возможности «народной драмы».
Один из отрицательных персонажей его романа, Зарницын, пытается до­
казать ненужность русской народной драмы в силу того, что жизнь народ­
ная противоречит условиям искусства, так как в ней нет нравственной
борьбы, а есть уголовные дела. Взгляды автора выражает другой персо­
наж, доктор Розанов, который, ссылаясь на «Грозу» Островского и «Горь­
кую судьбину» Писемского, утверждает, что «уголовные дела» могут стать
предметом искусства, что жизнь народа полна драматической борьбы.
Позднее как народную драму Лесков высоко ценил пьесу Л. Толстого
«Власть тьмы».
Героиня повести «Леди Макбет Мценского уезда» — одинокая, не­
удовлетворенная, тоскующая по любви и материнству молодая купеческая
жена Катерина Измайлова. Но в отличие от Катерины из «Грозы», ге­
роиня Лескова с ее страстной и примитивной натурой, свойственной ей зве­
риной жестокостью воспринимается как порождение затхлого, косного купе­
ческого быта, ставшего источником ее преступлений и одновременно стра­
даний.
В единственной своей драме «Расточитель» (в 1869 году была постав­
лена в Малом театре) Лесков продолжает развивать тему из купеческой
жизни дореформенного времени.
Главное лицо в пьесе «Расточитель» — купец Князев — умный и же­
стокий хищник, который, не брезгая никакими средствами, ведет борьбу
с молодым купцом Иваном Молчановым, добивается получения опеки над
ним, а затем и заключения в сумасшедший дом. В пьесе «Расточитель»
еще больше, чем в повести «Леди Макбет Мценского уезда», мелодрамати­
ческих эффектов и преступлений (убийство, насилие, отравление). От
всего этого Лесков позднее освободился. Но в «Леди Макбет» уже отчет­
ливо сказалось художественное мастерство писателя — исключительная
напряженность фабулы, художественная цельность образов, драматизм
конфликтов и своеобразие письма.
Творчество Лескова 60-х годов крайне противоречиво: наряду с рас­
сказами из крестьянской жизни, близкими по своему характеру демократи­
ческой литературе 60-х годов, и яркими бытовыми повестями («Леди Мак­
бет Мценского уезда», «Воительница») писатель создает антинигилистические, слабые в художественном отношении романы «Некуда», «На но­
жах», в которых с реакционных позиций пытается разрешить острые для
своего времени вопросы о путях развития России, о «новых людях».
1 H. С. Лесков, Избранные сочинения, стр. 32—33.


ЛЕСКОВ

129

В 1863 году появляется повесть Лескова «Овцебык». Герой ее —
Василий Богословский, семинарист, видит в жизни «неправды бессудные»
и стремится к служению народу, агитируя за социальное равенство:
«...вот это, говорит (Богословский работникам, раскладывая горошины,—
У1вт.), самый набольший — король; а это, поменьше — его министры
с князьями; а это, еще поменьше — баре, да купцы, да попы толстопузые;
а вот это — на горсть-то показывает, — это, говорит, мы гречкосеи. Да как
этими гречкосеями-то во всех принцев и в попов толстопузых шарахнет:
все и сравняется» (XIV, 61). Но за свою агитацию, направленную против
дворян и помещиков, он жестоко осмеивается работниками деревенского
богатея.
В конце повести Лесков развенчивает героя, подчеркивает, что он не
знает жизни, что ему идти некуда, кроме как к самоубийству.
В том же 1863 году, за год до появления «Некуда», Лесков написал
о знаменитом романе Чернышевского «Что делать?» рецензию, в которой,
определяя роман «как явление очень смелое, очень крупное и, в известном
отношении, очень полезное», пытался свести на нет его революционное
содержание.
Чернышевский, пишет Лесков, «судя по его роману, нигилист-постепеновси,», который предлагает «делать такое дело, которое можно сделать
во всяком благоустроенном государстве, от Кореи до Лиссабона».1 Вся
сложность заключается в том, что мало только «добрых людей, каких вы­
вел Чернышевский», а следовательно, идея его утопична.
Подобная интерпретация искажала революционную сущность романа,
образ Рахметова замалчивался. То, что намечалось в негативной критике
романа Чернышевского, Лесков старался раскрыть в ведущих образах
реакционного романа «Некуда», явившегося ответом на «Что де\ать?».
Появление реакционно-тенденциозных романов Лескова «Некуда» и
«На ножах» (1870—1871) не было случайным не только для автора, но
и для того времени.
В начале 60-х годов, когда правительство, напуганное революционной
ситуацией, вступило на путь реакции, происходит дальнейшее сближение
либералов с консерваторами в борьбе против революционно-демократиче­
ского направления. Появляется целая серия антинигилистических романов,
начатая в 1863 году «Взбаламученным морем» А. Писемского. Антинигилистические романы 60—70-х годов («Марево» Клюшникова, «Некуда»
Стебницкого — псевдоним Лескова, — «Бродящие силы» Авенариуса, «Панургово стадо» В. Крестовского) при всем различии идейных оттенков
явились литературным выражением политической борьбы антидемократи­
ческих сил против революционной демократии.
В романе «Некуда», стремясь доказать беспочвенность революцион­
ного движения в России, Лесков выводит в качестве основных героев че­
стных, но заблуждающихся нигилистов (Райнер, Лиза Бахарева), которые
не знают народа, разочаровываются в революции, им «идти некуда».
Героя романа — швейцарца Райнера Лесков заставляет признаться:
«Мы, Лизавета Егоровна, русской земли не знаем, и она нас не знает»
(XI, 109).
Автор отправляет Райнера на баррикады, где он и гибнет в отряде
польских повстанцев.

1 Подписано: Николай Горохов. Николай Гаврилович Чернышевский в его ро­
мане «Что делать?». «Северная пчела», 1863, № 142.
9

Зак № 774


130

ЛЕСКОВ

Позднее, в связи с литературным бойкотом романа «Некуда», Лесков
обращал внимание критиков и читателей на положительный образ Рай­
нера, подчеркивая, однако, свое глубокое расхождение с его практической
деятельностью.
«Роман „Некуда“, — писал Лесков, — считается самым противусоциальным и между тем едва ли не в нем в одном представлен в лице Рай­
нера молодой социалист с доброю душой и с нежными, честными побужде­
ниями. Я не разделял и не разделяю социалистических стремлений, но я
написал такое симпатическое лицо потому, что я видел перед собою такого
живого человека, жившего среди нас во время, которое представляет мой
рассказ».1
Кроме Райнера и Лизы, Лесков изображает так называемых нечест­
ных нигилистов-карьеристов и демагогов (Белоярцев, Красин), в образах
которых дает пасквильные зарисовки живых лиц, представителей демокра­
тических кружков, например Слепцова — организатора трудовой коммуны.
Заблуждающимся Райнеру и Лизе, карьеристам Белоярцеву, Вязмитинову, либеральному болтуну Зарницыну Лесков противопоставил других
героев. Это — Женни Гловацкая с ее маленьким идеалом патриархально­
мещанского уюта, стоящая в стороне от общественного движения 60-х го­
дов. «... ей хотелось, чтобы всем было хорошо... Ну как достичь этого
скромного желания?.. Жить каждому в своем домике» (IX, 8—9). Бегло
зарисованный образ просвещенного купеческого сына Масленникова дан
Лесковым как подлинно положительное явление русской жизни. Маслен­
ников — сторонник правительственных реформ, мечтающий о культурном
преобразовании деревни, он, как полагает Лесков, знает, куда вести народ:
«Муторят народ тот туда, тот сюда, а сами, ей право, ... дороги никуда нс
знают, без нашего брата не найдут ее никогда. Все будут кружиться и всё
сесть будет некуда» (IX, 187). Образ постепеновца Масленникова опреде­
ляет в творчестве Лескова 60-х годов его отношение к «новым людям» и
к вопросу о характере развития России. На позднейших этапах творчества
люди, подобные Масленникову, в качестве «положительных» героев пере­
стают интересовать Лескова-художника.
Отвергая путь революционной борьбы, Лесков отрицательно отно­
сился и к социалистическим формам организации труда и быта, пропаган­
дируемым шестидесятниками.
В романе «Обойденные» (первоначальное заглавие «Всяк по своему
нраву работает», 1865) Лесков полемизирует с «Что делать?» Чернышев­
ского.
В этом, как и в следующем романе «Островитяне», написанном в годы
реакции, Лесков идеализирует буржуазно-мещанское существование ге­
роев, чуждых интересам общественно-политической жизни.
Кульминацией реакционной тенденциозности Лескова явился роман
«На ножах», написанный в духе антинигилистических романов «Русского
вестника» Каткова «с описанием... недовольных извергов, негодяев и чу­
довищ-революционеров». 2 Горький назвал роман «На ножах» во всех от­
ношениях скверным романом, книгой «злого отчаяния».3 В самых черных
красках, злобно изображены в нем нигилисты в качестве мошенников,
убийц, авантюристов и дураков. Антихудожественность своих реакцион­
ных романов позднее сознавал и сам автор.
1 Открытое письмо к П. К. Щебальскому от 10 декабря 1884 года. Шестидесятые
годы, стр. 345.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 289.
• М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 230.


ЛЕСКОВ

131

3
Потерпев крах в своих попытках разрешить основную общественнополитическую проблему о путях развития России, остро поставленную
в литературе 60-х годов, Лесков в дальнейшем сосредоточивает внимание
на разработке бытовых тем, которые занимали большое место в самых пер­
вых его произведениях.
От зоркого глаза Лескова-писателя не могли быть скрыты ни кар­
тины произвола и насилия, рабского бесправия и угнетения, которым
подвергался русский крестьянин и мелкий городской люд, ни те силы, кото­
рые им противостояли. Искреннее сочувствие к человеку и глубокая нена­
висть ко всем формам физического и духовного подавления личности, глу­
бокое и разнообразное знание писателем русской жизни, острая наблюда­
тельность художника определили содержание его лучших реалистических
произведений. Преодолевая языковый натурализм самых первых очерков
и рассказов из крестьянской жизни, Лесков в таких произведениях сере­
дины 60-х годов, как «Леди Макбет Мценского уезда», «Воительница»,
вырабатывает своеобразную художественную манеру письма, позднее ярко
сказавшуюся в «Очарованном страннике», «Левше» и других произведе­
ниях. Его внимание направлено на поиски положительного героя русской
жизни.
Крупным произведением Лескова явился роман «Соборяне» (1872),
написанный с превосходным знанием среды духовенства и мастерством
подлинного художника. Однако сближение с правыми литературными кру­
гами, с М. Катковым, в журнале которого «Русский вестник» печатаются»
теперь наиболее значительные произведения Лескова, накладывает свою
печать на творчество писателя. Нетрудно убедиться, что в романе Лескова
«Соборяне» реакционная тенденция привела к нарушению его художествен­
ной цельности. В нем еще сильны антинигилистические мотивы (история
учителя-нигилиста Варнавы Препотенского), но основной темой романа яв­
ляется жизнь и борьба протопопа Савелия Туберозова, кроткого священ­
ника Захария и могучего дьякона Ахиллы с светскими и церковными вла­
стями. В письме к С. А. Юрьеву Лесков писал о «Соборянах»: «Герои его
несколько необыкновенны, — они церковный причет идеального русского
города. Сюжет романа, или лучше сказать „истории“ есть борьба лучшего
из этих героев с вредителями русского развития».1
Лесков идеализирует в «Соборянах» полуфеодальный быт старого
города, его чудаковатых праведников — носителей старой русской церков­
ности, патриархальную чистоту и человечность их отношений, столь выра­
зительно запечатленных в «Демикатоновой книге» Туберозова, в противо­
вес бессердечию и эгоизму людей «банкового периода» (XXI, 30) светских
и церковных бюрократов и либеральных болтунов.
Лесков показывает своего Савелия Туберозова — «самое драматиче­
ское лицо... повести» — во всей сложности его духовной жизни. Человек
сильного характера, который «приобык правду говорить», «нетерпеливый»
протопоп вступает в неравную борьбу с церковными и светскими властями.
В ходе сюжетного развития автор подчеркивает проницательность,
ясность ума, силу духа Туберозова и вместе с тем трагизм его одиночества.
При всей своей оппозиции к духовному и светскому начальству Туберозов является сторонником монархизма — оплота дворянства, привер­
женцем старой русской церковности, ревнителем старины.
1 Письмо от 5 декабря 1870 года. Щукинский сборник, выпуск пятый, М., 1906»
стр. 455.
9*


132

ЛЕСКОВ

«Изображенные мною типы суть типы консервативные», — писал Ле­
сков еще 8 июня 1871 года в письме к стороннику катковской партии
П. Щебальскому.1
По авторскому замыслу, Туберозов имел своего отдаленного прото­
типа, неистового опального протопопа XVII века Аввакума.
В первоначальных рукописных вариантах «Соборян» Лесков бо\ыпую
роль отводит Аввакуму в судьбе Туберозова. Таковы включенные в текст
эпизоды трагической биографии из «Жития» протопопа, описание его
преследований и сцена троекратного видения Туберозову Аввакума,
с которым лесковский герой настойчиво сравнивается. В печатной редак­
ции романа, надо полагать под непосредственным давлением М. Каткова,
сцены с Аввакумом были сняты, изменен финал жития протопопа; перед
смертью Савелий Туберозов примиряется со своими врагами из конси­
стории.
Самой примечательной фигурой в «Соборянах» является яркий, пока­
занный с гоголевской живописной реалистичностью образ дьякона Ахиллы
Десницына.
Родословную своего героя Лесков связывает со средой «малороссий­
ского казачества», от которого Ахилла унаследовал «беспечность и храб­
рость и многие другие добродетели» (I, 73), а он не знает, для чего и
к чему приставлен, где приложить свою стихийную силу. По словам Ту­
берозова, «тяжело ему ношу, сонную дрему весть, когда в нем в одном
тысяча жизней горит» (II, 156). Реалистический образ Ахиллы вызвал
в свое время больше всего нареканий со стороны представителей реакцион­
ной церковной критики.
Как и в «Соборянах», в хрониках из жизни XVIII века «Старые годы
в селе Плодомасове» (1869), «Захудалый род» (1874) Лесков возвеличи­
вал образы старинного барства. В «Захудалом роде» наряду с идеализи­
рованной писателем героиней, княгиней В. Н. Протазановой, показан образ
чудака Червева. Он приходит к отрицанию власти, государства, церкви,
проповедуя философию личного нравственного усовершенствования. Его
влияние не прошло бесследно для Протазановой. «Меня барство испор­
тило, — говорит она, — я ему предалась и лучшее за ним проглядела»
(XVII, 213).
Начиная с «Соборян», тема праведников становится основной в твор­
честве Лескова 70—80-х годов.
«.. . сила моего таланта, — отмечал писатель, — в положительных ти­
пах. Я дал читателю положительные типы русских людей. Весь мой второй
том под заглавием «Праведники» представляет собою отрадное явление
русской жизни. Это «Однодум», «Пигмеи», «Кадетские монастыри», «Ин­
женеры бессребренники», «На краю света» и «Фигура» — положитель­
ные типы русских людей. Этому тому своих сочинений я придаю наиболь­
шее значение. Он явно доказывает был ли я слеп к хорошим и светлым
сторонам русской жизни. Покажите мне у другого писателя такое обилие
положительных русских типов».2
Лесков был далек от правильного понимания движущих сил истори­
ческого процесса. В поисках спасения от социального зла он обращался
к внутреннему миру отдельной человеческой личности. Проблему социаль­
ных отношений он подменял проблемой морали, так называемого «праведничества». Эта идейно-художественная концепция Лескова своеобразно
1 Шестидесятые годы, стр. 320.
2 А. И. Фаресов. Против течения. СПб., 1904, стр. 381.


ЛЕСКОВ

133

выражена в его предисловии ко
II тому, где он писал, что пошел
искать тех трех «праведников», без
которых «по народному верованию
не стоит ни один город».
Идея создания положительных
типов «праведников» в творчестве
Лескова неразрывно связана с отно­
шением писателя к «банковому пе­
риоду» (как он в «Печорских анти­
ках» называл 70-е годы), с господ­
ством в условиях буржуазно-капита­
листических отношений спекулятив­
ного торгашеского «духа», процвета­
ния бессердечия и эгоизма. «... наше
нынешнее горе в том, — писал Лес­
ков, — что никто ничего не хочет сде­
лать для человека, если не чает от
этого себе выгоды»
(«Пигмей»,
III, 108).
Лесков в 70—80-х годах ставит
и разрешает задачу создания поло­
жительных типов, носителей нрав­
Н. С. Лесков.
ственных качеств — человеколюбия,
Фотография. 1870-е годы.
самопожертвования — как антиподов
буржуазной морали. Таковы образы
из повести «На краю света» (1873) трогательного отца Кириака и якута,
спасшего архиерея от гибели в снежных просторах Сибири. Позднее это—«•
воспитатели из «Кадетского монастыря» (1880), взятые «не из чернорядия
и не из знати, а из людей служилых, зависимых, коим соблюсти правоту
труднее» (111,122), трое воспитанников инженерного училища («Инженеры
бессребренники», 1880), люди воинской чести («Интересные мужчины»,
1885), героический солдат-часовой Постников, с риском для себя выта­
щивший из полыньи утопающего («Человек на часах», 1887), маленький
незаметный чиновник, спасший от телесного наказания невинно осужден­
ного француза («Пигмей»). К циклу «праведников» сам Лесков относил
и героя рассказа «Несмертельный Голован» (1880). Это бывший крепост­
ной, напоминающий «Очарованного странника» огромной физической
силой и незлобивой нежной натурой. Он вырастает в символическую
фигуру народного подвижника (Голован «сам почти миф, а история его —
легенда», IV, 3), бестрепетно жертвующего собой для страдающих кре­
стьян во время народного бедствия — чумной эпидемии, «...в этакие го­
рестные минуты общего бедствия, — говорит Лесков, — среда народная
выдвигает из себя героев великодушия, людей бесстрашных и самоотверг
женных.
«В обыкновенное время они не видны и часто ничем не выделяются
из массы, но наскочит на людей „пупырушек“, и народ выделяет из себя
избранника и тот творит чудеса, которые делают его лицом мифическим
баснословным, „несмертельным“» (IV, 16).
Все эти «праведники», маленькие простые герои, совершают добрые
дела — от помощи отдельному человеку до легендарного подвига несмер­
тельного Голована. Все они руководствуются присущим им чувством че­
ловеколюбия. К «праведникам» близки герои и других рассказов, не вхо­


134

ЛЕСКОВ

дящих в эту серию. Таков офицер, подавший в отставку из-за нежелания
мстить оскорбившему его пьяному казаку («Фигура», 1889); швейцар Пав­
лин, который идет на фиктивную смерть, чтобы освободить свою жену,
полюбившую другого, и продолжает о ней заботиться, когда «новое счастье»
миновало («Павлин», 1874) и др.
Любовно изображенные Лесковым «праведники» отвечали мыслям
автора о роли и значении внутреннего нравственного начала, о силе мо­
рального примера как средства борьбы с общественным злом. Взор писа­
теля был постоянно направлен на внутренний мир своих героев, которых
он постоянно делил на плохих и хороших в зависимости от их нравствен­
ных качеств. «Хорошая натура, — говорил Лесков, — всегда останется хо­
рошею, во всякой связи и при всяком учении» (XXV, 46).
В изображении «праведников» нашла отражение ошибочная тенденция
Лескова, согласно которой побороть социальное зло можно лишь путем
добрых дел, моральной победой маленьких скромных людей, а не коренным
переустройством социально-политического строя. Но лесковские «пра­
ведники», утверждая нравственную красоту, бескорыстное самоотвер­
женное служение людям, в своеобразной форме отвергали эгоистическую
мораль буржуазного общества, которую страстно и остро ненавидел
Лесков.
Своим «праведникам» писатель придавал нередко черты известной
оригинальности, чудачества, обособленности. По поводу одного из своих
ранних героев Лесков говорил: «Доримедонт Васильевич Рогожин, полу­
чивший прозвание Донкихота, был чудак, каких и в тогдашнее время было
мало на свете, а в наш стереотипный век ни одного и не отыщется»
(XVII, 79).
Эта авторская характеристика могла быть отнесена и к остальным
«антикам» и чудакам в произведениях Лескова («Однодум», «Котин доилец и Платонида», «Печерские антики», «Пугало» и др.). Лесков изобра­
жал своих «праведников» в конфликте со средой, они оказывались неиз­
бежными жертвами окружающих условий.
К галерее «праведников» примыкают и герои рассказов на сюжеты из
древних источников, главным образом «Пролога». Подобные легенды одно­
временно с Лесковым перерабатывал Лев Толстой («Чем люди живы»,
«Много ли человеку земли нужно», «Упустишь огонь — не потушишь»
и др.), Гаршин («Сказание о гордом Аггее»), Короленко и другие
писатели.
Это нельзя не поставить в связь с интересом к морально-религиоз­
ным вопросам со стороны значительной части русской интеллигенции
в период реакции 80-х годов. Самый же характер переработки легендарных
сказаний этими писателями зависел от их идейных позиций, художествен­
ных устремлений. Истории из «Пролога», житийных сборников привлекали
Лескова не столько церковными тенденциями, сколько бытовыми мотивами
(«Гора», «Аскалонский злодей» и др.).
В своем «Письме в редакцию „Нового времени“» Лесков, отводя
упреки критики в надуманности изображения старинной Иродовой тем­
ницы в повести «Аскалонский злодей», не без основания ссылается на
«Прологи», откуда выбрал по частям, т. е. выписал, подобные описания.
«Многим из посещающих меня моих литературных товарищей давно
известны мои разнообразные выборки всего, что может быть пригодно для
воспроизведения едва намеченных по источникам картин древне-христиан­
ской жизни в Египте, Сирии и Палестине. Знают многие и те именно вы­
борки, которые пригодились мне для „Аскалонского злодея“, где пролого-


ЛЕСКОВ

135

вые черты мною только сгруп­
пированы, а не выдуманы».1
Его привлекает живописность
массовых игр и празднеств
язычников, он с увлечением
описывает архитектуру древ­
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАЗСКАЗЪ.
них зданий, яркое убранство
жилищ, роскошь пиров, кра­
сочность нарядов. В противо­
вес
христианско-церковным
тенденциям «Пролога» он не­
изменно усиливает мотивы
НА ЛАДОЖСКОМ!» ОЗЕР^.
любви, человеческой радости,
красоты жизни. Невинный
Путав ыя заметки.
Пруденций у Лескова, во­
преки истории «Пролога», в
результате испытания, пред­
S. Awckoßa.
ложенного красавицей Мелитой, не становится иноком,
а вступает в брак с язычни­
цей Маремой, служанкой МеИздам1е книгопродавца А. 9. Базунова.
литы. Этот союз дает обоим
радость земной любви.
Самый характер перера­
ботки сюжетов в «Прологе»
следует поставить в связь
С.-ПЕТЕРБУРГЕ
Типографгя Скарятяна, на. уму Фонлрнаго переулка, домг Франка.
не только с возрастающим
критицизмом писателя по от­
ношению к догматизму и
мракобесию господствующей
церкви, но и с отрицанием
буржуазно-эгоистической мо­ «Запечатленный ангел» и «Монашеские острова».
рали «банкового периода».
Титульный лист первого издания. 1874.
Смысл человеческого суще­
ствования, по мысли Лескова, не в приумножении личного богатства и тем
более не в уходе от людей, а в служении им, в облегчении их страданий.
Ермий после тридцатилетнего ухода из мира под влиянием Памфалона воз­
вращается к людям и посвящает себя служению им, обретая тем самьпм
потерянный смысл и цель жизни («Скоморох Памфалон»), Прекрасная
Аза была участлива ко всякому человеческому горю и ничего не жалела
для того, чтобы помочь людям, которые находились в бедствии («Пре­
красная Аза»), совестный Данила находит удовлетворение только в том,
чтобы приносить людям пользу, ухаживая за прокаженными («Легенда
о совестном Даниле») и т. д.
К началу 90-х годов герои легенд перестают интересовать Лескова.
В письме к Л. Толстому он отмечает: «...легенды мне ужасно надоели и
опротивели».2
Великолепно зная русский народ, Лесков не мог не понимать, что ни­
какой гнет не в силах был подавить в народе ни чувства собственного до­
стоинства, ни национальной гордости, ни высокой природной одаренности.

И0НАШЕСК1Е ОСТРОВА

1 «Новое время», 1889, № 4962.
2 Письма Толстого и к Толстому, стр. 95


136

ЛЕСКОВ

Изучая жизнь крепостного человека, Лесков видел многих талантливых
мастеров своего дела, умельцев, а подчас и настоящих художников.
Изображение талантливого русского человека, его смекалки и мастер­
ства занимает в творчестве Лескова 70—80-х годов такое же место, как и
тема «праведников».
Трагическая судьба талантливого крепостного человека издавна осве­
щалась русскими писателями: в XVIII веке—Радищевым, позднее в 30-е
годы XIX века А. В. Тимофеевым — в повести «Художник» с характер­
ным эпиграфом: «Кто сосчитает, сколько талантов погибло в неизвест­
ности», Н. Ф. Павловым — в «Именинах», в 40-е годы Герценом —
в «Сороке-воровке», позднее Тургеневым — в «Записках охотника». Обра­
щение к этой теме Лескова в 70—80-е годы связано с настойчивым стрем­
лением писателя раскрыть в «стереотипный век» духовную красоту, худо­
жественную одаренность простого человека, раскрыть талантливость, сме­
калку русского человека. Эти образы принадлежат к числу лучших поло­
жительных лесковских типов.
Лесков с его знанием русского человека создает яркие образы искус­
ных мастеров своего дела. Некоторые лесковские герои — поэтически
обобщенное выражение таких черт народного характера, как талант­
ливость русского человека, его жизнелюбие, глубокая преданность своей
Родине.
Герой повести «Очарованный странник» является воплощением бес­
смертия и могучей силы русского народа, которому и «смерть на роду не
написана». «Всю жизнь свою я погибал и никак не мог погибнуть», — гово­
рит он о себе (V, 13). Лесков изображает очарованного странника в ски­
таниях по русской земле (первоначальное название повести было «Черно­
земный Телемак») во всей противоречивости его сложного, но цельного
характера. Наделенный от природы кипучим нравом, толкавшим его иногда
на грубые, жестокие поступки, он умеет тонко чувствовать природу,
с большой сердечностью привязывается к покинутому матерью ребенку,
самоотверженно относится к цыганке, зная о неразделенное™ своей любви.
Обладая мужеством, он с большим геройством выполняет свой солдатский
долг. Даровитый от природы, он проявляет сноровку и тонкое мастерство
во всякой работе, которую делает артистически («русский человек со всем
справится», отзываются о нем; V, 27).
К теме русского народного художества Лесков обращался неодно­
кратно. Большой ценитель и знаток древнерусской живописи, Лесков пишет
в начале 70-х годов специальные статьи о русском народном искусстве ико­
нописи и его талантливых мастерах. Во вступлении к повести «На краю
света» Лесков снова затрагивает вопрос о русской старинной живописи.
Говоря о русских мастерах, автор спрашивает: «Как достигали такой
прелести изображения наши старые мастера?—это осталось их тайной,
которая и умерла вместе с ними и с их отверженным искусством»
(VII, 109). В «Запечатленном ангеле» писатель любовно обрисовывает
народных мастеров иконописного искусства. Таков изограф Севастьян,
с тончайшим художественным мастерством выполнявший «большущими,
как грабли», руками миниатюрные художественные работы. «Все фигурки
ростом в булавочку, а вся их одушевленность видна и движение».
Англичане «глянули, стали разбирать, да и руки врозь: никогда, гово­
рят, такой фантазии не ожидали и такой тонкости мелкоскопического
письма не слыхивали, даже в мелкоскоп смотрят, и то никакой ошибки
не находят...» (III, 55). Тот же мотив народной талантливости, тех­
нической сноровки получает развитие в образе каменщика-ковача Ma-


ЛЕСКОВ

137

рося, который к удивлению
англичан с поразительным
мастерством разрезает не
поддающиеся обычным спо­
собам резки болты из креп­
кой стали. Эти мотивы вы­
РАЗСКАЗЪ
сокой народной талантли­
вости разовьются в основную
К. С.
тему «Сказа о тульском ко­
сом Левше и о стальной
блохе».
Ц1на 1 рубль.
Создавая чудесный об­
раз сказочного Левши, Лес­
ков опирается на поэтиче­
ские
традиции
народного
Издание газеты «Руссюй Mipb»
творчества, в котором вос­
пето немало образцов народ­
ной сметки, изобретатель­
ского гения. Свой сказ о
Левше автор определил как
«эпос работников. Это есть
специальная легенда, выра­
жающая гордость русских
мастеров ружейного дела».
С.-ПЕТЕРБУРГЬ.
Образ самого Левши дан
Тяпогра®*« Дома Призр-Ыя Малол1тннгь Б^дяып. По ЛяговкЬ, д. Ä 16.
Лесковым в собирательном
1874.
обобщающем смысле. Что
под Левшой автор подразу­
мевал русский народ, в этом
он и сам признавался. В объ­
яснении «О русском Левше»
«Очарованный странник». Титульный лист первого
Лесков подтверждал выска­
издания. 1874.
занную в критике мысль,
что в образе Левши надо видеть русский народ. «Я ж не стану оспа­
ривать, что такая обобщающая мысль действительно не чужда моему
вымыслу».1
Лесковский Левша пламенный патриот, для которого выше всего
интересы отечества. Даже умирая, Левша больше всего озабочен мыслью
о Родине и о том, как передать царю секрет, чтобы ружья кирпичом
не чистили, а то, «храни бог войны, они стрелять не годятся» (IV, 140).
Эти национально-патриотические мотивы Левши перекликаются с анало­
гичными мотивами «Очарованного странника» и других произведений
писателя. Но Лесков в силу своей идейной ограниченности возвеличивал
отсталость Левши, выдавая ее за национальную самобытность: «Наша
наука простая: по псалтырю да полусоннику, а арифметики мы нимало
не знаем» (IV, 131).
Несмотря на наличие некоторых элементов реакционной тенденциоз­
ности, сказ о Левше принадлежит несомненно к числу лучших произведе­
ний Лескова. Образы чудаковатых героев, артистических натур, талантли­
вых мастеров своего дела, превративших свою профессию в высокое худо­
жество, встречаются ив других произведениях Лескова. Таковы искусный

ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИКЪ.

О русском Левше (литературное объяснение).

«Новое время»,

1882, № 2256.


138

ЛЕСКОВ

портной Лепутан в «Штопальщике» или старый гранильщик, по словам
автора, «величайший мастер своего дела», артист, а не ремесленник
в «Александрите», крепостная артистка и художник, загубленные произво­
лом и деспотизмом мецената-крепостника, в замечательной и широко
известной повести Лескова «Тупейный художник» (1883). Создание Леско­
вым этих положительных образов — большая заслуга писателя перед рус­
ской литературой.
К 90-м годам всё большее место занимает в творчестве Лескова кри­
тическое освещение дореформенной и пореформенной действительности.
К сатире писатель обращался и раньше. Одним из первых произведений
этого рода явились его очерки «Смех и горе» (1871), в которых сатириче­
ская традиция Гоголя и Щедрина проявлялась смягченной, она выражена
в тонах юмора и мягкой иронии.
По силе и остроте обличения эти очерки уступают, однако, позднейшим
произведениям писателя, но они сыграли свою роль в формировании свое­
образного сатирического дарования Лескова:«Я стал думать ответственнее,
когда писал „Смех и горе“ и с тех пор остался в том настроении критиче­
ском и по силам моим незлобивом и снисходительном»,1—отмечал он
в письме к А. С. Суворину 30 ноября 1888 года. Добродушная насмешка
«Смеха и горя» сменяется едкой издевкой «Зимнего дня» и «Заячьего ре­
миза». Однако сатира Лескова никогда не имела той силы гневного обличительства, которое было свойственно сатирическому таланту революционного
демократа Щедрина.
Между «героикой» и «сатирой», утверждением и отрицанием суще­
ствует в творчестве Лескова тесная связь. Его сатирические произведения
конца 70-х годов, как «Железная воля», «Колыванский муж», «Пламенная
патриотка», раскрывают патриотические мотивы, свойственные автору
«Очарованного странника» и «Левши». В сатирическом рассказе «Железная
воля» основной идеей является историческая непобедимость русского на­
рода. Эта мысль высказана в словах рассказчика — Федора Афанасьевича
Вочнева: «... я не хвалю моих земляков, и не порицаю их, а только говорю
вам, что они себя отстоят».2 Сатирическая направленность этого рассказа
определяется ярким образом потомка реакционного пруссачества, тупого,
чванливого и упрямого немецкого инженера Гуго Карловича Пекторалиса.
Этот «герой» пожелал произвести в России «большие захваты земли»
с помощью «железной воли», чтобы «быть господином себе и стать госпо­
дином для других».3
«И как Гейне мерещился во сне подбирающий под себя Германию
черный прусский орел, так и мне всё метался в глазах этот немец...»,4 —
говорит рассказчик о Пекторалисе.
Но все завоевательные помыслы обладателя «железной воли» обречены
на поражение в столкновении с русскими людьми. И Пекторалис, чья траги­
комическая судьба приобретает более широкий смысл, бесславно завершает
в России свой жизненный путь.
Усиление критического отношения писателя к действительности в усло­
виях победоносцевской реакции, проводимой «с тупоумной прямолиней­
ностью во всех областях общественной и государственной жизни»,5 заметно
1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 268, № 131, л. 101.
2 H. С. Лесков, Избранные произведения, Гослитиздат, 1946, стр. 132.
3 Там же, стр. 136.
4 Там же, стр. 146.
5 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 154.


ЛЕСКОВ

139

Н. С. Лесков.
Фотография. 1888—1889-е годы.

сказалось в тех произведениях, где Лесков показывал положительные
образы «праведников». Одним из таких примеров может служить рассказ
«Человек на часах» (1887), в котором история подвига часового Постни­
кова — спасение утопающего — развернута в сатирическую картину типов
и нравов России николаевского времени, расчетливого карьеризма началь­
ствующих лиц и гнусного ханжества и лицемерия князя церкви, митропо­
лита Филарета, имя которого вдохновляло позднее «деятелей» победоносцевской реакции.
Лесков теперь старается, как он говорит, писать в «отрицательном»,
а не в «положительном» направлении, или, как он поясняет в другом


140

ЛЕСКОВ

месте, не давать «буколических и умилительных изображений», а «оста­
ваться выметальщиком сора».1 Хотя материалом очень многих произве­
дений писателя является прошлое, но его сатира по существу направлена
против победоносцевского режима 80—90-х годов.
Ленин писал: «. . . интересы самодержавия совпадают только при изве­
стных обстоятельствах и только с известными интересами имущих классов,
и притом часто не с интересами всех этих классов вообще, а с интересами
отдельных слоев их...; если самодержавие гарантирует (?) буржуазии
охрану от социализма, то, с другой стороны, эта охрана необходимо пре­
вращается, при бесправии населения, в такое полицейское бесчинство, ко­
торое возмущает всех и каждого. Каков результат этих противоположных
тенденций, каково соотношение консервативного и либерального на­
строения или направления в буржуазии в данный момент..., — это зави­
сит от всех особенностей общественно-политической обстановки в данный
момент».2
Борьба Лескова с произволом реакции определялась этой широкой
либеральной оппозицией самодержавно-полицейскому режиму.
Зоркая наблюдательность, резкая прямолинейность, возрастающий
критицизм писателя усиливали меткость и яркость реалистических зари­
совок нравов, событий и лиц буржуазно-помещичьей России.
Многие рассказы еще написаны в духе беззлобного анекдотизма, но
гораздо больше таких, в которых преобладает юмор и едкая сатира.
Для маленьких юмористических рассказов Лескова характерно автор­
ское издевательство над случайностью благополучных финалов.
Герой рассказа «Старый гений» публично избил аристократа, скрывав­
шегося от кредиторов, и только благодаря инциденту, разыгравшемуся
в участке, старушка получила от аристократа деньги, которые считала
потерянными.
Заканчивается этот рассказ горькой авторской иронией: «Так были
побеждены неодолимые затруднения, правда восторжествовала и в честном,
но бедном доме водворился покой, и праздник стал тоже светел и весел»
(XIX, 11).
Но главным объектом лесковской сатиры становится православная
церковь, что особенно показательно для автора «Соборян». «... теперь, —
утверждал Лесков, — я бы не стал их писать и охотно написал бы „Записки
расстриги“, а может быть, еще напишу их.
«Клятвы разрешать, ножи благословлять, браки разводить, детей
закрепощать, выдавать тайны, держать языческий обычай пожирания тела
и крови, прощать обиды, сделанные другому, оказывать протекцию у созда­
теля или проклинать и делать еще тысячи пошлостей и подлостей, фальси­
фицировать все заповеди и просьбы повешенного праведника — вот что
я хотел бы показать людям, а не Варнавкины кости!».3
Так писал Лесков в конце жизни, полемизируя со своими «Соборя­
нами». Но и раньше в серии очерков «Мелочи архиерейской жизни»
( 1878—1880) автор был далек от прежней идеализации старой церковности
«Соборян».

1 Письма H. С. Лескова к Л. Толстому от 8 апреля и 18 мая 1894 года в книге:
Письма Толстого и к Толстому, стр. 165, 167.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 312—313.
3 Письмо к Л. И. Веселитской.
«Литературная
мысль»,
альманах III,
стр. 268.


ЛЕСКОВ

141

То, что там под поня­
тием «консистории» остава­
лось не раскрытым, теперь
привлекает основное внима­
ние писателя. Наряду с ред­
кими фигурами идеальных
служителей (Филарет Амфи­
театров) он выдвигает на
СКАЗЪ
первый план разоблачитель­
ные сценки церковного взя­
точничества, вражды свет­
ских и церковных властей,
лицемерия, ханжества и са­
модурства церковников. Но
в «мелочах» еще много раз­
стальной блох
влекательных курьезов, ко­
мических эпизодов, которые
(Цеховая легенда)
снижают сатирическую на­
правленность очерков. Более
острой сатирой на церковни­
ков был цикл его новелл,
объединенных общим назва­
нием
«Заметки
неизвест­
С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ного»,
где дана галерея
Типограф!# А. С. Суворина, Зртелевъ пер., д. 11
корыстолюбцев, стяжателей,
1882
ханжей. Обличительная на­
правленность таких противгцерковных
новелл,
как
«О вреде от чтения светских
книг», «Остановление расту­
щего языка», «О петухе и его
детях», не могла быть зама­ «Сказ о тульском левше и стальной блохе».
скирована другими, уже мирно Обложка первого издания. 1882. С авторский
надписью.
анекдотическими, как «Ско­
рость потребна блох ловить,
а в делах нужно осмотрение», «Острых вещей в дар предлагать не сле­
дует».
Круг тем Лескова очень широк. Он касается самых разнообразных
сторон жизни буржуазно-помещичьей России.
В рассказах «Чертогон» (1881), «Штопальщик» (1886), «Грабеж»
(1887) Лесков рисует сочную реалистическую картину быта московского
купечества с его диким грязным разгулом, кутежами, а затем покаяний
«перед Всепетой» в монастыре, где происходит изгнание беса, т. е. черто­
гон.
В «Полунощниках» (1891) оригинально выписаны образы купцов уже
новой формации, у которых самодурство сочетается с тяготением к лоску
и утонченному разврату.
В «Импровизаторах» Лесков так рисует образ жалкого, избитого,
потерявшего человеческий облик «порционного мужика»: «...конечно,
„весть господь, чего ради изнемождает плоть сынов человеческих“, но
человеку всё-таки будет „страшно за человека«» (XXXVI, 60).
Лескову чужда всякая идеализация, стремление приукрасить крестьян,
свойственные писателям-народникам.

о

xwfTwrtmr

®


142

ЛЕСКОВ

Часто Лесков обращается к глухой поре Николая I, в которой усматривал много общего с победоносцевским режимом 80-х годов. История помо­
гает раскрыть ему явления современной действительности.
В романе «Чортовы куклы», замысел которого относится еще к сере­
дине 70-х годов (персонажи — реальные лица истории: герцог неизвестной
страны — Николай I, художник Фебуфис — Брюллов),1 Лесков ставит
очень актуальный для 70—80-х годов вопрос о роли и значении искусства
в жизни страны, о так называемой «свободе художника».2 Носителем идеи
«чистого искусства» в романе является художник Фебуфис в противовес
защитнику идейного искусства Маку. Страстно и последовательно Лесков
опровергает теорию «чистого искусства», которая на практике приводит
Фебуфиса не только к пресмыкательству перед деспотизмом герцога,
к обслуживанию вкусов и требований двора, но и к прямому падению та­
ланта художника. «Во всей его картине (речь идет о новой картине Фебу­
фиса,— Авт.) достоин похвалы только правильный и твердый рисунок, но
что ее мертвый сюжет представляет что-то окаменевшее, что идея если и
есть, то она рутинна и бесплодна, ибо она не поднимает выше ум и не
облагораживает чувства зрителя, она не трогает его души и не стыдит его
за эгоизм и за холодность к общему страданию. . . Теперь, чем такие бедные
смыслом произведения совершеннее в своем техническом исполнении, тем
они укоризненнее и тем большее негодование должны поднимать про­
тив художника» (XXXI, 142). Взгляды автора на искусство и задачи
истинного художника здесь перекликаются с идеей гоголевского
«Портрета», как и образ Фебуфиса,3 видимо, навеян образом художника
Пискарева.
Обращаясь к современности, Лесков в последние годы жизни создает
ряд едких рассказов «на потребу дня сего», в которых откликается на те­
кущие вопросы жизни. В политически заостренном очерке «Административ­
ная грация» в тонах иронии и сатиры раскрыта деятельность царской
охранки. Сотрудничая с русским духовенством и Министерством просвеще­
ния, «административная грация» с помощью «метода ручной дрессировки»
«умелому администратору. .. помогает самое неприятное дело развязать,
так, чтобы на его ведомстве не сказалось ни пятнышка, а вся грязь оста­
лась на тарелке, т. е. на самом же обществе».4
Лесков сатирически изображает дворян — «пустоплясов» («Пусто­
плясы»), жизнь светских салонов с царящими в них невежеством и мрако­
бесием, развратом, разложением и тайным сыском, «гостья, появившаяся
в гостиной, — агент охранки» («Зимний день», 1884). В обличении и осу­
ждении дворянской верхушки Лесков сближается здесь с Л. Толстым.
В творчестве Лескова последнего периода находит отражение теория
добрых дел как средства спасения от социального зла. Однако носители
этой теории — богобоязненные, человеколюбивые люди большей частью
лишены живой конкретной убедительности, они бледные тени по сравнению
с «праведниками» его рассказов 70—80-х годов. Таковы, например, тетя
Полли и Гильдергарда Васильевна из «Юдоли», непротивленцы Клавдия
1 С. Елеонский. «„Чортовы куклы" и Карл Брюллов». «Печать и революция»,
1928, № 8.
2 Исследователь Н. Плещунов доказывает, что роман «Чортовы куклы» был на­
правлен против возвращения группы художников-передвижников в 80-е годы в импера­
торскую Академию художеств, что рассматривалось как отход от идейно-демократиче­
ских традиций.
3 «Фебуфис» — иронически примененное Лесковым изобразительное имя: Феб —
в римской мифологии бог искусств, фис — по-французски сын.
4 H. С. Лесков. Избранные сочинения, стр. 393.


ЛЕСКОВ

143

Степановна из «Полунощников»
и старик Федос Иванов из
«Пустоплясов». Несмотря на
ироническое отношение Лескова
к толстовцам: «Я думал они
несут в народ высшую куль­
туру, удобства жизни и лучшее
о ней пониманье. А они все
себе вопросы делают: есть мясо
или нет; ходить в ситце или
носить пасконь, надевать са­
поги или резиновые галоши
и т. д.»,1 они всё же в извест­
ной степени идеализированы
РАЗСКАЗЫ КСТАТИ
писателем. Сам Лесков в конце
жизни, повидимому, мало удо­
влетворялся подобными харак­
терами. Недаром одна из наи­
более положительных его ге­
роинь, Лида из «Зимнего дня»,
говорит:
«Придет
весенний
шум, веселый шум. Здоровый
ум придет... Придет! Мы живы
этой верой» (XXVIII, 133).
Но такого характера писатель
не успел, а может быть, и не
смог бы создать.
Творчество Лескова завер­
шается его повестью «Заячий
«Рассказы кстати». Шмуцтитул первого
ремиз», над которой писатель
отдельного издания. 1886. С дарственной
продолжал работать еще в
надписью Я. П. Полонскому.
конце 1894 года, незадолго до
смерти; опубликована она только в 1917 году. Это одно из самых применательных произведений Лескова по остроте сатиры, своеобразию компо­
зиции и мастерству языка. В «Заячьем ремизе» Лесков возвращается
к теме ловли полицией «потрясателей трона», затронутой в юмористи­
ческом произведении «Путешествие с нигилистом». Лесков рассказывает
о том, как становой пристав гонялся по деревне за «смутителями», не
подозревая, что его собственный кучер и был распространителем антипра­
вительственных листовок. В отличие от ранних антинигилистических ро­
манов, сатира Лескова обращена на «притеснителей», а не на нигилистов,
хотя и в этот период Лесков изредка выступает против них («Шерамур»,
«Патриотическое юродство и Сеничкин яд»).
Но сама история ловли «потрясателей» в «Заячьем ремизе» скры­
вала за собой другую, основную тему, ради которой и создавалась повесть.
По определению автора, в ней есть «деликатная материя», которая раскры­
валась в обличении столпов победоносцевского режима, полицейщины и
церкви, освящающей права господствующих классов.
«Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки.
„Загон“, „Зимний день“, „Дама и фефела“. . . Эти вещи не нравятся пу­
блике за цинизм и прямоту. Да я и не хочу нравиться публике. .. Пусть
1 «Исторический вестник», 1895, № 4, стр. 198.


144

ЛЕСКОВ

она хоть давится моими рассказами, да читает... Я хочу бичевать ее и
мучить. Роман становится обвинительным актом над жизнью»,1—так
характеризовал писатель свое творчество 90-х годов, в котором всё сильнее
сказывалась сатирическо-обличительная направленность его многообраз­
ного таланта.
Как крупный оригинальный писатель Лесков расширил темы русской
художественной литературы освещением мало известных сторон русской
жизни, особенно старой провинции, изображением людей различного со­
циального положения и разнообразных профессий: чудаковатых «правед­
ников», артистических натур, чудесных самоучек, чьи таланты гибли
в старой России.
Из писателей-реалистов Лескову-художнику ближе всех был Гоголь,
которого он считал своим учителем. Гоголя Лесков ценил вначале как
автора «Вечеров», особенно «Тараса Бульбы» («Как художественное
произведение я ставлю „Тараса Бульбу« выше „Мертвых Душ“»), позднее
как писателя-сатирика, обличавшего крепостническую Россию, остро нена­
видевшего буржуазную мораль капиталистического общества. Воздействие
Гоголя на Лескова было органическим и длительным: начиная от подража­
ния стилю Рудого Панька в первых рассказах 60-х годов до своеобразного
преломления гоголевской сатирической традиции в произведениях послед­
него периода, особенно в «Заячьем ремизе» с его сложной манерой сочетания
русской и украинской речи.
Лесков горячо любил отечественную литературу, которая, по его сло­
вам, заставляет Европу «узнавать умственную Россию и считаться с ее
творческими силами».2 Все свои силы и талант Лесков отдал любимому
делу. В писателе Лесков видел учителя, художественное творчество пони­
мал как служение обществу. Он был страстным и последовательным про­
пагандистом идейного искусства, тесно связанного с жизнью, приносящего
пользу. «Я люблю литературу, — утверждал он, — как средство, которое
дает мне возможность высказывать все то, что я считаю за истину и за
благо. . . Я совершенно не понимаю принципа „искусства для искусства“:
нет, искусство должно приносить пользу, — только тогда оно и имеет
определенный смысл».3
Задачу писателя-реалиста Лесков видел в том, чтобы воспроизводить
жизнь в верных действенных чертах. Отсюда прямой своей обязанностью
считал непосредственное наблюдение и изучение жизни: «. . . всякая умно
наблюденная житейская история есть хороший материал для писателя».4
Жизненные наблюдения и собранные писателем факты могут быть, как
справедливо считал Лесков, претворены в искусство только тогда, когда
отражены в зеркале мысли писателя.
Эти эстетические принципы находили воплощение в художественной
практике Лескова.
В поисках замыслов и сюжетов писатель обращался к разнообразным
источникам: к жизни, которая одна дает необходимое знание людей и
страны, к книге и народному творчеству. Лесков хорошо знал и любил
фольклор, видя в нем проявление народного гения.
1 Русские писатели о литературе, т. II, стр. 296—297.
2 Андрей Лесков. H. С. Лесков. «Литературный современник», 1937, № 3,
стр. 186.
8 Русские писатели о литературе, т. II, стр. 301.
4 Письмо к Г. Л. Кравцеву от 28 декабря 1884 года. «Привет!», художественнонаучно-литературный сборник, СПб., 1898, стр. 219.


ЛЕСКОВ

145

«Возникновение новых легендарных сказаний, — писал он, — свиде­
тельствует о жизненности непосредственного народного творчества и обна­
руживает замечательную оригинальность ума и чуткость чувства, которые
в их счастливом соединении дают простым людям возможность верно
характеризовать данное время и по своему отличить его особенности»
(«Леон — дворецкий сын», 1881).1
Под значительным влиянием русского народного творчества (легенды,
пословицы) у Лескова сформировались такие произведения, как «Несмер­
тельный Голован», «Час воли божьей», «Маланья голова баранья» и,
наконец, «Очарованный странник» и «Левша».
Большое повествовательное мастерство писателя ярко проявилось
в жанрах, приемах композиции, особенно в художественном языке про­
изведений.
У Лескова наблюдается исключительное разнообразие жанров —
от больших романов и хроник до произведений малого жанра во всех его
разновидностях: очерки, картины с натуры, фантастические рассказы,
рассказы «кстати» и т. д.
Особенную склонность Лесков обнаружил к жанру хроники, который
отвечал его творческим стремлениям воспроизвести виденное. «... я буду
рассказывать все это не так, как рассказывается в романах. . ., — писал
Лесков в «Блуждающих огоньках» (1875) по поводу хроникальной компо­
зиции своих произведений.
«Я не стану усекать одних и раздувать значений других событий: меня
к этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, тре­
бующая закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра.
В жизни так не бывает. Жизнь человека идет как развивающаяся со скалки
хартия, и я ее просто и буду развивать лентой. . .» (XXXII, 3).
Многие произведения Лескова построены по этому децентрализован­
ному принципу развертывания сюжета с обилием вводных глав и вводных
лиц.
«Всё это развивается свитком, лентой, без апофеоза, даже без кульми­
национной точки» (письмо к И. С. Аксакову от 19 февраля 1881 года).2
Здесь нельзя не усмотреть и попытку Лескова возвести в теоретиче­
ский принцип отказ от большой эпической формы — романа, бесспорно
немыслимого без главного центра — «кульминационной точки».
Особенно показательна хроникальная композиция для таких произве­
дений Лескова, в которых рассказчик, он же герой, повествует окружающим
слушателям о происшествиях самой жизни, что подчеркивается и в под­
заголовках: «Очарованный странник, его жизнь, опыты, мнения и приклю­
чения», «Смех и горе, разнохарактерное pot pourri из пестрых воспомина­
ний полинявшего человека», «Заячий ремиз — наблюдения, опыты и
приключения Оноприя Перегуда из Перегудов».
Наибольшего мастерства достиг Лесков в жанре небольшого рассказа.
Сжатость, занимательность, напряженность развития фабулы — характер­
ные черты лучших рассказов Лескова. Образцами высокого повествователь­
ного искусства являются его рассказы «Леди Макбет Мценского уезда»,
«Тупейный художник», «Человек на часах». В последнем рассказе Лесков
сумел достичь предельной краткости и вместе с тем большого драматизма
и напряжения: придворный, отчасти исторический анекдот развернут
в яркую картину нравов и быта николаевской эпохи.
1 Вступление к рассказу Лескова «Леон — дворецкий сын». Изд. Е. Н. Ахматовой,.
«Юбилейная книжка», 1881.
2 Центральный Государственный литературный архив, ф. 10, р. 2, № 21, л. 70-


146

ЛЕСКОВ

В центре внимания писателя всегда находится человек и его «правда».
«... люблю живого человека с его привязанностями, с его нервами,
с его любовью к высшей правде.. .»J Лесков превосходно раскрывает
внутренний мир своих героев. В его творчестве нет, например, пейзажных
зарисовок вне отношения к ним героя или героев данного произве­
дения
Писатель любил образами из мира природы подчеркивать и раскры­
вать характер, поведение, душевные переживания своих героев.
Так, в «Соборянах» тревожному душевному состоянию Туберозова
соответствует сцена надвигающейся грозы, превосходно изображенной
автором в скупых, но выразительных штрихах. «Вот и над лесом зигзаг;
и еще вот черкнуло совсем по верхушкам и вдруг тихо. . . все тихо1 .. ни
молний, ни ветра: все стихло» (I, 109).
Вот «несколько пчел пронеслось мимо Туберозова, как-будто они не
летели, а несло их напором ветра. Из темной чащи кустов, которые казались
теперь совсем черными, выскочило несколько перепуганных зайцев и за­
легли в меже вровень с землею. . . Вот и последний, недавно реявший,
ворон плотно сжал у плеч крылья и, ринувшись вниз, тяжело закопошился
в вершине высокого дуба» (I, 109).
Картина безбрежных однообразных солончаков гармонирует с душев­
ным состоянием очарованного странника, попавшего в плен к татарам и
тоскующего по своей родине.
«— Так вы и в десять лет не привыкли к степям?
— Нет-с, домой хочется... тоска делалась. Особенно по вечерам...,
я подниму у своего шатра полочку и гляжу на степи... в одну сторону в
в другую — все одинаково... Знойный вид, жестокий; простор — краю
нет; травы буйство; ковыль белый, пушистый, как серебряное море вол­
нуется и по ветерку запах несет; овцой пахнет, а солнце обливает, жжет,
и степи, словно жизни тягостной, нигде конца не предвидится и тут глубине
тоски дна нет. . .» («Очарованный странник», V, 54).
Лесков прибегал и к развернутой портретной живописи («Соборяне»),
ему удавались предельно сжатые и выразительные бытовые и портретные
зарисовки. Вот, например, портрет цыганки из «Очарованного странника»:
«... даже нельзя описать ее как женщину, а точно будто как яркая змея,
на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем»
(V, 90). Притом портрет создавался у Лескова в рассказах, которые ве­
дутся от первого лица, речью героев-рассказчиков, их манерой разговора,
их словарем.
Для Лескова вопрос создания образа есть в значительной степени
вопрос его речевой характеристики.

4
Своеобразие и большое мастерство Лескова-прозаика ярче всего ска­
залось в его стиле, в причудливом сочетании в нем разнородных языковых
элементов, наличии оригинальных «словечек», что определяло без подписи
принадлежность произведения этому писателю. Его словесное мастерство
было основано на отличном знании русского языка во всем его богатстве
и многообразии.
Это «проникновенное внимание к национальным особенностям русского
языка и художественное выявление их изобразительности, как при помощи
1 Письмо H. С. Лескова к П. К. Щебальскому. Шестидесятые годы, стр. 325.


ЛЕСКОВ

147

воспроизведения их, так и посредством подражания им»,1 определено
основной направленностью творчества Лескова, его идеями и образами.
Лесков отличался и превосходным знанием древнерусской литературы
и старого русского языка, в чем немало помог ему в свое время писатель
Мельников-Печерский.
В записных книжках Лескова было собрано много старинных слов и
выражений, заинтересовавших его своей точностью и выразительностью:
«Слово „простец“, — подчеркивает Лесков, — есть слово русское, пра­
вильное и при том столь ясно выразительное и полносмысленное, что я по­
зволю себе за него стоять, а впредь стану его употреблять ничтоже сумняся».2 Художественное воспроизведение старинных слов особенно сказа­
лось в «Демикатоновой книге» Туберозова.
Но исключительно большое внимание Лесков уделял фольклору —
сказаниям, песням, пословицам, поговоркам, обогащая из этого источника
литературный язык своих произведений.
Лесков всячески стремился к всемерному сближению языка художе­
ственной литературы с живой разговорной речью народа. По удачному
выражению Тургенева, общенародное море языка «разлилось кругом без­
брежными и бездонными волнами, ... писательское дело — направить часть
этих волн в наше русло на нашу мельницу».3 В этом отношении Лесков
смело шел за величайшими русскими писателями, прежде всего за Пушки­
ным и Гоголем, которые широко вводили и в литературу те образные слова
и выражения, которые находили себе место в словаре общенародного
языка.
Любовь Лескова к выразительному народному слову развивалась по­
степенно, начиная еще с детских лет. М. Горький отмечает, что «замеча­
тельнейший знаток речевого языка, Лесков тоже учился у няньки, солдатки.
И вообще скромные няньки, кучера, рыбаки, деревенские охотники и про­
чие люди тяжелой жизни определенно влияли на развитие литературного
языка, но литераторы из стихийного потока речевого бытового языка
произвели строжайший отбор наиболее точных, метких и наиболее осмыслен­
ных слов».4 Писателя привлекала особенность русского языка и его мест­
ных образований, характерных диалектов, особенно родной Орловщины,
сыгравших большую роль в истории образования национального языка.
Лесков считал, что «в Орловской и Тульской губерниях крестьяне
говорят удивительно образно и метко. Так, например, — пишет Лесков,—
баба не говорит о муже „он меня любит“, а говорит „он меня жалеет“.
Вдумайтесь, и вы увидите, как это полно, нежно, точно и ясно. Муж
о приятной жене не говорит, что она ему „понравилась“, он говорит, —
„она по всем мыслям пришла“- Смотрите опять, какая ясность и пол­
нота».5
В другом месте читаем: «У нас в так называемой образованной речи
потеряна разница этих слов; учение — выучка, а в народе они живы. У нас
все ученье, когда студент учился у Пирогова... и когда он выучился.
А в народе. .. это особое слово уцелело, превосходно выражающее точность
1 А. С. Орлов. Язык русских писателей. Изд. Академии Наук СССР, М., 1948,
стр. 144.
2 А. Б а г р и й. Литературный семинарий, т. II, 1927, стр. 28.
3 И. С. Тургенев. Письмо к А. Фету от 6 августа 1871 года. Русские писа­
тели о литературе, т. I, стр. 365.
4 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 27, 1953, стр. 214.
5 Письмо к К. А. Греве от 5 декабря 1888 года. Отдел рукописей Государственной
библиотеки СССР имени В. И. Ленина, М —


148

ЛЕСКОВ

понятия. По народному „ученик« тот, который еще учится, а тот, кто уже
„обучился“, он уже более не ученик, а он выученик».
Всячески стремясь к обогащению и расширению языковых средств
художественной прозы, Лесков проявлял большой интерес к так называемой
народной этимологии, к ироническому народному переосмыслению и зву­
ковой деформации слова при помощи близких смысловых аналогий.
В одной из записных книжек писателя под рубрикой «Порча слов и
речений» приведен список подобных слов. С помощью народной этимологии
Лесков придавал, например, комическую или сатирическую окраску прозе.
«Мало кто вам длинным языком чего наязычит» («Леди Макбет»), «Что
ты это... себя уж очень мерзавишь» («Воительница»), «в губернии
остался оный многообожаемый миляга Вековечкин, и я поехал к его страхоподобию, надеясь, что от разума его нет ничто утаено» («Заячий ремиз»).1
Этот прием, вызвавший в свое время особенно много упреков по
адресу автора «Левши», в известной мере употреблялся русскими писате­
лями и прежде, например, Гоголем. В широком обращении к «народной
этимологии» Лесков иногда нарушал меру («Леон—дворецкий сын»), но
в целом эта этимология служила интересам художественной выразитель­
ности. В сказе о Левше Лесков ставит своего героя — тульского оружей­
ника в связь с такими явлениями, вещами, понятиями, которые допускали
и требовали своеобразной изобразительной лексики. Тем самым Лесков
как бы художественно мотивирует переосмысление слов, в частности
известное искажение иностранных терминов. Большую роль здесь играет
переосмысление иностранных слов и выражений: буреметр (барометр),
нимфозория (инфузория), мелкоскоп (микроскоп), верояция (вариация),
граф Кисельвроде (Несельроде).
Надо отметить, что подобные переосмысленные слова встречаются
в речи многих персонажей Лескова, где они наряду с другими языковыми
элементами служат речевой характеристике образа (Домна — «Воитель­
ница», Мария Мартыновна — «Полунощники»), но в «Левше» народная
этимология подчинена общей задаче — дать образец стилизации под раеш­
ник, лубок.
У Лескова есть ряд произведений так называемого «смешанного»
украинско-русского колорита, в которых нельзя не отметить и воздействие
гоголевской традиции («Старинные психопаты», «Печерские антики»).
Стремясь к всемерному выявлению присущей русскому языку выра­
зительности, Лесков выступал против употребления без необходимости
иностранных слов.
«Новые слова иностранного происхождения вводятся в русскую печать
беспрестанно и часто совсем без надобности. . . Вообще, — писал Лесков, —
я не считаю хорошими и пригодными иностранные слова, если их можно
заменить чисто русскими, или более обруселыми. Надо беречь наш богатый
и прекрасный язык от порчи.. .».2
И в своих произведениях Лесков не без иронии высмеивал страсть
к иностранным словечкам в книжной и устной речи.
«Чтобы избрать людей достойных, он хотел оглядеться или, как нынче
по-русски говорят, „ориентироваться“» («Однодум», III, 92), «Послали за
фельдшером..., чтобы он шел как можно скорее подать какую-нибудь по­
мощь, или как нынче красиво говорят — констатировать смерть» («Загадоч­
ное происшествие в сумасшедшем доме», XX, 110).
1 H. С. Лесков, Избранные сочинения, стр. 18, 51, 429.
2 Русские писатели о литера гуре, т. II, стр. 308, 307.


ЛЕСКОВ

149

В процессе расширения и обогащения своего художественного языка за
счет многообразия стилей народноразговорной речи Лесков часто обращался
к приему речевой характеристики образа рассказчика. Подобный прием
встречался в «Повестях Белкина» Пушкина, позднее у Гоголя, у которого
Лесков учился и речевому мастерству.
Многие произведения Лескова написаны в форме сказа, т. е. автор
пользуется приемом развертывания повествования от имени действующего
лица, рассказчика, с сохранением особенностей его устной речи.
Мастер сказа, Лесков в совершенстве владел искусством «словесной
мозаики», умелым отбором слов. Органическим сочетанием разнообразных
языковых элементов он воспроизводил яркий облик рассказчика — героя
со всеми его социальными, профессиональными особенностями.
Горький, раскрывая мастерство Лескова-художника, писал: «Люди его
рассказов часто говорят сами о себе, но речь их так изумительно жива,
так правдива и убедительна, что они встают пред вами столь же таин­
ственно ощутимы, физически ясны, как люди из книг Л. Толстого и дру­
гих, — иначе сказать, Лесков достигает того же результата, но другим
приемом мастерства».1
В «Воительнице» передана бойкая, живая торгово-мещанская речь
с резкими переходами от увещевательной ласковости к вульгарной ругани,
со своими «особливыми словечками»: «Пошла я, сударь мой, в штинбоков
пассаж, купила ей полсапожки с кисточками такими, бахромочкой, с каблуч­
ками; дала ей воротничков, манишку...» (XIII, 32).
Замечательные образцы устного языка даны Лесковым в «Очарован­
ном страннике», «Запечатленном ангеле» и других произведениях. Искусным
подбором слов, своеобразием строя речи Лесков создает в «Запечатленном
ангеле» выразительный образ рассказчика-каменщика, искушенного в старо­
обрядческом начетничестве и книжности.
«Я не здешний, а дальний, рукомеслом я каменщик, а рожден в старой
русской вере. По сиротству моему я сызмальства пошел со своими земля­
ками в отходные работы и работал в разных местах, но все при одной
артели, у нашего же крестьянина, Луки Кирилова. Этот Лука Кирилов жив
по сии дни: он у нас самый первый рядчик. Хозяйство у него было старо­
давнее, еще от отцов заведено, и он его не расточил, а преумножил и создал
себе житницу велику и обильну, но был и есть человек прекрасный и не
обидчик. И уж зато куда-куда мы с ним ни ходили? Кажется, всю Россию
изошли, и нигде лучше и степеннее его, хозяина, не видал. И жили мы при
нем в самой тихой патриархии, он у нас был и рядчик, и по промыслу и по
вере наставник. Путь свой на работах мы проходили с ним точно иудеи
в своих странствиях пустынных с Моисеем..» (III, 8). С большим мастер­
ством передана Лесковым речь очарованного странника в соответствии с его
возрастом, характером, отразившая в себе знакомство героя с многообраз­
ными профессиями за время скитаний по русской земле.
Лесков создавал зачастую цельный художественный образ только сред­
ствами речевой характеристики, исключающей и описание внешности и
прямую психологическую характеристику.
Рассказчицу «Полунощников» читатель не видит (разговор происходит
за перегородкой «в ажидации»), но через мастерски переданную речь
с большой примесью юмористически слаженных слов читатель восприни­
мает целостный облик мещанки, проживающей в купеческом семействе.
М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 236.


150

ЛЕСКОВ

Часто в рассказах Лескова наряду с рассказчиком-персонажем высту­
пает и автор-собеседник, речь которого сохраняет речевые особенности ге­
роя. Сказ таким образом переходит в стилизацию. У Лескова стилизация,
как и сказ, применяется очень широко и подчинена разнообразным худо­
жественным задачам, стоявшим перед писателем в процессе его идейной
эволюции.
В «Соборянах» сочувственное отношение к протопопу Туберозову и
другим «праведникам» Лесков выражал через лексику, частое повторение
одних и тех же слов, например, эпитета «тихий» («Очутясь между прото­
попом Савелием и его прошлым, станем тихо и почтительно слушать тихий
шопот его старческих уст, раздающийся в глухой тиши полуночи»
(I, 94).
В последнем периоде творчества он использует прием сказа и стилиза­
ции главным образом в целях сатиры на официальную церковь.
Элементы церковнославянского языка, создавшие в прошлом высокую
«тихоструйность» «Соборян» и «Запечатленного ангела», пародийно пере­
осмысляются уже в произведениях 80—90-х годов («Человек на часах»,
«Заметки неизвестного», особенно «Заячий ремиз»).
В диалоге командира Свиньина с владыкой по поводу поступка ча­
сового Постникова, спасшего утопающего («Человек на часах»), Лесков,
пользуясь приемом иронического осмысления церковнокнижных выражений,
достигает большой выразительности сатиры.
«Владыка в молчании перепустил несколько раз четки сквозь свои
восковые персты и потом молвил: „Должно различать, что есть ложь и что
неполная истина".
Опять четки, опять молчание и, наконец, тихоструйная речь:
— Неполная истина не есть ложь, но о сем наименьше.
— Это действительно так, — заговорил поощренный Свиньин. — Меня,
конечно, больше всего смущает, что я должен был подвергнуть наказанию
этого солдата, который хотя и нарушил свой долг.. .
Четки и тихоструйный перебив:
— Долг службы никогда не должен быть нарушен.
— Да, но это им было сделано по великодушию, по состраданию и при­
том с такой борьбой и с опасностью: он понимал, что спасая жизнь другому
человеку, он губит самого себя. Это высокое святое чувство!
— Святое известно богу, наказание же на теле простолюдину не бы­
вает губительно и не противоречит ни обычаю народов, ни духу Писания.
Лозу гораздо легче перенесть на грубом теле, чем тонкое страдание в духе.
В сем справедливость от вас нимало не пострадала.
— Но он лишен и награды за спасение погибавших.
— Спасение погибающих не есть заслуга, но паче долг. Кто мог спасти
и не спас, подлежит каре законов, а кто спас, тот исполнил свой долг.
Пауза, четки и тихоструй:
— Воину претерпеть за свой подвиг унижение и раны, может быть,
гораздо полезнее, чем превозноситься знаком. Но что во всем сем наиболь­
шее, — это то, чтобы хранить о всем деле сем осторожность и отнюдь ни­
где не упоминать о том, кому по какому-нибудь случаю о сем было сказывано.
Очевидно и владыка был доволен» (IV, 159—160).
Щедрое, предельно насыщенное включение в живую разговорную речь
наиболее ярких и характерных для сословия, звания, профессии рассказ­
чика слов и выражений, оборотов создавали особую выразительность ху­
дожественного языка Лескова в таких произведениях, как «Очарованный


ЛЕСКОВ

151

Н. С. Лесков.
Фотография. 1892. С автографом.

странник», «Запечатленный ангел» и другие. Правда, Лесков зачастую
и нарушал меру в усилении характерных особенностей речи персонажей, что
в свое время вызвало упреки критики в «манерности» и «искусственности»
писателя. Более прав в оценке «языковой чрезмерности» Лескова Л. Тол­
стой, который, может быть, один из всех писателей (не считая позднее
Горького) понял ее как особенность таланта Лескова. «Я начал читать,—
писал Толстой о сказе Лескова «Час воли божией», — и мне очень понра­
вился тон и необыкновенное мастерство языка, но.. . потом выступил ваш
особенный недостаток, от которого так легко, казалось бы, исправиться и
который есть само то качество, а не недостаток, exubérance образов, красок,
характерных выражений, которая все опьяняет и увлекает».1 Бесспорно
мастерство языка Лескова и в таких произведениях, которые вовсе не
1 Л. Толстой, Собрание сочинений, т. XXII, М., 1913, стр. 78.


152

ЛЕСКОВ

содержат изобилия образов, красок, характерных выражений («Человек на
часах», «Тупейный художник») и в тех, которые отличаются «стилистиче­
ской сгущенностью» («Очарованный странник», «Запечатленный ангел»
и др.).
Своеобразный и оригинальный художник, Лесков оказал влияние на
видных русских писателей конца XIX и начал XX века.
Горький отметил — «А. П. Чехов говорил, что очень многим обязан
ему».1
У Чехова, много писавшего о русской провинции, о быте купечества,
мещанства, интеллигенции, ощущаются и традиции Лескова.
А. С. Орлов указывал: «В рассказе „НёСмёртельный Голован“ есть
целая зарисовка купеческого логова — будто словесно отлитая тема для че­
ховского рассказа „В овраге“: „Дом был, разумеется, строго благочести­
вый, где утром молились, целый день теснили и обирали людей, а потом
вечером опять молились. А ночью псы Цепями йо канатам гремят и во
всех окнах—„лампад и сияние“, громкий храп и чьи-нибудь жгучие
слезы“» (IV, 30).2
Несомненно, что в характерных чертах ранних юмористических произ­
ведений Чехова заметно художественное влияние лесковского «Чертогона»,
«Штопальщика», «Маленькой ошибки».
М. Горький считал Лескова одним из своих литературных учителей:
«Я думаю, что на мое отношение к жизйй влйялй — каждый по своему —
три писателя: Помяловский, Глеб Успенский й Лесков... Я думаю, что
именно под влиянием этих трех писа!ёлей решено было мною самому
пойти посмотреть, как живет „народ“».3
Лесковское влияние, возможно, сказалось й на Описаниях провинциаль­
ной жизни старой Россий, на хронйкалЬном построении произведений
(«Городок Окуров», «Матвей Кожемякин») и на горьковских образах «чу­
даков», «правдоискателей», освещаемых С других, конечно, идейных пози­
ций. Горький беспощадно разоблачал жалкую ограниченность и жизненное
бессилие «праведников» и «чудаков», проходящих через всё его творчество.
«В этом случае, — справедливо заметил Б. М. Другое, — показательно, как
лучший среди окуровцев праведный герой приведен к осознанию своей
бесцельной „доброты“ и бесполезно растраченной жизни за стенами ме­
щанского особняка. Это соответствует всей сути творчества Горького, ко­
торый, по его признанию „всегда писал... об одном — о том, как вредно
пассивное отношение к жизни“».4
Лескова-стилиста, большого мастера слова, блестящего знатока рус­
ского языка высоко ценил Горький. «Лесков несомненно влиял на меня
поразительным знанием и богатством языка»,5 — указывал Горький, сове­
туя молодым писателям читать и изучать произведения этого «великолеп­
ного знатока» языка, который «многому научит».
Влияние Лескова-стилиста, его сказовой манеры, основанной на лекси­
ческом богатстве разговорной речи, в известной мере ощущается у Горького
и в творчестве некоторых других советских писателей, например у ран­
него Л. Леонова, Вс. Иванова, П. Бажова.
1 М. Г о р ь к и й, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 487.
2 А. С. Орлов. Язык русских писателей, стр. 155.
8 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, 1953, стр. 348.
4 Литературная учеба, 1941, № 6; см. М. Горький, Материалы и исследования,
т. 1, Академия Наук СССР, 1934, стр. 55.
5 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 24, стр. 487.


ЛЕСКОВ

153

Лесков для нас ценен как «самобытнейший писатель русский»
(Горький), создатель огромного полотна русской жизни, запечатлевший
быт, нравы и характеры самых различных слоев старой России, образы ее
«праведников», «богатырей», талантливых русских самоучек, ценен как
выдающийся мастер русской прозы, каким он выступает в большей и
лучшей части своего творчества.


ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ


ГЛАВА I

Эртель

лександр Иванович Эртель принадлежит к таким писателям,
о которых с большим воодушевлением говорил А. М. Горький
в письме к Н. Д. Телешеву: «Хотелось бы мне поговорить
с Вами о русской литературе в прошлом ее, где великих писа­
телей было больше, чем мы насчитываем, и где так называемые историка
литературы „второ- и третьестепенные писатели« были велики своим чест­
ным и сердечным отношением к судьбам родины, к жизни народа, к литера­
туре— святому делу их жизни».1
К творчеству Эртеля в свое время внимательно относилась литера­
турная критика, а выдающиеся русские писатели конца XIX века дали
ему высокую оценку.
А. П. Чехов называл Эртеля «великолепнейшим пейзажистом» и пред­
лагал его кандидатуру к избранию в почетные академики. Л. Н. Толстой
писал о нем: «Это, несомненно, талантливый человек, живой. Сначала он
писал, рабски подражая Тургеневу, все-таки очень хорошо. Потом явилась
самостоятельная манера. Есть прекрасные места».2
Эртель выступил в литературе в наиболее мрачную пору развития
русской общественной жизни. Это были 80-е годы, когда народническое
революционное движение заканчивалось, а социал-демократическое дви­
жение еще только созревало в условиях бурного развития капитализма.
После убийства Александра II в общественной жизни всё более усилива­
лась реакция, в силу чего всё сколько-нибудь демократическое и прогрес­
сивное подвергалось гонению и истреблению. Между тем, несмотря на
жестокие меры со стороны правительства, активизацию реакционных клас­
сов и различные идейные колебания среди общественных деятелей и писа­
телей, остановить поступательное движение в стране было, разумеется,
невозможно.
В литературе в это время появилась большая группа молодых писа­
телей, продолжателей прежних реалистических и демократических тради­
ций. Среди этих писателей особенно выделялись Гаршин, Эртель, Коро­
ленко, Чехов и Мамин-Сибиряк. Каждый из них шел своей дорогой, но
всех их объединяло чувство любви к своей родине и трудящемуся народу,
служению которому они посвятили свои знания и литературные даро­
вания.

А

1 М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах, т. 29. 1955,
8 «Литературное наследство», кн. 37—38, 1939, стр. 465.

стр. 88.


158

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

1
Александр Иванович Эртель родился 7(19) июля 1855 года в де­
ревне Ксизово Задонского уезда Воронежской губернии, где отец его в то
время служил управляющим в помещичьем имении.
В одном из писем к А. П. Чехову Эртель писал: «Обе мои бабки, и
по матери и по отцу, были крепостные. Числимся мы мещанами г. Воро­
нежа, хотя горожанами никогда не были».1 Эртель самостоятельно овла­
дел грамотой, приохотился к чтению и рано познакомился с выдающимися
произведениями русской литературы. Скоро он сам стал писать стихи и
повести.
В 1867 году отец Эртеля занял должность управляющего в большом
имении Бобровского уезда, куда взял с собою и сына, чтобы приучить его
к хозяйству. Там Эртель прожил до 1873 года. В эти годы он, по собствен­
ному признанию, прошел «школу жизни». Эртель хорошо узнал жизнь
простого народа. «Я, — писал Эртель, — был свой человек в застольной,
в конюшнях, в деревне, „на улице“, на посиделках, на свадьбах, — везде,
где собирался молодой деревенский народ. Я был в их глазах „Шаша“ и
„Сашка“, но отнюдь не сын управителя и не Ал. Ив-ч. У меня были осо­
бенные друзья между деревенскими парнями.. .».2
В 18-летнем возрасте Эртель начинает работать конторщиком в одном
имении недалеко от города Усмани. После двух лет работы он был уволен
со службы за «либеральное» отношение к крестьянам. Эртель не придавал
существенного значения своим житейским неудачам, он тянулся к обще­
ственно-литературной деятельности.
На литературную дорогу Эртеля вывел писатель-народник П. В. Засодимский. С его помощью Эртель опубликовал в народнических журналах
рассказ «Переселенцы» (1878) и очерк «Письмо из Усманского уезда»
(1879). В 1878 году Засодимский пригласил Эртеля в Петербург и пору­
чил ему заведование библиотекой, открытой им для писателей и обще­
ственных деятелей. Там у Эртеля образовались связи с революционераминародниками и демократическими писателями, «...меня, — писал Эр­
тель,— охватила революционная струя, особенно бойко бившая тогда
в Петербурге, когда я попал в кортеж, провожавший оправданную Веру
Засулич из Окружного суда» (П., стр. 21).
Эртель, однако, не стал революционером-народником. Впоследствии
он писал: «Как доктрина, как партия, как учение „народничество“ реши­
тельно не выдерживает критики...» (П., стр. 243). Тем не менее он со­
чувственно относился к народническому «настроению» и часто указывал,
на него как на влиятельную и значительную силу. Ближе всех сошелся
Эртель с Гл. Успенским. «В Успенском, — писал он, — на меня как бы
дохнула трезвым дыханием своим история».3
В Петербурге Эртель продолжал свою работу над «Записками Степ­
няка», начатую еще в деревне и законченную там же, куда он уехал
в 1880 году по состоянию здоровья. В 1880—1881 годах рассказы и
очерки этой серии печатались в «Вестнике Европы» и других журналах,
а в 1883 году они вышли в двух томах отдельным изданием. В литературе
имя Эртеля с этого времени становится широко известным.
1 Отдел рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина, архив
А. И. Эртеля, папка 4. В дальнейшем сокращено: ЛБ.
! 2 Д. И. Эртель. Письма. М., 1909, стр. 12. В дальнейшем сокращено: П.
8 А. С. Г л и н к а - В о л ж с к и й. Глеб Успенский в жизни. Изд. «Academia»,
1935, стр. 327.


ЭРТЕЛЬ

159

В освещении важнейших
жизненных вопросов, постав­
ленных в «Записках Степ­
няка», Эртель пошел вразрез
с
основными установками
народнического направления
в литературе. Эртеля прежде
всего волновал вопрос смены
старых форм жизни новыми.
В «Записках Степняка» убе­
дительно показано, как ухо­
дят в прошлое порядки,
порожденные феодально-кре­
постническим строем, и как
на смену им появляется но­
вый порядок, обусловленный
развитием
капитализма в
стране.
Крестьянская тема была
центральной в
«Записках
Степняка». Эртель подчерки­
вал, что жизнь крестьян
определялась
в
конечном
счете не поэзией земледель­
ческого труда и не вековеч­
ными устоями, а законами
частной собственности. Эр­
А. И. Эртель.
тель нарисовал выразитель­
Фотография. 1880-е годы.
ные образы хозяйственных
мужичков, которые вырастают в настоящих деспотов и хищников, приби­
рающих общину и различные крестьянские артели к своим рукам. В де­
ревне теперь, говорят эти крестьяне, «всеми делами десять аль двадцать
мироедов ворочают...» («Под шум вьюги»),1 что уже нет человека,
«чтобы порадеть для мира-то... Ноне всяк себе норовит где ни на есть
кусок урвать», что «самое подходящее по нонешним временам — торговое
дело» («От одного корня», I, 74, 62).
Эртель, разоблачая идеологию богатого мужика, не скрывал своего
негодования. «Любить я его не мог, просто инстинктивно не мог», — гово­
рит он о кулаке Василии Мироныче в программном рассказе «От одного
корня» (I, 51). Если в кулаке Эртель видел человека со звериным оска­
лом вроде «скотоподобнейшего» мельника («Криворожье») или «пуза­
тенького крокодила» («Крокодил»), то в бедняке, напротив, он подмечал
простоту, душевность, искренность, стремление к правде и честному труду.
С большим сочувствием и симпатией нарисованы в «Записках Степняка»
образы бедных крестьян Григория («Под шум вьюги»), Трофима («От
одного корня»), Поплия («Поплешка») и других, но выхода для них пи­
сатель не видел.
В «Записках Степняка» широко раскрыта жизнь господствующих
классов. Эртель изображает не только борьбу между правящими классами
1 А. И. Эртель, Собрание сочинений, т. I, М., 1909, сгр. 30. В дальнейшем
цитируется это издание (тт. I—VII, 1909). Ссылки на другие источники оговариваются
особо.


160

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

и народом, но и внутри самих господствующих классов. Дворяне, отмечает
Эртель, вынуждены потесниться в степных просторах, уступая место
благоустроенным купеческим хуторам. Более-того, во многих старых усадь­
бах появились новые хозяева. Эртель решительно разоблачал помещиков
и капиталистов. В них он видел эгоистов, торговцев родиной и жестоких
самодуров.
Главное внимание писатель сосредоточивал на «воинствующих» по­
мещиках. Эти господа проповедуют необходимость возврата помещика из
города в усадьбу. «Наше сословие, — рассуждает Карамышев, — весьма
недальновидно поступает, устремляясь в бюрократию... Я допускаю
службу как школу, и затем домой, господа! . . Пора, наконец, схватиться
за ум. Наши земли расхищены, наше влияние уничтожено, наши статуи
и картины проданы с молотка, — нам пора вернуть это. Нам пора занять
подобающую нам роль, — роль просветителей и вождей народа... Пусть
не Колупаев, с одной стороны, и не нигилист, с другой, несут свое воздей­
ствие в деревню, а люди благородной традиции...» («Липяги», II, 79).
Карамышев в числе уже многих «блестящих гвардейцев» понял «тщету
паркета и мишурность парадной выправки» и возвратился в деревню.
Здесь он хочет навести порядок, хотя бы для этого, по его словам, потре­
бовалось сослать «всю интеллигенцию на Сахалин» (И, 97).
Еще более «остервеняется» и с каждым днем «усугубляет свою
рьяность» Пожарский, который грубейшим образом попирает самые эле­
ментарные требования народа. «К чему мужику грамота? — заявляет
он. — Пахать?—Он без нее может... Условие написать?—Напишут
в волости... Молитвы читать?—В церкви прочитают...» («Идиллия»,
II, 123).
Сложнее выражено отношение Эртеля к буржуазии. Эртель признает
ее как силу, идущую на смену дворянству, но одновременно указывает на
ее эксплуататорский характер. Наиболее полно тип современного буржуа
дан Эртелем в образе Чумакова («Иностранец Липатка и помещик Гуделкин»). Чумаков изображается Эртелем идеологом капиталистического раз­
вития в стране. В его задачу входит идея упразднения современного кре­
стьянского строя, «...мы — революционеры, — провозглашает он, — но
революционеры тишайшие... Вместо крови у нас золото, вместо мар­
сельезы — грохот машин, вместо мерзкой гильотины у нас — конторка из
ясеневого дерева. . . Наша революция будет подействительней многих. Те
несли разрушения, мы успокоение несем... Те проповедывали самоотвер­
жение, мы же одного только желаем — себялюбия, и на этом одном камне
воздвигнем здание...» (II, 175). Чумаков признает, что «революцион­
ные стремления в мужике неизбежны», но «нужно поработить их и утили­
зировать». Программу Чумакова Эртель принимает только «частию»,
потому что в ней он видел не столько борьбу за прогресс, сколько стрем­
ление к «естественному разбою».
Эртель рассматривает капитализм как историческую неизбежность,
но относится к нему критически.
Большое место в «Записках Степняка» отводится изображению на­
роднической интеллигенции. В образах Ежикова («Серафим Ежиков»),
учительницы, прозванной «офицершей» («Офицерша»), Лебедкина («Ли­
пяги») и других Эртель показал, как рядовые народники терпят оконча­
тельное поражение при столкновении с новой действительностью. Учение,
на основе которого народники осуществляют свою деятельность в деревне,
оказывается совершенно несостоятельным в применении к жизни: кон­
такта с народом у этой интеллигенции не было и не могло быть. Само­


ЭРТЕЛЬ

161

убийство Ежикова было следствием полнейшего его разочарования в на­
родническом учении. Кончает самоубийством и «офицерша», пришедшая
к выводу, что жить нечем, так как народ, которому она посвятила свою
жизнь, изменил заветам крестьянского мира.
Эртель с сожалением рисовал этих людей, ставших жертвой
существовавшего строя и одновременно несостоятельной народнической
теории, которая вооружила их «фантастическими грёзами» и «хрупкой
опорой».
В «Записках Степняка» Эртель изобразил поруганную родину.
«Теперь с мучительной ясностью вижу я, — писал он в заключительном
рассказе, — как под бременем непрерывных испытаний. . . изнемогла моя
бедная родина и в истоме бессилия омертвела. . . Культ брюха провозгла­
шен господствующим и ему вьявь совершаются отвратительные жертвы.
Повальный грабеж и холопство, возведенное в доблесть, рука об руку
с печатью, изборожденною прелестями гражданственных сообщений, раз­
виваются на свободе, подобно ядовитым гадам под сенью всеобщей не­
урядицы наглеют до размеров грандиозных...» (II, 281).
Продолжая демократические и реалистические традиции русской
литературы, Эртель широко и в существенных чертах верно отразил
в «Записках Степняка» современную действительность, но, критикуя об­
щественные язвы, он в то же время не видел реальных сил в борьбе за
народное счастье. Это определило элегический тон повествования, харак­
терный для всего сборника. Безотрадные картины в рассказах сменяют
одна другую. Ветхая избушка, убогая утварь, рваная одежонка, плач ре­
бенка, стоны больного, полуголодное существование семьи — вот наибо­
лее часто встречающиеся мотивы в раскрытии быта народа.
«Записки Степняка» представляют собой, по определению Горького,
«значительные и целостные рассказы». В них отразились искания моло­
дого писателя, не удовлетворенного теми выводами, которые тогда гос­
подствовали в народнической литературе.

2
В середине 80-х годов Эртель работал над своими повестями «Вол­
хонская барышня» (1883), «Пятихины дети» (1884), «Минеральные воды»
(1886), «Жадный мужик» (1886) и «Две пары» (1887).
В эти годы реакции Эртель разделял судьбу многих писателей, пере­
живших период бесплодных исканий и разочарований. Встретившись вто­
рой раз с революционерами-народниками в Петербурге, куда он приехал
в конце 1883 года, и приняв участие в их работе, Эртель скоро убедился,
что она обречена на провал.
В начале апреля 1884 года за связь с революционерами он был аре­
стован и посажен в Петропавловскую крепость, где просидел 4 месяца.
Освобожден он был по состоянию здоровья, но с запрещением жить
в Петербурге и Москве. Царское правительство держало Эртеля в Твери
под гласным надзором до 1888 года.
В поисках идейных оснований для своего творчества Эртель проявил
большой интерес к толстовству. В 1885 году он в письме к Толстому про­
сил разрешения встретиться с ним. «Для меня, — писал Эртель, — для
моей личной жизни, для определения моих отношений к людям при усло­
вии „времени и места“ — это очень, очень важно» (П., стр. 52). Встреча
с Толстым скоро состоялась. Однако Эртель не стал последовательным


162

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

толстовцем, хотя идеи прощения и опрощения, заимствованные из учения
Толстого, нашли свое отражение в повестях «Жадный мужик» и «Две
пары».
В других его повестях следов толстовства почти не обнаруживается.
В них поставлены другие проблемы, главным образом связанные с кри­
тикой народнической интеллигенции. В образах Тутолмина («Волхонская
барыня»), Пятова («Пятихины дети»), Сергея Петровича («Две пары»)
и других Эртель показал, как народническая интеллигенция в 80-х годах
переходила на либеральные позиции, отказываясь от смелых и решитель­
ных действий.
Повести Эртеля были сочувственно встречены демократической кри­
тикой. Однако они не сыграли значительной роли в общественной жизни
и истории литературы прежде всего из-за неопределенности идейных пози­
ций писателя.
В 1888 году Эртель возвратился в Воронежскую губернию, поселился
в деревне и продолжал свою литературную работу. В 1889 году вышел
из печати его двухтомный роман «Гарденины, их дворня, приверженцы и
враги». Своим романом Эртель сумел захватить внимание читателя и выз­
вать большой интерес в критике. В. Г. Короленко писал: «„Гарденины“
имели успех».1 Прочитав роман Эртеля, Л. Н. Толстой записал в своем
дневнике за 1889 год: «Прекрасно, хорошо, верно, благородно!».2 В на­
писанном предисловии к этому роману Толстой отмечал: «Несмотря на
нездоровье и занятия, начав читать эту книгу, я не мог оторваться, пока
не прочел всю и не перечел некоторых мест по несколько... раз... Такого
языка не найдешь ни у старых, ни у новых писателей». Толстой указывал
на большое мастерство писателя в изображении жизни народа: «Читая
народные сцены Эртеля, забываешь, что читаешь сочинителя, кажется,
что живешь с народом...» (V, 7—8).
Журналы отметили появление романа как выдающееся событие в ли­
тературе. «Русское богатство» указывало: «Не часто в нашей литературе,
особенно современной, приходится встречать такую широкую и богатую
панораму жизни, такой сильный захват ее явлений, такую разнообразную
картину лиц и событий».3
Замысел романа Эртель определил в письме к редактору «Русской
мысли» Гольцеву: «Мне хотелось изобразить в романе тот период обще­
ственного сознания, когда перерождаются понятия, видоизменяются веро­
вания, когда новые формы общественности могущественно двигают рост
критического отношения к жизни, когда пускает ростки иное мировоззре­
ние, почти противоположное первоначальному» (П., стр. 172).
В романе освещаются события 70—80-х годов, происходящие в степ­
ных просторах Воронежской губернии. В «Гардениных» изображается
жизнь всех классов России переходной эпохи, судьба многих людей, раз­
личных по возрасту и положению, сложные социальные и семейные кон­
фликты, хозяйственные преобразования, труд народа и красота русской
природы.
Роман открывается изображением дворянской семьи Гардениных, об­
рисованной в резко отрицательных тонах. Главное место в романе зани­
мает народ. Широко и правдиво, со знанием условий жизни и быта опи­
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. III, Гослитиздат, М., 1936, стр. 184.
2 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 50, Гос­
литиздат, М.—Л., 1952, стр. 149.
8 «Русское богатство», 1890, № 11, стр. 143.


ЭРТЕЛЬ

163

сывает Эртель гарденинскую дворню и крестьян деревни, в недалеком
прошлом крепостных. Здесь, в захолустье, в еще почти нетронутом виде
сохранились крепостнические нравы и патриархальные отношения между
усадьбой и деревней. Крестьяне полностью зависят от усадьбы, которая
держится на их труде. За это они получают какой-нибудь клочок земли
в аренду, чтобы не умереть с голоду. Терпению их приходит конец, они
убивают приказчика, в деревне растет и ширится народное возмущение.
Писатель показывает, что общие законы развития капитализма за­
хватили и это захолустье. Гарденино становится в конце романа типич­
ным сельскохозяйственным капиталистическим предприятием. Эртель разо­
блачил старые феодально-крепостнические отношения, в то же время он
и к новым капиталистическим порядкам относится с нескрываемым него­
дованием. Это хорошо выражено в обрисовке буржуазных типов. Эртель
знакомит читателя с кулаком Шашловым, настоящим кровососом и миро­
едом. В образе купца Рукодеева представлен самодур, пьяница, разврат­
ник, пустой и чванливый фразер. Купец Мальчиков изображен злодеем,
совершающим при помощи подкупов уголовные преступления. С особен­
ным негодованием Эртель нарисовал тип управляющего, «просвещенного
европейца» Переверзева. Переверзев сознательно, неукоснительно и по­
следовательно ведет свое наступление на трудящихся, выжимая из них
последние соки.
Идейная борьба в романе раскрыта в плане столкновения двух поко­
лений. Лиза Гарденина восстала против Гардениных. Став женой Ефрема
Капитоныча, бывшего крепостного человека, она ушла в революционную
работу. Ефрем, сын конюшего, одного из наиболее ярых «приверженцев»
Гардениных, в свою очередь восстал против своего отца, сбросив с себя
ярмо духовного рабства. Будучи студентом в Петербурге, Ефрем прошел
школу революционной подготовки. Он один из тех, кто совершал «хожде­
ние в народ». В гарденинскую деревню он приехал для дела «гораздо важ­
нейшего», чем просто встретиться с родителями. Но этого дела ему со­
вершить не удалось. Народ, по его наблюдениям и выводам, не созрел
для революции. Но Ефрем не разочаровался в нем. То, что увидел он
в народе, приводит его к оптимистическому выводу. «А все-таки вер­
тится!»— говорит он словами Галилея и тем самым выражает основную
идею романа. Ефрем вновь уезжает в Петербург продолжать свою рево­
люционную работу — недаром он изучал Маркса.
В образах Ефрема и Лизы Эртель отразил наметившийся отход пере­
довой интеллигенции от народнических идей в сторону марксизма, однако
конкретного пути этого отхода Эртель не показал. Более того, в обрисовке
этих героев, особенно Ефрема, заметны идейные колебания автора. Эртелю
чужды были их революционные устремления.
Писателю идейно ближе был другой тип интеллигента, воплощенный
им в образе Николая Рахманного. В этом образе много автобиографиче­
ских черт самого писателя, но Рахманный — не портрет Эртеля: в нем
воплощены характерные черты либеральных кругов интеллигенции того
времени. Николай далек от решительных революционных действий, он,
по верному замечанию Ефрема, «возмечтал нечто совсем неподходящее
о могуществе типографской краски» (VI, 102). Рахманный нашел себе
место в земстве, где он выступал защитником интересов народа. Эртель,
хотя и сочувствовал своему герою, но понимал всю его ограниченность
и был прав, говоря, что он не годится для «идеала». «Рахманные отнюдь
не красны, — писал Эртель вскоре после выхода романа, — не ищите
в „Гардениных“ воплощения „идеалов“. Этого там нет. Я просто старался


ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

164

описать наличную действительность с ее идейными течениями, с тем, хотя
и смутным, но несомненно существующим стремлением к правде, которая
оживотворяет нашу деревенскую нищету, забитость, невежество... Идеал
мой не в Николае и не в других персонажах романа, а в том, что „всетаки вертится“».1
В романе Эртель продолжал борьбу с народничеством, что особенно
сказалось в создании образа народницы Веры Турчаниновой, которая по­
зорно капитулировала и постепенно превратилась в заурядную даму,
ведущую обывательский образ жизни.
Черты толстовства нашли свое выражение в образе искателя рели­
гиозной истины столяра Ивана Федотыча, отличающегося терпением и
смирением. Эртель не выступает в романе с резкой критикой толстовства,
хотя и не разделяет его многих идей. В 1890 году в письме к Короленко
Эртель следующим образом выразил свое отношение к учению Толстого;
«. . . многое в мыслях Л. H. Т. представляется мне верным и глубоким
до поразительности, но я расхожусь с ним в его отношениях к обществен­
ности, к учреждениям, к средствам борьбы со злом, и до известной сте­
пени— к так называемой цивилизации... Всегда он меня привлекал не как
„учитель“, а как необыкновенно редкое явление в сфере ума и того, что
называют талантом» (П., стр. 181, 182).
В своем романе Эртель неустанно отмечал природный ум мужика,
трезвость его взглядов на жизнь, трудовую смекалку, независимость
суждений, а главное — простоту и естественность во взаимоотношениях.
О своем понимании народа и отношении к нему Эртель писал, что он
сознает в «сильней степени сродство свое с народом. И это отнюдь не
потому, что у него община и артель, а просто оттого, отчего шире и воль­
нее подымается грудь, когда выйдешь из театра, где пела Патти, на чи­
стый воздух. Хорошо поет Патти, пленительны чары искусства, красивы
костюмы и декорации, и наряженные люди в ложах, весело сверкают огни
и брильянты, а все-таки как неизмеримо лучше и правдивее здесь на све­
жем воздухе, в виду ясных звезд, под этим дыханием ветра, в этом цар­
стве тишины и захватывающего простора. Не выведите отсюда, что я „на­
родник“. Отнюдь нет. Народничество держится на трех китах: долг, рас­
плата и обязанности. Оных китов я отвергаю. .. Я просто испытываю
величайшее художественное наслаждение и душевный отдых в условиях
крестьянской здоровой жизни, т. е. когда она здорова, что, конечно, бывает
не весьма часто» (П., стр. 248—249).
Эртель написал роман о народе, о его радостях и страданиях, кото­
рые переносил он в недалеком прошлом, о его тяжелой жизни и борьбе
против бесчисленных притеснителей и поработителей. «Гардснины» —
правдивая книга о переходной эпохе в русской жизни, имеющая большое
познавательное значение и до сих пор еще не утерявшая художественной
свежести.

3
В 1891 году вышел новый роман Эртеля «Смена», в котором изобра­
жена жизнь конца 80-х годов. Если в «Гардениных» на первый план
была выдвинута социально-экономическая проблема, то в этом романе
более существенное значение придается политическим и культурным
вопросам.
1 ЛБ, папка 2.


ЭРТЕЛЬ

165

«...под „Сменой“, — разъяснил Эртель, — разумеется та культурно­
общественная метаморфоза, силою которой сходят со сцены интеллигент­
ные люди барских привычек, барского воспитания с их нервами, тради­
циями, чувствами, отчасти и идеями, уступая свое место иным, далеко не
столь утонченным, но гораздо более приспособленным к борьбе — в хоро­
шем значении слова — людям».1
Острота вопросов, поставленных в «Смене», вызвала в тогдашней
критике оживленную полемику. Ни народники, ни либералы не были со­
гласны с идейной сущностью романа. Сама постановка вопроса «смены»
вызывала у них решительное возражение. В читательских кругах «Смена»
возбудила живейший интерес.
Глеб Успенский писал об Эртеле: «Отлично он пишет, прелесть! Ви­
димо он освободился от толстовского скопчества и дал волю своему силь­
ному таланту».2
Главным героем романа является Мансуров, принадлежащий к бога­
тому и знатному дворянскому роду, но успевшему разориться. Мансуров
сначала показан на светских журфиксах, потом среди разночинцев, затем
в деревне и, наконец, в уездном купеческом окружении, где и нашел свой
бесславный конец.
Изображая дворянско-буржуазные круги Петербурга, Эртель разобла­
чал ложь и лицемерие, скрытые под внешним приличием, он ярко нарисо­
вал образы продажных адвокатов-карьеристов Горенского и Рогова, про­
жектерки Фидлер, дельца-финансиста Лейзенсона, вельможи Содомцева,
стоящего «на страже власти, православия, собственности», лицемерной
ханжи Кларисы Федоровны и многих других. Мансуров бежит «от этих
гремящих витий, от этих ломак, лгунов и лицемеров!» (VII, 12б). Он воз­
мущается их говорильными вечерами: «... тут собралось все культурное,
блестящее, руководящее и, как еще называют их . . . всех этих двигателей
прогресса, жрецов, целителей и строителей. Ах, ложь! Ах, мерзость!»
(VU, 121).
Разочарованный в жизни Петербурга, Мансуров, разбитый и подав­
ленный, уезжает в деревню. Но и здесь «для него завершился круг явле­
ний». Одно присутствие арендаторов его имения Княжие Липы — Прыт­
кова и Колодкина — причиняет ему невыносимые страдания. Попав в конце
романа в провинциальные круги помещиков и купцов, Мансуров расте­
рялся, обнаружив свое полное бессилие и безволие в борьбе с ними.
Эртель критически относится и к Мансурову, а вместе с этим и к той дво­
рянской культуре, которую он представляет.
В противоположность представителям господствующих классов в ро­
мане выведены представители разночинной интеллигенции, идущей на
смену дворянской.
С большим сочувствием изображаются в романе доктор Ферапонтов,
художник Борискин, ученый Бушмарин и другие интеллигенты. Эти герои
любят народ, они образованы, знают цену искусству, но всё это, однако,
не пронизано единой идеей, определяющей их жизненное поведение и их
понимание законов общественного развития. Эртель указывает на эту
слабость в молодых, здоровых и честных людях, как на характерный при­
знак 80-х годов.
Новые силы восторжествуют, старым предстоит «смена» — таков
лейтмотив романа, и в этом его оптимистическое значение.
1 «Памяти Виктора Александровича Гольцева». Сборник, М., 1910, стр. 230.
2 Там же, стр. 195.


166

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Разрабатывая в романе крестьянскую тему, Эртель много вносит но­
вого по сравнению с тем, что уже было в «Записках Степняка» и в ро­
мане «Гарденины». Народ, по характеристике автора, «прижат выше
всякого естества». Чем дальше, тем хуже становилось мужику и тем реши­
тельнее становился он в своей борьбе. Большой удачей в романе является
образ крестьянина-бунтаря, «вожака и запевалы», Листара Минаича,
которого не сломили ни пытки, ни тюрьма, ни другие удары судьбы. Но­
вый арест Листара во время крестьянского бунта не поколебал его убе­
ждения в необходимости борьбы. «Найдем! Сыщем свое» — решительно
заявлял он, подбадривая своих односельчан. «Страстная уверенность
Листарки, — замечает автор, — и их невольно заражала...» (VII, 415).
Роман «Смена» был последним серьезным творческим достижением
Эртеля. Его последующие произведения — рассказ «Духовицы» (1893),
повесть «Карьера Струкова» (1895—1896) и незаконченная повесть
«В сумерках» (1898)—уже не имели значительного содержания. В сере­
дине 90-х годов Эртель отошел от литературы. «Время наше, — писал
Эртель, — представляется мне мучительно трудным и загадочным; те или
иные решения задач мало удовлетворительными» (П., стр. 290).
В голодный 1891/92 год Эртель принял активное участие по ока­
занию помощи голодающим крестьянам. В последние годы своей жизни
он работал управляющим имения Хлудовых в Моршанском уезде Там­
бовской губернии. Умер Эртель в Москве от паралича сердца 7 февраля
1908 года.
Воспитанный на традициях русской классической литературы, Эртель
с резкостью отозвался на появление декадентства. Основные положения
декадентства Эртель подвергал суровой критике и указывал, что
«искусство для искусства, наука для науки... ведут к гибели общество
и к вырождению самой интеллигенции в нечто худосочное, бессильное и
несчастное» (П., стр. 243). Смысл и назначение искусства Эртель
видел в том, чтобы «помогать людям в расширении их сознания...,
в подъеме жизнедействующего начала. . ., в раскрытии горизонтов» (П.,
стр. 188, 206).
Эртель приветствовал появление Горького в литературе. Исключение
Горького из «императорской» Академии было воспринято Эртелем с боль­
шой болью. В письме к Чехову он писал: «Не везет мне с поздравлениями.
Разлетелся было приветствовать Горького со вступлением в академию,
чему был искренно рад, — не столько за него лично, ибо зачем ему ака­
демия,— сколько за его „дух“, неожиданно вторгнувшийся даже в офи­
циальные салоны и „не силком“, а по приглашению. Но, по всей вероят­
ности, еще и письмо мое не дошло, как его не замедлили „изблевать“...
Будь я на вашем месте, гг. академики, я бы не замедлил расплеваться
с академией, после этого пассажа, — конечно, наивозможно шумнее, дабы
подчеркнуть это новое проявление „ослиномании“ в наших решительно
спятивших сферах».1
Эртель любил народный язык, оберегал его от засорения штампо­
ванными и избитыми оборотами книжной речи, в то же время он реши­
тельно боролся против засорения литературной речи нехарактерными и
искаженными словами местного значения. В творчестве Эртеля широко
использованы устные народные произведения. Писатель часто указывал
на этот «родник живой воды, который всегда будет давать жизнь, живо­
писность и силу оборотам и выражениям и даже мыслям нашей „культур 1 ЛБ, папка 10.


ЭРТЕЛЬ

167

ной“ поэзии».1 Крестьяне в произведениях Эртеля в своей речи особенно
часто и охотно употребляют пословицы и поговорки, совершенно свободно
и естественно, незаметно для себя, не стараясь щегольнуть ими или уди­
вить кого-либо. Автор стремился наделить каждого героя присущими
ему особенностями речи. Например, в рассказе «От одного корня» речь
Трофима, поборника общинного начала, отличается мелодичностью, раз­
меренностью, ласкательными интонациями. В его словаре очень часто
встречаются такие слова, как «дружность», «сообча», «по-божьему», «без
обидрг», «сыспокон веков», «согласье», «друг за дружку», «христос-батюшка», «правда», «милостивый» и много подобных. Напротив, речь
«серого министра» Василия Мироныча характеризуется трезвостью, прак­
тичностью и рассудительностью. Его словарь совершенно иной: «всяк за
себя», «своя рубашка», «мужик-дурак», «мир-склыка», «целковый»,
«нажива», «особняк», «капитал», «барыш» и другие.
По-своему колоритна речь купцов, в которой хитрость сочетается
с грубостью. При всем своем разнообразии она пронизана содержанием
коммерческого расчета. «Урвать» и «облапошить» — вот слова, которые
цементируют всю речь представителей наступающего класса. «Я за свои
деньги, — заявляет Колодкин, — глотку перерву... В торговом деле раз­
борки не полагается. Нонче я урвал, а завтра и мне морду искровянили»
(«Смена», VII, 230, 64).
Речь дворян у Эртеля передает их моральную деградацию и социаль­
ное отчаяние. Весь их разговор в основном вращается вокруг процесса
собственного разорения и роста демократического движения. Вот для при­
мера речь мелкого провинциального помещика Тетеркина: «Кабатчики,
шибаи, кошкодёры — в люди полезли... Брюхо растят, волосы маслом
мажут, анафемы, в лице — румяны, одеты — чортом.. . А-ах ты..., (Тетер­
кин крупно ругнулся). Тоска и горе. Горе, могу вам сообщить, Николай
Васильич. Перенесть не могу. Мутит, сударь мой. Десять лет в храм не
езжу-cl Не могу, не выношу. Зазнались, сударь мой. Барина знать не
хотят, шапок не ломают, подлецы... Какой-нибудь Малафейка кабатчик
рожу воротит, к амвону, бестия, лезет, просвиру ему, ракалии, на тарелке
выносят. Не могу-с, сударь мой! Я дворянином жил, дворянином и помру»
(«Барин Листарка», I, 194).
Язык Эртеля чрезвычайно богат, многогранен и в то же время харак­
теризуется индивидуальным своеобразием, присущим действующим лицам.
Произведения Эртеля отличаются правдивостью, простотою и живо­
писностью повествования. В них отразилась живая жизнь эпохи в своем
сложном переплетении. Хорошо зная жизнь простого народа, Эртель по­
казал его бесправным и угнетенным, но в то же время стойким и бодрым,
трудолюбивым и способным к творчеству. Эртель верил в разумную и
справедливую будущую жизнь и своим творчеством способствовал этому.
Его произведения были проникнуты духом человечности и глубоким со­
чувствием к угнетенному народу, в то же время они звучали для царского
самодержавия и господствующих классов суровым и справедливым при­
говором. Эртель остается близким нам своим реализмом, своим честным
служением простому человеку и ненавистью к его врагам.

1 Н. Симбирский. А. И. Эртель как руководитель начинающих писателей.
«Исторический вестник», 1915, № 6, стр. 881.


ГЛАВА II

Новодворский-Осипович
ворчество Андрея Осиповича Новодворского (литературный
псевдоним А. Осипович) получило высокую оценку М. Горь­
кого, который причислял писателя к представителям щедрин­
ской школы и ставил его в один ряд с В. Слепцовым и
Н. Помяловским.*
1
Биография Андрея Осиповича Новодворского типична для писателейразночинцев 60—70-х годов. Родился он в 1853 году в Липовецком уезде
Киевской губернии в окончательно разорившейся дворянской семье. Отец
его, мелкий чиновник, не искал и не имел постоянных доходов, и его скуд­
ного жалования едва хватало на содержание многочисленного семейства.
В 1866 году, когда А. Новодворскому было 13 лет, отец умер, и мальчик
стал единственной опорой матери и младших сестер. В 1870 году Ново­
дворский окончил Немировскую гимназию. С самого выхода из гимназии
он постоянно занимался грошовыми частными уроками. По признанию
писателя, ему приходилось голодать в прямом смысле этого слова.
В 1872 году Осипович слушал лекции в Киевском университете по
математическому факультету, но законченного высшего образования не
получил: он должен был уехать из Киева «по недостатку материальных
средств».2 О его жизни в позднейшие годы почти не имеется фактических
данных. Большая некрологическая статья, написанная И. Ясинским; пре­
тендует на документальную точность; в ней цитируются не дошедшие до
нас письма и дневники Новодворского, но уже современники- справедливо
подвергали сомнению достоверность приведенных здесь сведений. По до­
шедшим до нас кратким отрывкам дневниковых записей, А. О. Новодвор­
ский представляется человеком, который страстно стремился принять
участие в освободительной борьбе, несмотря на связанные с нею трудности
и опасности. «Да, мы все решились утонуть, мы знаем, что это нас ждет
рано или поздно, но мы страдали не за себя: мы страдали за судьбы всех
утопающих, кроме себя... (Я говорю мы, потому что уверен, и другие
чувствовали то же самое, если я похож на других людей)».3
В соответствии со своими взглядами и стремлениями Новодворский
решительно порывает с жизнью привилегированных сословий и ведет
жизнь бедняка-разночинца. «Я похоронил всех и вся, все, что носило на себе
хоть какие-нибудь признаки буржуазии — дворянства... Поплатился же
я за это! Целый год (почти) ни одного урока не имел, чуть с голода не
подох, а все-таки вспомнить приятно! Это было лучшее, честнейшее время

Т

1 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 269.
1 Краткая автобиография А. О. Новодворского напечатана в альбоме М. И. Семевского «Знакомые» (СПб., 1888, стр. 162).
8 «Отечественные записки», 1882, № 4, стр. 293.


НОВОДВОРСКИЙ-ОСИПОВИЧ

169

в моей жизни. Дух захватывало от какого-то небы­
валого чувства, да это и
понятно: минута была ре­
шительная. . .»J
Голод и лишения рас­
шатали некогда сильный
организм Новодворского.
В 1880 году писатель за­
болел чахоткой. На сред­
ства литературного фонда,
при содействии Салты­
кова-Щедрина он был от­
правлен на лечение в Ниц­
цу. Поездка за границу
не спасла его. 2 апреля
1882 года он умер на два­
дцать девятом году жизни.
Салтыков-Щедрин, в
течение нескольких лет
печатавший произведения
Осиповича, жаловался, что
он совсем не знает био­
графии этого писателя.
«Что он, откуда, есть ли
у него близкие или род­
ные— ничего не знаю»,—
писал Салтыков Н. А. Бе­
логоловому
19
ноября
1881 года.1
2 Критики и
А. О. Новодворский-Осипович.
историки литературы поч­
Фотография. Начало 1880-х годов.
ти при полном отсутствии
документальных материа­
лов конструировали биографию Новодворского из биографий его литера­
турных героев, что не могло не привести их к ложным заключениям
в истолковании жизненного пути и творчества писателя.
Литературная деятельность Осиповича продолжалась недолго — всего
пять лет. Первое его произведение было напечатано в 1877 году на стра­
ницах «Отечественных записок», последнее — появилось в том же журнале
в 1882 году. В 1897 году вышло Собрание его сочинений, остающееся
единственным и по сию пору.
В первом печатном произведении Новодворского-Осиповича «Эпизод
из жизни ни павы, ни вороны (Дневник домашнего учителя)» заметно
влияние передовой демократической литературы 60-х годов, в частности
романа «Что делать?» Чернышевского. Осипович, как и автор романа
«Что делать?», создает колоритный образ «прекрасной читательницы».
Разговор автора с «прекрасной читательницей» разоблачает пошлую ме­
щанскую сущность такого типа людей, у которых сердце расположено

1 Там же.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 242.


170

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

«с левой, либеральной стороны». Писатель располагает эпизоды из жизни
своего героя, не считаясь с их хронологической последовательностью.
В качестве действующих лиц Новодворский вводит известных чита­
телю литературных героев. Повесть начинается кратким предисловием,
в котором рисуется встреча в Баден-Бадене героя романа «Новь» Соло­
мина с автором романа И. С. Тургеневым. Соломин пытается разъяснить
Тургеневу характер человека типа «ни пава, ни ворона», получивший ши­
рокое распространение в России 70-х годов. Человек «ни пава, ни ворона»
и является центральной фигурой произведения Новодворского. Он внук
лермонтовского Демона, его отец — Печорин, братья — Рудин и Базаров,
мать — княжна Мери. Но он был усыновлен и воспитан бедной вдовой
сельского священника, отсюда и его фамилия — Преображенский.
Осипович не ограничивался указанием на генетические связи своего
«героя» с литературными типами прошлого. Вводя их в качестве дей­
ствующих лиц произведения, он наделял их такими характеристиками,
которые противостояли установившейся официальной точке зрения. Таким
образом, автор «Эпизода из жизни ни павы, ни вороны» выступал одно­
временно и в роли литературного критика. Он подчеркивает значитель­
ную разницу между Онегиным и Печориным. К Печорину он возводит
симпатичный ему характер Базарова. От Онегина, по его мнению, могли
родиться только Обломовы. Базаров унаследовал от Печорина внутрен­
нюю силу, энергию, готовность к делу. Рудин и Преображенский, которые,
как и Базаров, являются сыновьями Печорина, усвоили не только поло­
жительные, но и отрицательные его черты: эгоизм, аристократические
предрассудки, неспособность приложить свои силы к серьезному делу.
Герою повести родственны не столько настроения Демона, которого он
считает своим прямым родственником, сколько настроения романтиковмечтателей 40-х годов, самолюбие которых, по словам В. Г. Белинского,
«бывает всегда так замаскировано, что они добросовестно не подозревают
его в себе, искренно принимают его за гениальное стремление к славе, ко
всему великому, высокому и прекрасному».1 Эти люди оказываются
в жизни безнадежными эгоистами, не способными ни к какому серьезному
делу. Автор отчетливо видит историческую ограниченность идеалов Де­
мона, Онегина, Печорина, Рудина, остроумно замечая, что Демон — «дух
отрицания и сомнения» — всё отрицал, но «не отрицал и не сомневался
даже в крепостном праве».2 Этим предопределяется полная несостоятель­
ность человека типа «ни пава, ни ворона», который строил свою жизнь
в соответствии с идеалами и настроениями литературных героев прошлого,
вне прямой и непосредственной зависимости от запросов современной об­
щественной жизни.
В критике 70—90-х годов прочно утвердилось ошибочное мнение, что
человек типа «ни пава, ни ворона» — центральный образ первого произ­
ведения Новодворского-Осиповича — является точным литературным пор­
третом автора. М. Гродецкий во вступительной статье к Собранию сочи­
нений Новодворского писал: «Новодворский... создал тип человека „ни
павы, ни вороны“, проходящий красной нитью через все его рассказы.
Этот человек — он сам» (стр. XII). А. Богданович категорически утвер­

1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. X, изд. Академии Наук
СССР, М., 1956, стр. 333.
2 А. Осипович (А. О. Новодворский), Собрание сочинений, СПб., 1897,
стр. 5. В дальнейшем цитируется это издание.


НОВОДВОРСКИЙ-ОСИПОВИЧ

171

ждал, что и в «Эпизоде из жизни ни павы, ни вороны» и в остальных
произведениях этого автора «герой, в сущности, все он же».1
Такая трактовка Осиповича как писателя глубоко субъективного сни­
мала вопрос об объективно художественном значении его произведений и
снижала их общественно-исторический смысл. Истолкование образа чело­
века типа «ни павы, ни вороны» как литературного двойника писателя,
а всего произведения как своеобразной авторской исповеди опиралось на
совпадение некоторых мест из дневника Новодворского, широко цитируе­
мого в воспоминаниях Ясинского, с соответствующими местами текста про­
изведения. Содержание этого образа усложнено тем, что как в дневнике,
так и в «Эпизоде» к типу людей «ни пава, ни ворона» отнесен В. Г. Бе­
линский. Характеристика Белинского дана от лица Преображенского, и
было бы ошибкой отожествлять его мнение с точкой зрения автора. Пре­
ображенский пытается самыми различными мерами возвысить себя во
мнении окружающих, поэтому в ссылке на Белинского как на родственную
ему натуру следует видеть одну из попыток этого самовозвышения. Автор­
ское мнение выражено здесь не в словах «героя», а в возражении Турге­
нева, который в попытках Преображенского возвести родственный ему тип
к Белинскому видит не что другое, «как желание прикрыть и оправдать
великим именем свое духовное убожество» (стр. 4). Всем ходом произ­
ведения Новодворский и раскрывает духовное убожество «героя» по­
вести— человека типа «ни пава, ни ворона». Автор тонко отмечает суще­
ственные черты Преображенского: отрыв от реальной жизни народа, пол­
ную неспособность к практической деятельности и крайнее самолюбие.
Стремясь создать себе репутацию необыкновенной личности, избравшей
путь борьбы и страданий, Преображенский не без подражания героям
Чернышевского заявляет, что он не имеет права на личное счастье: «Я
должен идти, куда ты не можешь следовать за мной, — говорит он До­
минике Павловне, — а если б ты пошла, то это принесло бы только вред:
меня связывала бы любовь к тебе...» (стр. 32—33). Но эти слова никак
не согласуются с поступками Преображенского. Недаром даже праздная
мещанка Доминика Павловна, одним из развлечений которой являются
либеральные разговоры, называет Преображенского филистером.
Когда, наконец, Преображенский приступает к осуществлению своих
намерений и «идет в народ», его пустота и ничтожность проявляются
с полной очевидностью. Столкновение с реальной действительностью убе­
ждает незадачливого героя в отчужденности от народа, в неумении взяться
за дело. Разбитый и подавленный, он пытается покончить самоубийством.
Новодворский-Осипович создал яркий сатирический образ человека,
убежденного в том, что он разделяет самые радикальные взгляды и готов
к самым решительным действиям, но который примыкает к общественному
движению со стороны и поэтому не понимает сущности этого движения,
не понимает роли народа в общественной борьбе и преувеличивает роль
собственной личности.
Автор высмеивает самолюбивые мечты «героя», представляющего
свою роль в жизни и борьбе народа как роль командира, диктатора, при­
казаниям которого слепо подчиняется и должна подчиняться нерассуж­
дающая народная масса. «. . . видишь эти мозолистые руки? видишь как
моему голосу повинуются тысячи народа? Да какого народа! ..Ия все
командую, командую, покурю и снова командую...», — рисуется Преобра­
женский выдуманной им ролью руководителя народной массы (стр. 31).
1 «Мир божий», 1897, октябрь, отдел «Критические заметки», стр. 1.


172

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Как только те или иные обстоятельства отвлекают его от разыгрывае­
мой им роли героя, становится очевидным, что его идеал не имеет ничего
общего с идеалами передовых людей. Ему хочется пожить за счет дру­
гих, воспользоваться трудами своего ближнего, не беда, если этим ближ­
ним окажется недавний друг, которого незадачливый кандидат в герои
считал своим единомышленником. Оказывается что натура «ни павы, ни
вороны» недалека от натуры Ильи Ильича Обломова, любившего на до­
суге вообразить себя непобедимым полководцем, «перед которым не
только Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит».1 Так же
как и Обломов, после «наслаждений высокими помыслами» Преображен­
ский вдруг почувствовал, что ему «нужно что-нибудь убаюкивающее. Хо­
рошо, ежели б кто-нибудь помахивал веером и отгонял мух. Недурно
было бы провести воду из пруда и вспрыскивать воздух пульверизатором,
привод бы какой-нибудь устроить к меху...» (стр. 53—54). Недаром,
когда Печерица порицает Елену Инсарову за барские привычки, от кото­
рых она не успела освободиться, Преображенский не может понять своего
собеседника.
Об окончательном преодолении автором типа человека «ни пава, ни
ворона» свидетельствует наличие в повести контрастного образа — кузнеца
Печерицы, противопоставленного Преображенскому. Печерица — интелли­
гент, вышедший из народной массы и тесно связанный с народом, это
натура сильная и деятельная. Он не предается разъедающей рефлексии,
как отчужденный от народа одиночка Преображенский. Свойственные
Печерице сомнения объясняются не неверием в успех дела, а трудностью
задач, которые он перед собой ставит. Недаром краткие периоды мучи­
тельных размышлений Печерицы перебиваются буйной веселостью, при­
чины которой не понятны ни деревенским мужикам, ни Преображенскому.
Печерица ведет большую работу среди крестьян, организует покупку мель­
ницы и участка леса у помещицы для улучшения крестьянского благосо­
стояния. Но было бы ошибкой считать Печерицу героем «малых дел» на
том основании, что он оказывает крестьянам моральную и материальную
помощь. Сам Печерица не удовлетворен своей мирной, легальной дея­
тельностью в деревне. Для него это не цель, а средство приблизиться
к народу и завоевать его доверие. Недаром он резко осуждает просве­
тительную деятельность Елены Инсаровой, которая, вернувшись из Бол­
гарии, живет в прехорошенькой деревушке Забаве, занимается «малыми
делами» — изучает педагогику, «ребят у себя в имении обучает. . ., приюты
там всякие устраивает» (стр. 52). Природного демократа-разночинца от­
талкивают барские замашки Елены. Он прямо и резко говорит Елене
«едкие истины», разъясняет ей бесплодность филантропических затей.
Вследствие этого Елена вскоре бросает усадьбу, отказывается от обучения
ребят и от приютов и уходит вместе с Печерицей. Преображенский
остается в полном одиночестве.
Неустойчивости характера, нелогичности поступков героя соответ­
ствует и сюжет повести: автор сознательно нарушает последовательность
в расположении отдельных эпизодов из жизни героя, не соблюдает строгой
логики в развитии событий. Повесть представляет собою не связный
художественный рассказ, а «беспорядочные наброски», как характеризует
автор особенности своего произведения. «Впрочем, если хотите, иначе и
быть не может: представляя собою момент развития, мы, ни павы, ни
1 И. А. Гончаров, Собрание сочинений, т. IV, Гослитиздат, 1953, стр. 69.


НОВОДВОРСКИЙ-ОСИПОВИЧ

173

вороны, не вылились в определенную форму, а потому мы не можем при­
давать таковой и своим произведениям» (стр. 5).
Следующее произведение Новодворского-Осиповича «Карьера» (1880)
примыкает к «Эпизоду из жизни ни павы, ни вороны». Здесь показан
постепеный переход интеллигента-разночинца от неопределенно гумани­
стических воззрений на жизнь к пониманию непримиримых социальных
противоречий, к осознанию необходимости борьбы с угнетением и социаль­
ной несправедливостью. «Молодой человек», герой этого рассказа, долго
верит в способность «благородного общества» сочувствовать своему ближ­
нему и надеется на преобразование социальных отношений путем мирной
просветительной работы. Изжить интеллигентские иллюзии помогает
«молодому человеку» его гимназический товарищ Злючка, который остро
ненавидит «благородное общество» и призывает к непримиримой борьбе
с ним. После того как на руках молодого человека умерла от голода ищу­
щая правды курсистка, когда он увидел преждевременно состарившуюся
от нужды и горя, смертельно больную старшую сестру с голодным ребен­
ком на руках, когда он узнал о гибели младшей сестры, красавицы Кати,
обманутой развратным офицером, он убедился в правоте Злючки. В горя­
чечном бреду молодому человеку кажется, что Злючка завладевает всем
его существом, что он сам становится Злючкой, и с тех пор карьера его,
заключает автор, «в основных чертах была сделана» (он изжил былые
иллюзии и готов стать в ряды борцов с социальной неправдой).
Новодворский-Осипович создал в своих произведениях целую гале­
рею различных социальных типов. Представителей высшего и так назы­
ваемого «благородного общества» писатель рисует резко сатирически,
с искренним сочувствием рассказывает он о тяжелом положении городской
бедноты, обнаруживая при этом тонкую наблюдательность и знание жизни.
Самое пристальное внимание писателя привлекают различные группы
участников современного общественного движения. Среди них он разли­
чает два основных характерных типа. Один тип человека, который «посте­
пенно спускался с вершин Кавказа», другой—«вырастал из земли». Пер­
вый тип характеризуется неустойчивостью, неверием в силы народа и
в конечном итоге неспособностью к борьбе. Воспитание такого рода лю­
дей, как говорит Алексей Петрович Попутнов (рассказ «Накануне ликви­
дации»), «не имело никакой связи с реальной жизнью». Они заняты прежде
всего собой, мечтают о героическом подвиге, хотят стать учителями
жизни и в то же время с пренебрежением относятся к массе, к обществу.
«Общество — это дело, масса, пошлая, ограниченная толпа, которая
делает историю; а мне нужны идеальные джентльмены, рыцари без страха
и упрека, без малейшего пятнышка! . .», — заявляет один из таких интел­
лигентов-мечтателей Алексей Попутнов (стр. 384). В них, говоря словами
М. Горького, «борются два взаимно отрицающие друг друга стремления:
стремление быть лучше и стремление лучше жить».1 Они отрываются от
вскормившей их среды, но не имеют сил стать на путь активной борьбы.
Поэтому они оказываются между двумя борющимися лагерями, стано­
вятся людьми типа «ни пава, ни ворона». Отсюда их раздвоенность, по­
стоянные сомнения и колебания, отсюда сознание обреченности, ненуж­
ности. Таков центральный художественный образ «Эпизода из жизни ни
павы, ни вороны», таков в основе своей родственный ему тип «молодого

1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 315—316.


174

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

человека» до его перерождения (рассказ «Карьера»), близок к ним и ге­
рой рассказа «Сувенир», и Алексей Петрович Попутнов (рассказ «Нака­
нуне ликвидации»).
Судьба этих людей различна: одни из них после длительных исканий
находят свое место в рядах борцов (молодой человек из рассказа
«Карьера»), другие, чаще всего лица дворянского происхождения и вос­
питания, после попыток стать на путь борьбы становятся типичными «ни
павами, ни воронами» (Преображенский, Попутнов и др.).
Типу изломанных, раздвоенных, оторванных от народа людей автор
противопоставляет тип активного человека, твердого и непреклонного
борца, вышедшего из народной среды и тесно связанного с народом.
По цензурным условиям автор вынужден рисовать образ активного,
волевого человека отдельными штрихами, полунамеками, путем недомол­
вок, показывать революционера не в его общественно-политической дея­
тельности, а преимущественно со стороны личных или семейных драм и
трагедий. Подчеркнутое внимание Новодворского к трагической судьбе
революционных деятелей 70-х годов дало повод буржуазным критикам и
историкам литературы говорить о мрачном тоне его рассказов, о песси­
мизме как основной черте его творчества. Но такое истолкование творче­
ства Новодворского не соответствует действительности. В большинстве его
произведений звучит уверенность в торжество освободительных идей,
в возможность и неизбежность новых общественных отношений. Поэтому
его подлинным героям не свойствен разъедающий скептицизм, сомне­
ния, неверие в свои силы. Вера в торжество новых идей звучит в словах
Печерицы: «Если в башке у человека зародилось кое-что, чему по за­
кону человеческого прогресса положено развиваться, то такой человек не
умирает...» (стр. 52). Глубокой верой в историческую правоту своего
дела наделен герой рассказа «Роман» — Алексей Иванович. Он понимает,
что исторический процесс развивается в сторону победы новых сил над
старым миром зла и несправедливости. Алексей Иванович разъясняет
своей собеседнице, что жизнь современного классового общества напоми­
нает сплетение «бесчисленного множества ручейков, речек, потоков. . . Они
переплетаются, сталкиваются, некоторые временно поворачиваются назад,
образуют мимоходом стоячие озера, вонючие болота, дают множество
второстепенных разветвлений; но между ними есть непременно чистая,
серебряная струйка, текущая прямее других и по самому удобному месту;
она со временем сделается главною рекою, восторжествует над осталь­
ными. В этой струйке как-будто сосредоточена идея, логика истории, и кто
смешал ее с побочными, часто грязными течениями, кто, за беспорядоч­
ным гулом и клокотанием, не различил ее мелодического журчания и не
откликнулся на него — тот даром прожил жизнь» (стр. 219—220).
Вера в будущее торжество освободительных идей как результат не­
умолимой логики истории помогает Алексею Ивановичу твердо и непоко­
лебимо идти избранным путем, несмотря на бесконечные гонения и пре­
следования. Место арестованного Алексея Ивановича занимает Наташа
Кирикова. Такое развитие событий в рассказе подтверждает идею непо­
бедимости освободительного движения.
В правдивых, исторически точных рассказах Новодворского много
места отведено изображению тяжелой доли людей, борющихся с социаль­
ной неправдой. Революционная деятельность представляется писателю
неизменно сопряженной с арестами, ссылкой, страданием. Рисуя трудности
революционной борьбы, автор стоит на позициях трезвого реализма.
70-е годы отмечены подъемом освободительной борьбы, большим коли­


НОВОДВОРСКИЙ-ОСИПОВИЧ

175

чеством политических процессов: процесс участников демонстрации
у Казанского собора, процесс 50-ти, процесс 193-х и т. д.
Гнев и сатира писателя, обращенные против тупых и жестоких пред­
ставителей власти, филантропии и игры в либерализм, «благородного об­
щества», сменяются проникновенным лиризмом, когда он переходит
к изображению жизни и борьбы народных заступников. С нескрываемой
симпатией автор рассказывает о духовной красоте молодой девушки, со­
сланной в Сибирь за революционную деятельность (рассказ «Тетушка»),
о трагической гибели народницы Нади («Сувенир»), о сознательном и
непреклонном борце с социальной неправдой Алешке («Роман»), о пре­
следуемых правительством революционных деятелях («История») и т. д.
В начале 80-х годов, в пору разложения и вырождения народничества,
в пору расцвета пресловутой теории «малых дел» Новодворский-Осипович
оставался убежденным сторонником революционных методов борьбы
с самодержавием. Поэтому подлинных героев современности он видит среди
гонимых правительством, но не сдающихся в борьбе людей. Все симпатии
писателя на стороне этих честных, сильных и мужественных борцов с со­
циальной неправдой.
Новодворский-Осипович с равным мастерством владеет и суровым
оружием сатиры, и мягкой нежной кистью лирика. Создавая благородный
образ борца против угнетения и насилия, Новодворский-Осипович раз­
вивал традиции передовой демократической литературы 60-х годов. Ему
были дороги идеи революционных демократов, глубоко веривших в рево­
люционные силы и возможности трудового народа. Защита этих идей
в пору отрыва народнического движения от народа — историческая за­
слуга писателя.
Небольшое по объему художественное наследие Новодворского-Оси­
повича свидетельствует не только о значительности выраженных в нем
идей, но вместе с тем о яркости, силе, разносторонности поэтического та
ланта писателя.


ГЛАВА III

Салов
лья Александрович Салов — талантливый, незаслуженно забы­
тый писатель-реалист, один из представителей демократического
направления в русской литературе второй половины XIX века.
В его романах, повестях, рассказах, очерках и драмах выра­
жено сочувствие трудовому народу, подвергнута критике «возмутитель­
ная неурядица человеческих отношений» и общественные порядки совре­
менной России. Демократические взгляды Салова определились и
оформились благодаря непрерывному общению с трудовым народом,
серьезному и вдумчивому наблюдению жизни народных масс в годы народ­
ных бедствий, в периоды революционных ситуаций. Правдивое отражение
действительности позволило писателю идти неуклонно и уверенно путем
крестьянского демократа — «ходатая мужицких интересов». Салов — пре­
восходный рассказчик, мастер диалога, портрета и пейзажа. Его худо­
жественные средства разнообразны: мягкий юмор, задушевный лиризм и
эпическое спокойствие сказа сочетаются с иронией, сатирой и гротеском.

1
Родился Салов в 1834 году в Пензе в семье разорившегося помещика.
В детстве он часто встречался с Огаревым. Встречи эти произвели на
него неизгладимое впечатление. По недостатку средств Салов не получил
среднего образования и очень рано начал служить. Его служба в канце­
лярии московского губернатора была сопряжена с частыми командиров­
ками в уезды для проверки «ревизских сказок». Эти поездки давали Салову богатейший материал о жизни пореформенного крестьянства.
В середине 60-х годов Салов вышел в отставку и поселился в деревне
Саратовской губернии, где работал в течение девяти лет мировым судьей,
а потом служил земским начальником. Умер И. А. Салов 24 декабря
1902 года.
Многие важные эпизоды жизни Салова отражены в его воспомина­
ниях.1
В творческой биографии Салова можно наметить три периода. В те­
чение первого периода (1853—1863) он печатается в «Современнике»,
«Отечественных записках» и в «Русском вестнике», а также в журнале
Достоевского «Время». Самые значительные произведения этого пе­
риода— рассказы «Пушиловский регент» (1858), «Мертвое тело» (1859)
и роман «Бутузка» (1863).
«Пушиловский регент» отличается антикрепостническими тенденциями
и задушевным лиризмом. Главные герои этого рассказа — талантливый
1 «Русская мысль», 1897, № 7—10 и «Исторический вестник», 1906, X и XI.


CAAOD

177

представитель
разночинной
интеллигенции Василий Яков­
левич и простая девушка
Таня — обрисованы с боль­
шим сочувствием и показаны
как жертвы козней и интриг
помещицы Веры Павловны.
«Мертвое тело» по тема­
тике примыкает к «Пушиловскому регенту», но критика
привилегированных классов
и порядков современной Рос­
сии в этом рассказе глубже,
шире и острее.
Писатель, чтобы резче
отметить социальный смысл
произведения, развертывает
действие в двух контрастных
плоскостях. В рассказе как
бы два параллельных сю­
жета. В первом описано след­
ствие по делу молодого бур­
сака Калистова, умершего в
сарае владельца постоялого
двора.
Участники этого след­
ствия — становой, доктор и
писарь очерчены автором как
И. А. Салов.
наглые и циничные предстаФотография. 1880-е годы,
вители самодержавной Рос­
сии. Второе повествование — это рассказ, исполненный лиризма, о горест­
ной, полной неудач жизни умершего: юноша любил девушку, мечтал
жениться на ней по получении места, но все его надежды рухнули. Чинов­
ник консистории согласился дать место Калистову, если тот женится на
его незаконной дочери. С отчаяния Калистов запил и в конце концов
умер бездомным бродягой. Резкое противопоставление двух контрастных
сюжетных линий использовано в рассказе для заострения его идейного
смысла.
Журнальный текст обоих упомянутых произведений сильно сокращен
и лишен той социальной остроты, которая имеется в текстах Полного соб­
рания сочинений Салова.
Роман «Бутузка» написан в период усиления реакции, после реформы
1861 года. Это антикрепостническое произведение создано не без влияния
«Муму» Тургенева. Бутузка — отвратительная собачонка, принадлежащая
крепостнице-помещице Аксинье Максимовне. Взбалмошная старуха питает
нежные чувства к собаке и, издеваясь над своими крепостными, застав­
ляет их вставать при появлении Бутузки и кланяться ей. За «неуважение»
к Бутузке людей засекают до полусмерти, «забривают им лбы» и даже
ссылают.
Образ помещицы нарисован ярко и психологически верно. Бес­
человечность старухи в отношении крепостных сочетается с религиоз­
ностью, ханжеством, сентиментальными причитаниями над воробышками
и собачонкой.


178

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Это произведение Салов назвал романом, не по своему жанру оно
является рассказом. В «Бутузке» нет постановки больших проблем, пет
напряженного развития действия. Недостатками «Бутузки» следует при­
знать также растянутость повествования и налет сентиментальности.

2
Второй период охватывает творчество Салова 1877—1892 годов.
В 1879 году, после напечатания в «Отечественных записках» рассказа
«Аспид», Салов получил от Салтыкова-Щедрина письмо с приглашением
стать сотрудником его журнала. Кроме того, Салтыков рекомендовал
писателя в другие журналы. В течение этого периода Салов пишет много
и в творчестве его чувствуются заметные сдвиги. Тематика произведений
становится разнообразнее и злободневнее. Салов откликается на значи­
тельные моменты общественной жизни XIX века. В его творчестве нашли
отражение процессы капитализации деревни, борьба крестьян в порефор­
менный период с пережитками крепостничества, распад крестьянской
семьи, ненависть трудового народа к помещикам, чиновникам и земцам,
протест передовой интеллигенции против церковного засилия и реак­
ционных мероприятий в области просвещения и т. д.
К 1879 году относится повесть «Грачевский крокодил» — лучшее про­
изведение Салова. В нем писатель обличает современные ему обществен­
ные порядки, социальные противоречия, косность и домостроевщину
в быту. Центральное место в произведении занимает прекрасный образ
безымянной девушки-революционерки. В биографии ее писатель созна­
тельно оставил много неясных моментов. Она появляется под чужим име­
нем и выдает себя за племянницу помещицы Анфисы Ивановны, в имении
которой поселяется. Девушке двадцать лет. Она ведет обширную пере­
писку с какими-то неизвестными людьми, очень энергична, находчива и
предана своему делу, умеет подойти к любому человеку. «С бабами тол­
ковала она о коровах, о телятах, о том, какую вообще жалкую участь тер­
пит баба в крестьянской семье; с мужиками — о подушных окладах, о нуж­
дах их, господстве капитала над трудом, о волостных судах и сходках,
о безграмотности старшин и грамотности волостных писарей».1 Не зная
устали, девушка бродит по окрестным селам, посещает ярмарки, изучает
экономику крестьянской и торговой жизни. Крестьян она резко осуждает
за их пассивность и пьянство. Среди населения уезда она пытается рас­
пространить политические брошюры и воззвания, пробуя (хотя и без­
успешно) вербовать недовольных. Героиня ратует за всеобщее обязатель­
ное обучение, за женскую эмансипацию, резко обличает барский
филантропизм и деятельность земства. Характерной чертой героини яв­
ляется любовь к физическому труду. С увлечением говорит она о заводах
и фабриках, о своей работе на заводе в Шуе. Она утверждает, что «на
заводах и фабриках народ гораздо развитее, что хлебопашество развивает
в человеке мечтательность и идиллию, тогда как машины, перерабатывая
пеньку, шерсть, бумагу, шелк и т. п., вместе с тем незаметно перерабаты­
вают и человеческий мозг» (VI, 29). У девушки несомненно богатый рево­
1 И. А. Салов, Полное собрание сочинений в пятнадцати томах, т. VI, СПб.,
изд. А. Ф. Маркса, стр. 35. Полное собрание сочинений не осуществлено. Вышли
тт. I—VI, 1910. В дальнейшем цитируется это издание. Ссылки на другие источники
оговариваются особо.


САЛОВ

179

люционный опыт. По сведениям жандармерии, она «обвиняется во многих
преступлениях». Как только девушка чувствует опасность преследования,
она исчезает и заметает свои следы. Нагрянувшая полиция находит в ее
комнате пепел от сожженных документов и записку Анфисе Ивановне:
«... расчеты мои оказались неверными, и я принуждена была перенести
свою деятельность на почву более благодарную» (VI, 159). Девушка по­
казана Саловым как революционерка, связанная с рабочими.
Помещики в этой повести, как и в других произведениях Салова, по­
казаны резко отрицательно. С большой силой клеймит Салов деятельность
уездных чиновников и полиции. Выразительна сцена выколачивания не­
доимок с крестьянской бедноты деревни Грачевки. «От меня не уйдешь! —
вопил становой Дуботолков ошалевшей бедноте. — В воду бросишься —
невод запущу! В лес убежишь — лес вырублю!... В землю уйдешь —
землю раскопаю! ... В солому уткнешься — солому подожгу...» (VI, 57).
Дуботолков мечтает «поймать нигилиста». «Вон Ломпетов-то изловил
одного, так сначала денежную награду получил, потом благодарность от
губернатора, затем орденок повесили, а наконец из становых-то в помощ­
ники перевели... На грех ведь ни одного социалиста в моем стане нет.. .»
(VI, 63). Сатирически изображено совещание прокурора, исправника, ста­
нового и жандармского офицера в доме предводителя в связи с обнару­
женными в уезде подметными письмами и брошюрами. Во всех сценах,
в которых фигурируют царские чиновники, автор отмечает их тупость и
полную беспринципность. Обличает Салов и духовенство — «иисусову пе­
хоту» как эксплуататоров крестьян.
Композиция повести сложна и замысловата. В повести несколько
тесно связанных сюжетных линий: мирная жизнь помещицы Анфисы
Ивановны, ее столкновения с властями из-за нежелания выполнять обще­
ственные повинности, ее «драмы», связанные с приездами двух ее пле­
мянниц— мнимой и настоящей; произвол местных властей; горестная
жизнь крестьян; деятельность Мелитины Петровны, связанная с ней
история с крокодилом и, наконец, злополучная история попа Ивана и его
сына Асклипиодота. Главная сюжетная линия основана на обрисовке дея­
тельности Мелитины Петровны и воспроизведения истории с крокодилом.
В эпилоге автор по своему обыкновению раскрывает смысл и значение
произведения. Он говорит о тяжести жизни, о «спертой воде» современ­
ной жизни.
В «Русском вестнике» повесть, появившаяся в майском номере
1879 года, была наполовину сокращена, так что произведение утратило
свой социальный смысл, целеустремленность и законченность. Только
в 1884 году в Собрании сочинений Салова повесть была напечатана в пол­
ном виде. Салтыков-Щедрин тотчас по выходе пятого номера «Русского
вестника» с «Грачевским крокодилом» в письме от 4 июня 1879 года
выражает сожаление по поводу того, что Салов печатается в «Русском
вестнике», а не в «Отечественных записках».1

3
Большое место в произведениях Салова 70-х и 80-х годов занимает
отражение процесса капитализации деревни со всеми его уродливыми фор­
мами и эксцессами.
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 125.


180

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Рисуя сплошь и рядом гротесковые образы торговцев и ростовщиков
в деревне 70—80-х годов, писатель подчеркивает, что появление этих лю­
дей тесно связано с расслоением крестьянства при капитализме. Он пока­
зывает, что мельники, кабатчики, прасолы, мелкие торгаши, арендаторы,
ростовщики вышли из среды крестьянства. После реформы они получили
возможность ловко наживаться, нагло обманывать народ, эксплуатировать
его более жестоко и упорно, чем помещики.
Образы кулаков и купцов-мироедов: Чесалкин («Мельница купца
Чесалкина»), Глотов («Аспид»), Требухин («Грызуны») Уховертов
(«Арендатор»), Обертышев («Ольшанский молодой барин»), Живоде­
ров («Голодовка») и другие — охарактеризованы писателем метко и ярко.
Они до некоторой степени напоминают «столпов» Щедрина, но в то же
время не повторяют их, так же как не повторяют друг друга.
С большой силой изображены кабатчик, мельник и ростовщик Обер­
тышев в повести «Ольшанский молодой барин». Обертышев опутал всех
в уезде цепкой паутиной. Крестьяне работают на него, как крепостные.
Они возводят плотину, роют канавы, косят, рубят лес, пашут поля.
Помещиков он ловко обманывает, захватывая имения. Он открывает в них
кабаки и мельницы и обманом заставляет должников по нескольку раз
оплачивать одни и те же долговые квитанции. Чиновники, фельдшера,
учителя и писари — должники Обертышева, чтобы расплатиться с ним,
они разоряются и в конце концов все-таки попадают на скамью подсу­
димых. В рассказе «Медоломы» показано, как скупщики меда, воору­
женные ржавыми безменами, объезжают на своих возках пчельники, спаи­
вают и запугивают старичков-пчеловодов и скупают у них за бесценок
мед на «убой», т. е. с воском и пчелами. Пауки-ростовщики дают деньги
под большие проценты и не выпускают жертв из своих хищных рук до
самой смерти.
В рассказе «Мужицкая колгота» торгаши Пономарев и Дьячков ловко
перехватывают у крестьян на торгах казенные земли и наживаются, сда­
вая эти земли в аренду крестьянам по самой дорогой цене. Салов пока­
зывает очень убедительно, что учреждение крестьянского поземель­
ного банка выгодно только кулацкой верхушке. Купленные малоземель­
ными крестьянами земли идут снова в продажу и достаются опять Поно­
маревым и Дьячковым, потому что крестьяне не в силах уплатить в срок
взносы.
В рассказе «Голодовка» (1892) живо и очень правдиво показан один
из самых богатых землевладельцев уезда Аким Савватьевич Живодеров.
Сам он из крестьян, был когда-то «тарханом» (скупщиком), хорошо знает
быт, нужды и возможности крестьянства. Говорит о крестьянах мягко,
с жалостью и старается по собственной инициативе «выручать» бедняков,
превращая их в своих должников. «Выручает» он и помещиков, недаром
его мельницу назвали «дворянским банком». Большой капитал скопил
Живодеров продажей пшеницы в голодовку. Закупив ее своевременно по
сходной цене, он продавал ее втридорога, заявляя цинично: «Ведь голодовка-то не каждый год бывает! . . Когда еще дождешься такого года! . .
коммерческому человеку без обмеров и обвесов обходиться нельзя, потому
иной раз только на том и барыши берешь. . .» (IV, 250, 256). Но оправ­
дывая свое хищничество во время народного бедствия, он резко крити­
кует деятельность земства в период голодовки 1892 года: «...земских-то
хлебных магазинов у нас нет ни одного. А будь-ка они..., вот и голо­
довки бы не было. .., ведь земство не барышник и может по чести по­
ступать!» (IV, 256). Характерно откровенное замечание одного из хищ­


САЛОВ

181

ников из повести «Разбитая жизнь»: «По правде сказать, мы дошли до
того, что стыдно стало чего-нибудь стыдиться» (II, 14).
У всех этих торгашей богатые усадьбы. По большим дорогам дви­
гаются обозы, по «чугунке» мчатся вагоны с их товарами. Они — земские
гласные, почетные мировые судьи, директора тюремных комитетов, члены
учебных советов — пользуются почетом в уезде. Они заставляют крестьян
гнуть перед ними спину, кланяться в ноги при встрече, нагло и цинично
попирают человеческое достоинство, грубо издеваются над маленькими
людьми.
Купец Брюханов в рассказе «Паук», встретив на большой дороге
своего должника — крестьянина, не снявшего перед ним шапки, возму­
щенно кричит на него: «Что хочу с тобой, то и сделаю. Хочу канат
совью, а хочу распластаю да посолю, чтобы не протух!» (IV, 159).
Писатель всё время подчеркивает, что сельская буржуазия — враждеб­
ная народу сила. Своим большим рублем она подчинила себе все уездные
учреждения. Крестьянская беднота раздавлена и унижена этой грубой и
наглой силой и не может ей противостоять.
В связи с капитализацией деревни перед Саловым остро встал вопрос
о судьбах русского крестьянства после реформы. Этот вопрос глубоко
волнует писателя потому, что он хорошо понимает трагизм и безвыход­
ность положения крестьян.
В рассказе «Николай Суетный» (1881), получившем, по словам Салова, высокую оценку Салтыкова-Щедрина, 1 показана жизнь среднего кре­
стьянина, умного и серьезного человека, Николая Суетнова, который тру­
дится всю жизнь, но не выходит из долгов и силой обстоятельств, харак­
терных для крестьянского быта, выбит из колеи и обречен на гибель.
Портрет Николая обрисован с живым сочувствием. Это был «тщедушный
мужичок в коротеньком полушубчике, в картузе с разодранным козырь­
ком, с засученными выше колен портками и с рыженькой козлиной бород­
кой».2 Салов подробно говорит о характере, образе мыслей, интересах и
переживаниях героя. Николай никогда не сидел без дела, он работал
суетливо и страстно. «Я до всего охотник, — говорил он, — и до посевов,
и до пчел, и до рыбы. С ружьем тоже хожу.. .».34 Суетной уважал
«обчество», посещал все сходки, но всячески отклонялся от общественных
должностей, откупаясь от них тяжелыми повинностями. Лишних грошей
у Николая, несмотря на упорный труд, никогда не водилось, но гостепри­
имнее его не было на селе человека. Был Суетной на редкость сметлив и
наблюдателен, умел «предсказывать бурю, грозу, дождь и засуху...»/
Чтобы острее и глубже раскрыть образ Суетного, автор всё время про­
тивопоставляет ему образ его двоюродного брата Абрама Петровича, ко­
торый до реформы был захудалым крестьянином, а после 1861 года бро­
сил хлебопашество и превратился в богатого торговца. Спокойно и сытно
живет Абрам Петрович, а Суетной в конце концов был раздавлен проти­
воречиями жизни пореформенной деревни. Он совсем обнищал и с горя
повесился. В конце рассказа писатель рисует два знаменательных
контрастных образа. Это — ободранная молчаливая толпа переселенцев и
шумный «жигулевский барин». Характерен разговор между переселен­
цами и барином:
1
2
3
4

«Исторический вестник», 1906, ноябрь, стр. 508.
«Отечественные записки», 1881, № 10, стр. 544.
Там же, стр. 546.
Там же, стр. 578.


182

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

«— Вы что. .. откуда. . . куда.. . на вольные земли что ли, а? . .
— Далече! отозвался кто-то.
— Далече1 передразнил их барин: на медовую реку с кисельными
берегами...»?
Салов критически относится к крестьянской общине и далек от на­
роднических иллюзий. «Мир», по его словам, соблюдает интересы только
зажиточных крестьян и никогда не оказывает помощи бедноте. В рас­
сказе «Лес» он показывает раздел больших патриархальных семей после
реформы. Старика Дроныча, главу большой семьи, родные дети чуть
не закололи железными вилами за то, что он препятствовал их раз­
делу.
Салов много говорит о талантливости, смелости, решимости, сердеч­
ности и о большой трудоспособности русского крестьянства.
Писатель осуждает черты пассивности в крестьянской массе, неумение
бороться и в то же время показывает, что чувство собственного достоин­
ства живет в трудовом народе и что потенции к борьбе и протесту зало­
жены в наиболее бедном крестьянстве. Он говорит о крестьянах, которые
избивают ростовщиков, ругают в лицо купцов и выступают против них
на сельских сходках. В «Грачевском крокодиле», правда очень глухо, он
рассказывает о массовых крестьянских восстаниях и о воинских расправах
с недовольными.
В замечательном рассказе «Иван Огородников» (1885) Салов рисует
яркий образ талантливого крестьянина-самоучки, которого односельчане
зовут «смутьяном» и «говоруном». В связи с тяжелой семейной драмой
он покинул родную деревню и 15 лет странствовал по всей Руси. Вер­
нувшись обратно, он мучительно переживает нищету и бескультурье род­
ной деревни. На сельских сходках он смело клеймит всех заправил
деревни — старшину, писарей, судью и особенно гневно обрушивается он
на хитрого кулака — попа Егория. Иван умен, упорен, инициативен, исклю­
чительно трудолюбив й на редкость пытлив: «Иной камень-то в руку
возьмешь — железо чистое, так бы и расплавил его, а есть ли в этом камне
железо чистое, али нет, — не знаем. А то вдруг какой-то уголь попадется,
да светлый такой... поковыряешь..., понюхаешь, да так и бросишь...
А может его не бросать, а искать да раскапывать надоть. . . Вон люди,
говорят, из крапивы холст ткут, из моха водку гонют; но правда-ли это
или одна брехотня — тоже не знаем... Исходил я... пол-России..., видел
много деревень, сел, станиц, городов, а еще более того людей... И везде-то
сидит темный человек».1
2 Иван задумывает делать машинное масло из репья
для общей пользы. Опыты удаются. По совету студента он посылает
образчик масла в городскую лабораторию, которая дает прекрасный отзыв
о качестве масла. С помощью жены он строит мельницу-маслобойку, но тут
против Ивана ополчаются кулаки. Он попадает под суд и гибнет.
Интересны образы разночинцев у Салова. В «Ольшанском молодом
барине» Салов рисует яркий образ учителя Любомудрова. Это — человек
протестующий против современных ему порядков и готовый к беспощад­
ной борьбе. Любомудров постоянно подвергается арестам, но не сми­
ряется и не падает духом. «. . . сама раздраженность, — говорит Любомуд­
ров либеральному молодому помещику, — есть продукт плебейства. Сытый
не раздражается; мы же, плебеи, начинаем раздражаться с первых дней
появления нашего на свет... Мы умеем порицать гадость в других, и по­
1 «Отечественные записки», 1881, № 10, стр. 612.
2 «Новь», 1885, № 5, т. II, стр. 75.


САЛОВ

183

рицаем так громко и настоятельно, как вам, людям не раздраженным,
никогда не удается. Вы порицание выразите мимоходом, а мы — с ожесто­
чением. Мы готовы головы свои сложить ради торжества истины... Не
заточать нужно нас, ибо заточают не нас, а правду, которой мы всетаки же служим так или иначе» (III, 184—185).
Крестьянству Салов противопоставлял не только сельскую буржуа­
зию, но также помещиков, чиновников, попов, одним словом всех тех, кто
живет за счет народа и высасывает у него все соки.
Всех этих представителей привилегированных классов писатель счи­
тает паразитами и называет грызунами: «Уж больно шельмоваты... Ни­
чем не запрешься от них, всюду пролезут... Всё-то им надо, и всё-то это
они к себе в нору тащат..., проклятые, как раз без хлеба оставят! Ох, и
беда только, беда, где эта тварь разведется!» (рассказ «Грызуны»,
IV, 66).
Помещики показаны у Салова как класс, обреченный историей на
уничтожение. Писатель создает в рассказе «Николай Суетной» образ
жигулевского барина, который то и дело крутится вихрем на тройке
с бубенцами по проезжей дороге, «шум бубенцов, экипажа и лошадей
наполняет всю окрестность».1 Барин ничего не делает, собирает всюду
сплетни и заставляет крестьян правдами или неправдами работать на него.
В рассказах Салова дана целая галерея комических образов помещиц,
напоминающих Коробочку Гоголя, — это всё старухи-скопидомки, эго­
истки, обжоры и тугодумки. Они ловко обделывают свои темные делишки,
их ничто не интересует, если только дело не идет о погоне за рублем и
о собственной утробе. Эти старушки хорошо умеют использовать кресть­
янский труд.
Но критика помещиков у Салова не везде достаточно остра и после­
довательна: в его произведениях встречаются противоречия, а иногда он
скатывается к либерализму. Так, в рассказе «Добрая Христина Макси­
мовна», в котором автор довольно зло иронизирует над помещицей, эта
ирония в ряде мест неожиданно сменяется слащавой идеализацией добро­
соседских отношений помещицы и крестьян.
В произведениях 70-х и 80-х годов Салов отражает ненависть народа
к чиновникам, которые обирают и всячески обижают народ. Судьи, из­
бранные обманным путем, решают дела в пользу богатых.
Много рассказов Салова 70—80-х годов посвящено городской бед­
ноте. Эти рассказы о жизни мелких чиновников, ремесленников, проститу­
ток, бесприютных детей, затравленных семинаристов написаны в традиции
Некрасова и отчасти ранних произведений Достоевского. В «Маленьком
покойнике» описана печальная жизнь многодетного полунищего чиновника
Гелиотропова, которому не на что похоронить сына, а на очереди новое
прибавление семейства. Горестна участь юной модистки, которую соблаз­
нил «ласковый барин» и толкнул на путь проституции («Ласковый ба­
рин»). В повести «Несобравшиеся дрожжи» двадцатилетняя Надежда
Ивановна, мечтающая о трудовой жизни на пользу обществу, уходит от
богатого мужа с учителем Оршадским. Вскоре Оршадский, не вытерпев
нищенской жизни, бросает молодую женщину. Она с увлечением начинает
работать в школе, но ее вызывает по этапу муж, и несчастная женщина
лишает себя жизни.
От внимания писателя не ускользают и образы бесприютных детей,
жертв общественного строя (рассказы «Беспризорный», «Крапивники»).
1 «Отечественные записки», 1881, № 10, стр. 612.


184

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

В последнее десятилетие жизни (1892—1902) Салов, разбитый пара­
личом, совершенно оторван от живой действительности. Он вынужден
диктовать свои произведения. Это обстоятельство налагает отпечаток на
произведения этого периода. В творчестве Салова нет прежней остроты
обличения. Он всё свое внимание заостряет на бытописи и на жанровых
сценах. Лучшими произведениями Салова этой поры являются повесть
«Практика жизни», роман «Уютный уголок» и рассказы «Филимон и Бав­
кида», «Синий чулок», «По красному зверю».
Интересна повесть этого же времени «Тернистый путь», в которой
Салов изобразил доктора Лопатина, вышедшего из крестьянской среды, но
порвавшего навсегда с нею. Доктор сближается с представителями ари­
стократии и в конце концов покидает Россию, соблазнившись службой на
испанском пароходе. Салов резко осуждает ренегатство и космополитизм
Лопатина.
В последний период своей жизни Салов пишет также пьесы. Еще
в юности писатель страстно любил театр и даже участвовал в массовых
сценах. В 50-е годы Салов пытался переводить французские мелодрамы.
В 1854 году отдельным изданием были напечатаны его оригинальные
пьесы «Битва под Ахальцихом» и «Каритан». Слабые во всех отношениях,
эти пьесы вызвали резкую критику в «Современнике». Ряд пьес Салова,
появившихся в 90-е годы, были переделкой его повестей и рассказов —
таковы «Дармоедка», «Степной богатырь», «Степь-матушка», «Золотая
рыбка», «Гусь лапчатый» и другие.
Некоторые из его пьес были запрещены цензурой, в том числе
«Птичка перелетная», в которой обличалось высшее чиновничество. Эта
пьеса написана живым и сочным языком. Персонажи жизненны и сце­
ничны. Как в языке, так и образах заметно стремление автора следовать
традициям Островского. Некоторые пьесы, созданные в последние годы
жизни писателя, пользовались успехом на сцене еще в начале XX сто­
летия.
В лучших своих произведениях Салов, следуя традициям критиче­
ского реализма, изображает типические факты и явления, которые в своей
совокупности характеризуют систему социальных отношений. Во многих
произведениях, как, например, в «Грачевском крокодиле», писатель при­
бегает для создания типических образов к гиперболизации и гротеску.
Однако реализм Салова был ограничен. Его образам недостает широкого
обобщения и глубокого психологического анализа.
Язык произведений Салова отличается ясностью, точностью и дина­
мичностью.
В речевую ткань Салов любит вкрапливать разговорную народную речь
с ее гиперболизацией, с обилием пословиц и прибауток, с уменьшитель­
ными и ласкательными словечками и, наконец, с своеобразием диалектиз­
мов. В творчестве Салова этот прием имеет серьезное основание: ведь все
герои его произведений — жители медвежьих углов, почти не испытавшие
влияния литературы.
Талант Салова ценил Салтыков-Щедрин, напечатавший значительное
количество его произведений в «Отечественных записках» 70-х и 80-х го­
дов. В письме М. М. Стасюлевичу от 6 января 1885 года Салтыков писал:
«Есть и еще один писатель, который пишет не много, но хорошо. Это —
Гаршин... То же самое я сказал бы о Салове...»? Рецензент журнала
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XX, 1937,
стр. 125.


САЛОВ

185

«Дело» писал в связи с выходом Собрания сочинений Салова: «Харак­
теристическая черта симпатичного дарования г. Салова состоит в полней­
шей искренности и правдивости... Как беллетрист, г. Салов с полным
правом мог бы сказать о себе: mon verre n’est pas grand, mais je bois dans
mon verre.. J Салов хорошо знает жизнь деревни, вернее, одну сторону
этой жизни, но сторону в высшей степени существенную и современную.
Он рассказывает... о хищнической деятельности Разуваевых и Колупае­
вых. . .».1
2 Произведения Салова печатались не только в журналах, но
выходили также и отдельными изданиями. В 1885 году вышло двухтомное
собрание сочинений в издательстве Вольфа, а в 1909 году было задумано
пятнадцатитомное собрание сочинений в издательстве Маркса, вышедшее
не в полном объеме, и в которое многие значительные произведения писа­
теля не вошли. Произведения Салова переводились на французский,
немецкий и английский языки. Золя с уважением отзывался о его твор­
честве, трезвом реализме писателя.
Произведения Салова проникнуты искренней любовью к трудовому
народу и резкой критикой его эксплуататоров. В письме к Р. И. Сементковскому 17 ноября 1898 года Салов писал: «Не лечить надо народ, а учить,
только не тому, чему учат его, былому, да быльем поросшему, а тому, что
зарождается и должно бы процветать в наше время.. .».3

1 Мой стакан не велик, но я пью из собственного стакана.
2 «Дело», 1884, № 2, стр. 46—47.
8 Р' к'>писнын отдрл Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 446, № 240.


ГЛАВА IV

Боборыкин

оборыкин — самый плодовитый буржуазно-либеральный писа­
тель в России конца XIX—начала XX века. Романист, новеллист,
драматург, мемуарист, критик, литературовед, театральный рецен­
зент, публицист и переводчик, Боборыкин свыше 60 лет зани­
мался литературой. Несмотря на злободневность затронутых им тем, не*
смотря на несомненную эрудицию и бойкий язык писателя, его произведе­
ния не имели успеха в широких кругах русского общества. Критики самых
различных направлений относились сурово к литературной продукции Бо­
борыкина, и только его немногие произведения получили в той или иной
степени положительную оценку. Причиной такого отношения к Боборыкину
является его отход от основных путей развития русской литературы, от
критического реализма. Объективизм и эмпиризм, неумение отражать ти­
пическое в жизни, торопливость и небрежность письма, натуралистиче­
ские излишества резко ограничили возможности писателя.

Б

1
Биография Боборыкина нашла широкое отражение в ряде его романов
и в мемуарах.
Петр Дмитриевич Боборыкин родился 15 (27) августа 1836 года в Ниж­
нем Новгороде, в состоятельной помещичьей семье. После окончания гим­
назии в 1853 году он поступил в Казанский университет на юридический
факультет по камеральному отделению.
В 1855 году в начале третьего курса, побуждаемый интересом к химии,
Боборыкин переводится в Дерптский университет на физико-математиче­
ский факультет. В Дерпте он изучает также и медицину.
В 1860—1861 годах он выступает на литературном поприще с драма­
тическими произведениями — пьесами «Фразеры», «Однодворец» и «Ребе­
нок», которые были приняты для постановки в императорских театрах.
В конце 1860 года Боборыкин после окончания курса в Дерптском универ­
ситете переезжает в Петербург. Он стоит на умеренных либеральных по­
зициях, проявляя слабый интерес к социальным вопросам, держится в сто­
роне от «Современника» и становится сотрудником «Библиотеки для чте­
ния», которой руководил в то время Писемский. Здесь печатались фелье­
тоны Боборыкина под псевдонимом «Петр Нескажусь».
В своих фельетонах он сплошь да рядом высмеивает «нигилистов» и
восстает против демократических принципов Чернышевского, что вызвало
соответствующую отповедь «Искры».


БОБОРЫКИН

187

П. Д. Боборыкин.
Гравюра на стали с фотографии 1880-х годов.

В 1862 году Боборыкин начинает печатать свой автобиографический
роман «В путь дорогу». Около этого времени он получил от деда Григорьева
большое наследство и в феврале 1862 года приобрел «Библиотеку для
чтения». Журнал, несмотря на то, что писатель привлек к сотрудничеству
молодых демократических писателей — Левитова, Щапова и других, в це­
лом пользовался плохой репутацией в прогрессивных кругах. В редакции
журнала говорили о резком тоне «Современника» и «Русского слова», о по­
ходе «против очеркивателей».1 В 1864 году на страницах журнала по­
явился антинигилистический роман Лескова «Некуда», и это окончательно
опорочило Боборыкина в глазах прогрессивного читателя. В 1865 году под­
писка на журнал пала так низко, что Боборыкину пришлось его закрыть.
Ликвидировав «Библиотеку для чтения», Боборыкин уехал за гра­
ницу, где провел около пяти лет, лишь изредка приезжая в Россию. За
границей, в обстановке резких социальных контрастов капиталистического
общества, он начал проявлять более серьезный интерес к политическим и
социальным вопросам. Будучи корреспондентом газет, Боборыкин стал бы­
вать на митингах и политических конгрессах. В 1868 году он присутствовал
на Брюссельском конгрессе I Интернационала. Впоследствии в своих вос­
1В. Острогорский. Из истории моего учительства. Изд. 2-е, СПб., 1914,
стр. 156.


188

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

поминаниях Боборыкин отмечал огромное значение этого конгресса для
дальнейшего знакомства «с миром рабочей массы».1
В Париже в этот период Боборыкин встречался с Герценом, Огаре­
вым, Лавровым, Бакуниным. Интерес Боборыкина к общественным и по­
литическим вопросам обратил внимание редакции «Отечественных запи­
сок», и в апреле 1870 года он получил предложение от Некрасова написать
роман для «Отечественных записок». «Вы, конечно, избегнете того, — пи­
сал Некрасов, — что нам не совсем по вкусу и на что указание найдете
в рецензии на одно из Ваших произведений, помещенной в „Отечествен­
ных записках“».2 Некрасов намекал на суровую рецензию Салтыкова на
роман «Жертва вечерняя». В 1871 году Некрасов поручил Боборыкину за­
ведование иностранным отделом «Отечественных записок». В том же году
Боборыкин по специальному поручению редакции журнала едет в Париж
для составления корреспонденций о Парижской Коммуне. Он присутствует
на версальском суде над коммунарами. В «Отечественных записках» были
напечатаны только две статьи Боборыкина о парижских событиях под
названием «На развалинах Парижа». «Первые две статьи содержали мои
личные впечатления, — писал Боборыкин в своих воспоминаниях,—
а третью — „Очерк истории Коммуны“ редакция не решалась пустить
„страха ради цензорска“.. .».3
В редакции «Отечественных записок» к Боборыкину благосклонно от­
носился только Некрасов, повидимому, надеявшийся на возможность его
разрыва с либерализмом. М. Е. Салтыков и Г. 3. Елисеев открыто выска­
зывали свое отрицательное отношение к Боборыкину. Салтыков писал:
«Еще две-три статьи подобных... лекциям Боборыкина. .. и репутация
журнала, конечно, пошатнется».4
С 1876 по 1891 год Боборыкин живет преимущественно в России. Он
пишет романы, рассказы, статьи, читает лекции, преподает теорию и прак­
тику театрального искусства. Печатается Боборыкин в эти годы главным
образом в «Вестнике Европы», «Русском вестнике», «Северном вестнике»,
«Русской мысли», «Всемирном труде» и других журналах.
Затем Боборыкин навсегда покидает Россию. Он резко эволюциони­
рует вправо и порывает окончательно с теми весьма ограниченно демокра­
тическими настроениями, которые ранее делали возможным его сотрудни­
чество в прогрессивных журналах. Характерен неопубликованный днев­
ник Боборыкина за октябрьские дни 1905 года.56Писатель испытывает всё
время ужас перед революцией и стоит на стороне правительства. «Жизнь
только на студенческих сходках и рабочих митингах, но устремляться туда
нет особенной охоты». Писатель с восторгом встречает манифест 17 ок­
тября, утверждая: «...17 октября 1905 года такая же эра для России
как бегство из Мекки в Медину для магометан». В этих откровенных
строчках дневника четко и определенно раскрывается реакционная сущ­
ность мировоззрения писателя.
После Великой Октябрьской революции писатель не вернулся в Рос­
сию и остался в Италии. К концу жизни он начал писать свои мемуары, но
не довел их до конца. Умер он в 1921 году в Лугано.
1 «Литературное наследство», кн. 51—52, 1949, стр. 130.
2 Н. А. Некрасов, Собрание сочинений, т. V, М., 1952, стр. 171.
3 «Литературное наследство», кн. 51—52, стр. 138.
4 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 68.
6 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 29, он. 1, № 9.


БОБОРЫКИН

189

2
Продукция Боборыкина колоссальна. По подсчету С. А. Венгерова,
она только к 90-м годам выразилась в восьмидесяти увесистых томах.
В 80-х и 90-х годах вышли два двенадцатитомных Собрания сочинений Бо­
борыкина, в которые вошла незначительная часть произведений писателя,
причем произведения Боборыкина в каждом собрании различны, не повто­
ряют одно другое. Плодовитость писателя являлась мишенью насмешек
и карикатур, и был даже создан термин «боборыкать».
Преобладающим жанром в художественном творчестве писателя сде­
лался роман. Писатель не только написал несколько десятков романов, но
также был автором ряда работ по истории и теории этого жанра. В рома­
нах Боборыкин выступает в основном как бытописатель буржуазии.
В первом романе «В путь дорогу» (1862—1864) обнаружились уже все
основные особенности писателя как романиста. Сюжет беден и лишен вы­
думки. В романе нет композиционной четкости и собранности. Действие
развивается вяло и однотонно. Характеры и портреты действующих лиц
раскрыты поверхностно и небрежно. Главный герой романа — Борис Телепнев, которого автор хотел показать пылким и волевым юношей, изобра­
жен статично и схематично. Это трезвый, совершенно сложившийся эгоист,
у него нет присущей его возрасту юношеской живости, отсутствует инте­
рес к книгам и к общественной жизни. Главное в жизни Бориса — его лю­
бовные похождения. Безучастно и вскользь описаны крепостные и дворо­
вые Телепневых. Изображая университет, писатель главным образом
останавливается на пьяных пирушках и любовных похождениях студентов.
Боборыкина не интересует та студенческая молодежь, которая была охва­
чена в эти дореформенные годы чувством протеста против деспотизма са­
модержавия и была полна сочувствия народу.
Роман «В путь дорогу» имел незначительный успех в буржуазных
кругах и вскоре был по справедливости забыт. В 60-х годах Боборыкин
написал также небольшой роман «Жертва вечерняя», который цензурой
был вскоре изъят за порнографическое содержание. В этом романе Бобо­
рыкин изобразил светский разврат, афинские вечера и проституцию. Роман
написан в форме исповеди молодой вдовы — Марии Михайловны, развра­
щенной пожилым писателем Домбровичем, поклонником «чистого искус­
ства» и врагом «нигилизма, реализма и социализма». Роман подвергся
резкой критике Салтыкова и Ткачева. Салтыков в статье «Новаторы осо­
бого рода» обрушился на писателя за то, что тот «взглянул на хлам совсем
не так, как на признак известного общественного строя, а просто как на
хлам, и в этом качестве нашел его достойным изучения».1
В 70-е годы Боборыкин в своих произведениях вплотную подходит
к вопросам современности и раскрывает свои позиции и общественные ин­
тересы. В романе «Солидные добродетели», напечатанном в «Отечествен­
ных записках» (1870), он изображает различные категории либеральной
интеллигенции конца 60-х годов. К первой категории относится множе­
ство людей — профессор не у дел, корреспондент промышленной выставки
в Париже Крутицын, его тетка — помещица Елена Петровна, врач Шве­
цов, сапожник Филибер, человек без всякой профессии Ломов, студент
Турусов и еще десятка два русских, праздношатающихся по Москве, Па­
рижу и Вене. «Выкинуть их могло только море, — пишет Боборыкин, —
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, 1937,
стр, 72.


190

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

чреватое болью, неурядицей, глухим напором сил, рвущихся к свету и
шири, куску хлеба и мирской правде.. .»Л Крутицына Боборыкин изобра­
жает «народником», который относится с любовью и уважением к трудо­
вому народу и считает своим долгом трудиться для него, чтобы искупить
грехи своего класса. Но трудиться для народа Крутицын не умеет и при­
знается в этом сам. По мнению Крутицына, только наука и культура мо­
гут изжить противоречия и стать посредниками между трудом и капиталом.
«Пузатый капитал», не выпуская из рук «мошны», обязан «быть человеч­
нее». Люди, прошедшие «долгий искус положительной науки», должны на­
учить батраков, как «сплотиться» и «добыть в свои руки альфу и омегу
коллективного труда — орудия» (стр. 49).
Русский эмигрант — сапожник Филибер, бывший драгун и помещик,
в Париже пытается создать трудовую общину и кооперацию, но терпит не­
удачу. Сапоги Филибер шьет прескверные, плохо работают и другие его
русские «товарищи», которые «любят больше лясы точить» (стр. 291).
Студент Турусов шатается по столицам Европы, стремясь «набраться
идеологии». Но в этом деле он совсем не преуспевает, так как ему мешают
любовные дела. Вообще всех этих «шатунов» в Париже несметное число.
Целый ряд сцен, в которых они фигурируют, отличается грубым натура­
лизмом.
К людям «солидных добродетелей» Боборыкин относит земцев, кан­
дидатов наук, буржуазных деятелей.
Особое место среди «солидных добродетелей» занимает образ химика
Прохорова. Прохоров — богатый землевладелец, живущий в Париже за
счет ренты. Космополит, враг социализма, он пользуется большим уваже­
нием среди своих соотечественников, так как в несчастье оказывает им мо­
ральную помощь. По мнению многих «мечтателей», «он единственный че­
ловек, который проживает деньги и тратит время не зря» (стр. 309). Этот
бесстрастный, бесцветный идеолог буржуазии является как бы двойником
самого автора. Идеализируя этот образ, автор откровенно раскрывает свои
позиции идеолога буржуазии.
Три больших романа Боборыкина — «Дельцы» (1872—1873), «Китайгород» (1882) и «Василий Теркин» (1892) посвящены русской буржуазии.
Роман «Дельцы», написанный в эпоху акционерной горячки и ажио­
тажа, показывает превращение русского дворянства в буржуазию. Дей­
ствие романа происходит в Петербурге и сосредоточивается в деловых
сферах. На первый план выдвинут финансовый туз из генералов — Саламатов, мастер добыть права на железнодорожные концессии и организо­
вать дутые промышленные компании. Он глубоко уверен в своем могуще­
стве и в тесном кругу других дельцов заявляет: «Все нам принад­
лежит в сей болотной столице, а, стало, и в остальном любезном отече­
стве...» (II, 379).1
2 Вторым представителем дельцов является адвокат Воротилин — совершенно беспринципный человек, который берется за лю­
бое дело раз оно выгодно. Третий образ дельца — публицист Малявский,
который сумел себя так поставить, что «все тузы к нему обращаются, чуть
что-нибудь надо публике представить в приличном мундире» (I, 130).
Четвертый тип дельца — Кучин, пожилой человек, деятель по филантро­
пической части, особенное внимание уделявший устройству своих любов­
1П. Д. Боборыкин. Солидные добродетели. Изд. Е. П. Печаткина, СПб., 1871,
стр. 376. В дальнейшем цитаты из романа приводятся по этому изданию.
2 П. Боборыкин. Дельцы, тт. I—II. СПб., 1874. В дальнейшем цитаты из
романа приводятся по этому изданию.


БОБОРЫКИН

191

ных дел. Боборыкин в этом романе относится к «дельцам» резко отрицацательно. Дельцы для него — хищники, «пройдохи», эксплуататоры. Он
противопоставляет им «честного дельного человека» — Алексея Прядильникова, который не умеет брать кушей, за что его называют «идиотом».
Показывает писатель также и жертвы эксплуатации, не вскрывая при этом
классовых противоречий.
В «Китай-городе», написанном десять лет спустя после «Дельцов», изо­
бражена широким планом капитализированная Москва конца 70-х—начала
80-х годов. Сквозь весь роман проходит глубоко реакционная идея необ­
ходимости единения дворянства и буржуазии. Буржуа в этом романе вы­
ступают как прогрессивные деятели и представители общенациональных
интересов. Они изображены как преемники политической силы и культур­
ных традиций дворянства.
Галерея дельцов в «Китай-городе» многочисленна и разнообразна.
Образы «дельцов» распадаются на три категории — капитализированные
дворяне, просвещенные купцы и купцы старого закала. Всем этим «дель­
цам» противопоставляются оскудевшие дворяне, стоящие не у дел.
Оскудевшее дворянство, превратившееся в «мертвецов» и паразитов,
Боборыкин изображает довольно верно, прежде всего в лице семьи Дол­
гушиных, родственников Палтусова. Старший сын Ники превратился
в «шулера» и «альфонса», отец идет в надзиратели табачной фабрики,
дочь Тася выходит замуж за купца. Дворянские кварталы напоминают
«катакомбы», в них «нет жизни. У подъездов хоть бы одна карета стояла.
В комнатах темнота. Только где-нибудь в передней и угловой горит „эко­
номическая“ лампочка».1
Как отметил критик «Отечественных записок», писатель в этом ро­
мане сам подчиняется обаянию изображаемых «дельцов» и начинает ду­
мать совершенно так, как это прилично какому-нибудь замоскворецкому
тузу. Так, характеризуя главу крупной фирмы Взломцева, он пишет с уми­
лением: «.. . от него кормилось целое население в тридцать тысяч прядиль­
щиков, ткачей и прочего фабричного люда» (I, 100). «Воззрение, — едко
замечает критик, — достойное самого Кит Китыча».2
Образы героев романа разнообразны, но даны весьма поверхностно.
Автор не выделяет типичных черт характера, не создает запоминающихся
портретов.
Писатель вводит читателя во все цитадели капитала — биржу, банки,
фабрики сукон, амбары, склады. С мельчайшими подробностями описано
роскошное убранство хором буржуазии — спальни, будуары, кабинеты,
столовые, залы, зимние сады. Весь тон описания сытой Москвы необы­
чайно тенденциозен. Автор стремится показать, что капитализм осчастли­
вил всё население в городе. В романе нет ни слова о жизни рабочих квар­
талов, о нищих и бездомных.
Но по сравнению с другими романами Боборыкина «Китай-город» яв­
ляется наиболее удачным. Несмотря на обилие эпизодов, на пестроту за­
рисовок и натурализм метода, он имеет некоторое познавательное значе­
ние, особенно для характеристики нравов русской буржуазии. Этим и
объясняется тот факт, что «Китай-город» — единственное произведение
Боборыкина, которое было переиздано в советское время.
1 П. Д. Бобо рыкин, Собрание романов, повестей и рассказов, т. I, СПб., изд.
А. Ф. Маркса, 1897, стр. 226. В дальнейшем цитируется ето издание (тт. I—XII, 1897).
Ссылки на другие источники оговариваются особо.
2 «Отечественные записки», 1883, № 10, отд. XIII, стр. 181.


192

ПРОЗА 70—60-х ГОДОВ

К «Китай-городу» примыкает роман «Василий Теркин» (1892), ри­
сующий капитализм в другом аспекте. В этом романе всё повествование
развернуто вокруг личности одного «идеального» купца Василия Теркина,
образ которого автор пытается раскрыть во всей его психологической пол­
ноте.
По замыслу писателя, Василий Теркин — капиталист особой катего­
рии, сумевший совместить «делецкую карьеру» с идеями «гуманности и
братства». «Он не для „кубышки“ работает, а для общенародного дела»
(XII, 225), потому что хочет «служит правде» (XII, 182). Теркин, вышед­
ший сам из народа, «даст полный ход всему, что в нем кроется ценного,
на потребу родным угодьям и тому же трудовому и обездоленному люду»
(XII, 354). Боборыкин, рисуя образ Теркина, подчеркивает, что он —
Теркин — приемыш крестьянина-«смутьяна». Но смутьянство приемного
отца Василия Теркина особого рода. По словам его односельчан, он ни­
когда не мог столковаться с крестьянской беднотой, мечтал быть скупщи­
ком и метил в купцы. Проповедуя честность и обличая «распусту», Васи­
лий Теркин сошелся с чужой женой и на украденные ею деньги купил свой
первый пароход «Батрак». С юных лет Теркин мечтает о дворянском при­
вольном зажиточном житье. Крестьянскую массу он презирает. С нена­
вистью относится Теркин и к пролетариату: «Мастеровщина! Заводская
голытьба, пьяная, ярыжная, франтоватая, развратная, оторванная от сохи
и топора..., крестьянству надо сначала копейку сколотить, а потом уже
о спасении души думать. Но разве мужик скопит ее фабричной лямкой?»
(XI, 295).
Несмотря на отдельные реалистические элементы воспроизведения
купеческой психологии в образе Василия Теркина, в целом этот образ яв­
ляется ложным. Горький отметил, что Теркин похож не на купца, а на
либерального интеллигента. «На мой же взгляд, — писал Горький, —ге­
рой Боборыкина размышлял так же, как размышляла часть интеллигенции
в конце 80-х годов, та ее часть, которая была разбита и подавлена реак­
цией после разгрома самодержавием террористов-народовольцев. Настрое­
ние этой интеллигенции можно назвать „анархизмом побежденных“,
философское оформление этого анархизма было взято частью из „Записок
из подполья“ Достоевского, но больше из книг Фридриха Ницше, с фило­
софией которого интеллигенция ознакомилась по статьям в журнале „Во­
просы философии и психологии“ в 1892 году».1
Ряд других произведений Боборыкина — романы «Из новых» (1887),
«На ущербе» (1890), «Перевал» (1894), «Ходок» (1895) и повесть «По­
умнел» (1890)—продолжают тематику романа «Солидные добродетели»
и ставят вопрос об «исторической миссии» русской либеральной интел­
лигенции. Все эти романы не представляют даже познавательного
интереса.
В конце 90-х годов Боборыкин касается в своем творчестве новой
темы — пролетариата в России. В романах «По другому» (1897) и «Тяга»
(1898) писатель поднимает самые жгучие вопросы современности, говорит
о споре марксистов и народников, о жизни фабрики, о стачечной борьбе.
Романы эти успеха не имели, так как автор обнаруживает в трактовке этих
вопросов незнание изображаемых им явлений и враждебную тенден­
циозность.
Роман «По другому», в котором писатель попытался отразить неко­
торые моменты спора марксистов с народниками, вызвал резкую критику
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 25, 1953, стр. 308.


БОБОРЫКИН

193

В. Засулич, которая в своей статье назвала этот роман «плохой выдумкой».
Критикуя роман, она верно отметила плохое знакомство писателя с миро­
воззрением марксистов и народников и непонимание их спора. Замечания
В. Засулич по этому поводу Ленин называет «прекрасными замечаниями» 1
и цитирует их.
В. Засулич правильно отметила также небрежность и нехудожественность романа, который, по ее мнению, является «обозрением». Образы
действующих лиц бесцветны и нежизненны. Народник Рассудин, о кото­
ром автор говорит как о талантливом человеке и писателе, «умственном
вожаке», в спорах с марксистом Шемадуровым и в беседах с декаденткой
Студенцовой проявляет свою ничтожность и «умственную беспомощность».
Образ «экономического материалиста» Шемадурова сделан схематично и
сухо, путем обработки «кратких характеристик», «попадавшихся чуть ли не
в каждой книжке „уважающего себя“ журнала». Причем «г. Боборыкин
не исчерпал имевшегося под руками материала — он взял из него лишь
то, что было необходимо для роли». Плохи и второстепенные персонажи.
Создавая образы своих героев, Боборыкин «ограничивается почти одним
только описанием наружности своих действующих лиц, а затем заставляет
их разговаривать и размышлять о себе самих и друг друге». . .2 В этих об­
разах и в содержании романа нет правды, а есть только «плохая вы­
думка».
Роман «Тяга» писался Боборыкиным в знаменательные дни в исто­
рии рабочего движения. Летом 1896 года под руководством «Союза борьбы
за освобождение рабочего класса» происходила забастовка. Бастовали
30 тысяч рабочих петербургских текстильных фабрик. Под напором этой
забастовки царское правительство вынуждено было издать в 1897 году
закон, ограничивающий рабочий день до 1172 часов. До этого закона ра­
бочий день не был вообще ограничен. Эти события повысили интерес
общества к фабрике и в то же время изменили до некоторой степени отно­
шение либеральной интеллигенции к классовой борьбе «... либерализм, —
писал Ленин, — когда рабочее движение несколько окрепло, не решается
уже отрицать классовой борьбы, но старается сузить, обкарнать, кастри­
ровать понятие классовой борьбы».3
Боборыкин, обладая способностью быстро откликаться на новые мо­
менты в жизни общества, свой роман «Тяга» написал с позиций указан­
ной тенденции в либерализме.
Действие романа происходит на большой ткацкой фабрике в цен­
тральной России. На фабрике шесть тысяч рабочих, из них две тысячи
ткачей. Хозяева — либеральные люди. При фабрике — ясли, приют, боль­
ница, родильный дом, читальня, библиотека, залы для концертов, спек­
таклей и танцев. В романе противопоставлены образы двух рабочих —
ткача Ивана Спиридонова и рисовальщика Антоши Меньшова. На этом
противопоставлении и основано развитие действия. Спиридонов написан
автором живо и с заметной симпатией. Это и понятно, так как Спиридонов
тесно связан с мелкобуржуазной стихией, которая близка Боборыкину.
У Спиридонова сохранилась очень сильная тяга к деревне, и ему дорога,
по собственному признанию, «власть земли». К политической пропаганде,
к революционным методам борьбы он относится отрицательно.

1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 2, сто. 489.
2 «Новое слово», 1897, № 12, стр. 15—16.
8 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 98.


194

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Спиридонов агитирует против стачечной борьбы и испытывает страх
перед «тайными агентами» и запретной литературой, стоит за либераль­
ные формы протеста и уверен, что культурные начинания ведут к улучше­
нию рабочей жизни. Он — председатель общества трезвости, религиозен.
Меньшов — человек другого рода, это — пролетарий по сознанию, рево­
люционер. Он крепко связан со своей партией. Получает письма с инструк­
циями из Москвы и из Орехова-Зуева, накануне стачки с ним ведет пе­
реговоры приехавший из центра «тайный агент». В Меньшове уже изжиты
рабские инстинкты, он не разрешает себя «тыкать», не терпит унижения.
Его раздражают остатки мелкобуржуазного сознания в рабочей массе.
Ивану Спиридонову он заявляет: «... мошна не перестанет заедать того,
кому животы подвело от кислого кваса и прогорклой капусты, пока из
вас та же фабрика не выест все мужицкое!».1 Его не увлекают, как Спири­
донова, филантропические затеи фабрикантов. Он знает им цену: «Все
это — не то! ... Общество трезвости! Чтения с туманными картинами!
Танцы! Театр! Знаете..., как я все это называю? — ....Затычки!.. Как
нынче газетчики выражаются — диверсия! Отвод глаз или предохрани­
тельный клапан! .. Все это конфетки, чтобы добропорядочность завести
между нашим людом, совсем ручным его сделать. И чтоб он восчувствовал,
как о нем заботятся».2 Меньшов тверд в своих убеждениях и прямолинеен.
Но наряду с изображением этих положительных черт автор, не чувствуя
симпатии к рабочему-революционеру, отмечает в характере Меньшова
много отрицательных сторон, которые делают образ непривлекательным.
Автор показывает пренебрежение Меньшова и даже его нелюбовь к не­
культурной инертной рабочей массе. Меньшов заявляет, что ему «души
своей не класть за тех баранов, которые дают себя стричь, и плетутся туда,
куда их гонит один какой-нибудь гунявый подпасок с хворостиной в ру­
ках».3 К фабрике Меньшов только «пристал». Рабочие его недолюбливают,
называют «аристократом». Желая дискредитировать этого героя. Боборы­
кин вводит в роман эпизод о связи Меньшова с молоденькой, влюблен­
ной швейкой Феничкой, которую он безжалостно бросает и, наконец, за­
ставляет покончить жизнь самоубийством как раз накануне стачки.
В итоге образ Меньшова получился неубедительным. Слабо и схемати­
чески раскрыт также образ Боброва, главного организатора стачки. Автор
рассказывает, что это — энергичный, способный человек, «говорить ма­
стак», хорошо владеет собой, проницательно видит людей, разбирается
в событиях, очень популярен в рабочей массе, особенно среди молодежи,
но не показывает его в действии. Совершенно туманен образ «тайного
агента», приехавшего из центра на фабрику перед стачкой и арестован­
ного ночью на глазах Спиридонова по наущению выследившего его
«хожалого».
В 1908 году Боборыкин снова ставит вопрос о пролетариате и интел­
лигенции в романе «Великая разруха», посвященном революции 1905 года.
Роман явно контрреволюционен. Уже само название романа показывает,
что автор отрицательно относится к революции и трактует ее как разру­
шительную силу. Буржуазный либерал Боборыкин выступает здесь с кри­
тикой демократической интеллигенции совершенно в духе веховцев. Роман
написан вяло и крайне небрежно.
1 «Вестник Европы», 1898, № 5, стр. 31.
2 Там же, № 1, стр. 71.
8 Там же, № 3, стр. 45.


БОБОРЫКИН

195

3
В своих многочисленных романах Боборыкин пытается отразить, как
мы видели, новейшие общественные события и течения общественной
мысли. Подобно хроникеру буржуазной прессы, он ловил явления общест­
венной жизни на лету и запечатлевал их без глубокого анализа, без обоб­
щения. Тургенев в письме к Салтыкову-Щедрину в 1882 году остроумно
высмеял быстроту художественного освоения Боборыкиным актуальней­
ших тем: «Я легко могу себе представить его <Боборыкина> на развалинах
мира, строчащего роман, в котором будут воспроизведены самые последние
веяния погибающей земли. Такой торопливой плодовитости нет другого
примера в истории всех литератур. Посмотрите, он кончит тем, что будет
воссоздавать жизненные факты за пять минут до их нарождения».1
Социальный идеал романов Боборыкина — это буржуазное благопо­
лучие, буржуазная цивилизация и буржуазное производство. Исключи­
тельное место в романе Боборыкина занимает бытопись. С большой кро­
потливостью и тщательностью описаны богатые квартиры с их отделкой и
мебелью, роскошные мужские и дамские туалеты, обеды, завтраки и
ужины, технические детали производства, архитектура городских зданий,
движение на улицах и площадях мировых столиц. Эти описания занимают
чрезмерно много места, они крайне поверхностно и слабо связаны с пере­
живаниями людей, поэтому утомляют читателя, отвлекают от основной
темы. Монотонность романа не оживляется почти никогда лиризмом,
юмором и сатирой. Роман Боборыкина лишен всякого пафоса и вместе
с тем грубо тенденциозен.
Боборыкин изменяет ведущей традиции в развитии русского класси­
ческого романа критического реализма. В его романах немало заим­
ствований из многих русских классических романов, но эти заимствования
носят чисто внешний характер. Прежде всего в романах Боборыкина встре­
чаются мотивы произведений Л. Толстого. В «Дельцах» роман Борщова
с Екатериной Николаевной Повалишиной, ее мучительные отношения
с мужем внешне напоминают отношения Анны Карениной, Каренина и,
Вронского. Судебный деятель Повалишин — явный сколок Каренина.
В «Ходоке» граф Таманцев своим народолюбием, хозяйничанием в своем
имении, поведением в светском обществе и, наконец, своим вначале неудач­
ным романом с Кэт, увлеченной светским щеголем Лещовым, напоминает
Левина и его роман с Кити. Образ роковой светской девушки Ксении
в «Солидных добродетелях», ее любовная игра с Крутицыным, ее надлом
и перманентная скука являются снимком образа Ирины в «Дыме» Турге­
нева. Гротескные сценки со спорами и руганью русских эмигрантов в Па­
риже и Ницце, описанные в романах «Солидные добродетели» и «На
ущербе», восходят к подобным сценам в «Дыме». Много ситуаций, обра­
зов и мотивов взял Боборыкин у Достоевского. В «Дельцах» образ прости­
тутки Авдотьи Степановны похож на образ Настасьи Филипповны
в «Идиоте». Авдотья Степановна — деловая, умная, отзывчивая и в то же
время взбалмошная женщина. Ее отношения с Алексеем Прядильниковым,
чистым и искренним человеком, напоминают отношения Настасьи Филип­
повны с князем Мышкиным. Прядильникова друзья и недруги зовут
«идиотом». После отказа Авдотьи Степановны выйти за него замуж он
попадает в дом умалишенных, а Авдотья Степановна идет странницей
1 А. М. Линин. К истории буржуазного сти\я в русской литературе. Ростов-Дон*
1935, стр. 113 (отдельный оттиск из VI тома «Известий РПИ»).


196

ПРОЗА 70—60-х ГОДОВ

замаливать грехи. Образы детей в «Дельцах» — Лиды и Саши — очень
похожи на образы детей в «Идиоте» и других произведениях Достоев­
ского. Они, зрелые не по годам, живут только жизнью взрослых и играют
активную роль в романе.
Значительные заимствования имеются в романе Боборыкина из
Золя и других французских писателей. Сам Боборыкин, которого критика
настойчиво обвиняла в «золяизме», упорно опровергал утверждение о влия­
нии Золя на его творчество и заявлял, что знакомство его с французским
писателем состоялось тогда, когда он был уже определившимся писателем.

4
Образы героев в рассказах и повестях Боборыкина, написанных глав­
ным образом в 80—90-х годах, несколько убедительнее, нежели в его ро­
манах. Это по большей части люди маленькие, придавленные противоре­
чиями капиталистической жизни. Если в романах Боборыкина главной
героиней была светская женщина, «жрица любви», то в новеллах писателя
выступает почти исключительно скромная труженица, хотя обрисовка этой
героини дана без должной социальной остроты.
В рассказах «У плиты» и «Голубой лиф» — на первом плане старая
кухарка и молоденькая горничная. Описывая их подневольную, полную
унижения и духовного опустошения жизнь, писатель в какой-то степени
пытается показать наличие противоречий в современном ему обществе.
В центре рассказа «Проездом» — милая, серьезная образованная русская
девушка. Упорным трудом она содержит своих маленьких сестер и
братьев, самоотверженно помогает воспитывать детей своему товарищ/,
у которого болеет жена. В рассказе «В отъезд» показана полная трагиче­
ских неожиданностей трудная жизнь молоденькой гувернантки. В рас­
сказе «Морз и Юз», едва ли не лучшем произведении Боборыкина, прав­
диво отражена нищенская жизнь юной телеграфистки. В рассказе «Вторая
от воды» Боборыкин повествует о трудностях и невзгодах маленькой бале­
рины, вышедшей замуж за бессердечного развратного вдовца. Молодая
женщина, изверившись в муже, решается на разрыв с ним и всецело от­
дается воспитанию пасынка. Ей приходится упорно работать и пополнять
свое образование, чтобы содержать мальчика и оказывать ему помощь
в учении. В повестях «Поумнел» и «Изменил» отражена трагедия умной,
хорошей, передовой женщины, муж которой стал ренегатом и карьеристом.
Повесть «Поумнел» встретила широкий отклик у читателя, и словечко
«поумнел» даже стало крылатым. В новеллах и повестях Боборыкина убе­
дительнее психологический анализ. Ему удается в этом жанре запечатлеть
немало живых детских образов. Правдиво и тепло изображены под­
ростки— брат и сестра в рассказе «Горленки». Писатель воспроизводит их
мучительные переживания в связи с ненормальными отношениями роди­
телей. Удался писателю и образ вдумчивого мальчика в рассказе «Вторая
от воды». Психологически верно показаны образы подростков, искалечен­
ных воспитанием в привилегированных закрытых учебных заведениях,
в повести «Поумнел».
Боборыкину принадлежат также свыше тридцати пьес. По своей те­
матике его комедии и драмы ближе к его рассказам и повестям. Злобо­
дневных пьес в драматургии Боборыкина мало. Писатель главным образом
останавливается на личной и интимной жизни своих героев. Из пьес, на­
писанных на социальные темы, следует назвать «Накипь» (1912). В «На­


БОБОРЫКИН

197

кипи» антидемократическую декадентскую молодежь писатель противопо­
ставляет земцам, работавшим по оказанию помощи голодающему населе­
нию. Пьеса, не отличавшаяся художественными достоинствами, была
встречена публикой холодно. В «Смуте» (1909) показана революционная
молодежь, которая противопоставлена ренегату-либералу; последний твер­
дит молодежи об «унизительности» роли революционера и не хочет,
чтобы «зря губили себя». Вся пьеса, написанная с позиций либеральной
буржуазии, по тону напоминает роман «Великая разруха». Пьеса была
запрещена. Запрещенных пьес в драматургии Боборыкина немало. Запре­
щены «Фразеры», «Старые дни», «Первый муж», «Доктор Мошков» и
другие. Многие пьесы допущены к представлению с исключениями в тексте.
Но следует отметить, что цензурный комитет, запрещая пьесы Боборыкина,
осуждал не вольнолюбие писателя, а только скользкие сексуальные темы,
натуралистические рассуждения о браке, разводе и адюльтере. Пьесы Бо­
борыкина написаны в натуралистической манере, небрежно, без серьезной
тщательной отделки.
Боборыкин написал много работ по сценическому искусству и живо­
писи, по истории и теории литературы, по психологии творчества. Значи­
тельное место в его наследии занимают критические и публицистические
статьи. В работах по сценическому искусству и по истории театра писатель
выдвигает на первый план всё западноевропейское, призывая русское искус­
ство «оглядываться» на Европу и «не вдаваться в национальное самодо­
вольство».1 В статьях по теории литературы и психологии творчества пи­
сатель говорит о необходимости выработки научного метода для литера­
туроведа и критика, но таким методом считает антинаучный психолого­
биографический метод. Он резко критикует наличие публицистики в рус­
ской революционно-демократической критике. Во всех статьях, посвящен­
ных искусству, он выступает с утверждением, что публицистическая кри­
тика мешает служить чистой красоте, составляющей единственное назна­
чение искусства.
Боборыкину принадлежит книга «Европейский роман в XIX столе­
тии» (1900), где полезным может быть преимущественно фактический ма­
териал обзоров западноевропейской и английской критики.

★
В русской литературе Боборыкин был наиболее видным представите­
лем натурализма. Не обладая ярким талантом и прогрессивным мировоз­
зрением, этот писатель в своих произведениях не сумел выйти за пре­
делы натуралистического метода, не смог подняться до широких обобще­
ний. Он имел успех лишь в буржуазных кругах. В настоящее время его
романы, которые в основном определяют его литературный профиль,
почти неизвестны советскому читателю и представляют интерес лишь для
историка своими страницами, изображающими быт русской буржуазии.

1 «Артист», театральный, музыкальный и художественный журнал, 1891, № 17,
стр. 31.


ГЛАВА V

Мельников-Печерский
авел Иванович Мельников (псевдоним Андрей Печерский) при­
надлежал к числу выдающихся русских литераторов середины
XIX века. Оригинальная творческая индивидуальность, острая
наблюдательность, знание народного быта и фольклора, прекрас­
ное владение народной речью выдвинули его в ряд значительных писате­
лей в то время, когда в литературе действовали такие корифеи критиче­
ского реализма, как Л. Н. Толстой, Некрасов, Салтыков-Щедрин, До­
стоевский, Тургенев, Островский, Гончаров.
Идейная и художественная позиция Мельникова-Печерского весьма
своеобразна. Деятельность чиновника Мельникова постоянно вступала
в противоречие с литературным трудом Печерского. В качестве чиновника
Министерства внутренних дел он рачительно исполнял «предначертания»
начальства и колебался между крайне консервативными и умеренно либе­
ральными воззрениями в зависимости от изменений внутриполитического
курса правительства. Мельников не останавливался перед активным уча­
стием в подавлении «крамолы», перед борьбой с свободомыслием. Вместе
с тем живо интересовавшийся бытом народа Мельников высоко ценил рус­
скую реалистическую литературу, был горячим поклонником Пушкина и
Гоголя, увлекался реалистической беллетристикой 40-х годов.
Обращаясь к художественному творчеству, он не мыслил себе его
иначе как результат тщательного изучения и нелицеприятного изображе­
ния жизни.
Писатель сам сознавал, что право на прочное место в литературе ему
дают те его произведения, которые близки к гоголевской школе и содер­
жат критическое отношение к фактам социального быта; вместе с тем он
не мог не сознавать и того, что произведения его идут вразрез с его слу­
жебной деятельностью и могут повредить его карьере. Мельников метался
из стороны в сторону, то опасаясь, что литературные занятия повредят
его репутации в высших правительственных сферах, то мечтая о прекра­
щении службы с тем, чтобы целиком «на свободе» отдаться любимому
литературному труду.
Идеализация патриархальных форм старообрядческого быта, старин­
ных обычаев и домостроевских семейных устоев, имевшая место в произ­
ведениях Мельникова-Печерского, была связана с влиянием на него сла­
вянофильско-почвеннических теорий.
Всё это сковывало писателя, диктовало ему в ряде случаев предвзя­
тый подход к явлениям жизни, схематическое их изображение.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

199

★
Павел Иванович Мельников родился в Нижнем Новгороде 22 октября
(3 ноября) 1819 года в семье начальника жандармской команды. В 1829—
1834 годах Мельников учился в нижегородской гимназии, а затем посту­
пил на словесный факультет Казанского университета, который он окон­
чил в 1837 году со званием кандидата. Уже в детские и юношеские годы
Мельников увлекался историей и литературой, много читал, переписывал
и знал наизусть стихотворения и поэмы Пушкина, Жуковского и поэтов
пушкинской плеяды.
В университете он основательно расширил свои познания в области
литературы, истории и лингвистики. Большое влияние на развитие буду­
щего писателя оказал Г. С. Суровцов, преподававший словесность и
эстетику в Казанском университете. Суровцов знакомил студентов с со­
временной литературой; горячий поклонник творчества Пушкина, он со
скорбью и негодованием сообщил своим ученикам о гибели поэта и прочел
им стихи Лермонтова «Смерть поэта».
Суровцов воспитывал в своих студентах также интерес к изучению
народной речи и устного поэтического творчества народа. Мельников
вспоминал о своем профессоре словесности: «Прекрасно зная народный
язык и создания народного творчества, песни, сказки, пословицы, Суров­
цов постоянно говаривал, что в них заключается чистый, ничем не возмутимый источник для настоящего литературного русского языка.. .»?
Задолго до выхода в свет словаря В. И. Даля Суровцов устно и печатно заявлял о необходимости «Собрания областных слов русского
языка» и организовал эту работу через Казанский университет.
Мельников был прилежным и горячо сочувствовавшим взглядам
своего профессора студентом.
По окончании университета Мельников был направлен в Пермь пре­
подавателем истории и статистики в гимназию (1838—1839).
Не ограничиваясь педагогической работой, Мельников деятельно за­
нимался в Перми этнографией, изучением истории Пермского края. С этой
целью он много ездил по Приуралью, посетил ряд заводов, беседовал с кре­
стьянами и рабочими, знакомился с условиями их жизни и труда, с народ­
ными говорами и устной народной поэзией. Впечатления от этих поездок
послужили основой «Дорожных записок на пути из Тамбовской губернии
в Сибирь», напечатанных в «Отечественных записках» 1839—1842 годов,
в «Москвитянине» за 1841 год и в «Журнале для чтения воспитанникам
военно-учебных заведений».
В 1839 году Мельников был переведен учителем в Нижний Новго­
род. Здесь он углубился в изучение русских древностей, много трудился
над разбором архивов нижегородских монастырей и присутственных мест.
В 1845—1850 годах Мельников является редактором неофициальной
части «Нижегородских Губернских Ведомостей», где и помещает най­
денные им в архивах Нижнего Новгорода материалы, а также описа­
ния памятников древности Нижегородского края, статистические и этно­
графические данные. Под его руководством неофициальная часть «Ниже­
городских Губернских Ведомостей» стала интереснейшим и богатейшим
разделом газеты. Большинство опубликованных здесь материалов принад­
лежит самому Мельникову.
1 П. Усов. П И. Мельников (Андрей Печерский). Его жизнь и литературная
деятельность. Изд. М. О. Вольфа, СПб., стр. 56.


200

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

Исследуя «по высочайшему повелению» вопрос о потомстве Кузьмы
Минина, Мельников находит в нижегородских архивах неизвестные до
него исторические сведения и документы, касающиеся Кузьмы Минина.
Сведения эти были опубликованы частью в 1842 году в «Отечественных
записках», частью— в 1850 году в «Москвитянине».
В 1846 году Мельников • оставляет педагогическую деятельность и
вскоре определяется на место чиновника особых поручений при Нижего­
родском военном губернаторе (1847—1850). Мельников проявил себя как
усердный и «рачительный» чиновник. Он тщательно вникал в существо
поручаемых ему большей частью «раскольничьих» дел и в то же время не­
уклонно и жестоко выполнял полученные им «свыше» инструкции об «ис­
коренении» раскола. Непреклонность и жестокость Мельникова были
широко известны. Мельников предлагал применять к раскольникам самые
решительные меры, вплоть до отдачи их в рекруты, а детей раскольников
в кантонисты. Вместе с тем, пользуясь своей начитанностью в расколь­
ничьей литературе, он прибегал к методам убеждения и зачастую не
безуспешно.
В 1850 году Мельников был переведен в Министерство внутренних
дел в качестве чиновника особых поручений. Оставаясь в Нижнем Новго­
роде до 1852 года, он выполнял различные поручения Министерства.
В 1852—1853 годах Мельников являлся начальником статистической
экспедиции Министерства внутренних дел в Нижегородской губернии.
Экспедиция была занята установлением числа раскольников и выявлением
«духа» их учения. На материалах работы комиссии Мельников основал
свой обширный трактат «О современном состоянии раскола» (1853—
1854), который в рукописном виде имел хождение в высших правитель­
ственных и духовных сферах.
Мельников не пошел по пути опорочивания раскольников и всего их
быта. Он тщательно исследовал этот быт и явился одним из крупных
его знатоков. Вместе с тем «дурная слава» его как чиновника, который
своей исполнительностью («если он и подлец, то подлец не злостный,
а по приказанью», — писал Салтыков1) приносит большие беды старо­
обрядческому населению, опережала его известность как ученого и писа­
теля.
«Колокол» Герцена в 1858 году писал иронически о МельниковеПечерском: «Правда ли, что нижегородский литератор, переведенный
в Петербург за изящный стиль, — г. Мельников, готовит к печати рассказ
апостольских подвигов своих, иже на обращение заблудших братий
раскольников направленных? Если же неправда, мы их расскажем,
пожалуй».2
В период подготовки крестьянской реформы, когда правительство
вынуждено было под давлением революционного движения крестьян и роста
революционных настроений в обществе пойти на либеральные уступки,
Мельников-Печерский один из первых стал на путь изменения форм
борьбы с расколом. В Записке о русском расколе, составленной для вели­
кого князя Константина Николаевича (1857), Мельников решительно
высказывается за новые либеральные формы борьбы с расколом. Веротер­
пимость, широкое разъяснение раскольникам их «заблуждений», происхо-

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. XVIII,
Гослитиздат, М., 1937, стр. 150, письмо от 16 января 1860 года.
2 «Колокол», 1858, л. 16, 1 июня, отд. смесь.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

201

П. И. Мельников-Печерский.
Литография с фотографии 1850-х годов.

дящих от темноты, должно быть, по мнению Мельникова, положено
в основу борьбы с расколом. Сурово осуждая секты, выражавшие в той
или другой форме протест против экономического и политического гнета
(бегуны), Мельников считал, что подобные секты являются исключениями.
В целом же раскол не направлен против правительства и его установлений,
раскольники в своем подавляющем большинстве являются носителями
консервативного начала народной жизни. Их следует, по мнению Мельни­
кова, «приводить к единоверию» постепенно, путем убеждения и воздей­
ствия на старообрядческое духовенство.
Конечно, в своей служебной деятельности и во взглядах на раскол
Мельников не переходил за грань «дозволенного» правительством либера­
лизма.
В 40-х—начале 50-х годов Мельников написал ряд статей по вопросам
истории, опубликовал значительное количество исторических документов,
печатал переводы и статьи в различных изданиях («Отечественные за­
писки», «Литературная газета», «Нижегородские Губернские Ведомости»,
«Москвитянин»). Первым беллетристическим опытом Мельникова яви­
лась опубликованная им в 1840 году в «Литературной газете» повесть
«Элпидифор Перфильевич». Изображая быт маленького провинциального


202

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

города, его «аристократии» — чиновников, богатых купцов и духовенства,
Мельников ученически подражал Гоголю.
Напечатанное в том же году в «Литературной газете» стихотворение
Мельникова «Великий художник» было подражанием Мицкевичу. Сам ав­
тор остался чрезвычайно недоволен своими первыми опытами.
В начале своей литературной деятельности Мельников чувствовал
себя гораздо прочнее в области исторических исследований или статисти­
ческих разысканий, нежели в области художественного творчества. Высокое
представление о долге писателя и ответственности литературного труда
заставило Мельникова на несколько лет отказаться от беллетристики.
Лишь в начале 50-х годов под влиянием В. И. Даля, с которым он сбли­
зился за несколько лет до этого, Мельников снова стал работать в области
беллетристики. Даль оценил в Мельникове замечательного знатока русского
старинного быта, народного языка и устнопоэтического творчества народа.
Заметил он и беллетристическое дарование Мельникова — замечательного
рассказчика, мастера меткой, живописной и выразительной речи. Даль на­
стойчиво советовал Мельникову вернуться к художественному творчеству.
В новом беллетристическом произведении, созданном Мельниковым после
большого перерыва, — повести «Красильниковы» (1852) сказывалось
влияние творчества Даля. В этой повести Мельников изображал быт бо­
гатого купечества, страшного в своем мракобесии и консерватизме. Повесть
была напечатана за подписью «Андрей Печерский». Впоследствии в те­
чение всего своего творческого пути Мельников подписывал художествен­
ные произведения этим псевдонимом. Вслед за повестью «Красильниковы»
Мельников-Печерский написал ряд художественных произведений, резко
обличавших провинциальных купцов, чиновников и своеволие и самодур­
ство помещиков «беспутных годов» «дворянской вольности» — «Поярков»
(1857), «Дедушка Поликарп» (1857), «Старые годы» (1857), «Медвежий
угол» (1857), «Непременный» (1857), «Бабушкины россказни» (1858) и
другие. Повести и рассказы Андрея Печерского привлекли к себе внимание
и интерес широкого читателя. Чернышевский высоко оценил их художе­
ственные достоинства и правдивое нелицеприятное изображение в них
действительности. Критик отметил значительность литературного дарова­
ния Мельникова-Печерского, указал на самобытность, оригинальность его
творчества, оценил рассказ «Поярков» как одно из лучших произведений
литературы 1857 года.1
Рассказы Печерского вошли в разряд лучших произведений литера­
туры, обличавшей дореформенные порядки.
В 1858 году, когда книгопродавец А. Давыдов предпринял отдельное
издание «Рассказов А. Печерского», книга эта не получила одобрения
цензуры, и только в 1876 году удалось осуществить издание сборника
рассказов и повестей Мельникова-Печерского.
Но общественно-политические позиции Мельникова в основном остава­
лись консервативными. Свое сочувствие раскольникам он оправдывал их
верноподданностью.
Мельников почтительно отзывался об издателях «Москвитянина»,
которые несли, как заявлял он сам, «православные и самодержавные идеи
в литературу».2 В 1859 году Мельников принял участие в издании газеты
«Русский дневник», а затем стал сотрудничать в «Северной пчеле», вы­
1Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. IV, Гослитиздат,
М., 1949, стр. 736.
2 Сборник в память П. И. Мельникова (Андрея Печерского), 1911, стр. 162.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

203

ступая в своих статьях против «Современника». Газета «Русский дневник»
воспринималась читателями как орган Министерства внутренних дел и не
пользовалась решительно никаким успехом.
Стремясь возбудить народ против польских революционеров в связи
с восстанием в Польше 1863 года, Министерство внутренних дел пору­
чило Мельникову написать брошюру, которая «служила бы пропагандою
против возмутительной пропаганды» (слова Мельникова). 1 Мельников
выполнил это поручение, написав брошюру «О русской правде и польской
кривде», которая распространялась затем по удешевленной цене через яр­
марки и специальных разносчиков.
Салтыков-Щедрин посвятил разбору этой книжки Мельникова спе­
циальную рецензию. В этом разборе он показал, что подобные книги на­
носят вред народу, так как они проникнуты мракобесием и человеконена­
вистничеством. Салтыков указывает, что вся брошюра направлена против
передовых русских людей, которые именуются в ней «ворами и изменни­
ками» за то, что иногда пытаются «сказывать что-нибудь такое, о чем ни
начальство не объявляло, ни отец духовный не говорил» 2 (слова Мель­
никова).
В 1866 году Мельников без жалования был перечислен в распоряже­
ние Московского генерал-губернатора и, переселившись в Москву, стал
сотрудником сначала «Московских ведомостей» (1867), а затем — постоян­
ным сотрудником «Русского вестника» (с 1868 года). В журнале Каткова
Мельников поместил ряд исторических работ и беллетристических произве­
дений («Исторические очерки поповщины», 1864, 1866; «Княжна Тарака­
нова и принцесса Владимирская», 1867; «Счисления раскольников», 1868;
«Тайные секты», 1868; «Авдотья Петровна Нарышкина», 1872; и Др.).
В «Русском вестнике» был напечатан и рассказ «За Волгой» ( 1868) —
начало романа «В лесах». Здесь же появился весь этот роман (1871—1874;
отд. изд. 1875) и его продолжение — «На горах» (1875—1881).
В романах Мельникова-Печерского, посвященных главным образом
изображению быта купцов-старообрядцев и раскольничьих скитов, отра­
зился весь многолетний опыт исследователя раскола, наблюдательного и
любознательного путешественника, по долгу службы изъездившего все
Поволжье и Урал, но интересовавшегося далеко не только теми сторонами
быта, которые имели непосредственное отношение к возложенным на него
служебным поручениям. Так, проводя порученное ему расследование дела
о подлоге, совершенном при браке купца Мокеева, Мельников особенное
внимание уделял пострадавшей — казанской купеческой дочери Марии
Петровне Дегтяревой, исписывая листы дела характеристикой ее личности,
положения и психологии. Некоторые черты характера и судьбы этой жен­
щины отразились в образе Марьи Гавриловны Масляниковой в романах
«В лесах» и «На горах». Дело Мокеева дало Мельникову-Печерскому
большой материал и по вопросу о браках и разводах в среде раскольников
(см. роман «В лесах»).3
Образ «заволжского тысячника» Патапа Максимыча Чапурина — героя
романов «В лесах» и «На горах» возник в сознании Мельникова как ре­
зультат наблюдений над купцами — покровителями раскола, в частности
1 П. Усов. П. И. Мельников (Андрей Печерский). Его жизнь и литературная
деятельность, стр. 205.
2 О русской правде и польской кривде. М., 1863, стр. 48.
8 П. И. Мельников (Андрей Печерский), Полное собрание сочинений,
2-е изд. А. Ф. Маркса, СПб., т. III, 1909, стр. 218—219. В дальнейшем цитируется
это издание (тт. I—VII, 1909).


204

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

известным нижегородским богачом — «удельным крестьянином Семенов­
ского уезда Чистопольского приказа деревни Поповой» Петром Егорови­
чем Бугровым. Характеризуя в служебных документах Бугрова, Мельни­
ков отмечал его привычку к простому, крестьянскому быту, его природный
ум и замечательное уменье, входя в сделки с бюрократическими началь­
никами, в том числе и высшими, отводить и смягчать удары, направлен­
ные на раскольников. Некоторые случаи из жизни Бугрова, зафиксиро­
ванные Мельниковым в докладных записках, были затем им целиком пе­
ренесены в романы.
Знакомство с купцами-раскольниками, торговавшими на Нижегород­
ской ярмарке старинными книгами и иконами, постоянное посещение их
лавок дали Мельникову материал для изображения торговца древностями
и «редкостными вещами» — Герасима Чубалова.
В 1869 году Мельников был командирован в Вятскую, Нижегород­
скую, Пермскую, Казанскую и Уфимскую губернии с целью изыскания
к северу от Волги наикратчайшего направления для Южной Сибирской
дороги. Писатель снова встретился с крупнейшими представителями
волжского старообрядчества и освежил в памяти впечатления более ран­
него периода своей жизни.
Говоря об источниках своего романа, Мельников заявлял в 1874 году:
«Бог дал мне память, хорошую память... А на роду было писано довольнотаки поездить по матушке по святой Руси. И где-то ни довелось бывать?
И в лесах, и на горах, и в болотах, и в тундрах, в рудниках и на кресть­
янских палатях, и в тесных кельях, и в скитах, и в дворцах, всего и не
перечтешь. И где ни был, что ни видел, что ни слышал, все твердо помню.
Вздумалось мне писать; ну, думаю, давай писать и стал писать „по памяти,
как по грамоте“, как гласит старинное присловье».1
Над романами «В лесах» и «На горах» Мельников-Печерский после­
довательно трудился в течение ряда лет, то приостанавливая на время
работу, то с новым упорством, интересом и подъемом принимаясь за нее.
Последние главы «На горах» в 1880 году Мельников диктовал жене,
не будучи уже в силах писать сам.
Мельников умер 1 февраля 1883 года.

★
Литературную известность Мельникову принесли его повести и рас­
сказы 50-х годов. Уже в первой из них — повести «Красильниковы»
Мельников показал художественное мастерство и замечательное знание
изображаемой социальной среды. В рассказе ощущалось сознательное
следование за Далем — знатоком народных говоров и мастером воспро­
изведения красочной, разговорной речи народа, чувствовалось еще, пожа­
луй, в большей мере творческое восприятие художественных традиций,
идущих от Гоголя, однако уже в этой повести Мельников-Печерский пред­
стал перед читателями как своеобразный художник, наделенный присущей
исключительно ему оригинальной манерой письма.
Главным героем повести является провинциальный купец Красильни­
ков. Писатель как наблюдательный посетитель дает прежде всего
внешнюю характеристику обстановки дома Красильникова, замечая склон­
ность хозяина дома к суровому и простому образу жизни, которую он
вынужден скрывать, чтобы его, богатого человека, не осудили за скупость.
1 П. У с о в. П. И. Мельников (Андрей Печерский). Его жизнь и литературная
деятельность, стр. 275.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

205

Мельников «объективно» отдает справедливость природному уму и
сметливости полуграмотного купца. Далее он «предоставляет слово» герою
и, заставив высказаться самодура-купца, страдающего от последствий
своих же поступков, возбуждает сочувствие не к нему, а к жертвам его
самоуправства и тирании: сыну, которого он довел до запоя и безумия, и
невестке, которую он загнал побоями в гроб. «Темная сила» капитала,
власть денег, сочетающаяся с дикостью, торжеством предрассудков, при­
водит к тому, что щедро от природы одаренный человек делается носите­
лем зла, врагом и угнетателем всего талантливого, свежего, благородного,
что его окружает. Старик Красильников сам сознает, что отшатнувшийся
от него «непокорный» сын Дмитрий был толковым, способным и душев­
ным человеком и что смиренного сына Сергея, во всем угождающего отцу,
«похвалить не за что». С самодуром-отцом может ужиться только подлый
подхалим и наушник, ненавистный рабочим, неспособный к труду.
Раскрывая психологию представителя «темного царства», показывая,
как «хозяева жизни» — купцы сеют вокруг себя зло, выращивают и во­
спитывают пороки в окружающих и топчут, попирают права и человече­
ское достоинство зависимых от них людей, Мельников-Печерский обличал
систему общественных отношений, подчиняющих человека власти денег,
капитала. Писатель не ставил перед собой задачи привести читателя
к столь широким обобщениям, сам он был далек от осуждения буржуаз­
ных отношений в целом, однако реалистическое изображение купеческого
быта в его повести, созданные им типические фигуры представителей купе­
чества наталкивали на выводы, которых сам автор.не делал.
Вот почему Чернышевский, высоко оценив повесть «Красильниковы»,
указал, что произведение это по своему содержанию и художественному
совершенству принадлежит к «дельному, благородному» и «энергическому
направлению» и поставил его рядом с «Губернскими очерками» Салты­
кова-Щедрина.
Произведения Печерского, последовавшие за «Красильниковыми»,
развивали ту же линию в творчестве писателя и упрочили за ним репу­
тацию литератора, который, по мнению Чернышевского, «по всей справед­
ливости должен быть причислен к даровитейшим нашим рассказчикам».1
В рассказе «Дедушка Поликарп» Мельников характеризует быт
крестьян нечерноземных лесных районов Поволжья устами старого
крестьянина. Не осуждая «начальства», не предполагая даже возможности
другого отношения со стороны чиновников и «господ» к крестьянам, де­
душка Поликарп эпически повествует о злоупотреблениях и произволе
чиновников, разоряющих население, о недородах, о стеснениях, которым
со всех сторон подвергаются крестьяне, о бесправии и бедственном поло­
жении землепашцев и ремесленников. Честные труженики, в поте лица
своего обрабатывающие землю, сплавляющие лес, замечательные мастерадеревообделочники любят родной край, несмотря на «холодные» неплодо­
родные земли. «Оттого-то лесок-от и люб нам, оттого-то мы его и
жалеем — ведь он наш поилец, кормилец» (т. I, стр. 50), — тепло говорит
старик. С грустью глядят крестьяне на лесные богатства, которые расхи­
щаются и истребляются нерадивыми чиновниками.
Мельников-Печерский подчеркивает проницательный ум, сметливость
Поликарпа. Вместе с тем он отмечает смирение старого крестьянина, ко­
торый, рассказывая о произволе лесничих, хвалит своего «доброго» лесни­
чего, обирающего efo односельчан.
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. IV, 1948, стр. 736.


206

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Мельников не скорбит и не негодует, видя покорность, кротость кре­
стьян, легко прощающих своих мучителей. Он иронизирует не над
смирением Поликарпа, а над чиновничьим «милосердием», приводя чита­
теля к мысли, что если такой начальник считается «милостивым», ка­
ковы же остальные чиновники. Покорность забитых крестьян Мельников
воспринимает как естественное состояние народа. В противоположность
писателям-демократам, понимавшим, что только народный протест, откры­
тая борьба угнетенных масс против угнетателей могут привести к дей­
ствительному освобождению крестьянства, Мельников все свои надежды
возлагал на «благодетельное» влияние правительственных реформ и пере­
мены в системе административного аппарата.
Быт чиновников, злоупотребления и беззакония, которые творят круп­
ные и мелкие администраторы, были Мельниковым изображены и в его
рассказах «Поярков», «Медвежий угол», «Непременный» и другие.
Раскаявшийся в своих «нечестивых» поступках старый взяточник и
плут — полицейский чиновник Поярков, который пострадал от более
крупного плута — губернатора, раскрывает перед случайным собеседником
«служебные секреты» — излюбленные приемы, при помощи которых чинов­
ники грабят народ («Поярков»); подрядчик-купец Гаврила Матвеевич
рассказывает о проделках «анжинеров», городничих, полицмейстеров и дру­
гих чиновников, о совершенном бесправии и темноте крестьянства, о казно­
крадстве, взяточничестве, подлогах («Медвежий угол»).
Читатель узнает из этих рассказов «неписанные законы» бюрократи­
ческого мира. «Ежели хотите знать, кто кого в уезде больше — в табель
о рангах не смотрите; там своя табель. Первое место в городе — управ­
ляющий откупом: будь он чиновником, будь борода — все одно. Ему и
честь и уваженье... кому откупщик больше платит, тот чиновник важнее,
силы в нем больше. Важнее всех, конечно, исправник, а ежели город
большой, богатый, купцов, живущих в нем много, аль ярмонки при нем
знатные есть, — то городничий. Если же город не важный, то городни­
чий последняя спица в колеснице... После исправника — становой, потом
секретарь земского суда да секретарь уездного. Эти люди первые, за ними
пойдет мелкая сошка: судья, непременный член, казначей, стряпчий, вин­
ный пристав. А всех ниже штатный смотритель, да учителя...., откуп им
копейки не дает...» (I, 63—64), — доверительно сообщает Поярков своему
собеседнику. Вся эта иерархия продажных чиновников смотрит на народ
как на источник наживы.
Крупные чиновники берут взятки с мелких и понуждают их стре­
миться всё к большему и большему увеличению своих незаконных доходов.
Бюрократическая орда облагает данью и купцов, торговцев, подрядчиков.
Купцы возмещают свои «убытки» за счет рабочих и «казны». В результате
«деятельности» чиновников дороги и мосты разрушены, население оконча­
тельно забито и бесправно, городское хозяйство приходит в совершенный
упадок, государство несет колоссальные убытки.
Вводя в свои рассказы многочисленные «казусные» случаи из служеб­
ной практики, которые были ему хорошо известны как чиновнику особых
поручений при губернаторе, Мельников использовал метод, широко рас­
пространенный в обличительной беллетристике и публицистике 50-х годов.
Однако наряду с этим Мельников-Печерский пользуется другим методом,
выработанным лучшими представителями литературы критического реа­
лизма: он создает яркие типические образы представителей разных со­
циальных групп, сатирически обличает существенные явления современного
быта. Становой пристав Поярков с ожесточением и изобретательностью


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

207

«изыскивает способы» обогащения за счет народа («Поярков»), грубый
и чванливый хищник, инженер Николай Фомич Линквист, смышленный
предприниматель Гаврила Матвеич, умеющий «угодить» чиновникам, но
глубоко презирающий их («Медвежий угол»); пресмыкающийся перед
«его превосходительством» непременный заседатель земского суда Андрей
Тихоныч Подобедов («Непременный») и ряд других персонажей живут,
действуют и говорят на страницах рассказов Мельникова. Своими мыс­
лями и речами, своими поступками и привычками, всем укладом своей
жизни они характеризуют общество, к которому принадлежат и которым
воспитаны.
Разоблачение дворянства, помещичьего произвола, ужасов крепост­
ного права было дано Мельниковым-Печерским в его произведениях
50-х годов — «Старые годы» и «Бабушкины россказни». События, изо­
браженные здесь, отнесены в историческое прошлое, в XVIII век, однако
рассказы не теряли вследствие этого своей актуальности, своего совре­
менного звучания. Несмотря на то, что автор стремился в этих произве­
дениях противопоставить либерализм эпохи подготовки крестьянской
реформы веку «дворянской вольности», времени ничем не ограниченной
власти помещиков над крепостными, обличительный смысл его объек­
тивно приобретал более широкий и значительный характер. Читая о пре­
ступлении и изуверствах князя Алексея Юрьевича Заборовского, об из­
девательствах, избиениях, пытках, которым подвергал он крестьян («Ста­
рые годы»), передовые люди конца 50-х годов делали выводы не о «про­
грессе гуманности» и «просвещении», вследствие которых невозможен
столь дикий и необузданный произвол, а об ответственности, которую
должно было по справедливости понести дворянство за все страдания на­
рода.
Правдивое описание преступлений дворянства против крестьян, дан­
ное в «Старых годах», и сословного эгоизма дворянства, презрения его
к народу, показанного в «Бабушкиных россказнях», имело большое обще­
ственное значение.
Вместе с тем в этих рассказах Мельникова-Печерского, также как и
в других, обличавших злоупотребления чиновников, народ изображался
покорно страдающим, не способным на сопротивление.
Рассказ «Старые годы» построен весьма своеобразно: о событиях,
происходивших в XVIII веке в Заборье, автор сначала узнает из уст ис­
правника, показывающего ему обветшалый и заброшенный дворец князей
Заборовских и портретную галерею в нем. Затем автор, созерцающий
портреты владельцев Заборья и их родословную, размышляет об их
судьбе и характерах. Он дает объективный и суровый очерк «карьеры»
наиболее яркого и типичного представителя рода Заборовских — князя
Алексея Юрьевича. При Петре I, когда от дворян, как и от представи­
телей других сословий, требовалось участие в «деле», было ясно, что
Алексей Юрьевич «в дело» не годится. Зато впоследствии «ловкий
князь. . . умел наверстать и взять свое» (I, 87). Умело «подбиваясь» то
к одному, то к другому временщику, он достигал того, что «чины и де­
ревни летели к нему при каждой перемене» (I, 87). Автор кратко, но
определенно характеризует его необузданный, порывистый и неудержимый
нрав, говорит о его глубокой испорченности и склонности к самоуправ­
ству, которая в условиях провинции XVIII века ничем не ограничивалась.
Тут же резко сатирически характеризуется дальнейшая история рода За­
боровских.
Большая часть повествования представляет собою как бы запись вос­
поминаний старых дворовых о князе Алексее Юрьевиче. Основным рас­


208

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

сказчиком является стремянный князя — столетний старик Анисим Про­
кофьич, фаворит барина, голос которого, однако, не выделен резко среди
голосов остальных крестьян, вспоминающих о старом князе. Прокофьич
возвеличивает барина, но не скрывает его темных дел и мрачных подви­
гов. Воля князя представляется ему непререкаемым законом, любые его
поступки не могут быть осуждены. Анисим Прокофьич с гордостью
повествует о самодурских выходках Алексея Юрьевича. Другие крестьяне,
рассказы которых органически вплетены в повествование, рассказывая
о зверствах и самоуправстве барина, также не смеют его осуждать, хотя и
упоминают о своей ненависти к его приближенным и наушникам.
Сливаясь и полифонически переплетаясь, голоса народных рассказ­
чиков образуют некий хор страдающего, но не сознающего своих страда­
ний, несущего их без ропота народа.
Дворянскому роду — поколениям самодуров, развратников, стяжате­
лей, мотов, обжор — противостоят поколения крестьян-тружеников и стра­
дальцев, в рассказах которых воссозданы эпические образы их мучи­
телей-помещиков. Народным стилем, со внесением элементов сказки и песни
ведется в «Старых годах» повествование о роскоши, которая окружала
князей Заборовских, о праздниках, балах, обедах, охотах.
Правдиво изображая быт крепостного поместья XVIII века, крова­
вые потехи и дела барства, создавая яркие образы крепостников и их
холопов, Мельников-Печерский не смог в своем произведении дать реали­
стический образ крепостного народа в целом, отразить подлинное отно­
шение крестьянства к господам. Ограниченность мировоззрения Мельни­
кова нашла свое отражение и в его повести «Бабушкины россказни», со­
державшей в то же время резкие разоблачения быта дворянства
XVIII века.
Рисуя здесь спор бабушки, идеализирующей времена своей молодо­
сти, с внуком, Мельников-Печерский выражал мысль о том, что с успе­
хами просвещения дворянство делается гуманнее, отказывается посте­
пенно от сословных предрассудков и диких обычаев своих дедов и отцов.
Однако не эта мысль, а реалистическое, сатирическое изображение дво­
рянского общества составляло основное содержание повести.
Презрение к народу, стяжательство, карьеризм, издевательства над
крепостными и «вольными» бедняками, низкопоклонство перед власть иму­
щими — вот черты, которыми характеризует писатель быт высшего дво­
рянского общества столицы и провинции. «Патриархальное» подхалимство,
которым окружали дворяне царского наместника генерал-аншефа Пильнева в Ярославле или отставного красногородского губернатора Чурилина
в Зимогорске, сменилось в XIX веке более утонченным и скрытым, но не
менее отвратительным чинопочитанием, дворянское чванство и презрение
к народу приняло лишь более завуалированную форму. История Настеньки
Боровковой, истории бедных воспитанниц, страдавших от тяжелых «ми­
лостей» бар-самодуров, — большинство эпизодов, входящих в «Бабушкины
россказни», изображали явления, продолжавшие жить, хотя и в новых
формах, в то время, когда писался рассказ.
В «Бабушкиных россказнях», как и в «Старых годах», Мельников
сумел прекрасно передать колорит, характерные черты жизни XVIII века.
Он хорошо знал исторические источники, был осведомлен в области устно­
поэтического народного творчества и истории языка. В литературном от­
ношении в них он ориентировался на пушкинскую традицию. В характе­
ристике князя Заборовского и обрисовке его быта звучат отклики на
образ Троекурова из романа «Дубровский», в ряде эпизодов «Бабушкиных


П. И. Мельников-Печерский.
Портрет работы И. Н. Крамского. 1876.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

209

россказней» чувствуется творческое следование за «Капитанской дочкой»
Пушкина (например, эпизод встречи Настеньки Боровковой с Екатери­
ной II в Царскосельском парке и ее заступничества за крестьянина Саве­
лия Трифонова).
Значительным достижением Мельникова-Печерского в «Бабушкиных
россказнях» был созданный им здесь образ положительной героини —
Настеньки Боровковой. Сила воли и независимость характера, ясный твер­
дый ум, стремление разобраться в окружающем ее мире и определить свое
место в нем, жить честно и справедливо, юношеский задор и остроумие,
которыми наделил Мельников свою героиню, были впоследствии в той или
другой мере присущи женским образам романов Мельникова «В лесах» и
«На горах» (Настя, Флёнушка, Дуня).
Замечательной особенностью этого образа было то, что Мельников
подчеркивал в своей героине сочетание высоких качеств души и харак­
тера со свободомыслием, народолюбием, ненавистью к угнетателям народа.
В рассказах Мельникова-Печерского было заложено основание той
художественной манеры писателя, которая ярко и полно проявилась в его
романах.
Тема раскола и раскольничьего быта, ставшая одной из основных тем
его романов, затрагивалась уже в рассказе «Поярков», содержащем сати­
рические зарисовки жизни скитов, и в повести «Гриша» (1861), в под­
заголовке которой значится: «Из раскольничьего быта».
Повесть «Гриша» в художественном отношении была слабее пред­
шествовавших ей беллетристических произведений писателя. Мельников
стремился изобразить в ней духовные искания юноши-старообрядца, при­
ведшие его сначала к аскетизму, а затем к изуверству. В этот рассказ
писателем были включены легенды о раскольничьих святынях, которые
он внес затем в свой роман «В лесах».
После рассказа с резко определенным сюжетом («Красильниковы»)
Мельников-Печерский создает в 50-е годы ряд произведений, каждое из
которых не содержит ни одного последовательного и четко развитого сю­
жета (исключение составляет рассказ «Гриша»). Они представляют собой
как бы сборники эпизодов и фактов, в своей совокупности характеризую­
щих быт общества или определенной социальной группы. Средством ха­
рактеристики этого быта являются типические образы, которые автор
подчас ставит в центре повествования, связывая с ними всё последующее
изложение (например, образ князя Алексея Юрьевича в «Старых годах»),
или эпизодически вводит, переплетая характеристику значительного
числа персонажей с сообщением ряда фактов и событий (так построены
рассказы «Дедушка Поликарп», «Медвежий угол», в значительной сте­
пени и «Бабушкины россказни»).
То обстоятельство, что синтетическая характеристика быта делалась
основным содержанием рассказов Мельникова-Печерского, подчиняя себе
сюжет, что эпизоды, включенные в рамку рассказа, связывались между
собой не столько в четко развивающемся сюжете, сколько подчиняясь об­
щей авторской оценке быта, что типические образы играли первостепен­
ную роль в «мозаичном» повествовании рассказа, — выражало формирова­
ние своеобразного эпического стиля в творчестве Мельникова-Печерского.
Огромное значение при этом имела разработка методов сказа и языковой
характеристики героев в произведениях Мельникова 50-х годов. Речь пер­
сонажей в его рассказах характеризует и их социальную практику, и эпоху,
в которую они действуют, и личные их свойства. Замечательные речевые
характеристики персонажей даны в «Дедушке Поликарпе», «Пояркове»,


210

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

«Бабушкиных россказнях». В «Бабушкиных россказнях» людям высшего
общества XVIII века, в том числе и бабушке, говорящим на своеобразном
жаргоне, включающем огромное количество иностранных слов и сочетаю­
щем их с самым грубым просторечием, противопоставлена Настенька Бо­
ровкова, говорящая на чистом, выразительном народном языке.
В «Старых годах» и отчасти в «Грише» Мельников-Печерский раз­
работал народноэпический сказ.

¥
Началом первого крупного романа Мельникова-Печерского «В лесах»
послужил рассказ «За Волгой». Мельников стремился в этом произве­
дении дать картину быта населения Заволжья и при обработке рассказа
всё более расширял, увеличивал охват изображаемой действительности,
усложняя художественную ткань произведения.
Переход от очерков и рассказов к роману-эпопее в творчестве Мель­
никова-Печерского был столь органичен, что автор «В лесах» и «На го­
рах» сам не вполне ощущал его и склонен был воспринимать свои эпиче­
ские произведения как развитие того жанра, в котором он писал
в 50-е годы.
Выступая в 1875 году, когда роман «В лесах» был уже закончен,
с чтением глав из нового своего произведения «На горах», Мельников за­
явил в Обществе любителей российской словесности, что «На горах» «не
новое, собственно говоря, произведение, это продолжение тех очерков и
рассказов, что под общим заглавием „В лесах« помещались в „Русском
вестнике“, на днях выйдут в свет отдельным изданием».1
В «Русском вестнике» «В лесах» печаталось с подзаголовком «рас­
сказ». Ставя в центре своего романа изображение жизни «заволжского
тысячника» Патапа Максимыча Чапурина и его семьи, Мельников-Печер­
ский окружает своего героя огромным числом других персонажей, подчас
даже мало с ним соприкасающихся, и говорит о них подробно и
обстоятельно. Он переплетает основные сюжетные линии (которых не­
сколько) со второстепенными и нередко переносит свое внимание с глав­
ных героев на эпизодические персонажи. Его интересует быт Заволжья
в целом. Поэтому роман Мельникова-Печерского не отличается компози­
ционной стройностью. Построение произведения допускает включение
в его ткань дополнительных эпизодов, сцен, описаний, лиц. Мельников
так и делал: печатая свой роман отдельным изданием, он приписал к пер­
вой части романа, появившейся в журнале как рассказ «За Волгой»,
четыре главы (14—17), в которых описывалось путешествие Чапурина
на Ветлугу, пребывание его в Красноярском скиту, рассказывалась исто­
рия Колышкина.
В декабре 1872 года Мельников-Печерский писал в альбом Семевского о своем романе, значительная часть которого появилась уже к тому
времени в печати: «„За Волгой“, „В Лесах“ в „Русском вестнике« нача­
лись в 1868, а когда кончатся и чем кончатся я почем знаю».2
Какой материал, какие стороны жизни должны быть охвачены в его
романе писателю было ясно, но как развяжется та или другая сюжетная
1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, ф. 95, оп. 1, № 4, л. 1.
2 Знакомые. Альбом М. И. Семевского, издателя редактора исторического журнала
«Русская старина», СПб., 1888, стр. 28.


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

211

ситуация, какие возникнут
конфликты, насколько ши­
роко разовьется действие и
чем завершится роман, он не
представлял себе, да это и
не имело для него существен­
ного значения.
В романах МельниковаПечерского особенно ярко
проявились
противоречия
творчества писателя, его силь­
ные и слабые стороны. Стрем­
ление писателя правдиво по­
казать действительность, все­
сторонне отразить то, что ему
удалось видеть во время его
многочисленных поездок и
столкновений с различными
людьми, способствовало раз­
витию сильных сторон его
творчества. Писатель создает
в романе ряд ярких типиче­
ских образов заволжских жи­
телей разных сословий, за­
трагивает вопрос о социаль­
ных противоречиях, которые
проявляются в отношениях
«В лесах». Патап Максимыч Чапурин.
между сословиями, отмечает
С рисунка П. М. Боклевского.
изменения, происходящие в
1870-е годы.
обществе и разрушающие
патриархальный быт.
Однако наряду с этими чертами романов Мельникова-Печерского, связывающими их с литературой критического реализма, в них ярко высту­
пали славянофильско-почвеннические тенденции, ведущие к идеализации
патриархальных форм жизни, к стилизации в изображении быта и в языке.
В ряде эпизодов и образов «В лесах» и «На горах», в некоторых
ситуациях этих произведений и в известных сторонах художественной ма­
неры автора проявилось его стремление создать картины быта, основан­
ного на якобы искони присущих русскому народу этических и эстетических
принципах. Осуществляя свой замысел «на память грядущим родам „пре­
дать письмени“ о том как русские люди живали в старые годы»,1 Мельни­
ков пытался на основе изображения быта старообрядцев, «бережно и свято
хранящих или вернее сказать хранивших доселе заветную нашу старину»,2
создать утопию идеально-патриархальных отношений архаического быта
Руси, которая «сыстари на чистоте стоит — какова была при прадедах, та­
кова хранится до наших дней» (II, 4). Сложная художественная ткань
произведения отразила обе тенденции, содержавшиеся в романе. Стилиза­
ция и славянофильская идеализация, имевшие своим литературным источ­
ником москвитянинское почвенничество и слабые стороны пьес Островского

1 ИРЛИ, ф. 95, on. 1. № 4.л. 1 об.
2 Там же.


212

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

начала 50-х годов («Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Не
так живи как хочется»), в значительной мере снимались в них правдивым,
реалистическим изображением социального быта Заволжья. Вместе с тем
элементы идеализации и эпической стилизации ограничивали реализм
Мельникова-Печерского.
Центральный образ романа — Патап Максимыч Чапурин был задуман
писателем как эпическая фигура носителя и хранителя патриархальных
начал, защитника старины в быту, религии и морали. Не случайно Мель­
ников искал подобного героя среди богатейшей части государственных кре­
стьян, по сути дела купечества. Теоретики почвенничества из молодой
редакции «Москвитянина», идейные связи Мельникова с которыми не­
сомненны, видели выражение исконных начал народной жизни в быте
купечества, утверждая в отличие от «старших славянофилов», что в кре­
стьянской среде принципы народной морали искажены крепостным пра­
вом. Мельников идет по среднему пути: его герой, являясь по существу
купцом, «пишется государственным крестьянином». Он сохраняет во всем
укладе своей жизни связи с бытом крестьянства, но крестьянства, не ис­
пытавшего гнета помещиков и управляющих.
С эпической обстоятельностью и лирическим воодушевлением говорит
Мельников-Печерский о моральных устоях семьи, возглавляемой Чапу­
риным, об отношениях, существующих между членами семьи, о старин­
ных обрядах, которыми регламентируются эти отношения. Писатель
стремится передать поэзию патриархального быта и нередко впадает
в эстетизм, в стилизацию и приукрашивание, описывая обстановку дома,
одежду героев, блюдущих заветы старины, рассказывая об обрядах и
обычаях, которыми обставляются праздники и печали в доме Чапурина.
Однако, решая свою художественную задачу, Мельников-Печерский вы­
ходил далеко за пределы, очерченные его замыслом. Сквозь эпическое
повествование, возвеличивающее героя и весь укл^д его быта, явственно
проступали черты реальной жизни с ее конфликтами и противоречиями,
с ее тяготами и радостями, и сам Чапурин выступал не как ходульный
образ носителя определенных, идеальных черт, а как живой человек, ха­
рактер которого сложился под воздействием его общественного положения
и социальной практики.
«Любуясь» чапуринским домом, который высится над окрестными
крестьянскими избами, рассказывая о щедрости богача, о любви к нему
работников, о патриархальном обычае «столы ставить» и угощать кре­
стьян, которому следует Чапурин, Мельников-Печерский тут же раскры­
вает подлинный смысл «доброты» купца и «преданности» ему окружаю­
щего населения.
Писатель отмечает, что в Заволжье помещики не жили и даже кре­
постные крестьяне не ощущали в полной мере крепостного права, так как
платили оброк и не видели помещиков и управляющих, и указывает: «При
отсутствии помещиков и управляющих, так называемые тысячники поль­
зовались большим значением. Вся промышленность в их руках, все рядо­
вые крестьяне зависят от них и никак из их воли выйти не могут. Такой
тысячник, как Патап Максимыч, — а работало на него до двадцати околь­
ных деревень, — жил настоящим барином. Его воля — закон, его ласка —
милость, его гнев — беда великая. . . Силен человек: захочет всякого мо­
жет в разор разорить» (II, 40).
«Ну-ка, Данила Тихоныч, погляди на мое житье-бытье. . ., мысленно
обращается Патап Максимыч к своему приятелю — самарскому купцу, —
спознай мою силу над „моими“ деревнями» (II, 40).


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

213

В кругу своих друзей-тысячников Чапурин жалуется, что работники
стали «вольным народом», что нет в них прежней покорности и «раде­
ния». Он зорко следит за теми, кто работает на него, и строго взыскивает
с «нерадивых». Работники боятся хозяина, как огня.
Характер Чапурина обусловлен его положением богача, владельца
капитала, дающего ему огромную силу над бедняками. Воля и даже при­
хоть «хозяина» превращаются в закон, которому вынуждены покориться
и члены его семьи, и рабочие, которые трудятся в его мастерских, токар­
нях, мельницах, и крестьяне, сбывающие ему свои изделия, и монахини
в скиту, и чиновники, которых он подкупает. «Исправник и становой. . .
никогда не объезжали Осиповки, зная, что у Чапурина всегда готово хо­
рошее угощение», — сообщает автор (II, 127).
Не боится Патап Максимыч и духовенства — старообрядческого и
официального — «никонианского».
Поп «великороссийской церкви» Сушило ненавидит Чапурина, од­
нако вынужден терпеть его, так как всё его хозяйство только и держится
подачками тысячника. Еще больше зависят от Патапа Максимыча скит­
ницы и старообрядческие попы.
«Властен он над скитами. . ., — говорит о Чапурине смышленная по­
слушница Флёнушка. В скиту от него не схоронишься. Изо всякой оби­
тели выймет, ни одна игуменья прекословить не посмеет. Все ему поко­
ряются, потому что — сила» (II, 60).
«Сила» Чапурина — сила его денег. Она делает богача, несмотря на
его личные качества (Мельников симпатизирует своему герою и наделяет
его большим обаянием), страшным. Аксинья Захаровна, жена Чапурина,
боится в сочельник выпустить дочерей на улицу, потому что они «хоро­
шего отца дочери» и им с деревенскими девушками «себя наряду считать
не доводится» — «отец-от съест меня, как узнает», — говорит она дочерям
(II, 13). Когда впоследствии Аксинья Захаровна заходит посоветоваться
с мужем о сватовстве Снежкова, Чапурин показался ей настолько страш­
ным, что первым ее движением было спрятаться от него.
Флёнушка называет Патапа Максимыча «медведем». Даже сестра
Чапурина — властная игуменья Манефа — боится его, памятуя не столько
гневные его окрики и тяжелую руку, сколько мошну, от которой зависят
«достатки» ее скита и спокойное житье старообрядческого духовенства.
Особенно сурово обращается Чапурин со своими работниками. Сбив­
шись с дороги в керженском лесу, Чапурин ругает и бьет работника, пра­
вившего лошадью. Работник, не угодивший хозяину, оказывается без вины
виноватым.
Даже «обласканный» Чапуриным работник, ставший приказчиком,
Алексей Лохматый всё время ощущает расстояние, которое отделяет его
от хозяина, и панически боится своего благодетеля.
Страх Алексея перед Патапом Максимычем, от которого зависит вся
дальнейшая его судьба, в значительной степени предопределяет трагедию
Насти — дочери Чапурина, разочаровавшейся в своем возлюбленном и
отчаявшейся в возможности благополучного исхода своих отношений
с ним. «У нас с Настасьей Патаповной ровна любовь, да не ровны обы­
чаи, — говорит Алексей Флёнушке, — Патап Максимыч и богат и спесив,
не отдаст детище за бедного работника, что у него же в кабале живет. . .
Ведь я в кабале у него. . . на целый год закабален. . . Деньги отцу моему
он выдал наперед. . . А ты сама знаешь, закабаленный тот же барский! ..
А какой барин за холопов дочерей своих выдает? Так и тут! все едино»
(II, 52).


214

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Страх перед всесильным богачом, овладевший Алексеем уже после
первых встреч с хозяином, никогда не покидает его и постепенно развра­
щает его душу. Алексей мечтает сам стать «хозяином» и безотчетно рас­
поряжаться другими.
Писатель не раскрывает причин, которые вызвали резкие перемены
в характере Алексея, превратили его из удалого трудолюбивого парня,
золотые руки которого славились по всему Заволжью, в жалкого труса,
корыстолюбца и бездельника. Однако объективно, по ходу романа ясно,
что «падение» Алексея началось в доме Чапурина.
Здесь молодым мастером овладевает страсть к наживе. Сделав Але­
ксея приказчиком и приблизив его к себе, потому что «слушаться не ста­
нут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь»
(II, 121), Чапурин вводит его в круг «хозяйских» интересов. За столом
тысячника в «хорошей компании» друзей и родственников хозяина Але­
ксей впервые слышит о «ветлужском золоте», о россыпях, открыв которые
можно легко и быстро разбогатеть. Страсть к золоту, к быстрой наживе,
охватившая всех участников беседы, передается и молодому приказчику.
Желание разбогатеть и стать «хозяином» приводит Алексея к измене Насте,
браку с Марьей Гавриловной, основанному на расчете, а затем превра­
щает в черствого приобретателя, обирающего и бросающего жену, «отку­
пающегося» деньгами от родителей, увлеченного кутежами и фатовством.
Так, даже милости и щедроты богача не приносят счастья работнику и
губят его, приобщая к кругу людей, живущих интересами наживы, покло­
няющихся мошне.
Судьба Алексея в романе тесными узами переплетена с судьбой Ча­
пурина. От Алексея, стяжательские интересы которого воспитались в доме
Чапурина, заволжский тысячник «получает возмездие» и сам он воздает
возмездие зарвавшемуся и потерявшему остатки совести Лохматому (в ро­
мане «На горах»). Подсознательная мысль Алексея: «от сего человека по­
гибель твоя», возникшая при первой встрече с Чапуриным и преследующая
его до последнего рокового столкновения с бывшим хозяином, имеет важ­
ный для романа общий смысл.
Мельников-Печерский не делал в романе прямых выводов о социаль­
ных причинах «падения» Лохматого. Он склонен был переводить пробле­
матику своего романа из социального в отвлеченно моральный план.
«Эволюцию» Алексея он объяснял прежде всего «малодушием» парня, не
способного противостоять соблазнам, легко нарушающего моральные прин­
ципы, завещанные ему дедами. История чапуринского приказчика пони­
малась им как история отказа от этических норм, присущих патриархаль­
ному быту. Писатель противопоставлял Чапурина, разбогатевшего, став­
шего крупнейшим купцом из зажиточного крестьянина вследствие своих
«неусыпных трудов», Алексею, ищущему легкой наживы. Однако логика
реалистических образов и выхваченных из самой жизни ситуаций приво­
дила читателя к более широкому взгляду на изображенные в романе явле­
ния, к пониманию их социальной природы.
Реалистическое изображение быта разбивает и провозглашенные эпи­
ческим сказом в начале романа положения о богатом и сытом житье кре­
стьян Заволжья и об их любви и уважении к тысячникам.
Герои романа вступают в противоречие с эпическим голосом автора.
«.. . хоть бы Ветлугу взять — беднота одна, лес рубят, луб дерут, мочало
мочат, смолу гонят — бьются сердечные век свой за тяжелой работой:
днем не доедят, ночью не доспят», — говорит объехавший Заволжье Стукалов (II, 173).


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

215

Писатель рисует быт и труд крестьян-лесорубов, артелями подготов­
ляющих лес к сплаву.
Наниматели — купцы и промышленники — эксплуатируют и обманы­
вают лесорубов, которые зарабатывают тяжелым трудом, не зная отдыха
и праздников, свой хлеб.
«На сплав рубить рядят лесников... промышленники, раздают им
на Покров задатки, а расчет дают перед пасхой, либо по сплаве плотов.
Тут не без обману бывает: во всяком деле толстосум сумеет прижать
бедного мужика, но промеж себя в артели у лесников всякое дело ве­
дется на чистоту», — сообщает автор и показывает, что у работников нет
уважения к богачам, что «их не любят лесники за обманы и обиды»
(II, 192, 199).
Обратясь от изображения жизни купцов к картинам жизни труже­
ников-крестьян, писатель отказывается от любования бытовыми подроб­
ностями. Строгая очерковая характеристика обстановки быта «лесников»
говорит лишь о тяжелом, нечеловеческом труде и суровых условиях их
жизни.
И всё же именно здесь писателю удается показать людей, которые
наделены чертами, типичными для русского народа. Собираясь на зиму
в лес на тяжелый труд и лишения, артельщики «рады.. . радешеньки и
весело хлопочут», работать они «ровно на праздник спешат» (II, 192).
В лесу все прилежно и дружно трудятся, соблюдая строго порядок, ими
самими установленный. Тяжелая работа, бедность и темнота не гасят
в этих людях любознательности, уважения к знанию, наблюдательности.
Попавший в глухой лес к мужикам-лесорубам грамотей и начетчик Чапурин
с удивлением узнает, что у них в землянке есть компас, что они умеют
пользоваться им и знают, как «пазори» (северное сияние) влияют на ком­
пас. Чапурина поражают и ясный ум, и приветливость лесорубов, и пре­
красное знание ими особенностей природы и своего края.
Глубокой любовью к родным местам дышат слова дяди Онуфрия —
«старшого» в артели: «... не променяем своей глуши на чужу-сторону.
Хоть и бедны наши деревни... однако ж свою сторону на на каку не сме­
няем. . . У вас хоть и веселье, хоть жилье и привольное, да чужое, а у нас
по лесам хоть и горе, да свое...» (II, 208).
Многое в быту крестьян-лесорубов отталкивает Чапурина, вызывает
его осуждение. Иронически относится Чапурин к «бестолочи и шуму»,
которые возникают в артели, как только артель вынуждена отступать от
обычных для нее форм труда и оплаты. Привыкший всё решать своей
волей, не считаясь ни с кем и не слушая ничьих советов, Чапурин смеется
над попыткой «лесников» всё решать сообща.
Особенно ярко различие положений и вытекающее отсюда различие
во взглядах Чапурина и бедных крестьян-лесорубов проявляется во время
их разговоров о вере, о старине и о Степане Разине.
Выражая мечты крестьянской голытьбы, пытавшейся в прошлом найти
идеал справедливой жизни, лесоруб Артемий повествует Патапу Максимычу о «старых временах», когда «купцами да боярами посконна рубаха
владела». «Было время, господин купец, золотое было времечко, да по
грехам нашим миновало оно. .. Серые люди жили на всей вольной во­
люшке. . . Вон теперь по Волге пароходы взад и вперед снуют, ладьи да
барки ходят, плоты плывут. .. Чьи пароходы, чьи плоты да барки? Ку­
пецкие все. Завладела ваша братья купцы Волгой-матушкой. ..Ав стары
годы не купецкие люди волжским раздольем владели, а наша братья,
голытьбы» (II. 221).


216

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

На возражение недовольного этими рассказами Чапурина: «Никогда
не бывало, чтоб Волга у голытьбы в руках была», Артемий отвечает:
«Вранью да небылицам короткий век, а эта правда от старинных людей
до нас пошла. Отцы, деды про нее нам сказывали, и песни такие про нее
поются у нас. .. Значит правда истинная» (II, 221).
С воодушевлением и восторгом говорит Артемий о подвигах Степана
Разина и его есаулов, которые собрали «самую последнюю голытьбу» и
с нею разбивали купеческие караваны, боярские корабли и баржи, разо­
ряли монастыри, закабалявшие крестьян.
«Это ты про разбойников?»—перебивает его рассказы Чапурин.
«По-вашему разбойники, по-нашему есаулы-молодцы да вольные ка­
заки»,— возражает ему Артемий (II, 222). Для заволжского тысячника
Степан Разин — разбойник и вор, для бедных крестьян — «удалой атаман
Стенька Разин, по прозванью Тимофеевич» (II, 224), защитник и осво­
бодитель народа, носитель справедливости. Так Мельников-Печерский,
задумавший дать в лице Чапурина монументальный образ хранителя ста­
рины, народных обычаев и дедовских заветов, вопреки этому замыслу
показывает, что в наследии старины, в народных легендах, в эстетиче­
ских представлениях народа проявляются различные тенденции, что «ты­
сячник»— Чапурин — чужд традициям и обычаям, которые лелеет беднота,
что то, во что верует, что уважает Чапурин, зачастую не дорого, а вра­
ждебно беднякам. Мудрые в своей «простоте», керженские мужики дают
своеобразное и во многом справедливое объяснение и того, почему купцы
и богатые крестьяне особенно упорно держатся «старой веры». «Богачество» дает возможность задаривать власти и оставаться в расколе. О себе
керженские лесорубы говорят: «. . .люди мы бедные, работные, достатков
у нас нет таких, чтоб староверничать» (II, 206). Они не придают боль­
шого значения обрядам, потому что всё время заняты тяжелым трудом и
почти не знают досуга. «Тут и праздники забудешь.. . и день и ночь
только и думы, как бы побольше дерев сронить» (II, 207). Считая себя
«церковниками» (т. е. признавая официальную церковь), бедняки лишь
изредка посещают церковь. «Ведь повадишься к вечерне, все едино, что
в харчевню: ноне свеча, завтра свеча — глядишь, ан шуба с плеча»
(II, 207).
Отношение Чапурина к религии трактуется в двух планах. Дом Ча­
пурина изображается как прибежище «древлего благочестия». Не старо­
обрядчество Патапа Максимыча, а проявившиеся в его старообрядчестве
консерватизм, стремление во всем следовать обычаям старины вызывают
сочувствие автора.
Вместе с тем уже в начале романа писатель подчеркивает внутреннее
безразличие Чапурина, погруженного в дела торговли и ремесла, к рели­
гии вообще и к догматам старообрядчества в частности. Строго соблюдая
обычаи, выполняя все обряды, он легко примиряется с нарушением правил
поведения, предписываемых предрассудками старообрядческой среды, и
порою даже признает, что в расколе более всего его удерживают деловые
связи с купцами-старообрядцами.
Так из разнородных, а иногда и противоречивых элементов склады­
вается образ Патапа Максимыча Чапурина. Однако, несмотря на противо­
речивость самого творческого замысла писателя, Мельникову-Печерскому
удалось создать в лице главного героя своей эпопеи живой индивидуаль­
ный и типический образ, вобравший большое социальное содержание.
Моменты идеализации, элементы абстрактно-моральной трактовки образа
отступают здесь на второй план, подавляются реалистическими тенден­


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

217

циями, раскрытием социальной природы героя. Автор романа сталкивает
Чапурина с представителями различных социальных групп, ставит его
в сложные, типичные для жизни общества, к которому он принадлежит,
ситуации и таким образом многосторонне и ярко характеризует героя.
В романе даются многочисленные фигуры купцов, рассказаны истории со­
бирания и сколачивания капиталов. Рядом со свирепым эксплуататором
Марком Данилычем Смолокуровым, с новоявленным купцом, бессердеч­
ным Алексеем Лохматым, в сравнении с казанским купцом Залетовым,
продавшим свою дочь, «как буру корову», за пароход, в сопоставлении
с московским купцом Масляниковым, обманом и нечистыми плутнями
составившим капитал, явственно выступали светлые стороны характера
Чапурина, в какой-то степени еще связывавшие его с крестьянством.
Вместе с тем, вглядываясь в образы представителей купечества, каждый
из которых воплощает типические черты своей среды, читатель видел,
что и в характере Чапурина отразилась его принадлежность к миру
наживы.
Изображая широко и многосторонне жизнь купечества, рисуя в срав­
нительно небольших, но тем не менее ярких и выразительных эпизодах
быт крестьян, Мельников значительное место уделяет в романе описанию
старообрядческих скитов, жизни старообрядческого духовенства. Эта ли­
ния в романе Мельникова-Печерского представлена с наибольшей худо­
жественной силой в образе игуменьи Комаровского скита Манефы, сестры
Чапурина «во плоти».
Мельников-Печерский рассматривал скиты как очаги древней куль­
туры, где особенно тщательно сохраняются обряды и обычаи ста­
рины. Вместе с тем он обличал аскетизм и изуверство, суеверия и хан­
жество, которые различал за завесой внешнего благолепия скитской
жизни.
В романе «В лесах» со всей очевидностью выступает связь старо­
обрядческого духовенства с верхушкой купечества. Богачи содержат скиты,
создают молельни, зато скитницы, раскольничьи попы благословляют
и всячески поддерживают власть богачей, отпуская за богатые «пожертво­
вания» им любые грехи, внушая работникам, беднякам и непокорной мо­
лодежи мысли о необходимости повиновения хозяевам и родителям.
В свой быт «матери-келейницы» переносят традиции и законы купе­
ческой среды. Интересы приобретательства стоят в скитах на первом
месте. Им подчинена вся внутренняя жизнь обителей, весь порядок их
жизни. «Во всех общежительных женских скитах хозяйство шло впереди
духовных подвигов. Правда, служба в часовнях и моленных отправлялась
скитницами усердно и неопустительно, но она была только способом до­
бывания денежных средств для хозяйства. Каждая скитская артель жила
подаяниями богатых старообрядцев, щедро даваемыми за то, чтобы „ма­
тери хорошенько молились“. И матери добросовестно исполняли свои обя­
занности: неленостно отправляли часовенную службу, молясь о здравии
„благодетелей“...
«В стенах общины каждый день, кроме праздников, работа кипела
с утра до ночи. Пряли лен и шерсть, ткали новины, пестряди, сукна...
«Главною распорядительницей работ и всего обительского хозяйства
была игуменья» (II, 291—292).
В обителях были вечно и неустанно трудившиеся, исполнявшие тяже­
лую работу послушницы, были и девицы-белоручки, большей частью бе­
лицы — «отецкие дочери», воспитывавшиеся в скиту. О послушнице Анафролии автор сообщает: «Анафролия была простая деревенская девка.


218

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

В келарне больше жила, помогая матушке-келарю кушанье на обитель
стряпать и исправляя черные работы... работала за четверых. .. Без­
ответна была, голоса ее мало кто слыхал» (II, 34). Мельников показы­
вает, что в обители, как и «в миру», бедняки работают на богатых. Гла­
вой скита — игуменьей делаются богатые и обладающие значительными
деловыми связями «матери». Наибольшим влиянием пользуются те, при­
сутствие которых обеспечивает скиту материальную прибыль, богатые
скиты поддерживают более бедные, «покорные» им обители.
Между скитами и различными религиозными центрами старообряд­
чества существует своеобразная конкуренция за «благодетелей».
«Матерям по ихнему делу иначе нельзя», — иронизирует купец Самоквасов. «Ведь это ихний хлеб. Как же не зазывать покупателей? Все едино,
что у нас в гостином дворе: „Что изволите покупать? пожалуйте-с! . .“ Ей
богу, та же лавка! „На Рогожском не подавайте, там товар гнилой, под­
моченный“» (III, 310).
Даже самые «важные» вопросы догматов и церковного устройства
решаются на основе материальных соображений. Заволжские скиты «при­
емлют» белокриницкую иерархию потому, что ее авторитет признан купцами-«благодетелями», купцы же, принимая «австрийское священство»,
исходят из стремления упрочить и расширить свои деловые и торговые
связи.
На вопрос домашней канонницы Чапуриных Евпраксии: «А как вы,
матушка, насчет австрийского священства располагаете? ..
— Мы бы, пожалуй и приняли, — сказала Манефа. Как не принять,
Евпраксеюшка, когда Москва приняла? Чем станем кормиться, как с Моск­
вой разорвемся? . . Как наши-то <Чапурины> располагают, на чем ре­
шаются? .. По моему и им бы надо принять, потому что в Москве, и
в Казани, на Низу и во всех городах приняли. Разориться Патапушка
может, коль не примет нового священства. Никто дел не захочет вести
с ним; кредиту не будет, разорвется с покупателями. . .
— Он всему последует, чему самарские» <купцы>, — заметила Евпраксия (II, 35).
Мельников подробно описывает историю и быт Манефиной обители,
которая «считалась лучшей обителью не только во всем Комарове, но и по
всем скитам Керженским, Чернораменским» (II, 300).
Читатель узнает, как в далеком прошлом обитель разбогатела и
«возвысилась» над другими скитами вследствие темных дел домовитых и
распорядительных, но готовых на всё ради наживы настоятельниц.
Игуменья Манефа немало способствовала процветанию обители бла­
годаря своим связям в купеческом мире, умению наладить хозяйство и
вести его.
Образ Манефы занимает весьма существенное место в романе. Реа­
листически рисуя сложный и яркий характер строгой «старицы», сочетаю­
щей «истовое» исполнение религиозных обрядов и аскетизм с практиче­
ской сметкой и здравым смыслом, писатель показывает, что пиэтизм и ми­
стические настроения не свойственны не только большинству народа, но
даже и большинству «коноводов» старообрядчества.
Игуменья Манефа — женщина с сильной волей, настойчивым харак­
тером и недюжинным умом.
В юности ее воля и молодое чувство натолкнулись на сопротивление
самодура-отца и были надломлены моральной пыткой, которой изуверски
подвергли ее во время родов хитрые келейницы, вынудившие богатую
невесту под страхом огласки на земле и геенны огненной в загробной


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

219

жизни дать обет иночества.
«Пострижение» было тяже­
лым ’ ударом для полной
жизни и сил, горячо любив­
шей девушки, однако оно от­
крывало перед ней иной
путь в жизни. «Удалясь от
мцра», молодая инокиня осво­
бождалась от власти отца,
она могла даже при себе, со­
храняя в строжайшей тайне
свое материнство, воспитать
«незаконную» дочь.
Управление
обителью,
игуменство, на которое была
она выбрана по смерти ста­
рой игуменьи, конечно, не
могло дать подлинной пищи
пытливому уму Манефы, удо­
влетворить ее духовные за­
просы, ей постоянно прихо­
дилось идти здесь на сделки
со своей совестью, угождая
богатым «благодетелям». Од­
нако огромное большинство
женщин Заволжья было со­
«В лесах». Настя. С рисунка П. М. Боклевского.
вершенно отрешено от какой1870-е годы.
либо деятельности, кроме
ежедневной черной работы
или домоводства, было целиком подчинено власти отцов и мужей. Только
погружаясь в хозяйственные дела обители, в приобретательство, с одной
стороны, и в религиозные споры, догмы и начетничество — с другой,
Манефа могла найти известную, хотя и очень ограниченную, область для
приложения своих способностей, сил и воли.
Трагедия Манефы состояла в том, что эта одаренная женщина выну­
ждена была убивать не только свою плоть, но и дух. Бессмысленные споры
о внешней стороне обрядов, скопидомство, ханжество — вот та духовная
келья, в которую были замкнуты ум и воля Манефы.
Для женщин с ярким характером, большими запросами, широким
умом нет места в мире купечества. Им суждены здесь либо гибель, либо
рабство и вечная мука.
Мельников-Печерский создает «В лесах» несколько ярких и обая­
тельных женских образов: умная волевая Матрена-Манефа, озорная уда­
лая Флёнушка, нежная и гордая Настя Чапурина, покорная и любящая
Марья Гавриловна; и судьба всех этих девушек и женщин глубоко тра­
гична. В романе нет эпизодов, рисующих счастливую жизнь полюбив­
шей девушки или молодой женщины.
Марья Гавриловна дважды переживает любовь и дважды глубоко
разочаровывается. Первое ее чувство было смято ее отцом и самодуром
Масляниковым — отцом ее жениха. «Позарившись» на невесту сына, Масляников загубил парня и сам женился на Марье Гавриловне, которая
была моложе его почти на пятьдесят лет. Отец же невесты охотно согла­
сился на эту «сделку», в результате которой он приобрел пароход. Смерть


220

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

возлюбленного и восьмилетняя жизнь с ненавистным ей изувером и раз­
вратником мужем — вот итог молодости Марьи Гавриловны, первая тяже­
лая драма, которую она перенесла. Под впечатлением первого замужества
Марья Гавриловна отказывается от всех брачных предложений и посе­
ляется в скиту, где ведет затворническую жизнь. Встреча с Алексеем
Лохматым и любовь к нему заставляют Марью Гавриловну покинуть
скит и выйти замуж. Второй брак приносит Марье Гавриловне новые стра­
дания. Муж присваивает ее капитал, а затем оставляет жену. Посмотрев
на «житье-бытье» Марьи Гавриловны с Алексеем Лохматым, Чапурин
размышляет о судьбе своей дочери Насти, любившей Алексея:
«Господь знает, что делает... Раннюю кончину сердечной послал, из­
бавил от тяжкой доли, от мужа лиходея» (III, 500).
Заволжский тысячник уверен, что Настя «не познала тайных замыс­
лов» Алексея, не поняла, что он «корыстник». Однако на самом деле
Настя ока залась проницательнее, чем думал ее отец. Сблизившись с Але­
ксеем, она вскоре поняла, что он не стоит любви и потеряла уважение
к своему возлюбленному.
Алексей, усвоивший мораль темного царства и мечтавший «самому бы
хозяйствовать, да так, чтобы ворочать тысячами», боится сильного харак­
тера и ясного ума своей «нареченной», «будь жена хоть коза, только б
с золотыми рогами, да смирная, подкладистая, чтоб не смела выше мужа
головы поднимать», — размышляет он (II, 482). Так в романе раскры­
вается связь семейных устоев темного царства, угнетения женщины в купе­
ческой семье, со всей «деловой практикой» купцов — погоней за наживой
и бессердечием, порожденным всесилием «денежного интереса». Счастли­
вый брак невозможен в этих условиях. Смерть спасает Настю от стяжа­
теля-жениха, келья — Матрену-Манефу от Стуколова, афериста и мошен­
ника.
Трагическим обобщением звучит плач воплениц на похоронах Насти
Чапуриной:
Ты чего, моя касатушка, спужалася?
Отчего ты в могилушку сряжалася?
Знать того ты спужалася, моя ластушка,
Что ноне годочки все пошли слезовые,
Молодые людушки пошли все обманные,
Холосты ребята пошли нонь бессовестные
(II. 502).

Однако тема любви и семейных отношений, как и другие проблемы,
получает в романе двойственное решение. Рядом с раскрытием социальных
причин трагических судеб девушек и женщин Мельников пытается дать
внеисторическое и внеобщественное толкование «извечных законов»,
неизменно якобы присущих человеческому чувству. «Палящий бог» —
Ярило, «который разжигает кровь парней и девушек» и призывает их
«любиться», выступает в романе как символ стихийной власти любви.
«Безжалостность» природы, вечно живой и равнодушной, заключающей
единство жизни и смерти, Мельников пытается уподобить безжалостной
жестокости современного ему общества. Через весь роман «В лесах», так
же как и через его продолжение «На горах», проходит явно ощутимая
двойственность замысла. Включая в свою эпопею огромное количество
произведений устной народной поэзии: сказок, легенд, духовных, истори­
ческих, лирических песен, плачей, романсов, пословиц, поговорок,
загадок, дополняя их описанием обрядов, поверий, примет и элемен­


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

221

тами древней языческой мифологии, «сконструированной» фолькло­
ристами-мифологами, Мельников-Печерский пытался придать своему ро­
ману характер широкой картины жизни народа, постоянного проявления ее
вечных, стихийных «начал». Молодость и старость, рождение и смерть,
пиры и тризны, крестины и похороны, любовь, ее радости и горести —
вот «извечные» моменты жизни человека, которые хотел в их «неизменной»
сущности изобразить и воспеть писатель. Однако этот отвлеченный замы­
сел не мог быть осуществлен методами реалистического изображения дей­
ствительности при реалистической обрисовке характеров, при ярко выра­
женном интересе к конкретным формам бытия народа, который был свой­
ственен автору «В лесах» и «На горах». Роман Мельникова-Печерского
явился подлинно художественным произведением именно потому, что писа­
тель нарисовал в нем историческую и социальную действительность своего
времени. Фольклор, включенный в роман, не утерял в нем своей социаль­
ной окраски и исторической определенности: легенды и песни, поэтизирую­
щие образ Степана Разина, бытуют в среде бедняков-лесорубов, но не
вызывают сочувствия Чапурина; приметы, которые хорошо известны му­
жикам-хлеборобам, «загадывающим», уродится ли хлеб, будут ли хороши
овощи, ягоды, забыты купцами; не пуская дочерей в сочельник на улицу
справлять обрядовое гулянье с девушками, Аксинья Захаровна воскли­
цает: «Чего не видали?.. Снег полоть, холсты белить!.. Да придется
разве им холсты-то белить? Слава богу, всего припасено, не беспридан­
ницы» (II, 13); «мужицкие обряды», связанные с трудовой жизнью
крестьян, «не ко двору» купеческим дочерям; плачи Устиньи Клещихи,
о которых Мельников заявляет, что они «веют стариной отдаленной», что
это «древняя обрядна, останки старорусской тризны», полны подробно­
стями современного быта, выражают глубокую печаль и тоску по женской
доле, «романцики», записанные в тетради дочерей Чапурина, вроде «Си­
зенький голубчик, армейский поручик1», вызывают гнев чинного и суро­
вого старообрядца их отца; в плясовых и лирических песнях, которые поет
Флёнушка, отражается в большей мере жизнь заволжских крестьян и куп­
цов, чем старинные традиции.
Фольклор выступает в романе более как яркая и реальная примета
народного быта, выражение оценки народом различных явлений жизни,
чем как доказательство и признак «единства народного бытия», его веч­
ной и неизменяемой сущности.
Фольклор играет в романах Мельникова огромную роль при созда­
нии речевой характеристики героев. Он выступает здесь не как элемент,
объединяющий всех действующих лиц эпопеи, стирающий грани между
социальными группами и придающий общий «эпический» характер всем
образам романа, а как средство, при помощи которого строятся яркие
индивидуальные характеристики, создаются социально-типические образы.
Речь героев насыщена фольклором, однако автор вводит народнопоэти­
ческие средства в язык персонажей романа с большим тактом, разно­
образно используя эти средства. Речь героев, сохранивших более прочные
связи с народной средой, насыщена народнопоэтическим элементом, ото­
рвавшиеся от народа купцы и чиновники, все человеческие чувства кото­
рых забиты и истреблены страстью к наживе, выражаются бледным,
искаженным языком, их речь убога и однообразна, как их мысли и
чувства.
Пословицы, поговорки так и сыплются из уст песенницы и говоруньи
Флёнушки, ими украшена речь мастерицы-поварихи Никитишны, лесору­
бов Онуфрия и Артемия, конюха Дементия, саратовского приказчика Се­


222

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

мена Петровича, но их совершенно нет в речи изувера и стяжателя Стуколова. По мере того как развращается ум и черствеет сердце Алексея
Лохматого, речь его теряет свою яркость и выразительность, она засо­
ряется неправильными оборотами, плохо понятными, не к месту употреб­
ленными иностранными словами.
Поговорки, пословицы, яркие обороты речи, связанные с устнопоэ­
тическим народным творчеством, присущи и речи Патапа Максимыча Ча­
пурина, его жены, Аксиньи Захаровны, и даже таких купцов-самодуров,
как Масляников и Смолокуров. Но в их устах и самые пословицы и пого­
ворки приобретают своеобразный смысл, отличный от того, который вло­
жен был в эти изречения народом. Речь купца красочна и вырази! ельна
в той мере, в какой она питается разговорным и поэтическим языком на­
рода, из которого зачастую выходят купцы и с которым они находятся
в общении, но то, что вызывает у народа иронию, а подчас и резкую на­
смешку или осуждение, купцы считают неизбежным, разумным, достой­
ным подражания. «Уж и объегорил же я его, обул как Филю в чортовы
лапти... А ведь тебе дураку не удастся этак с алтыном под полтину
подъехать» (II, 346), — похваляется Масляников и со спокойной совестью
утверждает: «... купец тот же стрелец, чужой оплошки должон ждать»
(II, 347). Купец Смолокуров, характер которого с особой полнотой очер­
чен в «На горах», рассуждает: «Как вода с места на место переливается,
так и деньги — на то коммерция! Конечно, тут самое главное дело: „не
зевай“... Умей, значит, работать, умей и концы хоронить.
«— Пословица-то, Марко Данилыч, кажется не так говорится. . . Умей
воровать, умей и концы хоронить...», — возражает ему молодой купец
Веденеев (IV, 160).
«Коммерция», которую купцы считают «работой», народу представ­
ляется воровством. С иронией и негодованием говорят бедняки о жизни
купцов и келейниц, у которых «деньгам заговенья нет. А богатых и
смерть не сразу берет... Рубль не бог, а тоже милует», — замечают они
(II, 444).
Мельников-Печерский изображает характеры ряда своих героев
в развитии, движении. Страстная и гордая Матрена становится строгой
и распорядительной Манефой, веселая Флёнушка — властной и суровой
игуменьей, тихая и ласковая Настя — смелой и решительной защитницей
своего права на свободу чувства, покорный и богобоязненный Алексей —
черствым приобретателем и циничным фатом. И все эти перемены ярко
отражаются в речи героев.
Перемена, которая произошла в ставшей игуменьей Флёнушке, ста­
новится вполне ясна читателю, когда вместо «затейных» речей веселой
хохотушки, склонной к острословию, в романе «На горах» звучит чинная
деловая, суховатая речь матери Филагрии. Настя, характер которой, по
выражению Флёнушки, «развернулся» при столкновении с отцом, вместо
скромных отрывочных фраз начинает произносить гневные, решительные,
проникнутые энергией речи.
Свое замечательное знание народного разговорного языка и стиля
устного поэтического творчества Мельников использовал не только для
создания речевой характеристики героев. Оба его романа, изображающие
жизнь населения Поволжья, рассказаны эпическим народным складом,
устами незримого повествователя, лицо которого никак не определено, но
который, подобно летописцу, неторопливо и обстоятельно описывает жизнь
своего народа. «Летописец» этот далеко не равнодушен к изобра­
жаемому. Рисуя радости и пиры, гулянья и игры, свадебные обряды и


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИИ

223

тайные свидания, он прослав­
ляет молодость, веселье и
изобилие земных благ, пове­
ствуя о горе и смерти, пере­
ходит на тон плача, причи­
тания.
Стремление как бы голо­
сом народа-сказителя пове­
дать о старинном быте За­
волжья приводило писателя
подчас к упрощенной манере
передачи событий и характе­
ров. Следуя эпической тра­
диции, Мельников однооб­
разно описывает своих героев,
наделяя их одними и теми
же стереотипными чертами:
русы косы, черные или голу­
бые очи, высокая грудь, алые
уста, румяные ланиты, строй­
ный стан, кудри, искромет­
ный взор. Первоначальная
характеристика
душевного
склада героев дается зача­
стую упрощенно, автор при­
дает
действующим лицам
«постоянные
определения»,
«В лесах». Трифон Лохматый. С рисунка
сопровождающие их на про­
П. М. Боклевского. 1870-е годы.
тяжении всего повествова­
ния — бойкая Флёнушка, сонная Параша Чапурина, пригожий Алексей,
ревнивая канонница Устинья-Московка и т. д.
Однако реалистическое развитие характера и образа героев разрывает
оболочку этих статических определений, точно так же как и голос рас­
сказчика не становится голосом, рисующим и воспевающим «статичность»,
неподвижность быта. Острый наблюдатель и правдивый реалист, скрыв­
шийся за простодушным летописцем, обнаруживает свой меткий глаз и
полным голосом говорит о реальной жизни, ее тяготах и радостях.
Роман «На горах» был задуман и осуществлен Мельниковым-Печер­
ским как продолжение «В лесах». Многие сложные ситуации, завязанные
в первом романе, находили свое разрешение во втором. «Некоторые из
действующих лиц „В лесах« остаются и „На горах“. Переменяется только
местность: с левого лугового, лесного берега Волги я перехожу на правый,
нагорный, малолесный», 1 — заявлял писатель.
По своим основным художественным и идейным особенностям второй
роман также составлял единое целое с первым. В романе «На горах» лишь
с большей яркостью и определенностью выразились сильные и слабые
стороны творчества писателя, проявившиеся «В лесах».
Быт жителей Поволжья продолжает оставаться в центре внимания
автора, и опять он ставит перед собой цель дать «синтетическое изобра­
жение», общую картину этого быта. Исторические процессы, происходив­
шие в обществе, социальная практика купечества, богатеющего и оттесняю­
1 ИРЛИ, ф. 95. оп. 1, № 4, л. 1.


224

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

щего дворян, еще недавно претендовавших на безраздельное господ­
ство над всеми другими сословиями, положение рабочих находят бо­
лее или менее широкое отражение во втором романе Мельникова-Печер­
ского.
Алатырский купец Морковников — один из второстепенных, но
весьма ярко очерченных героев романа «На горах» — так характеризует
особенности времени: «Теперича для нашего брата купца времена подошли
хорошие: господа почитай все до единого поистратились, кармашки-то
у них поизорвались, деньжонкам не вод, нам, значит, и можно свой инте­
рес соблюдать. Вот теперь про волю толки пошли, дай-ка, господи, пошли
свое совершение. Тогда, сударь, помаленьку да потихоньку все дойдет
до наших рук — и земли, и господские дома, все. Заверяю вас. Одно
только нашему брату теперича надо в помышлении держать: „не зевай“»
(IV, 274).
В центре романа—старый богатый купец-миллионер Смолокуров.
К дочери его Дуне сватался сын дворянского предводителя. «Не мудрое
дело, — у его отца именье на волоске висело, а Дуня наследница первого
богача по окрестности, миллионщика», — замечает автор (IV, 55).
Смолокуров отказывает женихам-дворянам, предпочитая выдать
дочь за купца с «хорошим капиталом».
В романе «На горах» более широко и разнообразно, чем «В лесах»,
показаны купцы, их коммерческая «практика».
Большое место здесь занимают эпизоды, рисующие историю проис­
хождения капиталов.
Кратко, но выразительно рассказана в романе «На горах» история
возникновения капитала Смолокурова, отец которого был одним из дове­
ренных «молодцов» всесильного барина-самодура Поташова, разбогатев­
шего на разбоях и преступлениях. Присвоив после смерти Поташова мешок
золота, отец героя «На горах» открывает торговлю и становится купцом.
Темными спекуляциями и воровскими делами нажил капитал отец и дру­
гого «миллионщика» — Доронина, носивший выразительное прозвище
«Алешка беспутный». Сыновья, получившие в наследство миллионы, уве­
личивают свои капиталы, следуя традициям, завещанным им отцами. До­
веренный приказчик Смолокурова — Корней Евстигнеев, по прозвищу
«Прожженный», приходит к умирающему хозяину за «окончательным рас­
четом»: «Лучше меня самого знаешь дела мои. Дела, за какие в Сибирь
на каторгу ссылают..., — заявляет он Смолокурову, — Кто велел мне орошинского приказчика Ефима Волчанина избыть? Письмо-то вашей ми­
лости у меня цело. .. Утопил я Волчанина, сделал в аккурат, а особого
награжденья не получил.. . А как на Низу поддельные документы мы
с тобой сбывали — и это видно забыл? А как обобрали сытнинскую куп­
чиху Молодцову — тоже запамятовал? А как до смерти угорело у тебя
двое молодцов, чтоб только расстаться тебе с ними и чтоб они дел твоих
на суде не показали? Печи-то ведь я по твоему приказу топил.. . Понял
дело? Двести тысяч подавай!» (V, 341). Страсть к наживе настолько
овладела Смолокуровым, что он готов оставить родного брата в хиванском
плену, лишь бы не расстаться с частью капитала. Смолокуров приближает
к себе отчаянных мерзавцев и отпетых негодяев, делает их своими при­
казчиками. Они помогают хозяину «хитрые дела обделывать», зверски
эксплуатировать и грабить рабочих и, не пропуская того, что «само в руки
плывет», сами обирают бурлаков и работников Смолокурова.
Писатель рисует сцены издевательства Смолокурова и его приказчи­
ков над голодающими рабочими, в течение нескольких дней тщетно жду­


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

225

щими расчета. Возмущенные самоуправством хозяина, рабочие пытаются
протестовать и даже угрожают Смолокурову расправой. Однако хитрому
купцу удается легко обмануть забитых и темных бурлаков, а затем пода­
вить их бунт. Рабочие совершенно бесправны. «Обождите-ка до вечера,
узнаете тогда, как бунты в караване заводить! Земля-то ведь здесь не
бессудная — хозяин управу найдет», — угрожает им приказчик (IV, 81),
отлично знающий, что рабочие требовали только того, что хозяин был
обязан им выплатить по закону. «Со Смолокуровым вашему брату тягаться
не рука, он не то что с водяным <начальником пристани>, с самим губер­
натором он водит хлеб-соль. Его на вас, голопятых, начальство не сме­
няет» (IV, 81).
Чиновники, начиная от мелких и кончая губернатором, покрывают
преступления богатых купцов и зверски подавляют малейшую попытку
народа бороться с произволом хозяев.
Огромные прибыли, получаемые за счет работающих до изнеможения,
голодающих и разоренных «наймитов», не удовлетворяют купцов. Погоня
за всё большими и большими барышами заставляет их идти на любые
аферы, вплоть до ложного банкротства, до мошеннических проделок. Хищ­
ничество, надувательство, циничный обман и зверскую расправу с конку­
рентами считают именитые купцы законом своей жизни. Размышляя о том,
как подорвать торговлю молодого неопытного купца Меркулова и по­
живиться за его счет, Смолокуров оправдывает себя в том, что разоряет
«нареченного зятя» своего старого друга Доронина: «Объегорю! Что-ж? ..
Купец, что стрелец — оплошного ждет. . . Друзья мы приятели с Зиновьем
Алексеичем — так что ж из этого? . . Сват сватом, брат братом, а денежки
не родня... Все ведь так, все... Упусти-ка я случай насчет ближ­
него погреться — меня же дураком обзовут... А обдуй кого-нибудь по­
лучше, над ним смеяться станут — учись, мол, плати за науку...»
(IV, 130).
Созданные в романе «На горах» образы купцов, описания положения
рабочих значительно острее, чем в первом романе Мельникова, вскры­
вали эксплуататорскую и хищническую сущность купечества.
Наряду с этим в романе «На горах» более явственно отразились и
слабые стороны мировоззрения писателя. Купцам-хищникам и обиралам
Мельников пытается здесь противопоставить молодых купцов, кончивших
коммерческую академию и ведущих «правильную» торговлю (Веденеев,
Меркулов), которая дает им миллионные прибыли. Однако сам писатель
опровергает нарисованную им идиллию.
Устами одного из своих идеализированных молодых купцов он выра­
жает сомнение в возможности правильной торговли: «Немало, брат, по­
катался я за границей, всю Европу исколесил вдоль и поперек. . . И знаю
ее, правильную-то торговлю. . . И там, брат, те же Смолокуровы да Орошины, только почище да поглаже. И там весь торг на обмане стоит: где
деньги замешались, там правды не жди...» (IV, 307).
Купеческое плутовство и погоня за прибылью представляется Мель­
никову-Печерскому неизбежным следствием несовершенства человеческой
природы, присущих человечеству пороков. Однако самое изображение
купеческого хищничества, данное писателем, наводило на мысль о неспра­
ведливости общественного строя, основанного на преклонении перед день­
гами, ограблении народа, ханжестве и лжи.
Как «В лесах», в романе «На горах» писатель показывает, что глу­
бокие, чистые, сильные натуры бессознательно ощущают неправду окру­
жающего их мира и тяготятся ею.


226

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Смолокуров совершает все свои преступления, помышляя о том, чтобы
оставить Дунюшке большой капитал, а Дуня страдает, мечется, теряется
в размышлениях: «Нет правды на свете, нет в людях добра!—после дол­
гих, мучительных дум решила она. Везде обман, везде ложь и притвор­
ство! Где ж искать правды? Где добро, где любовь?» (V, 262).
Семейная жизнь, которую наблюдает богатая невеста в среде купе­
чества, не прельщает ее, как не прельщала эта жизнь и Флёнушку и Настю
Чапурину. «Супружество считала она неразлучным с заботами по хозяй­
ству, со своенравием мужа, а при случае даже с неправдой, гневом и зло­
бой. Не к женихам, а к познанию добра и правды стремилась ее душа...»
(V, 260—261).
Поиски «добра и правды», которых Дуня не видит вокруг себя, при­
водят ее к мистицизму, хлыстовству и новым горьким разочарованиям.
В решении темы столкновения «горячего сердца» с миром наживы и
угнетения в романе «На горах» особенно явственно сказалась тенденция
автора к смягчению конфликтов и идеализации, которую автор обнару­
жил в этом произведении. В отличие от первого романа Мельникова-Пе­
черского «На горах» содержит изображение нескольких счастливых бра­
ков, идеализированные картины любви и семейной жизни молодых купе­
ческих пар (в том числе Дуни Смолокуровой и Самоквасова). Искания
и колебания чистых душ и сильных характеров заканчиваются «благо­
получным» прозябанием. Страницы романа, содержащие эти эпизоды,
чрезвычайно бледны и слабы в художественном отношении.
Своеобразной дидактикой и явной идеализацией пронизаны также и
те главы романа, где автор пытается указать старообрядчеству истори­
чески, по его мнению, закономерный путь выхода из раскола, приобщения
к единоверческой церкви.
Однако официальная церковь и ее духовенство рисуются в романе
«На горах» в столь же неприглядном виде, как «В лесах». Подобно попу
Сушиле, фигура которого ярко очерчена в первом романе, во втором ро­
мане попы выступают как жадные и «притязательные» служители «силь­
ных мира сего». Поп Прохор Петрович, выручая из беды убежавшую
с «корабля» хлыстов Дуню, получает крупное вознаграждение от нее.
После отъезда отца Прохора с Дуней попадья рассчитывает, какие «при­
были» могут им перепасть: «... Авдотья-то Марковна богачка страшная...
Поди не десять рублей даст Петровичу. .. Такой богачки ни разу еще не
приводилось Петровичу выручать из этого дома» (V, 313). Подобные раз­
мышления не мешают «матушке» принять от барина-хлыста Луповицкого,
из дома которого бежала Дуня, подачку — десять рублей и броситься це­
ловать ему руку.
Однако в дальнейших главах отец Прохор выступает как духовный
учитель Дуни, оказывающий огромное влияние на исход ее религиозных
и моральных исканий.
Элементы идеализации и дидактики снижали художественную цен­
ность ряда эпизодов романа «На горах», ограничивали реализм писателя,
однако не они определяли общий характер романа, в котором реалисти­
ческое воспроизведение и разоблачение жизни купечества составляло ос­
новное содержание. В своей основе роман «На горах» являлся реалисти­
ческим произведением, продолжившим и во многом углубившим художе­
ственное решение проблем, поставленных в романе «В лесах».
Опыт Мельникова-Печерского был учтен В. Г. Короленко, который
вслед за ним совершил путешествие по керженским раскольничьим скитам.
Не разделяя взглядов Мельникова на раскол, интересуясь прежде всего


МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ

227

не консервативными традициями, а элементами протеста в среде старооб­
рядцев, Короленко наблюдал и своеобразно отразил этнографические и со­
циальные черты быта поволжских жителей.
Образы и мотивы Мельникова-Печерского прочно вошли в сознание
Короленко. Их отклик ощущается в повестях и рассказах Короленко, трак­
тующих сюжеты из раскольничьей жизни.
Короленко учитывал труд своего предшественника по изучению быта
раскольников и в области этнографии, и в наблюдении над социальным
бытом, и в широком исследовании языка и устнопоэтического творчества
народа этого края.
Высоко ценил Мельникова-Печерского А. М. Горький. Он относил его
к числу «богатейших лексикаторов наших», призывал учиться у него
уменью черпать художественные средства из сокровищницы устного народ­
ного творчества — фольклора. «Можно поучиться такому литературному
языку, лишенному всяких варваризмов, всяких слов, заимствованных из
иностранных языков», — писал Горький о языке романа «В лесах».1
Воздействие творчества Мельникова-Печерского, в особенности его
языка, на свою литературную деятельность признавал П. П. Бажов.
Сравнивая Лескова и Мельникова, он писал: «Мельников мне казался
всегда ближе. Простая близкая натура, ситуация и тщательно отобранный
язык без перехлестывания в словесную игру».2
Образы романов «В лесах» и «На горах» вдохновили художника
М. В. Нестерова на создание картин «Христова невеста», «На горах»,
«Великий постриг», «Соловей поет», «В лесах».
Впечатления от романа «В лесах» отразились в музыке оперы
Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о граде Китеже».

1 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи. Гослитиздат, 1941,
стр. 158.
2 П. П. Б а ж о в, Сочинения в трех томах, т. III, 1952, стр. 287.


ГЛАВА VI

Н. Д. и С. Д. Хвощинские
1

ворчество Н. Д. и С. Д. Хвощинских, как и других русских жен­
щин-писательниц XIX века, необходимо рассматривать в тес­
ной связи с вопросом положения женщины в русской обществен­
ной жизни. Идеология крепостнического общества сковывала со­
знание и деятельность русской женщины угнетенных и даже господствую­
щих классов. Лишь немногие женщины могли найти применение своим
силам на сценическом, врачебном и педагогическом поприщах. Сфера при­
менения вольнонаемного женского труда была предельно малой.
Женское образование было чрезвычайно узким по охвату и весьма не­
глубоким. Даже в лучших дворянских институтах образование в основном
было направлено на изучение французского языка и норм светского пове­
дения. В более демократических учебных заведениях (до 1858 года также
бывших закрытыми) основное внимание обращалось на ремесло (главным
образом рукоделие) и домашнее хозяйство.12
В 1859 году небольшой группе женщин удалось добиться права посе­
щать Петербургский университет, а затем и Медико-хирургическую ака­
демию в качестве вольнослушательниц. Вскоре это существенное завоева­
ние распространилось на Киевский, Харьковский и Новороссийский уни­
верситеты. С введением в 1863 году нового университетского устава до­
ступ женщин к высшему образованию был вновь надолго закрыт.
Всё это ограничивало кругозор даже одареннейших и образованнейших
русских женщин. В какой мере они сами разделяли глубоко унизительный
взгляд на женщин, хорошо видно из произведений графини Е. П. Ростоп­
чиной (1811—1858). В своих стихотворениях она неоднократно утвер­
ждала ограниченность женской личности:

Т

Я женщина! .. во мне и мысль и вдохновенье
Смиренной скромностью быть скованы должны.
(«Черновая книга Пушкина», 1838).2

Жертвой подобного взгляда на женщину стала даровитая писатель­
ница H. С. Соханская (1823—1884), писавшая под псевдонимом Кохановская. В своих повестях «Кирила Петров и Настасья Дмитрова», «Из про­
1 Основной работой по истории русского женского образования до 1856 года
остается: Е. Лихачева. Материалы для истории женского образования в России,
ч. I—III. СПб., 1899.
2 Е. П. Ростопчина. Стихотворения, т. I. Изд. 2-е, СПб., 1857, стр. 215.


Н. Д. И С. Д. ХВОЩИНСКИЕ

225

винциальной галереи портретов» и
«Рой Феодосий Саввич на спокое»,
близкая к славянофильству, Соханская идеализировала самые устои
феодального быта и феодальный
взгляд на подчиненность жен­
щины. По глубокому убеждению пи­
сательницы, «женщина не должна
писать!.. потому
этим
нару­
шается ее первое чувство и до­
стоинство: скромность»} Передо­
вая критика 60-х годов особенно
сурово откликнулась на первую из
названных повестей, изображаю­
щую длинную цепь нравственных
истязаний Настасьи ее мужем Кирилой. Критика единодушно отме­
тила, что симпатии писательницы
всецело на стороне истязателямужа.
Можно не колеблясь сказать,
что если бы дарование писатель­
ницы не было сковано путами
феодальной идеологии, в ее лице
русская литература получила бы
талантливого деятеля. Недаром
М. Е. Салтыков причислил неко­
торые страницы повести СоханН. Д. X в о щ и н с к а я.
ской «После обеда в гостях» (1858)
Фотография. 1870-е годы.
к лучшим в русской литературе.1
2
Но в самом расцвете своей литературной деятельности писательница вдруг
умолкла, и последние двадцать лет ее жизни были почти бесплодны.
Совершенно новое понимание прав и задач женщины возникает под
влиянием революционной агитации великих русских демократов.
Еще в 40-х годах В. Г. Белинский посвятил положению русской жен­
щины ряд страниц в статьях о Пушкине и большую специальную статью
по поводу сочинений прогрессивной писательницы Е. А. Ган (1814—1842).
В этой последней статье положение русской женщины было обрисовано
Белинским кратко, но выразительно: «Получая воспитание хуже, чем жал­
кое и ничтожное, хуже, чем превратное и неестественное, скованные по ру­
кам и по ногам железным деспотизмом варварских обычаев и приличий,
жертвы чуждой безусловной власти всю жизнь свою, до замужества рабы
родителей, после замужества — вещи мужей, считая за стыд и за грех пре­
даться вполне какому-нибудь нравственному интересу, например, искусству,
науке, — они, эти бедные женщины, все запрещенные им кораном общест­
венного мнения блага жизни хотят, во что бы то ни стало, найти в одной
любви, — и, разумеется, почти всегда горько и страшно разочаровываются
в своей надежде».3
1 «Русское обозрение», 1896, т. 42, № 12, стр. 628.
2 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. V,. Гос­
литиздат, М., 1937, стр. 323, 324.
3В. Г. Белинский, Полное собрание соч.-.нёний, т. VII, М., 1955,
стр. 666—667.


230

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Очень тонко подметил Белинский то обстоятельство, что если подав­
ленная бесправием женщина получала юридическую возможность осуще­
ствить какую-либо деятельность, то она становилась жертвой «обществен­
ного мнения»: «Тысячеглавое чудовище объявляет ее безнравственною и
беспутною, грязнит ее благороднейшие чувства, чистейшие помыслы и
стремления, возвышеннейшие мысли, — грязнит их грязью своих коммента­
риев; объявляет ее безобразною кометою, чудовищным явлением, само­
вольно вырвавшимся из сферы своего пола, из круга своих обязанностей».1
Писательница Ган (Фадеева) обладала весьма скромным литератур­
ным дарованием. Но выраженный ею протест против общественного угне­
тения женщины встретил высокую оценку со стороны Белинского. В цити­
рованной статье он утверждал, что «русская литература по праву может
гордиться ее именем и ее произведениями».2
Произведения А. И. Герцена, в первую очередь его роман «Кто ви­
новат?», ставили женский вопрос в духе революционной демократии.
Глубоко принципиальную позицию занял в этом вопросе журнал «Со­
временник» уже в первый год сотрудничества в нем Н. Г. Чернышевского.
В рецензии на брошюру Д. Мацкевича «Заметки о женщинах», например,
подчеркивалось самое главное: «Мы достоверно знаем только то, что во
всех отраслях деятельности, которые общественным мнением равно от­
крыты для мужчины и женщины, женщины выказывают не менее ума, ха­
рактера, гениальности, нежели мужчины».3
Большое воспитательное значение для русских женщин имели статьи
Н. А. Добролюбова, главным образом «Темное царство» (1859) и «Луч
света в темном царстве» (1860). Гневный протест Добролюбова против
рабства русской женщины непосредственно вытекал из его взглядов на за­
дачи освобождения личности.4
Статья М. Ил. Михайлова «Женщины, их воспитание и значение
в семье и обществе», опубликованная редакцией «Современника»
в I860 году, произвела глубокое впечатление и служила пропагандистским
целям в течение длительного времени. На протяжении всей статьи ра­
зоблачаются реакционные взгляды на женский вопрос французского со­
циалиста Прудона. Михайлов в противоположность Прудону требовал
предоставления женщине политических и гражданских прав, возможности
учиться и трудиться наравне с мужчиной. «Стремление к личной свободе —
не исключительно человеческое свойство, и отказывать в этом свойстве
женщине, стараться не выпускать ее из тех пут, которыми она связана те­
перь, значит ставить ее ниже бессловесных животных».5
Особо останавливается Михайлов на последствиях ограничения прав
русской женщины и на необоснованности предъявляемых к ней претензий.6
С наибольшей силой, глубиной и размахом революционно-демократи­
ческая трактовка женского вопроса дана Н. Г. Чернышевским в романе
«Что делать?».
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VII, стр. 649.
2 Там же. стр. 675.
3 «Современник», 1854, т. 47, № 9, отд. IV, стр. 30. В настоящее время уста­
новлена принадлежность этой рецензии перу самого Н. Г. Чернышевского (см.
Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XVI, Гослитиздат, М., 1953,
стр. 281—282).
4 Ср: В. С. Кружков. Мировоззрение Н. А. Добролюбова. М., 1950,
стр. 428 и сл.
6 «Современник», 1860, т. 80, № 4, отд. 1, стр. 476.
8 Там же, стр. 492.


Н. Д. и С. Д. ХВОЩИНСКИЕ

231

Вслед за «Современником» идеи женского освобождения пропаганди­
ровали журналы «Русское слово», «Дело» и обновленные в 1868 году
«Отечественные записки». Здесь печатались статьи Д. И. Писарева,
Н. В. Шелгунова, Г. Е. Благосветлова, С. С. Шашкова и других, оказав­
шие немалое воздействие на новые поколения молодежи.
Уже в 60-е годы русские женщины проявили себя в разных обла­
стях политической, общественной, научной, художественной и лите­
ратурной деятельности. Среди них особенно выдвинулись С. В. Ковалев­
ская, ее сестра А. В. Жаклар, Л. П. Никулина-Косицкая, Г. Н. Федотова,
М. К. Цебрикова (племянница декабриста H. Р. Цебрикова), позднее
М. Н. Ермолова и П. А. Стрепетова. В 60-е годы появились также первые
русские женщины-врачи.
Прогрессивные идеи воплотили в своих произведениях писательницы
А. П. Кобякова, М. А. Маркович (Марко Вовчок, писавшая преимуще­
ственно на украинском языке), Ю. В. Жадовская, Л. А. Ожигина,
А. А. Кирпищикова, а также сестры Софья и Надежда Хвощинские.
В 1876 году прогрессивная публицистка М. К. Цебрикова смогла под­
вести первые итоги деятельности русских женщин-писательниц нового
склада.1 Особое место она отвела творчеству Кобяковой, в котором отра­
жено влияние демократических взглядов 60-х годов на женский вопрос.
Александра Петровна Кобякова (1823—1892) не получила никакого
образования, и это, конечно, ограничивало ее возможности как писатель­
ницы. Ее романы из жизни русского поволжского купечества, печатавшиеся
в журналах революционной демократии, не всегда отличались высокими
литературными достоинствами. Они порою представляли собою как бы
иллюстрации к знаменитым статьям Добролюбова. Наиболее известные
ее романы ставят проблему воспитания («Семейство Подошвиных», 1860)
и освобождения женщины («Женщина в купеческом быту», 1863). Оба
они были напечатаны в журнале «Русское слово».
Позднейшая критика справедливо сопоставляла дарование Кобяковой
с дарованием Ф. М. Решетникова, выступившего в печати на несколько
лет позже. Хотя сословная ограниченность ее социальных интересов сни­
жала широкое публицистическое значение ее произведений, она осталась
одним из лучших знатоков быта русского провинциального купечества
эпохи крепостничества.

2
Софья Дмитриевна Хвощинская начала свою литературную деятель­
ность под влиянием своей старшей сестры Надежды, к тому времени уже
известной в литературе. Но, несмотря на это, Софья во многом опередила
свою сестру и помогла ей сблизиться с революционными демократами.
Софья Хвощинская родилась в 1828 году в Пронском уезде Рязанской
губернии, где в это время служил ее отец, небогатый помещик, участник
Отечественной войны 1812 года, человек образованный и страстный люби­
тель искусств. Неопытность в гражданской службе привела его к делу по
обвинению в растрате служебных сумм, что еще более расстроило мате­
риальное положение семьи. Писательница получила образование в москов­
ском Екатерининском институте. В дальнейшем она жила вместе со своей
семьей в Рязани. В 1857 году была напечатана первая повесть Хвощинской «Знакомые люди». Заметным событием в ее жизни явилось путеше­
1 М. Цебрикова. Русские женщины писательницы. «Неделя», 1876, №№ 21—22,
стр. 695—7Û9.


232

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

ствие по Западной Европе летом 1859 года, впечатления от которого отра­
зились в повести «Как люди любуются природой».
Кроме литературы, Хвощинская занималась живописью. Ее кисти при­
надлежит портрет великого русского художника А. А. Иванова, с которым
писательница познакомилась незадолго до его смерти. Из программных
картин ее известна одна, изображающая смерть атеиста, отказывающегося
от услуг священника.
Хвощинскую угнетала невозможность принять участие в гражданской
деятельности. В одном из своих писем она выражает желание «найти ра­
боты на целые сутки, потому что, кажется, от этого жизнь пошла бы ве­
селее».1
Помимо работы над произведениями художественными, она занима­
лась переводами («О свободе» Д. С. Милля), печатала статьи о женском
образовании, художественных выставках. Из этих выступлений писатель­
ницы особого внимания заслуживает статья о А. Н. Радищеве, проникну­
тая глубоким уважением и сочувствием к деятельности великого револю­
ционера. Статья была написана в 1859 году, но запрещена цензурой.
В измененном виде она появилась в марте 1861 года (без подписи автора)
в «Иллюстрации», что повлекло за собой отстранение редактора журнала
и другие репрессии.2
Следует отметить одно особенно важное для писательницы обстоя­
тельство: невозможность открыто заниматься литературой и публицисти­
ческой деятельностью, постоянная необходимость скрываться под мужским
псевдонимом (Ив. Весеньев). Хвощинская всячески препятствовала поме­
щению статей о себе, переизданию своих сочинений. Известно, что именно
по этой причине не появилась в свет статья Д. И. Писарева, посвященная
произведениям Софьи Хвощинской. Перед смертью, последовавшей 5 авгу­
ста 1865 года в Рязани, писательница категорически запретила отмечать
ее кончину в печати.
Печататься Хвощинская начала в «Отечественных записках», где и по­
местила большую часть своих произведений. Печаталась писательница
также в «Иллюстрации» (1858—1861), «Русском вестнике» (1861) и «Биб­
лиотеке для чтения» (1859—1865). Таким образом, творчество Хвощин­
ской никогда не проникало в сферу революционно-демократической жур­
налистики. Однако пафос лучших ее произведений определялся в первую
очередь идейным воздействием этой последней. Свое отношение к револю­
ционным демократам («новым людям») Хвощинская ярче всего высказала
в очерке «Кое-что из наших нравов» (1862).
Софья Хвощинская подвергла критике не только крепостнический
уклад, но и порожденную им идеологию. Этому посвящены ее наиболее зна­
чительные произведения: повести «Зерновский» (1859) и «Как люди лю­
буются природой» (1860), сатирический «Плач провинциала» (1861), ро­
маны «Мудреный человек» (1861), «Городские и деревенские» (1863) и
«Домашняя идиллия недавнего времени» (1863).
Произведения эти, как и мировоззрение Софьи Хвощинской, отли­
чаются противоречивостью и непоследовательностью. Признав правоту
русских революционных демократов и объявив себя «перебежчицей» в их
лагерь, она многого в их деятельности не понимала и многому не могла
сочувствовать вполне.
1 Государственная Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, Руко­
писное отделение, архив А. А. Краевского.
2 Сборник «Радищев», Л., 1950, стр. 287—289.


Н. Д. И С Д. ХВОЩИНСКИЕ

233

«Плач провинциала» с подзаголовком «Декабрь 1861» написан от
имени одного из представителей верхушки губернского дворянского обще­
ства. Это — острая публицистическая сатира, в равной мере направлен?
ная как против закоренелых крепостников, так и против лицемерных и
трусливых либералов. Яркими красками здесь набросана история дворян­
ского общества от эпохи восстания декабристов («великанов») до явно
преднамеренно избранной даты.
Здание дворянских привилегий пошатнулось, и плачущий провинциал
не находит себе места от растущей с каждым днем тревоги: он видит новых
людей (революционных демократов), видит крестьянина рядом с собой.
Он закрывает глаза, чтобы не замечать страшной для него действитель­
ности.
Уже в одной из первых своих повестей «Зерновский» писательница
дает яркий образ богатого дворянского сынка, праздного прожигателя
жизни. Основным моментом произведения является проигрыш Зерновским
в карты своей последней деревни со всеми приписанными к ней крепост­
ными людьми.
В романе «Городские и деревенские» посрамляется богатый либералкосмополит Овчаров, который после реформы 1861 года приходит к вы­
воду, что «любовь к народу — сама по себе, а любовь к собственности —
сама по себе».1
Сатирический элемент своеобразной повести «Как люди любуются
природой» направлен против фланирующей за границей русской аристо­
кратии.
Роман «Домашняя идиллия недавнего времени» рассказывает о том,
как восемнадцатилетняя дворянская девушка Паша Ельникова, полюбив­
шая мещанина Мишу Смолина, борется за свое счастье. Паша гибнет в не­
равной борьбе. Но удушившая ее затхлая атмосфера дворянского обще­
ства и его сословной морали не производит на читателя впечатления не­
победимой силы.
«Домашняя идиллия недавнего времени» была закончена и отправлена
в Петербург 5 июля 1863 года. В этой дате нельзя не увидеть большого
смысла, если вспомнить, что незадолго перед этим, весной 1863 года, по­
явился роман Чернышевского «Что делать?». Роман Хвощинской был не­
сомненным откликом передовой русской женщины на призыв Чернышев­
ского ломать старое и строить новое.

3
Надежда Дмитриевна Хвощинская действовала в разных областях
русской литературы. В художественной прозе она выступала под фами­
лией В. Крестовский,2 в поэзии под своей собственной фамилией, а в кри­
тике— под псевдонимами В. Поречников (1860-е годы), Н. Воздвижен­
ский (1870—1880) и др.
В собрания сочинений писательницы включалась лишь проза. Вслед­
ствие этого в сознании читательских кругов разных поколений эта разно­
сторонняя деятельность писательницы никогда не объединялась. Буржуаз­
ные историки литературы использовали это обстоятельство и старались
всячески обеднить облик писательницы-демократки. Характерно, что в из­
1 «Отечественные записки», 1863, т. 142, № 4, стр. 380.
2 С 60-х годов, в связи с появлением в литературе Вс. В. Крестовского, Н. Д. Хвощинская подписывалась В. Крестовский-псевдоним.


234

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

вестном пространном обзоре литературной деятельности Хвощинской, со­
ставленном либералом К. К. Арсеньевым (1888), о поэтической и критиче­
ской деятельности ее не упоминается ни словом.
Надежда Хвощинская родилась 20 мая 1824 года в Рязанской губер­
нии. Получив лишь домашнее образование, она уже в раннем детстве
изучила французский и итальянский языки, что позволило ей впослед­
ствии заняться переводами итальянских и французских романов, драм
и стихотворений.
В 1842 году в журнале «Сын отечества» появилось первое стихотво­
рение Хвощинской. Редактор журнала, беллетрист К. П. Масальский,
принял к печати и повесть начинающей писательницы, но опубликованию
ее помешало прекращение журнала. Известность пришла лишь в 1847 году,
когда была послана в «Литературную газету» тетрадь стихотворений Хво­
щинской. Рязанской поэтессой заинтересовался литератор В. Р. Зотов и
вступил с нею в переписку. Благодаря содействию Зотова в 1850 году на­
чалось постоянное сотрудничество писательницы в «Отечественных запис­
ках» (первая повесть «Анна Михайловна»), где печатались также и ее
стихотворения.
Выход шеститомного издания «Романов и повестей» В. Крестовского
в начале 1859 года свидетельствовал о спросе даже на ранние произведе­
ния писательницы.
Смерть горячо любимой сестры Софьи явилась для писательницы
сильнейшим потрясением. Начатый при жизни сестры, в марте 1865 года,
роман «Большая Медведица» она смогла продолжить лишь в феврале
1868 года. Несчастным оказался и брак писательницы с политическим
ссыльным, врачом И. И. Заиончковским (1838—1872), лечившим
С. Д. Хвощинскую. В эти тяжелые для Надежды Хвощинской годы ее
морально поддержала младшая из ее сестер, Прасковья (1832—1916),
с 1864 года печатавшая свои повести под псевдонимом С. Зимарова.
Сестра же помогла писательнице закончить и «Большую Медведицу».
Важным событием в жизни Хвощинской явилось приглашение ее
в конце 1867 года Н. А. Некрасовым сотрудничать в обновленных «Оте­
чественных записках».1 С 1874 года связь Хвощинской с «Отечествен­
ными записками» укрепилась еще более, она прекратила сотрудничество
в либеральных изданиях и в 1880 году переехала из Рязани в Петербург.
Многочисленные переиздания ее сочинений в последнее десятилетие
жизни свидетельствовали о росте ее популярности в демократических
кругах. В апреле 1883 года был отмечен юбилей литературной деятельности
Хвощинской. Ей был преподнесен адрес, под которым была 731 подпись.
Среди лиц, заявивших о своем глубоком уважении к ее деятельности, были
Н. В. Шелгунов, М. Е. Салтыков, И. М. Сеченов, Д. И. Менделеев,
М. Н. Ермолова, И. Е. Репин, И. Н. Крамской, А. Г. Рубинштейн и дру­
гие крупнейшие деятели русской культуры.2 Хвощинская скончалась
8 июня 1889 года в Петергофе.
Поэтическая деятельность Надежды Хвощинской продолжалась
с 1842 по 1859 год. Всего за этот период ею было написано около ста сти­
хотворений, в том числе поэмы «Деревенский случай» (1853) и «Клад­
бище» (1859). Произведения эти никогда не были собраны воедино, остав­
шись на страницах газет, альманахов и журналов. Это обстоятельство по­
1 Переписка по этому вопросу опубликована в «Литературном наследстве»,
кн. 51—52, 1949, стр. 289—290.
2 Центральный Государственный архив литературы и искусства, ф. 541, он. 1, № 12.


Н. Д. H С. Д. ХВОЩИНСКИЕ

235

мешало с достаточной полнотой оценить поэтическую деятельность Хво­
щинской как современной ей критике, так и позднейшим историкам лите­
ратуры. Между тем ряд стихотворений Хвощинской («В сумерки», «Но­
вые песни», «Слово» и др.), а также названные выше две поэмы свиде­
тельствуют о наличии у нее незаурядного поэтического дарования.
Поэтесса глубоко переживала события революции 1848 года. Она от­
кликнулась на них стихами, которые, разумеется, не могли проникнуть
в печать. Подавление революционного движения поэтесса восприняла тра­
гически. Среди написанных Хвощинской по этому поводу стихотворений
характерно своим отчаянием следующее:
Свобода, равенство и братство!.. Звуки, звуки!
И без значения. К чему их повторять?
Мир утомлен — на труд он не поднимет руки —
В оковы их легко поднять...
Так что ж ему в словах?.. Ты прав, народ безумный!
Ты первый произнес — и первый их изгнал.
Так проклинай же их, осмеивай их шумно,
И торжествуй, что снова пал.
Народ! твои дела других в соблазн вводили.
Все за тобою шли и все словам твоим
Отрадно верили... О, лучше б их забыли,
Чем посмеялись им! ..
(«Три

слова! . .»).

Из появившихся в свое время в печати образцов гражданской лирики
Хвощинской нужно назвать «В сумерки» (1847), «Слово» (1856), (по цен­
зурным условиям в 1852 году появились частично, в 1858 году — пол­
ностью).
Первое из этих стихотворений гневно обличает эгоизм светского дво­
рянства. Стихотворение «Слово» может служить эпиграфом ко всему твор­
честву Хвощинской, сильному своей обличающей стороной:
О, если бы из слов, и лишних, и напрасных,
Что даром тратятся, из шуток вздорных, праздных,
Из лицемерных клятв, клевет, обманов злых,
Корыстных, ропота, ничтожных сожалений,
Из всех безжалостных, расчетливых суждений
Холодной мудрости, забывшей о других,—
Избрать слова— и в песнь сложить их, чтоб предстали
Пустые люди в ней живыми и узнали
Себя, как в зеркале, и чтобы образ свой
Возненавидели и, отиращая взоры,
Постигли правоту и гнева, и укора
Тех, что с презрением зовут они толпой.
Пусть будет эта песнь не песнью примиренья;
Но слову на земле есть также назначенье,
И пусть хоть раз один оно его свершит,
И если не за мир, неправдою несчастный,
Так за себя, сто раз звучавшее напрасно —
Пускай торжественно то слово отомстит!

«Новые песни» — сложное по построению произведение, излагающее
основы поэтического мировоззрения поэтессы, ее политических чаяний.
Здесь она выражает также надежду на то, что счастливый потомок «По­
черпнет благо в нашем горе, Вспомянет нашей песнью нас».
Ведущий мотив произведения выражен в строках:
Пускай над новою толпою
Раздастся новых песен звон...


236

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ.

★
Первая повесть Хвощинской «Анна Михайловна» явилась как бы
иллюстрацией к словам Белинского: «Звание писательницы пока еще кон­
трабанда не у одних нас. Лживый взгляд на женщину осуждает ее на мол­
чание».1 Уже эта повесть стала началом осуществления большого замысла
писательницы. Позднее, в трилогии «Провинция в старые годы». Хвощин­
ской были объединены романы «Кто же остался доволен?» (1853), «Сво­
бодное время» (1856) и «Последнее действие комедии» (1856). По суще­
ству же почти все произведения, включенные в первое издание «Романов
и повестей» (1859), могли бы быть объединены под этим заглавием.
Задачи, разрешаемые Хвощинской, имеют преимуществено этиче­
ский характер.
Тема нравственного испытания была разработана Хвощинской наи­
более обстоятельно. Этой теме в основном посвящены повести «Анна Ми­
хайловна» (1850), «Дневник сельского учителя» (1850, 1852) и романы
«Испытание» (1854) и «Свободное время» (1856). Окольский, Ардабьев,
Шатровский и Каватеев — герои этих произведений — в равной мере вы­
являют свое нравственное ничтожество, прикрываемое претенциозной
внешностью и пышной фразеологией.
Роман «В ожидании лучшего», написанный в 1857—1860 годах, был
значительной удачей писательницы.
Действие романа происходит в 1857 году, и тревога в связи с прибли­
жающимся крахом феодальных привилегий пронизывает всё поведение
изображаемых крепостников на протяжении всего произведения. Ожидая,
что «в деревнях не останется камня на камне», герои романа готовятся
продавать и закладывать свои имения и спасать свои головы в эмиграции
(ч. I, гл. 6). Ярко подчеркнут паразитизм, дармоедство и крайний амора­
лизм князей Десятовых, их родных, друзей и прихлебателей. Итоговая
оценка их произносится демократом Неряцким: это — полумертвые, ко­
торые «хуже животных», это — «сиятельная сволочь».2
Образ Неряцкого, цельной и сильной личности, был большим дости­
жением Хвощинской.
Противостоящий образу Неряцкого мир дворянских тунеядцев и про­
жигателей жизни представлен образами князя Ивана Десятова и его ку­
зена-подростка графа Теженецкого, борющихся за благосклонность и на­
следство их бабушки, княгини Десятовой, а также образом любовницы
князя, Екатерины Алексинской. К ним примыкают колоритные образы
приживалок старой княгини. Юная Полина Абарова уже успела развра­
титься до мозга костей. Она ведет двойную игру, пытаясь заставить же­
ниться на себе одновременно и князя Десятова, и богатого старика Пехлецова. В этом ей умело препятствует другая приживалка, Аделаида, го­
раздо более опытная в интригах и также имеющая виды на Пехлецова.
Произведения, последовавшие за романом «В ожидании лучшего»,
в той или иной мере отражают расширение творческого кругозора писа­
тельницы.
Повесть «Пансионерка» (1861) рассказывает историю пробуждения
в молодой провинциальной девушке стремления к самостоятельности и
умственному развитию. Пробуждение это происходит под непосредствен­
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VII, стр. 648.
2 В. Крестовский, Полное собрание сочинений, т. IV, СГ16., 1912, стр. 610.


Н. Д. И С. Д. ХВОЩИНСКИЕ

237

ным влиянием политического ссыльного. Оригинальная по построению
повесть «За стеною» (1862) посвящена проблемам любви и брака.
К ярким произведениям, вскрывающим разложение дворянской семьи,
принадлежат повесть «Домашнее дело» (1864) и большой роман «Недав­
нее» (1865). Одним из первых произведений, помещенных Хвощинской
в некрасовских «Отечественных записках», была большая повесть «Первая
борьба» (1869). Эту повесть следует признать высшим творческим дости­
жением писательницы.
Общественное значение образа Сергея Николаевича — героя этой по­
вести— русской критикой было оценено не сразу. Лишь при втором (от­
дельном) издании повести в 1879 году Сергей Николаевич единодушно
был признан «героем нашего времени». На этом мнении сошлись критики
основных демократических журналов тех лет — «Отечественных записок»,
«Дела» и «Русского богатства».
В самом начале 70-х годов писательница выступила с романом «Боль­
шая Медведица». Роман имел большой успех, выдержав при жизни автора
три издания. Приверженность к теории «малых дел», сказавшаяся еще
в ранней повести «Дневник сельского учителя», проявилась здесь в пол­
ной мере.
В последние годы жизни особенно участились критические выступле­
ния Хвощинской. Впервые писательница явилась в этой роли в 1857 году.
Ею было написано множество рецензий, обзоров, критических писем.
В них Хвощинская не ограничивалась литературой, откликаясь также на
явления изобразительных и музыкальных искусств. В одном из своих вы­
ступлений она положительно оценивает скорбную лирику Надсона. Не­
одобрительно отзываясь, как и Салтыков, о французском натурализме,
Хвощинская в то же время пропагандирует реализм Бальзака. Француз­
скому натурализму Хвощинская противопоставила реализм классической
русской литературы: «Литература, которая имела Гоголя и имеет Салты­
кова, очень хорошо знает, что такое истинный реализм с его глубоким со­
чувствием всему живущему и художественным чувством меры».1
Деятельность Хвощинской получила высокую оценку со стороны Гон­
чарова, Писемского, Чехова. Первый из них писал Хвощинской в 1872 году:
«... я никогда не соглашаюсь с теми, которые называют вообще Ваши про­
изведения „симпатичными“. Это значит лишать их главного и лучшего их
характера. Симпатичен талант, как всякий талант, но произведения Ваши
действуют не симпатией и не на симпатию, а другой могущественной си­
лой — правдой анализа и неотразимостью логики, без всякой лести и также
без преувеличений в самом отрицании. Правда, правда и правда!».2

1 «Живописное обозрение», 1886, № 33, стр. 98.
2 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, р. 1, оп. 5, № 86.


ГЛАВА VII

Станюкович
1
онстантин Михайлович Станюкович (1843—1903)—один из
передовых
демократических
писателей
второй
половины
XIX века, известен прежде всего своими произведениями на
темы из жизни военно-морского флота, но диапазон его твор­
чества более широкий.
Основы мировоззрения Станюковича были прочно заложены в эпоху
50—60-х годов, когда героическая оборона Севастополя возбуждала в моло­
дежи высокие патриотические чувства, а могучий подъем крестьянского
движения вызывал всё большее сочувствие к положению закрепощенных
трудящихся масс.
Сын адмирала, начальника Севастопольского порта, Станюкович
мальчиком был участником легендарной обороны и заслужил две
медали.
Отец его был суровым крепостником и жестоко обращался с матро­
сами, домашней прислугой и крестьянами в своих имениях.1 Настоящими
воспитателями и вдохновителями юного Станюковича явились его домашний
учитель, бывший петрашевец Ипполит Дебу, и особенно кумир севасто­
польской молодежи — адмирал Нахимов. Гуманистически и демократи­
чески настроенный подросток сблизился с присягой и матросами.
Станюкович учился в Морском корпусе (1857—1860), где царила ста­
рая николаевская муштра. Плавая летом на корабле «Орел», он был сви­
детелем варварских истязаний матросов. Но среди преподавателей были
и передовые люди, как Ф. А. Дозе, который позднее был выслан. Ученики
старших классов читали «Современник» Чернышевского и Добролюбова,
сочинения Белинского, стихи Некрасова, сатиры Щедрина. Среди моряков
распространялись и заграничные издания Герцена. Вдохновленный всем
этим, Станюкович начал писать стихи в духе Некрасова, в сатирических
произведениях он подражал Щедрину.
В 1862 году в «Морском сборнике» появилась первая статья Станюко­
вича «Мысли по поводу глуповцев г. Щедрина».
Здесь подвергнуты осмеянию те из молодых офицеров-моряков,
которые поддерживали старые традиции жестокого крепостнического обра­
щения с матросами.
1 В своих «Картинках общественной жизни» Станюкович вспоминал о том, как
ему довелось присутствовать при беседе старого севастопольского солдата со своим
односельчанином о зверском усмирении крестьян в какой-то деревне («Новая эра»,
1881).


СТАНЮКОВИЧ

239

К. М. Станюкович.
Фотография. 1880-е годы.

Станюкович мечтал о поступлении в университет, но отец поспешил
отправить его в дальнее плавание еще до окончания корпуса (1860—1863).
Однако плавание еще больше способствовало укреплению демократических
стремлений молодого Станюковича. Командир корабля «Калевала» капи­
тан В. Ф. Давыдов оказался убежденным противником телесных наказа­
ний для «нижних чинов», Станюковичу тем легче было сблизиться с мат­
росами, полюбившими офицера-гуманиста. В Лондоне Станюкович стре-


240

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

милея повидаться с Герценом.1 В Атлантическом океане он слышал
о кораблях американских негроторговцев. На Дальнем Востоке с возму­
щением наблюдал картины колониального угнетения цветных народов
голландцами, англичанами, французами. Командующий Тихоокеанской
эскадрой адмирал А. А. Попов также был противником жестокого обраще­
ния с матросами. Познакомившись со Станюковичем, Попов командировал
его в Сайгон для наблюдения за действиями французских войск в Кохин­
хине (Вьетнам). Литературным плодом этого явился ряд очерков в «Мор­
ском сборнике» и журнале «Эпоха» 1863—1864 годов («Жизнь в тропи­
ках», «Французы в Кохинхине», «Мадера и острова Зеленого мыса»,
«Шторм», «Глава из очерков морской жизни»).
Вернувшись в Россию, Станюкович вышел в отставку и год прослу­
жил народным учителем во Владимирской губернии (1865—1866). Со вто­
рой половины 60-х годов он деятельно сотрудничал в «Будильнике», «Рус­
ской сцене», «Женском вестнике», «Петербургском листке», помещал там
свои стихи, рассказы, очерки, отчеты о драматических и балетных спек­
таклях.
В 1870—1876 годах Станюковичу пришлось служить в различных
железнодорожных и пароходных управлениях и банковских учреждениях.
Здесь он собрал богатый запас наблюдений из жизни нарождающихся
капиталистических хищников. Свое первое литературное отражение они
нашли в его сатирической пьесе «На то и щука в море, чтобы карась не
дремал» (1871), запрещенной к постановке на сцене, но появившейся всё
же в журнале «Дело» (1872).
Сближение с журналом «Дело» сыграло благотворную роль в даль­
нейшем развитии творчества Станюковича. Благосветлов с Шелгуновым
продолжали традиции «Русского слова» времен Писарева, Зайцева и дру­
гих. Станюкович впервые вступил здесь в круг публицистов революцион­
ной демократии. В «Деле» печатались его романы «Без исхода» (1873),
«Два брата» (1880), «Омут» (1881), повести «Червонный валет» (1877),
«Похождение благонамеренного молодого человека» (1879), пьеса «Родст­
венники» (1877). Здесь же Станюкович получил возможность по-настоя­
щему проявить себя как талантливый публицист, автор «Картинок обще­
ственной жизни» (1877) и «Писем знатного иностранца» (1878).
В эти годы Станюкович часто бывал за границей и активно поддер­
живал там сношения с эмиграцией. За это он поплатился арестом
в апреле 1884 года, заключением и высылкой в Сибирь (1885—1888). По­
селившись с семьей в Томске, Станюкович сблизился с местными ссыль­
ными, сотрудничал в прогрессивной «Сибирской газете» и напечатал в ней
роман «В места не столь отдаленные» (1886—1887). Выехав в 1887 году
на постройку Обь-Енисейского канала, Станюкович живо заинтересовался
разнообразными типами рабочих и красотами тайги. Но написать об этом
ему не пришлось, так как его глубоко захватила морская тема. Всеобщее
внимание привлекли к себе такие повести и рассказы, как «Василий Ивано­
вич», «Беглец», «Человек за бортом», «На каменьях», появившиеся в жур­
налах «Северный вестник», «Вестник Европы» и «Дело».
По возвращении из Сибири Станюкович снова хотел заняться публи­
цистикой. Но в это время наступила полоса правительственной и обще­
ственной реакции, либерального вырождения народничества, расцвета
1 Письмо к сестре Е. М. Станюкович от 5 ноября 1860 года. Архив Института
русской литературы (Пушкинский дом) Академии Наук СССР, фонд 432, № 12.


СТАНЮКОВИЧ

241

теории «малых дел», рабского страха редакторов журналов и газет перед
цензурой и жандармами. «Впереди в журналах нет просвета», — жаловался
Станюкович жене в 1889 году в письме по поводу смерти Салтыкова. Ста­
нюкович глубоко сожалел, в частности, о том, что «великому пророку лите­
ратуры русской» не удалось осуществить своего последнего замысла —
«Забытые слова».1
В начале 90-х годов Станюкович продолжает писать замечательные
морские рассказы и повести: «Грозный адмирал», «Беспокойный адмирал»,
«В шторм», «Между своими», «Месть», «Ужасный день» и другие. Наряду
с ними появляются повесть «Первые шаги», рассказы «Бесшабашный»,
«Серж Птичкин», «Танечка» и другие.
Общественный подъем середины 90-х годов окрыляет писателя. «Руки
зудят», — писал он редактору «Русской мысли» и возобновил здесь свои
«Картинки общественной жизни» (с 1895 года «Картинки современных
нравов») и «Письма знатного иностранца» (с 1896 года). Один за другим
выходят романы: «История одной жизни» (1895), «Откровенные» (1895),
«Жрецы» (1897), «Равнодушные» (1899) Морские повести и рассказы
приобретают всё более смелый, критический характер по отношению
к крепостническому прошлому («Добрый», «Севастопольский мальчик»)
и к новым порядкам в царском флоте («Два моряка», «Товарищи»,
«Баклагин», «Берег и море» и др.).
В поисках «живой газетной работы» Станюкович сблизился в 1897 году
с народническим органом «Сын отечества» и помещал здесь свои рассказы
и сатирические миниатюры под названием «Мимоходом». Ему предлагали
войти в состав редакции, но «направления наши не сходятся, — писал
Станюкович жене. — На узко народническую точку зрения я согласиться
не могу» (неизданное письмо от 10 мая 1897 года).
В 1896 году справлялся юбилей Станюковича (тридцатилетие его ли­
тературной деятельности). Петербургский комитет грамотности присудил
ему медаль имени Погосского, а Вольно-Экономическое общество — золо­
тую медаль за морские рассказы. В эти годы Станюкович часто выступал
с чтением своих произведений в Петербурге, Москве и провинции.
Утомленный работой, с подорванным здоровьем, Станюкович в начале
1902 года уехал отдыхать в Неаполь. Но наступило быстрое ухудшение
состояния больного, и 7 (20) мая 1903 года его не стало. Последние слова
Станюковича: «Я так любил людей, я так сильно любил людей».

2
Быстрое развитие капитализма в России с конца 60-х—начала 70-х
годов находит свое отражение в публицистике Станюковича. Особенный
интерес писателя вызывает при этом буржуазное перерождение дворян­
ства.
В своих «Картинках общественной жизни» Станюкович вспоминает
английский клуб в Москве как средоточие московского «помещичьего
духа». «Стоящие одной ногой в могиле, старики-помещики» находили
прежде вполне «сообразным с достоинством дворянства держать гаремы
крепостных девок и менять крепостных на собак», но теперь считают не
1 Письмо к жене от 5 мая 1889 года. Архив К. М. Станюковича в Рукописном
отделении Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Ns 51.


242

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

«дворянским делом» приемы молодых господ. Понявшие «дух времени»,
новые дворяне превратились в «бар-кулаков», «джентльменов-дельцов,
изящных, выхоленных, не имеющих отталкивающего вида чумазого, не­
умытого. .. Разуваева, но в то же время умеющих не хуже последнего вести
свою „линию“ в том же направлении» ^«Поездка в Москву», 1881 ).!
Станюкович отмечает, что в последнее время литература с особенным
тщанием и заботливостью занимается «„кулаком“, но по преимуществу...
кулаком-мужиком, а не кулаком-барином». Между тем последний, может
быть, «менее распространен, но, по своему положению и связям, заслужи­
вает не менее внимания». Для примера Станюкович указывает на некоего
«изящного образованного скорпиона»-землевладельца, земца, учредителя
«Товарищества Клепки», «марка такая-то, агентства во всех городах».
В романе «Омут» перед нами уже развернутый образ подобного «просве­
щенного скорпиона» в лице Олюнина, имеющего в числе своих предприя­
тий и дело с «клепкой».
Здесь отчетливо проявилась особенность общественных взглядов Ста­
нюковича: он прекрасно видел нарождение капиталиста из среды дворян­
ства, но не понимал, что не менее важный вопрос русской жизни состоит
в разложении крестьянства, в среде которого всё больше появляется «кула­
ков-мужиков» и деревенской бедноты, бегущей в города, на фабрики и за­
воды.
Очень характерной чертой в «Письмах знатного иностранца» является
намерение «лорда» составить «Жизнеописание знаменитых расхитителей»
(письмо 47).
В «Картинках общественной жизни» указан как начало эпохи «хище­
ния» тот же самый 1868 год, с которого и Щедрин начинает хронологию
«хищничества» («Признаки времени»).
В своих циклах Станюкович выводит огромную галерею чиновных
казнокрадов всех рангов, особенно интендантов времен русско-турецкой
войны: дворянских и буржуазных поставщиков на армию, железнодорож­
ных концессионеров, банковских заправил и кассиров. Наряду с ними
в «Картинках» и в «Письмах» Станюковича появляются «герои» скандаль­
ных бытовых процессов, свидетельствующих о прогрессирующем моральном
разложении верхов дворянского и буржуазного общества.
«Знатный иностранец» ведет ряд бесед с представителями власти всех
ступеней: от министра до квартального надзирателя и от губернатора до
урядника. Все они стоят на страже «порядка», но всех их рано или поздно
сгоняют с их постов, и все они в озлоблении, не стесняясь, раскрывают
секреты администрации.
Другой отряд охранителей дворянско-буржуазного общества пред­
ставляет черносотенная и желтая пресса. В годы большого влияния редак­
тора «Московских ведомостей» и «Русского вестника» М. Каткова Станю­
кович писал, что из всех достопримечательностей Москвы «сэр Катков»
«крупнее самого Ивана Великого» (письмо 5). Основная задача этого вождя
реакционного дворянства и буржуазии — сделать Россию «европейскибуржуазно-аристократической страной» путем уничтожения крестьянской
«общины», укрепления личного владения землею и т. д. (письмо 20).
Станюкович великолепно разоблачает космополитизм и раболепие перед
буржуазным Западом этого охранителя «истинно-русских начал», привер­
женца английской конституции с ее палатой лордов.
1 К. М. Станюкович, Полное собрание сочинений, т. VII. 2-е изд. А. Маркса,
СПб., 1907, стр. 360—361. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XII, 1906—
1907). Ссылки на другие источники оговариваются особо.


СТАНЮКОВИЧ

243

Не менее точно определяет Станюкович и реакционно-буржуазную,
зверино-националистическую природу другой влиятельнейшей газеты той
эпохи — «Нового времени» А. Суворина. Он называет эту гнусную ком­
панию «здешними джингами», т. е. самыми оголтелыми проводниками по­
литики колониального грабежа, по примеру Сесиль Родса и других запад­
ных империалистических хищников (письмо 33).
Продажный буржуазный журналист, лишенный каких бы то ни было
принципов и готовый писать что угодно, лишь бы потрафить почтенней­
шей публике, выведен Станюковичем под именем «Бойкое перо». С вели­
чайшим невежеством и наглостью он смешивает Маркса, Лассаля, Пру­
дона, Бабефа, Либкнехта («Картинки общественной жизни». «Новая эра»,
188°).
Российский либерализм в те годы усиленно предавался словесному
распутству в земских и городских собраниях, в различных обществах, на
всевозможных юбилейных банкетах, на домашних вечерах и журфиксах.
В рассказе «Сон в зимний вечер» ( 1ввО) красочно описан рождественский
вечер у некоего либерального буржуа Варенцова, нажившего огромное
состояние во время войны, а теперь мечтающего о министерском кресле
(«Картинки общественной жизни»). На банкете в рассказе «Зимний сон
до обеда» выступают с речами отставной генерал Скуластое, приезжий
с юга губернатор и наконец «наш Гамбетта из Курска», либеральный зе­
мец. Все они, каждый по-своему, но либерал красноречивее и подлее всех,
воспевают «мирного и незлобивого пахаря», «счастливого сознанием, что
благодаря ему процветает государство», промышленность, торговля, а они
в свою очередь его «охраняют» и обслуживают (VII, 269).
Едкие пародии вызвали у Станюковича новоявленные поэты-декаденты середины 90-х годов (письма в1, 82).
В «Картинках общественной жизни» и «Письмах знатного иностранца»
Станюкович противопоставляет высшим классам и их разнообразным при­
служникам мир труда и страданий. В деревне неурожай, голод, эпидемии.
Граф Бобринский дерет с крестьян за 20 рублей долга 500 рублей не­
доимки. Купец-подрядчик связывает крестьян кабальным контрактом.
Крестьяне «бунтуют» и подвергаются жестоким военным расправам. При­
езжий исправник жалуется, что мужики до того обнаглели, что даже к нему
являются с вопросом, не пришла ли бумага насчет земли.
Изредка Станюкович дает слово самому крестьянину. Вот, например,
письмо мужа к жене из деревни в город: «Нового ничего такого нет. На
второй неделе наказывали Григорья Артемьевича, дали пятьдесят розог
за подать... Хотели было драть и Парамоновых, но отстояли. У нас про­
дали корову, и остались мы пока вовсе без скотины..., вы бы попросили
господ, а то теперь почитай что и хлебушком изныли. Окромя того, у нас
на детей пошел мор... У Арины трое мальчиков сразу отошли в царствие
небесное от горла... А впрочем, все благополучно, и вы не скучайте, бес­
ценная супруга». В особой приписке крестьянин справляется о самом важ­
ном: не дают ли денег «на покуп земли?» («Картинки общественной
жизни. Недоставленные письма», VII, 462).
В «Письмах знатного иностранца» рассеяно много сообщений об
ужасающих жертвах при пожарах на фабриках Шапшал в Петербурге и
Хлудова в Москве (письма 60 и 76); о том, как сынок одного фабриканта
травил девушек-работниц собаками (письмо 17); о рабочих «бунтах»
в Одессе (письмо 28) и на Уральских горных заводах (письмо 75); о тщет­
ных попытках рабочих подать жалобу министру путей сообщения
(письмо 62).


244

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

Наивный иностранец как-то раз вообразил, что благодарные рабочие
ищут по городу своего фабриканта, чтобы поднести ему коллективный адрес.
На самом же деле оказалось, что рабочие, «оборванные, голодные,
бродят по Петербургу» в поисках своего хозяина, задержавшего
их деньги. Далее приводится образец кабального договора между рабо­
чими и конторой одной механической мастерской (письмо 41).
Из всех этих отдельных штрихов создавалась правдивая картина
жизни народных масс и высших классов в пореформенной России. Но
писателю необходимо было сделать некоторые обобщения. Прибегая
к приему «эзоповского языка», он заставляет англичанку Дженни упрекнуть
своего мужа за то, что тот занимается в своих письмах «слишком мелкими
явлениями». В ответ на это обвинение англичанин ссылается на «осторож­
ность», проявляемую русскими, когда дело касается «обобщений» (письмо
43). В другом случае один департаментский чин строго указывает неопыт­
ному иностранцу, «что мы, милорд, обобщений не любим» (письмо 25).
Цензурные рогатки, да и некоторый недостаток философского и со­
циально-политического образования препятствовали тому, чтобы Станюко­
вич мог дать действительно глубокие обобщения в духе революционной
демократии. Но всё же Станюкович, искренне ненавидевший и презирав­
ший реакционеров и либералов, давал это хорошо почувствовать своему
читателю.
По мере того как рабочее и студенческое движение 90-х годов начинало
крепнуть, Станюкович всё более сознательно и решительно выступал про­
тив самодержавия, дворянско-буржуазной реакции и «измен либерализма».
Он высмеивал «добродетельных болванов» либеральной «демократии» и
прославлял «безумцев», «...не маленькими, хотя и полезными делами де­
лается история, а теми широкими идеями и теми носителями их, которые
современниками считаются нередко безумцами», — писал он в бурном
1896 году («Картинки общественной жизни». «Идиллия», VII, 555).
В творческом отношении публицистика Станюковича тесно связана
с сатирой Гоголя и особенно Щедрина. Видя перед собой те или иные
отрицательные явления русской жизни, Станюкович часто вспоминает го­
голевские и щедринские образы. В новых социально-исторических условиях
воскресают Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна («Старосветские
помещики»), майор Ковалев («Нос»), Поприщин («Записки сумасшед­
шего»), мичман Дырка («Женитьба»), особенно герои «Ревизора» и «Мерт­
вых душ». В «Картинках общественной жизни» и «Письмах знатного ино­
странца» перед нами не раз являются Хлестаков, Городничий, Держи­
морда, Ляпкин-Тяпкин, Пошлепкина, Чичиков, Манилов, Собакевич,
Плюшкин, Ноздрев, Коробочка, дама приятная, капитан Копейкин.
Особенно часто вспоминаются имена щедринских героев и щедринские
крылатые слова. Иудушка Головлев помещен в заглавие одной статьи
(«Картинки общественной жизни». «Времена Иудушек»). В тексте мы
встречаем Дерунова, Разуваева, Оболдуй-Тараканову, Глумова, двух ге­
нералов, ташкентцев, нарциссов, хищников, чумазых, пенкоснимателей, рус­
ских гулящих людей за границей, мальчиков в штанах и без штанов, даже
юнкера из незаконченной вещи «В больнице для умалишенных» («Кар­
тинки общественной жизни». «В сумасшедшем доме»). Щедринские кры­
латые слова — «не потерплю», «чего изволите», «севрюжина с хреном»,
«гороховое пальто», «уроженец ретирадных мест», «с одной стороны,
нельзя не признаться, с другой стороны, нельзя не сознаться» и мно!ие
другие, упоминаемые Станюковичем, — показывают, что он глубоко срод­
нился не только с образами и типами, но и фразеологией великого сатирика.


СТАНЮКОВИЧ

245

Следуя за Щедриным, Станюкович создает сатирические образы ари­
стократов Растегай-Сапожковых («Червонный валет»), губернатора
Ржевского-Пряника в городе Жиганске и заседателя Прощелыжникова из
города Трущобинска, генерала Твердолобова и других. Описание путеше­
ствия ссыльного Юханцева в Сибирь дается в стиле щедринского описания
путешествия Балалайкина. В стиле Щедрина возникают департамент про­
дажи и раздачи земель и лесов, общество широкой помощи русскому народу,
общество ассенизации, общество нечистот, товарищество взаимного наблюде­
ния, товарищество противодействия наводнениям, пожарам, неверию и
эпидемиям, компания удешевления француженок, проект о поднятии духа,
проект умиротворения России ко всеобщему удовольствию, проект: «По­
лезно или нет наедаться каждый день досыта?», петиция благородных
жеребцов и кобыл и т. п.
Высшую степень сатирического заострения представляет созданный
сумасшедшим чиновником «Прожекториум или мысли о состоянии России
в связи с преемственностью духа прежних правителей (от Гостомысла до
титулярного советника включительно)» с эпиграфами из летописца
Нестора, Адама Смита, Козьмы Пруткова, графа Валуева и из речей его
самого, автора проекта Авессалома Просвирни («Картинки современной
жизни». «В сумасшедшем доме»). В том же духе обрисована газета «Анти­
мония» с образцами передовой статьи, хроники, внутренних известий в
фельетона («Письма знатного иностранца», письмо 12).
В публицистике Станюковича большую роль играет диалог. «Письма
знатного иностранца» представляют собой непрерывные беседы его
с людьми всех слоев и возрастов. В «Картинках современной жизни» Ста­
нюкович вводит такого же постоянного собеседника — Макар Ивановича,
какой у Щедрина дан в лице Глумова. Но у Щедрина здесь тонкий «эзо­
повский» расчет: его Глумов радикальнее автора-рассказчика, и послед­
нему приходится оспаривать его крайние суждения. У Станюковича, на­
оборот, Макар Иванович гораздо ниже автора в идейно-политическом
отношении.
В письмах к жене по поводу смерти Салтыкова Станюкович называл
его «великим писателем земли русской» и горько жаловался, что на по­
хоронах Салтыкова было меньше народа, чем на похоронах Тургенева и
Достоевского. Он объяснил это не плохой петербургской погодой, а «дур­
ной нравственной погодой», т. е. предательством, трусостью и прочими «ка­
чествами» презренной либеральной интеллигенции.
До конца своей жизни Станюкович вспоминал Щедрина. Описывая
бенефис Лины Кавальери, которой буржуазные поклонники поднесли брил­
лиантовую парюру ценою в 150 тысяч рублей, он воскликнул: «О, как
прав был великий писатель, предсказавший ликование „торжествующей
свиньи“».1

3
Художественная проза Станюковича носит обличительно-сатирический
характер, но в ней не слышится ни гоголевского «смеха сквозь незримые
миру слезы», ни щедринского «оглушительного „хохота“» (А. М. Горький).
Станюкович-романист и новеллист как будто ближе к Геоцену, с его
блестящей иронией в «Кто виноват?» и «Сороке-воровке». Вспоминается
1 Испанский гранд. «Мимоходом». «Сын отечества»,
30 августа и 3 сентября.

1898, №№ 234 и 237,


246

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

также и тургеневская ироническая интонация при описании русских ари­
стократов за границей в «Дыме» или супругов Сипягиных в «Нови»,
когда читаешь о русских на немецких курортах в «Омуте» Станюковича
или о супругах Стрекаловых в романе «Без исхода».
Наиболее совершенными в художественном отношении представляются
романы «Омут» и «История одной жизни», повести «Червонный валет»
и «Первые шаги», рассказы «Бесшабашный», «Решение», «Танечка»,
пьеса «На то и щука в море, чтобы карась не дремал». Эти произведения
отличают легкий, простой, изящный язык, ясная, спокойная манера
изложения, безыскусственная и вместе с тем стройная композиция.
Драматическая сатира «На то и щука в море, чтобы карась не дре­
мал» названа в стиле комедий Островского, но по содержанию более по­
ходит на пьесы Писемского «Ваал» (1873) и «Финансовый гений»
(1876). Главный приказчик железнодорожного воротилы миллионера
Авакумова Чабанов сначала спокойно вынимает из бумажника своего уми­
рающего хозяина сто тысяч, а затем ловко вынуждает Авакумова-сына
взять новую концессию пополам с ним, Чабановым. Как представитель
нового поколения Авакумов младший слегка либеральничает, но это не
мешает ему грабить своих рабочих. Старое барство представлено в пьесе
крупной помещицей Васильковой, ее сыном, старым кутилой, и внучкой
Лидией.
Столичная аристократия изображена в лицах крупного сановника
Рогальского, князя Стадницкого и баронессы Шперлинг. Все они так или
иначе способствуют выдаче концессии Авакумовым. Характерны фигуры
прислужников капитализма — инженера Галкина и редактора газеты Бенпславского. Положительные персонажи комедии — это землемер-техник
Ефимов, жертвующий благополучием своей семьи ради интересов рабочих,
и адвокат Черепнин, отстаивающий интересы крестьян.
Второе драматическое произведение Станюковича — «Родственники»
(1877) — значительно слабее: некоторые образы в нем сильно утрированы,
и всё оно в целом сбивается на сценический шарж.
Верный своему основному намерению — разоблачить «бар-кулаков»,
Станюкович в романе «Без исхода» выводит просвещенного помещика и
заводчика Стрекалова, изучающего и Сея, и Рошера, и Бруно Гильде­
бранда, и Жюля Симона. Управляет фабрикой у него, конечно, немец.
Порядок в доме поддерживается на европейский лад. Достойная супруга
Стрекалова — тонная дама, скрывающая, однако, под личиной доброде­
тели холодную чувственность. В том же городе Грязнополье орудует дру­
гой либеральный хищник — предводитель дворянства и земский деятель
Колосов. Он добивается концессии для земства на постройку железной
дороги, но сам же извлекает из этого дела наибольшие выгоды.
Наиболее разработанным у Станюковича является тип либерального
хищника Олюнина. Это — особенно ненавистный для писателя-демократа
тип ренегата («Омут»). Не так давно еще он «проповедовал Прудона»,
писал о пролетариате, устраивал «фаланстеры» и попутно срывал «цветы
удовольствия» среди женской молодежи. Теперь же он — типичный либе­
ральный буржуа, владелец шахт «Общества русского угля», в которых
гибнут шахтеры. У него есть и подмосковная фабрика. В своих имениях
он наставил кабаков и через подставное лицо, мещанина Притыкина, спаи­
вает окрестных крестьян. Но газеты прославляют Олюнина как «нашего
просвещенного деятеля», потому что он работает в земстве, выступает
депутатом от разных обществ, жертвует на университеты и, конечно, не
скупится на подачки желтой прессе.


СТАНЮКОВИЧ

247

Сродни Олюнину либеральный краснобай Иволгин, председатель прав­
ления банка и вездесущий «общественный деятель», прошедший все фазы
приспособления вплоть до модного «оппортунизма». Он «по заслугам» по­
лучает министерский пост («Откровенные»).
Крупных хищников из «кулаков-мужиков» Станюкович обрисовывает
также правдиво, но в других тонах. Горьковского Илью Артамонова стар­
шего напоминает веселый и удачливый мужик-концессионер, богатырь и
красавец Савва Леонтьев («Наши нравы»). Запоминается отвратительная
физиономия председателя железнодорожного управления Гобзина млад­
шего, с его стеклянно-рачьими глазами («Равнодушные»). Бывший армей­
ский офицер и «относительно-добросовестный строитель» железных дорог
Трофимов позднее так увлекается созданием новых заводов, что теряет
свои миллионы («Откровенные»).
В мир дворянско-бюрократических верхов Станюкович вводит читателя
в романе «Омут», показывая двух интригующих друг против друга санов­
ников — генерала Конотопцева и князя Литовского. Каждый из них как
будто представляет собою какой-то принцип или направление в прави­
тельственной политике, но никакой разницы между ними по существу нет.
Безлики директора столичных департаментов — Каратаев («Два брата»)
й Кривский («Наши нравы»). Последний в конце концов оказывается
«слаб», а на его место сажают более «энергичного» Стрелкова. Но дело,
в сущности, заключается в том, что этот новый директор приходится
дядею самой Надежды Васильевны, т. е. близкой к министру особы.
Показ дворянско-бюрократических верхов тесно связан с темой мо­
рально-бытового разложения столичного светского общества.
В талантливой повести «Червонный валет» прослежен весь путь одного
генеральского сынка — с детских лет до скамьи подсудимых. Как бы про­
должением этой повести служит история ссыльного по уголовному делу
дворянчика Невежина в романе «В места не столь отдаленные».
В повестях и рассказах конца 80-х —начала 90-х годов Станюкович
воспроизводит существенные стороны буржуазного карьеризма.
Главные действующие лица повестей «Похождения благонамеренного
молодого человека, рассказанные им самим» (1879) и «Серж Птичкин»
(1892) — люди с малых лет «себе на уме», солидные консерваторы еще
на школьной скамье. Особую разновидность чиновников показывают по­
вести «Истинно-русский человек» (1892) и «Дяденька Протас Иванович»
(1892). Эти квасные патриоты бьют себя в грудь и роняют слезу, говоря
о «матушке России». Они прямо в глаза начальникам «режут правдуматку». Это было совсем в духе «народной политики» Александра III,
графа Игнатьева и других, которая как раз и требовала подобного рода
фразеологии.
Особенно ненавистны Станюковичу европеизированные буржуазные
карьеристы, подводящие под свое поведение философские и научные осно­
вания. Окончивший два факультета и начитавшийся немецких философовпессимистов Шопенгауэра и Гартмана, Щетинников использует эту фило*
Софию для оправдания своих успехов на службе под начальством предсе­
дателя трех правлений Проходимцева («Бесшабашный», 1892). Теорию
так называемого социального дарвинизма (борьбы всех против всех в че­
ловеческом обществе) исповедуют ученый-карьерист Николай Долинин
(«Оба хороши») и студент-биолог Алексей Ордынцев («Равнодушные»,
1899).
Либеральную профессуру, с которой Станюкович часто сталкивался
в журналах и редакциях, он воспроизвел в романе «Жрецы».


248

ПРОЗА 7O^-8O-Ï ГОДОВ

Из мира провинциальной бюрократии взята колоритная фигура губер­
натора Островерхова, любителя статистики и географических карт, оказав­
шихся мифическими («Два брата», 1880). Правдиво показаны губернатор
Ржевский-Пряник и его жена («В места не столь отдаленные, 1877). В пос­
леднем романе бегло, но убедительно зарисованы фигуры уголовных ссыль­
ных: генерала фон Таухница, интенданта Каурова, миллионера-купца Мосягина, адвоката Жиркова и других.
Положительные образы и типы в его произведениях этого рода не
столь многочисленны, как отрицательные, да и художественно они не
всегда удачны.
Разночинец-шестидесятник Черемисов почему-то наделен чрезмерной
озлобленностью, а главное — пессимизмом, совсем не характерным для
тех, кто вслед за Чернышевским повторял: «будь что будет, а будет на
нашей улице праздник». Более убедителен образ другого шестидесятника —
Крутовского, неукротимого разоблачителя властей предержащих и всех
сильных мира сего («Без исхода», 1873).
Убедительнее всего получились у Станюковича образы старого фурье­
риста 40-х годов Вязникова и его жены. Подобно петрашевцу Спешневу,
Вязников поддерживает после реформы дружественные отношения с со­
седними крестьянами. На земских собраниях он пугает своими смелыми
речами робких либералов 70-х годов. Старший сын Вязникова, Николай,
начинает с широковещательных, но малосодержательных статей в журна­
лах, а кончает тем, что становится буржуазным адвокатом и принимает
на себя защиту фабриканта, который поджег свою фабрику (во время
пожара погибло много рабочих). Младший сын Вязникова, Вася, тяготеет
к народу вместе с соседним помещиком Лаврентьевым. Оба они прини­
мают участие в защите крестьян одного села от притеснений кулакамироеда Кузьки Кривошейнова. Есть у них какая-то связь с нелегальным
народником Мирзоевым, работающим на соседней фабрике под фамилией
Прокофьева. Вступившись за крестьян, которых исправник порол за недо­
имки, Вася и сам подвергся избиению. Служить народу в качестве фельд­
шерицы идет жена Николая, Леночка («Два брата»).
При большом разнообразии оттенков народнических настроений, по­
казанных в романе, эта картина всё же очень далека от действительной
жизни и борьбы народников—«пропагандистов» и «бунтарей».
Своих собратьев по перу, писателей и редакторов, Станюкович прав­
диво показал в положительных образах Невзгодина («Жрецы»), Липецкого
(«Дурак») и Криницына («Затравленный»).
Крестьянская масса является у Станюковича мало дифференцирован­
ной, в виде толпы, которая не теряет своего «добродушия» даже в момент
возмущения против кулака («Два брата»). Более правдивыми представ­
ляются картины быта городской бедноты в романе «История одной жизни».
В самом конце его есть замечательный эпизод: нищий мальчик Антошка
становится заводским рабочим и попадает под влияние машиниста Ермо­
лаева, человека «неспокойного образа мыслей». Но понять огромное значе­
ние этого факта для нового социального романа мог бы только художник,
вставший на точку зрения рабочего класса.

4
Морские рассказы и повести явились высшим достижением творчества
Станюковича. Они глубоко самобытны, правдивы и народны.
Станюкович, конечно, хорошо знал предшествующую художественную


СТАНЮКОВИЧ

249

литературу, посвященную морской теме. Это были романтические повести
А. Бестужева-Марлинского «Фрегат Надежда», «Лейтенант Белозор», рас­
сказ «Мореход Никитин»; реалистические полотна Гончарова и Григоро­
вича «Фрегат Паллада», «Корабль Ретвизан» и другие. Но прямым и
настоящим учителем его была сама морская жизнь, которую он отлично
изучил в дальнем плавании.
В кругу моряков Станюкович с детства чувствовал себя особенно близ­
ким к матросской массе. В своих рассказах он зачастую как бы смотрит ее
глазами на природу и человеческий мир. Он не стилизует, а свободно вос­
производит русскую народную матросскую речь. Он очень часто ведет
рассказ от лица какого-нибудь старого или бывалого матроса, и поэтому его
язык приобретает большую жизненность и сочность.
В рассказах Станюковича корабль представляет собою пловучий оско­
лок родной страны. В чужеземных краях у моряков крепнут патриотизм,
дружба и товарищество. Больному матросу страшно остаться в госпитале
в чужой стороне («Между своими»). Еще ужаснее попасть невольникомматросом на иностранный купеческий корабль, на котором и капитан, и
команда смахивают на разбойников («Пропавший матрос»). Но вместе
с тем корабль, этот маленький русский мирок, несет в себе те же самые
социально-политические противоречия, которые всё сильнее разъедали
в это время старую самодержавно-крепостническую, дворянско-поме­
щичью, а затем и пореформенную буржуазную Россию.
В повести «Берег и море», в рассказах «Товарищи» и «Баклагин» даны
правдивые зарисовки разложения в руководящих верхах морского флота.
Еще в середине 70-х годов Некрасов писал о том, как у одного завод­
чика «первый броненосец» «пошел ко дну, как камень» («Современники»).
В 1897 году произошла по техническим причинам катастрофа с новым бро­
неносцем «Гангут». Станюкович откликнулся на нее стихотворением «Кто
виноват?». «Не скрыть — увы — В подводной мгле, что лезли швы на ко­
рабле», — говорит он. Но «вину» справедливо возлагает не на отдельных
лиц, а на весь старый строй, в котором «закон летит под стол».
Писатель-демократ проявляет особенную симпатию по отношению
к старым штурманам, от которых так много зависело в самые трудные и
опасные моменты плавания корабля. Таковы: «Синус Синыч», т. е. Ника­
нор Игнатьевич Осинников («На каменьях»), Никандр Миронович Пташкин («Мрачный штурман»), «дедушка» Иван Иванович («Пассажирка»,
«Беспокойный адмирал») и другие. Горячее сочувствие вызывает к себе
участь инженера-механика Сойкина, талантливого юноши, мечтавшего об
Академии художеств, но затравленного светским бретером, лейтенантом
Байдаровым («Дуэль в океане»).
Приближение крестьянской реформы, а затем освобождение крестьян
и отмена телесных наказаний для матросов порождают среди офицеров
острые политические споры и разногласия. Почти в каждом рассказе Ста­
нюковича мы встречаем крепостников и демократически настроенных офи­
церов. Консерваторами и реакционерами оказываются не только заскоруз­
лые старики, но и молодое поколение. Карьерист Юлка Непенин ради
«идеи власти» готов «повесить матроса на рее». «Копчинка» (скупой) Не­
федов мечтает больше о доходности дальних плаваний («Василий Ивано­
вич»). И в пореформенное время среди лейтенантов, мичманов и даже гар­
демаринов оказывается немало убежденных «дантистов», т. е. готовых бить
матроса по зубам («Вдали от берегов», «Отчаянный», «В море», «Берег и
море»). Сын старого гуманиста Волынцева, Сережа, и с матросами строг,
и на руку не чист («Два моряка»).


250

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

Весьма сочувственно рисует Станюкович образы молодых офицеровдемократов, затронутых «веяниями» шестидесятых годов. На корвете
«Резвый» собралась группа передовой молодежи: Леонтьев, гардемарин
Ивков, штурманский кондуктор Подоконников. Ивков пишет сатирические
стихи, Подоконников хочет подражать Базарову и мечтает о Медико-хи­
рургической академии. Однако по молодости лет они недооценивают дру­
жественного отношения к ним «беспокойного» адмирала, замечательного
воспитателя. Лучше поняли они Корнева лишь позднее. Когда Леонтьев
ушел в отставку, а Ивков попал в «историю», оба получили помощь и под­
держку со стороны прогрессивно настроенного адмирала.
В рассказе «Оборот» старый матрос Дудкин вспоминает горькую исто­
рию жизни передового морского офицера николаевских времен Кудрявцева.
Сын декабриста, он бесстрашно выступал в защиту матросов, подвергался
преследованиям со стороны капитана «Живодера» и кончил тем, что спи­
сался с корабля в Камчатке, где скоро и умер, не дождавшись амнистии
отца в 1856 году.
Станюкович показывает, что матросская масса очень чутко восприни­
мала самое незначительное проявление человечности по отношению к ней
со стороны офицеров, но что «живодеров» и «дантистов» ненавидела на­
стоящей классовой ненавистью.
Один из лучших рассказов Станюковича «Беглец» глубоко раскры­
вает душу свободолюбивого архангельского помора унтер-офицера Люти­
кова. Он с недоверием относится к приказу об отмене телесных наказаний
и, узнав о назначении на корабль капитаном известного своей жестокостью
офицера, бежит в Сан-Франциско. Год назад туда же бежал молодой кре­
постной, лакей одного жестокого лейтенанта, Максимка. Истории побега
с клипера «Проворный» матроса Василия Чайкина посвящена книга «По­
хождения одного матроса». Чайкин встречает в Америке другого беглого
матроса с клипера «Нырок». Совершив геройский подвиг во время пожара и
получив прощение от русского адмирала, Чайкин в конце концов не выдер­
живает тоски по родине и возвращается в Россию.1 Первогодок Егорка
Певцов пытался бежать из Кронштадта, но был во-время остановлен старым
матросом Захарычем. От тоски по родине бежал с корабля «диковинный
матросик», Васька Пернатый. После порки «без счета» он хотел броситься
за борт, но его удержали. Капитан разрешил отправить его с обратным суд­
ном в Россию («На ночных вахтах»). Всё это глубоко русские народные
черты и пламенной тоски по воле, и горячей любви даже к закованной в цепи
родине.
Но в произведениях Станюковича отражены и более активные формы
протеста.
Лихой фор-марсовой, Леонтий Егоркин, мечтает встретить своего ко­
мандира, «Злющего», один на один в лесу, чтобы «морду его каркодилью
свернуть на сторону» («За „Щупленького“»).2 Пришедший в совершенное
исступление от бесконечных истязаний капитана-немца, барона Шлиги,
артиллерийский унтер-офицер Яшкин взрывает весь корабль («Месть»).
Во время обороны Севастополя группа матросов убивает капитана
Сбойникова, прозванного на суше и на море «генерал-арестантом» («Кирилыч»).
В рассказах Станюкович говорит и о мужестве, с которым матросы за­
являли «претензии».
1 К. М. Станюкович. Морские рассказы, т. V, Военмориздат, М.,
2 К. Станюкович. Морские рассказы, т. IV, 1942, стр. 92.

1944.


СТАНЮКОВИЧ

251

Матрос Васьков подавал во время смотра начальнику эскадры претен­
зию на капитана Пересветова за «бой с повреждением» и дурную пищу, но
получил двести линьков и был без чувств отнесен в лазарет; через год он
повторил эту претензию адмиралу Северцову, который принял ее («Това­
рищи»). В подаче претензии на старшего офицера Перкушина принимали
участие даже боцманы. Один из них построил матросов на палубе, другой
подтвердил справедливость слов выступавшего матроса Кошкина. Претен­
зию подавали «доброму» капитану Двинскому, но тот был так слаб харак­
тером, что Кошкину пришлось еще раз повторить претензию, когда Коп­
чик запорол одного матроса почти до смерти («Добрый»).
Не случайно, что рассказы такого острого социально-политического
содержания стали появляться со второй половины 90-х годов. Всех значи­
тельнее из них «Отчаянный» (1900). Комендор броненосца «Грозящий»
Митюшин всё время доказывает матросам, что у них есть свои «права».
Он не боится заявить об этих правах боцману Жданову и даже старшему
офицеру. На вопросы товарища, откуда у него такая отчаянность, он от­
вечает: «Ветром надуло... — Где?—На фабрике!» (XII, 274). С боль­
шим мастерством рисует Станюкович типы боцманов. Особенно колоритна
фигура боцмана Щукина («Василий Иванович», «Беглец»),
Мастерски воспроизводит Станюкович живой, меткий, образный, эмо­
циональный язык матросов.
Море для Станюковича — не натура для пейзажиста романтика или
реалиста. Море — это естественная обстановка, в которой протекает жизнь
и работа «тружеников моря».
Станюкович любит живописать все оттенки морской погоды, начиная
с полного Штиля и кончая ураганом. Он обращает при этом слабое вни­
мание на поведение во время бури моряков, офицеров всех рангов и
матросов всех статей. Перед лицом грозной опасности особенно хорошо
раскрываются высокие моральные качества русского человека. Деревен­
скому парню сначала в море должно быть страшно, но ему помогает
природная смелость и сметливость: он видит образцы поведения старших
товарищей, слышит указания боцмана и офицеров.
О том, что такое «свежий ветер», рассказывает «Егорыч», «плотный
и приземистый лихой баковый матрос с медной серьгой в ухе».
«... с первых же ден, как вышли мы с мыса <Доброй Надежды в Ин­
дийский океан>, стало, братцы мои, свежеть, и что дальше, то больше. ..
Ну, мы, как следовает, марсели в четыре рифа, дуем себе с попутным вет­
ром... „Голубчик“ был крепкий... Поскрипывает только, бежит себе
с горы на гору да раскачивается... Ничего себе, улепетываем от волны...
А волна, прямо сказать, была здоровая. Как взглянешь назад, так и ка­
жется, что вот и захлеснет совсем сзади эта самая водяная гора. Сперво­
начала было страшно, однако в скорости привыкли, потому как эта гора
стеной за кормой станет, в тот же секунд уж „Голубчик“ по другой волне
ровно летит в пропасть, и корма, значит, опять на горе, а нос взроет воду,
так что бушприт весь уйдет, и снова — ай-да! — так и взлетит на горку»
(«В тропиках», IV, 196).
Здесь важнее всего эта непередаваемо спокойная интонация рассказа,
которая, очевидно, и производила самое успокоительное воздействие на
флотскую молодежь.
Бывалые матросы даже во время шторма находили время для того,
чтобы «полясничать» в кругу своих молодых, еще не обтерпевшихся на
море товарищей. Таков, например, неизменно бодрый и веселый матрос
Шутиков в рассказе «Человек за бортом».


252

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

При таком «свежем ветре» и протекали обычные работы моряков.
«Баковый» (носовой) Егорыч с товарищами орудуют на бушприте с кли­
верами по колено в воде; марсовые разбегаются по реям на страшной
высоте, раскачиваясь над бушующим морем.
Станюкович показывает, что немалые труды нес в парусном флоте и
офицерский состав. Работа вместе с матросами, дневные и особенно ночные
вахты во всякую погоду были лучшей школой выносливости и бдитель­
ности. Если в обычное время за судовым порядком смотрел старший офи­
цер, то в бурную погоду капитан поднимался на мостик и проявлял несо­
крушимое мужество, неутомимость, зоркость, находчивость, решительность,
не говоря уже об искусстве управления парусами.
Капитан корвета «Резвый» двое суток не сходил с мостика, когда на­
летел китайский «тайфун». Он отказался от помощи самого адмирала
(«Беспокойный адмирал»). Капитан Ящуров сумел провести клипер «Го­
лубчик» по самому краешку индийского урагана, в котором бесследно про­
падали суда, попавшие в центр циклона («В тропиках»). Молодой капитан
«Ястреба», увидев, что ветер несет клипер на камни в открытой бухте Дуэ,
в несколько мгновений нашел безопасный проход в маленькую бухточку.
Он спас корабль и людей, но сам поседел («Ужасный день»).
Старые моряки-парусники в рассказах Станюковича всегда сожалеют
о том, что новые типы судов лишают флотскую молодежь суровой, но пре­
красной морской школы. Так, на крейсере «Воин» «кроме двух-трех чело­
век, никто не любил и не чувствовал моря с его разнообразными и силь­
ными впечатлениями» («Берег и море»). Станюкович, конечно, прекрасно
понимал преимущества механизированного флота перед парусным. Он ука­
зывал лишь на то, что новые моряки предпочитали «выплывать ценз» в те­
чение трех-четырех месяцев стоянок и прогулок в Финском заливе («Берег
и море», «Беспокойный адмирал», «Отчаянный», «В море» и др.).
Очень хорошо передано в рассказах Станюковича то «жуткое чувство
одиночества», которое охватывает человека, впервые попавшего в такой
«громадный муравейник людей», какой представляет собою современный
капиталистический город, где «колесо жизни» беспощадно давит слабых.
Володя Ашанин, посетивший Лондон, «поражался вопиющими контра­
стами кричащей роскоши какой-нибудь большой улицы рядом с нищетой
соседнего узкого глухого переулка, где одичавшие от голода женщины
с бледными полуголыми детьми останавливают прохожих, прося милостыню
в то время, когда не смотрит полисмен» («Вокруг света на „Коршуне“»)?
«Похождения одного матроса» в Северо-Американских Соединенных
Штатах раскрывают перед простым русским человеком жестокие обычаи
капиталистической страны, где «не любят нищего человека», где, несмотря
на всеобщее равенство, «богачи все-таки гнушаются бедняками», 1
2 где все
думают только о том, как бы нажить побольше денег какими угодно сред­
ствами. На примерах капитана Блэка и кучера дилижанса Билля превос­
ходно показана та зыбкая грань, которая отделяет «джентльмена большой
дороги», т. е. грабителя-бандита, от уважаемого члена общества и даже
блюстителя закона: шериф и судья хорошо знают преступный мир, так
как сами ранее принадлежали к какой-нибудь шайке. Женщина с лег­
ким сердцем похищает деньги, доверенные ей женихом, накануне свадьбы.
Простодушного иностранца подстерегают на улицах продавцы-шарлатаны,
жулики-комиссионеры, шулеры, воры, грабители, убийцы. Всякому плохо
1 К. Станюкович. Морские рассказы, т. VII, 1944, стр. 100.
2 Там же, т. V, стр. 401.


СТАНЮКОВИЧ

253

одетому, бедному человеку в свободной Америке открывается полная сво­
бода умереть с голоду. На работу принимают только «респектабельного»
вида людей.
Колониальное хищничество на заре империализма раскрывается перед
русскими моряками при посещении ими Индонезии, Китая, Вьетнама. На
Яве русские моряки видят наглядные подтверждения тому, что они знали
раньше «о бессовестной эксплоатации горсточкой людей двадцатимиллион­
ного населения». В Китае англичане бьют на улицах хлыстами китайцев.
Работа китайцев-рикшей или каменщиков на улицах при тропической жаре
очень тяжелая, «...видно, во всем свете..., — философствуют по этому по­
воду русские матросы, — ежели который человек простого мужицкого зва­
ния, работай, братец ты мой, до отвалу...» (XII, 637). Здесь же дается
правдивый образ представителя китайской компрадорской буржуазии
(«Пропавший матрос»). Революционного восстания китайцев-тайпингов
Станюкович касается в рассказе «Шутка». Он отмечает при этом раскол,
происшедший среди офицеров русского военного судна, когда командир
вздумал «шутя» обстрелять отряды тайпингов, сражавшихся неподалеку
от реки с императорскими войсками. Цензура запретила этот рассказ
в «Русской мысли», но через год он всё же появился в «Русском богатстве».
Еще в очерке «Французы в Кохинхине» 1863 года Станюкович рисо­
вал картины разрушений, произведенных французскими колонизаторами
в восставших деревнях, и дал четкие силуэты молодых офицеров-бандитов,
хвастающих друг перед другом числом повешенных ими повстанцев.
«...Объясняй себе после этого как хочешь, — восклицал он, — возгласы
англичан в Китае, а французов в Кохинхине, что они вносят цивилизацию
в „крайние пределы востока“. Если разорение — действительно цивили­
зация, если резание людей и казни в Китае, распарывание животов у бе­
ременных женщин — тоже цивилизация— то бог с ней».1 В книге «Вокруг
света на „Коршуне“» посещению Ашаниным борющегося Вьетнама по­
священа глава «В Кохинхине».
Братское отношение простых русских людей к цветным народам хо­
рошо отражено Станюковичем в ряде рассказов. Матросы охотно кормят и
одевают нищего негритянского парня Паоло в Порто-Гранде на островах
Зеленого Мыса («Вдали от берегов»), с большой любовью встречают спа­
сенного «арапченка», негритянского мальчика. При этом попутно характе­
ризуются порядки на американском невольничьем корабле, о чем лучше
всего свидетельствовала наружность негритенка, «его, покрытая рубцами,
блестящая, черная, худая спина с выдающимися ребрами» («Максимка»,
IV, 323).2 Матросы спасают на Яве совсем маленького малайского ребенка
(«Рождественская ночь»).
В книге «Вокруг света на „Коршуне“» описан случай поимки амери­
канским военным судном невольничьего корабля южан, причем двоих
работорговцев вздернули на нока-рее. Но в книге «Похождения одного
матроса» показано, как у себя, в свободных штатах североамериканцы
грабят и спаивают индейцев.
Славные традиции гуманизма Станюковича восприняты лучшими
представителями советской военно-морской художественной литературы.
«Для меня в начале моей писательской деятельности „Морские рассказы“
явились настоящим откровением, — говорит А. С. Новиков-Прибой. —
1 Морской сборник, 1864, № 3, стр. 127.
8 Советским зрителем высоко оценен фильм «Максимка», поставленный по сцена­
рию одноименного рассказа Станюковича.


254

ПРОЗА 7ü—80-х ГОДОВ

Я учился у Станюковича и его пониманию жизни моряка и тому теплому,
любовному отношению к людям, которое так характерно для этого талант­
ливого писателя».1 Произведения Новикова-Прибоя — «Цусима», морские
рассказы и «Капитан 1-го ранга» — вполне подтверждают его слова о бла­
готворном идейно-творческом влиянии Станюковича.
Это же влияние Станюковича испытывали на себе и другие писателимаринисты.
И не одним только «маринистам» полезно поучиться у Станюковича
его реализму и народности, гуманизму и демократизму, юмору и сатире,
изящной простоте языка, свободному совершенству композиции, умению
создавать типические образы подлинных сынов великого народа.

1 A. С. Новиков-Прибой, Сочинения, т. V, Гослитиздат, 1950, стр. 335,


ГЛАВА VIII

Альбов

ихаил Нилович Альбов родился 8(20) ноября 1851 года в семье
петербургского дьякона, происходившего из новгородского рода
Озерских (этой фамилией писатель впоследствии подписал
одно из своих произведений). После ранней смерти его матери,
поэтессы-любительницы, воспитывала мальчика преимущественно тетка по
матери — T. М. Башмакова. Стремление к профессиональному писательству
проявилось в Альбове очень рано. Начал он с подражания «Мертвым ду­
шам», написав произведение под названием «Растрепалкин». Затем после­
довали романы «Английский матрос» и «Маркиза де Бренвилье».
Еще тринадцатилетним гимназистом Альбов напечатал рассказ «Записки
подвального жильца», как бы предопределив круг своих позднейших худо­
жественных интересов. Вскоре после этого появились рассказы «Петербург­
ские мизерабли», «Сбежала собачка» и другие. Мальчик со своими това­
рищами-гимназистами, среди которых был известный впоследствии
К. С. Баранцевич, выпускал рукописные журналы. Совместно с Баранцевичем был начат фантастический роман «Путешествие на луну». Все эти за­
нятия мешали усвоению учебной программы, и Альбов, неоднократно оста­
вавшийся на второй год, был исключен из гимназии. Однако и в другой
гимназии мальчик упорно продолжал свои литературные опыты. Гимназия
была закончена лишь в 1873 году, когда Альбову шел уже двадцать вто­
рой год.
Пребывание Альбова на юридическом факультете Петербургского уни­
верситета также чрезвычайно затянулось, так как с лета 1877 года по весну
1878 года он в качестве фельдшера-добровольца находился в рядах Дунай­
ской армии. Плодом впечатлений от русско-турецкой войны был небольшой
рассказ «Крестоносцы».
К студенческим годам относятся тяжелые переживания писателя, вы­
званные отрицательной рецензией романиста М. В. Авдеева на повесть
«Пшеницыны» (1873). В этот период его морально поддержал и в течение
ряда дальнейших лет принимал горячее участие в его литературной работе
писатель и композитор Н. А. Нельсон, сотрудник журнала «Дело».
Окончание университета (1879) не внесло в жизнь Альбова существен­
ных изменений, так как он никогда не воспользовался своими юридическими
знаниями. Если не считать короткого периода службы в Ревеле в эстляндском акцизном управлении (1886—1887), Альбов всю свою жизнь суще­
ствовал только на литературный заработок и поэтому непрерывно нуждался.
Уже будучи известным писателем, автором сборника повестей, он в конце
1885 года обращался с просьбой об устройстве его газетным корректором.
Материальные затруднения усугубляли тяжелое душевное состояние
Альбова. «Я с детства был склонен к меланхолии и страдал приступами

М


256

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

безотчетной тоски».1 Такого рода признаниями переполнены письма
Альбова к близким друзьям. Он принимал живейшее участие в организа­
ции и редактировании сборника памяти В. М. Гаршина, жертвы неизлечи­
мого душевного недуга.
С осени 1890 года писатель принимал участие в редактировании жур­
нала «Северный вестник». Летом 1891 года в связи с переходом журнала
в собственность Л. Я. Гуревич он дал согласие быть его официальным ре­
дактором. Этот шаг был грубой ошибкой, и Альбов скоро в этом убедился.
Фактическим редактором «Северного вестника» был А. Л. Флексер (Во­
лынский), предпринявший беззастенчивую ревизию наследства русских ре­
волюционных демократов. Альбов в качестве ответственного редактора
играл при этом жалкую роль ширмы. Существовала договоренность, что
Альбов будет фактическим редактором отдела беллетристики, в дело ожив­
ления которого он действительно вложил немало усилий. В «Северном вест­
нике» продолжали сотрудничать А. П. Чехов, Д. Н. Мамин-Сибиряк и ряд
других прогрессивных писателей. Но даже и в этом отделе Альбов не был
полным хозяином. Он неоднократно просил об освобождении его от звания
официального редактора, но его удерживали. Отношения, сложившиеся
между Альбовым и Гуревич, хорошо характеризует его письмо к ней из Пол­
тавы от 27 мая 1894 года: «Оно как-то странно выходит, что лицо, имя
которого стоит на обложке издания, может знать, что в нем помещено,
благодаря лишь случаю пользоваться любезностью посторонних. Видите,
сколько упреков накопилось у меня по Вашему адресу... Бог Вам судья!
Нет, право, сколь ни обременительна для Вас переписка вообще, я всетаки прошу Вас убедительно хоть иногда, изредка, хотя бы раз в месяц,
вкратце делиться со мною сведениями о выдающихся событиях внутрен­
ней жизни „Северного вестника“».2 Освободиться Альбову от участия
в «Северном вестнике» удалось лишь в феврале 1895 года. Вскоре после
этого Альбов говорил Б. Б. Глинскому, предшественнику Л. Я. Гуревич
по изданию журнала: «Вы меня толкнули на такую дорогу, о которой
вспоминаю с ужасом и болью. Я исстрадался там и вынужден был посту­
паться моими заветными симпатиями и убеждениями. Я ставил свое имя
на обертке журнала, где поливалось грязью все то, что мне было всегда
дорого и с чем я считал себя тесно связанным... Это была моя громадная
ошибка, которой себе простить не могу.. .».3
С 1894 года Альбов жил преимущественно в Полтаве, в семье доктора
Е. В. Святловского. В 1897 году брат последнего, доктор В. В. Святловский, пригласил Альбова сотрудничать в редакции газеты «Приднепровский
край» в связи с чем писатель переехал в Екатеринослав. В редактировании
«Приднепровского края» он принимал живое участие и напечатал в нем
свой роман «Хитрый план Мамаева», полемический по отношению к неко­
торым идеям толстовской «Крейцеровой сонаты». После смерти В. В. Свят­
ловского Альбов в 1901 году вернулся в Петербург. Отсюда он лишь из­
редка летом ездил на юг. Еще в 1896 году ему пришлось побывать на
Кавказе, где он с интересом записывал воспоминания разных лиц о Лер­
монтове. Теперь к поездкам на юг его вынуждал постепенно развивавшийся
туберкулез горла. Болезнь в такой мере ослабила организм писателя, что
1 Автобиография, продиктованная в июле 1909 года по просьбе Ф. Ф. Фидлера.
«Первые лигатурные шаги», 1911, стр. 178.
2 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Академии
Наук СССР, 19781/CXXXV6.3.
8 Г Л И. (Б. Б Глинский). Две смерти. «Исторический вестник», 1911,
т. CXXV, № 7, стр. 248.


АЛЬБОВ

257

после
опубликования
в
1903 году последнего своего
крупного произведения, «Гла­
фириной тайны», он почти
прекратил активную творче­
скую работу. Из незакончен­
ных произведений последних
лет его жизни может быть
отмечена пьеса «Поэт», опу­
бликованная в 1910 году, и
оставшийся неизданным авто­
биографический роман «Ноч­
ная
жуть».
Болезненные
черты личности писателя на­
шли наиболее ощутимое вы­
ражение в этом последнем
произведении. Однако и в
нем проявилось оригиналь­
ное и яркое дарование Аль­
бова.
24 мая 1904 года был
подписан договор о продаже
А. Ф. Марксу всех произве­
дений Альбова, написанных
и ненаписанных.1 В течение
ряда лет писатель работал
над подготовкой первого Со­
М. Н. Альбов.
брания своих сочинений, ко­
Фотография. 1880-е годы.
торое вышло в свет в восьми
томах в 1906—1908 годах.
Альбов скончался 12 июня 1911 года близ Петербурга. Его хоронили
как совершенно забытого писателя.

Повесть «Пшеницыны» — первое крупное произведение Альбова.
Впоследствии, готовя к печати собрание своих сочинений (1906), писа­
тель не без колебаний включил в него эту юношескую повесть, но ого­
ворил это в предисловии к ней.
Для правильного понимания всего творчества Альбова это произведе­
ние имеет большое значение. Оно отчетливо показывает литературные тра­
диции, которые писатель считал нужным поддерживать и развивать.
Повесть несомненно ближайшим образом связана с повестями о бедном
чиновнике, характерными для демократической литературы 40-х годов.
Гоголевская «Шинель», роман «Доктор» и другие произведения Гре­
бенки, повести Буткова и Михайлова, «Бедные люди» Достоевского —
таковы литературные вдохновители автора «Пшеницыных». Повесть
Альбова отличается простотою построения. Центральным ее событием
является увольнение героя, маленького чиновника Пшеницына, из депар­
тамента за потерю взятых на дом для переписки бумаг. Пшеницыну
никак не удается найти новую службу, и он гибнет. Бедность этих внеш­
1 Центральный Государственный архив литературы и искусства, ф. 19, qn. 2,

ед. 1.


258

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

них событий оттеняется богатством психологического содержания по­
вести. Писателю удается убедительно показать, что гибель Пшеницына не
является следствием каких-то случайных событий. Недовольство и про­
тест постепенно нарастают в герое. Пшеницын никак не может прими­
риться с превращением его в механического исполнителя бюрократических
процедур, с унижением человеческого достоинства. Эта гуманистическая
струя особенно подчеркнута в повести Альбова.
Повседневная жизнь Пшеницыных описана Альбовым красками, не
потерявшими своей яркости до наших дней. Жизнь, чувства и мысли про­
стых, маленьких людей отныне станут главным содержанием его произве­
дений. Образ Пшеницына, в неистовом гневе топчущего портрет генерала,
воплотившего для него несправедливость социального строя того времени,
будет определяющим для литературного мировоззрения автора.
М. Е. Салтыков, прочитав «Пшеницыных», без колебаний одобрил
повесть для помещения в «Отечественных записках». Но совет великого
писателя сократить повесть по собственному усмотрению автора побудил
Альбова опубликовать ее в журнале «Дело». Дальнейшая литературная
деятельность Альбова и в первую очередь трилогия «День да ночь»
вполне объясняют нам проявленную в данном случае настойчивость моло­
дого писателя. Важные для описания однообразной жизни городского
мещанства мелочи и даже повторения писатель отстаивает в качестве
существенной стороны своей литературной программы.
Значительным достижением Альбова является хроника «Конец
Неведомой улицы», опубликованная в том же журнале «Дело» за 1881
и 1882 годы. В ней рассказано о мещанской жизни одной из глухих
петербургских окраин. Биография отдельного человека сменилась здесь
хроникой жизни человеческой группы, описанием жизни целой улицы.
Уродство и нелепость жизни на Неведомой улице так велики, что чи­
татель отказывает персонажам хроники в том неподдельном сочувствии,
которым не могут не пользоваться герои «Пшеницыных».
Хроника «Конец Неведомой улицы» сближается с сатирой. Главным
героем ее является портной-закройщик Егор Бергамотов, сын вольноотпу­
щенного из дворовых и мещанки-прачки. Егора женит на себе дочь хозяина,
и он становится вскоре хозяином портновской мастерской. Однако подлин­
ным хозяином остается его прижимистая супруга. Воля Егора скована,
личность постоянно ущемлена. В одной из ранних редакций хроники («На
зыбучем песке», 1874), написанной еще в ином стиле, забитость Бергамотова особо подчеркнута и показана через восприятие дочери Бергамотовых,
Груни: «Именно то, что маменька бранит папеньку всегда в глаза и па­
пенька в это время молчит, а вместе с тем и то, что папенька отмщает за
брань маменьки тем, что сердится на нее, когда ее нет в комнате, — подска­
зывает ответ на вопрос Груни. Груня начинает понимать, что отец боится
матери.
Почему папенька не бранит маменьку так, как она его? Он этого не
может, не смеет...»?
В окончательной редакции хроники образ Груни отсутствует, Бергамотовы изображены бездетными. Исподволь подготовляющийся протест
Егора против порабощения его личности, против несправедливости и урод­
ства жизни, становится главным моментом содержания хроники. Разруши­

1 ИРАН, ф. 558, ед. 14, л. 43.


АЛЬБОВ

259

тельных последствий своего бунта Егор Бергамотов предвидеть не мог:
в зажженном им пламени гибнет не только он сам, но и вся Неведомая
улица.
Однако исчезновение с лица земли Неведомой улицы и всего уродства
ее жизни не воспринимается писателем трагически. Он видит в этом обнов­
ление жизни, ее поступательный ход, и поэтому относится к происшедшему
оптимистически.

★
Главным произведением Альбова, определяющим его место в истории
русской литературы конца XIX века, явилась трилогия «День да ночь»
(1890—1903). Это широкое полотно из жизни петербургского мещанства
и чиновничества, маленьких людей, обиженных и озлобленных жизнью.
Подвальные жильцы Хороводовы, прилепившиеся к маленькой табачной
лавчонке, забитый с детства чиновник Елкин, бухгалтер коммерческого об­
щества Равальяк и его друг Самострелов — такова «человеческая группа»,
жизнь которой стала предметом новой хроники Альбова.
Изображению гнетущей действительности уделено основное внимание
автора. В жизни Глафиры Хороводовой нет никаких радостей, никаких
перспектив, от мрачных мыслей ее не отвлекает никакое дело. Она подав­
лена и разбита пошлостью, бессмысленностью и нищетой своего существо­
вания. Сходными чертами наделен и Равальяк, которому суждено было
сыграть «роковую роль» в жизни Глафиры. Другие персонажи хроники
влачат еще более жалкое существование. Младшая сестра Глафиры, Вера,
не живет собственной жизнью, а с утра до ночи погружена в авантюр­
ные романы Сю, Дюма, Феваля. Елкин и Самострелов находят забвение
в вине. Название первой части трилогии («Тоска», 1890—1894) вполне
выражает душевное состояние героев альбовской хроники. Но в этих ма­
леньких людях неутомимо работает мысль и назревает протест. «Настанет
время, когда все изменится, и им будет всем хорошо... Ведь не может же
вечно так продолжаться! Она не хочет так думать, она не хочет с тем при­
мириться! Она ощущает в груди своей присутствие гордого и мятежного
духа, который на время таится, но рано иль поздно одолеет преграды и
приведет ее к счастию»,1 — так говорит Альбов о внутреннем состоянии
Глафиры. Эта непривлекательная на вид особа оказывается достойной
дочерью своего отца, художника-неудачника, умершего маляром. Она
отвергает унизительную для нее возможность выгодного замужества и
пытается в знак протеста против окружающей пошлости покончить жизнь
самоубийством.
Дальнейшим событиям жизни Глафиры посвящена заключительная
часть трилогии («Глафирина тайна», 1903), написанная накануне револю­
ции 1905 года. Приближение революции своеобразно отразилось на произ­
ведении Альбова. Глафира решительно порывает со своим прошлым и
пытается начать новую жизнь, хотя еще и не отдает себе отчета в том,
какой она должна быть. Вопросами: «А потом? а потом?» — заканчивается
трилогия.
Протест против бессмысленности обывательского существования, про­
тив угнетения личности и порабощения ее воли заявляет и другой герой
1 М. Н. Альбов, Сочинения, т. VII, СПб., 1908, стр. 174—175. В дальнейшем
цитируется это издание (тт. I—VIII» 1906—1908).


260

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

трилогии — Равальяк. Он с гордостью вспоминает о том, что его дед
во Франции «революцию делал», а какой-то предок даже «короля Генриха
четвертого кинжалом зарезал» (VII, 139). В душе его — «целая буря»,
он мечтает о «борьбе и подвиге».
Для понимания идейного замысла трилогии Альбова особенно важен
образ Емельяна Самострелова. Он почти всё время безмолвствует, но в нем
зреют «неистовая злоба к врагам» и «громоносное слово». Равальяк не
понимает Самострелова, что неоднократно подчеркивается писателем.
В отличие от своего друга, Самострелов не способен ни на какую ложь и
фразу. Он — человек дела. В молодости он пытался вернуть к жизни про­
ститутку, теперь он по ночам работает для подпольной типографии. Послед­
ний момент Альбовым по цензурным причинам полностью не раскрыт,
о нем можно только догадываться.
Средняя часть трилогии («Сирота», 1901) целиком посвящена сирот­
ской судьбе Павла Елкина.
Интересно отметить, что к образу неудачника Елкина Альбов был
особенно привязан. В 1887 году был написан «Дом», содержавший уже
важнейшие эпизоды будущей «Сироты».1
Связь между «Сиротой» и остальными частями трилогии своеобразна.
Прежде всего существует чисто внешняя связь, территориальная. Елкин
живет недалеко от подвала Хороводовых и является постоянным посети­
телем их лавчонки. В жизни Хороводовых Елкин должен был сыграть
какую-то важную роль, о чем Альбов собирался писать. Однако гораздо
существеннее та внутренняя связь, которая духовно роднит героев хроники.
Одиночество и тоска, снедающие жалкого и беспомощного Елкина, являются
в то же время и болезнью Глафиры и Равальяка.

★
Кратко рассмотренные нами произведения определяют основную ли­
нию в творчестве Альбова. Остальные произведения писателя, созданные
в промежутках между названными или одновременно с ними, либо примы­
кают к этим последним, либо выражают второстепенные мотивы его твор­
чества.
Протест девочки-сиротки Лельки против безобразных издевательств
над ней воспитателей Подосеновых составляет основное содержание «Вос­
питания Лельки» (1879—1880). Этот яркий психологический этюд был
сразу же отмечен критикой.
Повесть «Сутки на лоне природы» (1880) составляет продолжение
повести «Воспитание Лельки».
Роман «Ряса» (1883), в свое время подвергнувшийся искажениям
со стороны цензуры, посвящен острой критике религии и церкви. Еще до
окончания Петербургской духовной академии Петр Елеонский, герой ро­
мана, приходит к выводу о лживости устоев современной церкви и лож­
ности самой основы религии. Елеонский протестует против этой лжи и
принимает решение бросить духовную карьеру. Неудачи, постигшие Елеонского на этом пути, составляют содержание второй половины романа.
В повести «Юбилей» (1895) автор показывает протест и даже бунт,
до которого доходит благонамереннейший и скромнейший учитель чисто­
1 Черновой автограф «Дома» хранится в архиве ИРЛИ (ф. 558, ед. № 4). Начало
«Дома» опубликовано в 1892 году в «Киевском сборнике в пользу пострадавших от
неурожая».


АЛЬБОВ

261

писания. Здесь писатель проявляет незаурядную литературную смелость,
сочетая элементы анекдота с обычной для него гуманистической трак­
товкой темы. Именно в этом произведении Альбов говорит о предмете
своего творчества: «Удел его — одно заурядное, мелкое; фон картин его
тускл, фигуры будничны, серы, окрашены сумрачным светом, и против
того ничего уже не поделаешь» (IV, 218).
Ряд произведений, преимущественно незаконченных, был посвящен
Альбовым молодежи и ее идейным исканиям. В рассказе «В потемках»
(1886) в положительном освещении дан образ социалиста Канареева.
По цензурным причинам, как указал на это сам автор в 1906 году в пре­
дисловии, рассказ был искусственно скомкан и оборван. Важно отметить,
что первоначально (1884—1885) рассказ «О том, как горели дрова» непо­
средственно составлял продолжение рассказа «В потемках». Герой произ­
ведения в этой редакции носил фамилию Чемерицына. Это же последнее
обстоятельство важно тем, что в написанном в 1875 году (но не закончен­
ном) произведении «Осенним вечером» фигурирует этот же Чемерицын,
причем отношение автора к нему менее отчетливо, в нем еще преобладают
отрицательные черты. Однако уже к 1881 году относится незаконченная
повесть «В полдень», которая дает вполне отчетливую характеристику
отношения Альбова к идеологии врагов социализма. Герой этой повести,
адвокат Рощин, проповедует мальтузианство и приравнивает законы капи­
талистического строя к законам природы.
Первоначальную основу образа Чемерицына и причины отрицатель­
ного отношения к нему со стороны автора хорошо вскрывает самая ранняя
из больших повестей Альбова «На новую дорогу» (1869), опубликованная
еще во второстепенной газете и даже без подписи автора. Эта совсем еще
незрелая и разностильная повесть изображает мелкочиновничью идиллию,
нарушаемую безнравственным соблазнителем Плавунцовым. Повесть
в основном повторяет тему карамзинской «Бедной Лизы». Однако в отри­
цательном образе тунеядца Плавунцова молодой Альбов не оставил ни
одной смягчающей черты.
Повесть «На новую дорогу» интересна и в другом отношении. В ней
без особого труда можно найти первоначальное зерно «Конца Неведомой
улицы», одного из характернейших произведений Альбова. Описанный
в этой повести загородный Козий переулок, в котором живут герои повести
Цепкины и Барабашкин, несомненно является первым эскизом Неведомой
улицы. Намечается в повести и типичный для Альбова угрюмый петербург­
ский пейзаж: «Мглистый, напитанный удушливым запахом воздух, тяжело
ложащийся на грудь, пирамидальные кучи грязного снега по сторонам
каждой улицы, обрывки туч, угрюмо ползущих по небосклону...».1
Многие произведения Альбова, как «День да ночь», «Пшеницыны»,
«Конец Неведомой улицы», близкие к творчеству писателей-демократов
60—80-х годов, представляют художественно-познавательный интерес и
для современного читателя.

1 «Петербургская газета», 1869, № 160, стр, 1.


ГЛАВА IX

Терпигорев

ергей Николаевич Терпигорев родился 12 (24) мая 1841 года
в имении своего отца в селе Никольском Усманского уезда Там­
бовской губернии. Жизнь близких и дальних родственников Терпигорева впоследствии послужила писателю богатым материалом
для художественных произведений. Отец писателя получил образование
в благородном пансионе при С.-Петербургском университете и в даль­
нейшем служил в Департаменте народного просвещения. С 1837 по
1846 год H. Н. Терпигорев состоял почетным попечителем усманской
уездной гимназии.
Будущий писатель получил домашнее образование и четырнадцати лет
поступил в третий класс тамбовской гимназии. О чудовищных нравах, про­
цветавших в ней, и о низком уровне преподавания Терпигорев впослед­
ствии подробно рассказал в своих «Воспоминаниях». Вместе с тем писатель
с благодарностью отметил благотворное влияние на него учителей истории
и русской словесности Е. В. Крупкова и Л. Е. Кованько, по инициативе
которых юноша сверх гимназической программы познакомился со статьями
Белинского и Добролюбова. Статьи эти произвели на юношу глубокое
впечатление.
В 1860 году Терпигорев приехал в Петербург и поступил на юриди­
ческий факультет университета. К этому же времени относится личное
знакомство его с Н. А. Некрасовым и Н. Г. Чернышевским, которых он
встречал у своего родственника Ф. И. Рахманинова, цензора «Современ­
ника» и других журналов. Однако закончить университет Терпигореву по­
мешали правительственные репрессии, вызванные студенческим движением.
В студенческие годы начинается литературная деятельность Терпигорева, чему также содействовал Ф. И. Рахманинов. Терпигорев печатался
с 1861 года в журнале «Русский мир», издававшемся А. С. Гиероглифовым,
позднее в журнале «Гудок» и газетах «С.-Петербургские ведомости» и
«Голос». В 1863 году в журнале «Русское слово» была напечатана повесть
«Из записок неудавшегося чиновника».
Терпигорев выступает с обличительными корреспонденциями, которые
доставили ему известность. Одна из таких корреспонденций, написанная
после возвращения в Тамбовскую губернию в 1867 году, разоблачила пре­
ступные действия известных железнодорожных концессионеров фон Дервиза и фон Мекка. Она произвела большой шум и вызвала судебное пре­
следование опубликовавшей ее газеты «Голос».
После переезда в Петербург Терпигорев расширил свои связи с прес­
сой. В 1869 году он стал сотрудником «Отечественных записок», к этому
времени уже перешедших в руки представителей революционной демокра­
тии. Здесь он впервые выступил под псевдонимом Сергей Атава. Однако

С


ТЕРПИГОРЕВ

263

С. Н. Терпигорев.
Портрет работы П. П. Соколова. 1889.

следующее десятилетие увело Терпигорева далеко от литературной и
газетно-публицистической деятельности. Желая поправить свое материаль­
ное положение, он сделался предпринимателем в различных торговых и
промышленных сферах. Неудачи в этой деятельности побудили Терпи­
горева использовать новые впечатления и наблюдения в литературной
форме. Шумный успех напечатанных в 1880 году в «Отечественных за­
писках» его очерков и рассказов произвел перелом в жизни Терпигорева
и заставил его всецело отдаться деятельности журналиста и писателя.
По рекомендации М. Е. Салтыкова он становится фельетонистом либе­
ральной газеты М. М. Стасюлевича «Порядок» (1881). В дальнейшем до
самой смерти Терпигорев был постоянным фельетонистом газеты А. С. Суворина «Новое время», опубликовав в ней свыше шестисот статей, очерков,
рассказов и заметок. В 1887 году писатель начал постоянное сотрудни­
чество в «Историческом вестнике», издававшемся С. Н. Шубинским.
Незадолго до смерти писатель начал подготовку шеститомного собра­
ния своих сочинений. Издание это было впоследствии осуществлено (1899)


264

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

А. Ф. Марксом под редакцией С. Н. Шубинского, одного из ближайших
друзей автора.
Терпигорев скончался 13 июня 1895 года в Петербурге от болезни
сердца, не закончив работы над своей последней повестью.

★
Терпигорев — писатель преимущественно одной темы. Его интересуют
прежде всего исторические судьбы русского поместного дворянства, его
быт и нравы. Неоднократно заявляя о своем намерении написать и о рус­
ском крестьянстве, писатель, однако, этих обещаний не выполнил. Поэтому
в своих произведениях, посвященных дворянству, он писал о крепостных
крестьянах, преимущественно о дворовых, тесно связанных с их феодаль­
ными владетелями.
В «Потревоженных тенях» (1882—1894) писатель говорит о предреформенной жизни русского дворянства. «Оскудение» (1880) почти
целиком посвящено послереформенной эпохе, 60-м и 70-м годам. Оба
произведения тесно связаны между собой, поскольку они основаны преиму­
щественно на материалах семейной хроники автора, его близких и дальних
родичей и соседей-помещиков. Этот локальный момент в жизненных наблю­
дениях автора им неоднократно подчеркивался (например, подзаголовок
«Оскудения» первоначально был следующий: «Очерки, заметки и раз­
мышления тамбовского помещика»). Терпигорев задался целью доказать,
что реформа 1861 года в первую очередь разорила не крестьянство («оску­
дение» которого писатель также не отрицал и собирался о нем писать),
а поместное дворянство. Теме массового, почти поголовного разорения
(«оскудения») русского дворянства и посвящены очерки и рассказы Терпигорева, объединенные этим общим заглавием.
Характер очерков об оскудении наметился еще в 1869—1870 годах,
когда в «Отечественных записках» были опубликованы очерки «В степи».
Задумано «Оскудение» было как произведение в первую очередь жур­
нально-публицистическое. Отсюда заглавия некоторых очерков первой
части: «Поземельный кредит», «Отхожие промыслы», «Кустарная промыш­
ленность» и т. п.
Сильной стороной «Оскудения» является его критическая часть, разо­
блачение ничтожества, морального разложения и культурной деградации
поместного дворянства.
Терпигорев несомненно испытал некоторое влияние передовых русских
писателей, в частности Некрасова и Салтыкова. Влияние это наиболее ярко
отразилось в ранних произведениях Терпигорева — «Из записок неудав­
шегося чиновника» (1863), комедии «Слияние» (1870) и других. Произве­
дения эти в известной степени приближали их автора к демократическим
позициям. Однако в дальнейшем Терпигорев эволюционирует вправо. Это
обусловило повышенное внимание его к вопросам воспитания новых поко­
лений помещиков и предельное сгущение красок в изображении экономи­
ческого состояния русского дворянства в целом. Терпигорев, сознательно
дезориентируя читателя, без каких-либо оговорок пишет об «оскудении
целого сословия».1 В какой мере это не соответствует историческим фактам
видно из того, что ко времени создания «Оскудения» четыре пятых всех

1 С. Н. Терпигорев (С. Ат а в а), Собрание сочинений, т. II, СПб., 1899,
стр. 134. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI, 1899).


ТЕРПИГОРЕВ

265

частновладельческих земель Российской империи являлись собственностью
этих якобы совершенно оскудевших дворян.1
Как указано было В. И. Лениным, даже к концу XIX века (т. е. ко
времени, когда автора «Оскудения» уже не было в живых) «феодальная
или крепостническая земельная собственность дворянства продолжает
обнимать громадное большинство всей частной поземельной собствен­
ности. . .».2
Замысел Терпигорева полностью обнажился в «Желтой книге» (1885),
сравнительно небольшом произведении, послужившем своеобразным эпило­
гом «Оскудения». Чувство меры здесь совершенно оставило писателя.
По его представлению, от доведенного до полной нищеты дворянства оста­
лись лишь «жалкие тряпки».
Оскудение дворянства — излюбленная тема Терпигорева. После «Жел­
той книги» он вновь неоднократно возвращается к ней в повестях и рас­
сказах «Аверьян Михеев и его жильцы», «Чайная роза» (1892), «Сморчки»
(1893), «Князь Иван» (1894) и многих других. Здесь фигурируют жильцы
петербургских меблированных комнат, имеющие вид живых трупов
(«Сморчки»), воры («Князь Иван») и тому подобные подонки общества,
в прошлом — богатые помещики. Этой же теме Терпигорев неоднократно
посвящал и свои фельетоны.
В то же время Терпигорев противоречит самому себе. Доказывая
оскудение всего дворянства, он вынужден признать и обратное: «крепост­
ники все сидят по своим местам» и «нисколько не хуже прежнего доходы
получают» (IV, 347). Признание это исключительно важно, поскольку
оно исходит от автора «Оскудения» и «Желтой книги».
С усилением дворянской реакции нововременская публицистика Терпи­
горева принимала всё более реакционный характер. Он приветствует реак­
ционный закон о введении должности земского начальника (12 июля
1889 года), обсуждает вопросы создания дворянских пансионов при высших
учебных заведениях и даже специального сельскохозяйственного института
для дворян. Он утверждал, что с уничтожением крепостного права русская
цивилизация сделала «шаг назад».3 По мысли Терпигорева, от уничтоже­
ния крепостного права пострадали не только дворяне и их культура, но
и крестьяне. «Крестьяне в помещике-заступнике, ушедшем из деревни, по­
теряли очень много».4 По представлениям Терпигорева, в этой потере
помещичьего «заступничества» заключалась «единственная беда» совре­
менного ему крестьянства. В своих статьях Терпигорев неоднократно
утверждал, однако, что возвращение крепостного права невозможно.
На закате своих дней Терпигорев создал наиболее ценное из своих
произведений — цикл «Потревоженные тени». В нем он дает яркую картину
жизни поместного дворянства в эпоху крепостного права и резко критикует
«дурных» помещиков, злоупотреблявших данной им властью.
Большая часть рассказов, составляющих «Потревоженные тени» (их
всего четырнадцать), прямо направлена против преступного обращения
помещиков со своими крепостными. Формы и мотивы этих преступлений
многообразны: помещик Емельянов истязает крепостных девушек, прину­
ждая их к сожительству («Емельяновские узницы», 1894); помещик Скур1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 56.
2 Там же, стр. 57.
3 Суета сует. «Художник», 1891, № 1, стр. 34.
4 Фельетон «Одна из причин крестьянского разорения». «Новое время», 1890,
№ 5073.


266

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

аятов, дядя автора,1 в гневе засекает своих слуг до смерти («Дядина

любовь», 1889), травит собаками дьякона («Первая охота», 1883) и т. п.
Рассказы, вошедшие в цикл «Потревоженные тени», не равноценны
по замыслу и выполнению. Наименее удачны среди них рассказы «Иуда»
(1887—1888) и «Вице-королева неаполитанская» (1891).
Рассказ «В раю» (1890) рисует варварское калечение крепостных
в поместье дедушки автора, Дукмасова.2 В этом «раю» автор сталкивается
с группой кружевниц, ослепших от непосильной работы.
К ярким произведениям о крепостной интеллигенции принадлежит
рассказ о даровитом художнике, бесцельно и бесчеловечно загубленном
его владельцем — упомянутым выше Скурлятовым («Две жизни — покон­
ченная и призванная», 1888). «Ко мне подходил, — пишет Терпигорев,—
улыбаясь и раскланиваясь необыкновенно вежливо, молодой человек
с длинными белокурыми волосами, падавшими почти до плеч, с маленькой
бородкой клинушком, в серой пуховой шляпе с широкими полями, в корич­
невом коротеньком бархатном сюртучке и каких-то необыкновенно пестрых
клетчатых панталонах» (III, 471). Таким был художник Иван Степанович
по возвращении из Петербургской Академии художеств, до встречи со
своим помещиком. Однако проходит всего лишь два-три дня, и автор его
уже не узнает: «Совершенно бледный, как мертвец, осунувшийся, с боль­
шими— таких у него не было прежде — глазами, беспокойно вращавши­
мися, остриженный под гребенку, не ровно, как-то клоками, с обритой
бородой — усики ему оставили, — он был совсем другой человек. Это
было какое-то воплощение ужаса и несчастья» (III, 492).3
Гуманизмом отмечена также группа рассказов о тетушке автора,
Клавдии Васильевне («Тетенька Клавдия Васильевна», 1889; «Илья
Игнатьевич, богатый человек», 1892; «Проданные дети», 1891),4 а также
рассказы, не связанные с жизнью крепостных («Бабушка Аграфена Ни­
ловна», 1890; особенно «Маша-Марфа», 1890).
К «Потревоженным теням» по своему духу примыкают такие очерки
Терпигорева, как «Тамбовские семирамидины сады» (1883). Содержание
этого произведения, ярко и остро разоблачающего дворян-крепостников,
уже относится к эпохе подготовки крестьянской реформы. «Тамбовские
семирамидины сады» являются как бы связкой между ранними произве­
дениями писателя и циклом «Потревоженные тени».
Несомненна связь «Потревоженных теней» с «Семейной хроникой»
С. Т. Аксакова. Но необходимо признать и воздействие, оказанное на
произведение Терпигорева «Пошехонской стариной» Салтыкова.
Произведения Терпигорева не потеряли своей художественной и по­
знавательной ценности и для советского читателя.

1 Нужно полагать, что в лице Скурлятова описан старший брат матери писателя,
Николай Иванович Рахманинов (1823—1887). О нем см. в книге: Исторические све­
дения о роде дворян Рахманиновых. Киев, 1895, стр. 75—76.
2 В лице Дукмасова описан отец матери писателя, Иван Николаевич Рахманинов,
скончавшийся в феврале 1861 года.
3 Первоначальная редакция рассказа под названием «Рафаэль — Иван Степаныч»
вошла в сборник произведений Терпигорева «Узорчатая пестрядь» (1883).
1 Под именем Клавдии Васильевны несомненно изображено лицо, которое уже
в «Оскудении» читателю было известно под именем тети Евпраши (повесть «Кукушка»).


ГЛАВА X

Мамин-Сибиряк
митрий Наркисович Мамин-Сибиряк занимает видное место
среди русских писателей второй половины XIX века, сохраняв­
ших традиции критического реализма в литературе и подготовL лявших творческую деятельность А. М. Горького. Правдивость
Л и достоверность изображения русской жизни в произведениях
Мамина-Сибиряка засвидетельствованы В. И. Лениным в его классиче­
ской работе «Развитие капитализма в России». В разделе «Развитие
горной промышленности» В. И. Ленин, характеризуя некоторые особен­
ности капитализма на Урале, в частности оторванность Урала от центров
России и необходимость использования примитивного «сплава» по рекам
из-за отсутствия рельсовых путей, в подстрочном примечании дает в связи
с этой характеристикой прямое указание: «Ср. описание этого сплава
в рассказе „Бойцы“ Мамина-Сибиряка».1
В. И. Ленин не ограничился ссылкой на это произведение МаминаСибиряка и счел нужным охарактеризовать его творчество в целом: «В про­
изведениях этого писателя рельефно выступает особый быт Урала, близкий
к дореформенному, с бесправием, темнотой и приниженностью привязан­
ного к заводам населения, с „добросовестным ребяческим развратом“
„господ“, с отсутствием того среднего слоя людей (разночинцев, интелли­
генции), который так характерен для капиталистического развития всех
стран, не исключая и России».2
В этой сжатой, предельно четкой характеристике указаны и богатство
социального содержания произведений Мамина-Сибиряка, и их соответ­
ствие правде жизни, и художественная яркость («рельефно выступает
особый быт Урала»).
Высокую оценку творчества Мамина-Сибиряка дала газета «Правда»
в статье-некрологе, посвященном памяти Мамина-Сибиряка и напеча­
танном на другой день после его смерти.3 Мамин-Сибиряк охарактери­
зован как «яркий, талантливый, сердечный писатель», близкий рабочему
классу. «Эпоха первоначального накопления капитала нашла себе
в покойном писателе талантливого изобразителя, — писала «Правда».—
Кто хочет познать историю существующих отношений на Урале двух клас­
сов— горнозаводского рабочего населения и хищников Урала, поссессионеров и иных, — тот найдет в сочинениях Мамина-Сибиряка яркую иллю­
страцию к сухим страницам истории. В „Уральских рассказах“, в „Горном
гнезде“, „Приваловских миллионах“, в „Золоте“ вы видите, как вокруг
Г

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 427.
2 Там же.
8 Дооктябрьская «Правда» об искусстве и литературе, Гослитиздат, М., 1937,
стр. 166—167.


268

ПРОЗА 70-80-Х ГОДОВ

золота совершается вакханалия; идет ломка старых патриархальных отно­
шений, и при этом не щадится ни человеческая жизнь, ни простые чело­
веческие отношения, ни знания, ни культура». На протяжении всей статьи
«Правды» Мамин-Сибиряк характеризовался как писатель-друг, тепло и
сочувственно описывавший «жизнь простых людей, их искренние сердечные
отношения» и заслуживший по праву любовь новых читателей.
Основополагающие указания В. И. Ленина впервые правильно опре­
делили значение творчества Мамина-Сибиряка в истории русской жизни
и в литературе.
Высокую оценку творчества Мамина-Сибиряка дал А. М. Горький.
В приветственном письме Мамину-Сибиряку от 31 октября 1912 года
А. М. Горький писал: «Когда писатель глубоко чувствует свою кровную
связь с народом — это дает красоту и силу ему. Вы всю жизнь чувство­
вали творческую связь эту и прекрасно показали вашими книгами.. .»J
В дальнейшем А. М. Горький подчеркивал, что своими произведениями
Мамин-Сибиряк учил любить русский народ и русский язык, отмечал
исключительную популярность его произведений среди читателей 90-х годов,
выдающуюся остроту его художественного зрения, колоритность языка.

1
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк родился в уральском заводском
поселке Висиме, недалеко от Нижнего Тагила, 7(19) ноября 1852 года
в семье небогатого священника. С раннего детства мальчик видел вокруг
картины резких социальных контрастов, неустанного труда рабочего и
крестьянского населения при безделье и «добросовестном ребяческом раз­
врате» 12 господ, наблюдал не умиравший в народе дух протеста против
своего униженного и обездоленного положения. Раннее чтение книг из отцов­
ской библиотеки — сочинений Пушкина и Гоголя, С. Аксакова и Гонча­
рова, Крылова и Кольцова — помогло ему осмысливать и обобщать эти
впечатления. Одновременно огромное действие произвела на него суровая,
но могучая природа Урала.
Учился будущий писатель сперва в заводской школе, потом — в Ека­
теринбургском духовном училище (1866—1868), затем — в Пермской ду­
ховной семинарии (1868—1872). Здесь через подпольную семинарскую
библиотеку он познакомился с произведениями передовой демократической
литературы 60—70-х годов — Герценом и Чернышевским, Добролюбовым
и Писаревым, Некрасовым и Щедриным, Помяловским и Решетниковым.
В те же годы он познакомился через бывших студентов с крупнейшими
работами по естествознанию — трудами Шлейдена, Ляйеля, Фогта и дру­
гих. В результате всех этих влияний у юноши всё более растет дух критики
и протеста и складываются взгляды, близкие просветительству Писарева
с его культом естественно-научных знаний.
В 1872 году, не закончив семинарского курса, Мамин-Сибиряк пере­
ехал в Петербург для поступления в высшее учебное заведение. Он состоял
студентом ветеринарного отделения Медико-хирургической академии, потом
студентом юридического факультета университета, но по существу всё свое
время отдавал занятию литературой. Вскоре по приезде в столицу он «за­
сел» за большой роман из уральской жизни, который должен был, по его
планам, положить начало целой серии обширных произведений; для добы1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 29, Гослитиздат, 1955,
стр. 278.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 427.


МАМИН-СИБИРЯК

269

Д. Н. Мамин-Сибиряк.
Фотография начала 1890-х годов.

вания же средств к жизни юноше пришлось одновременно заниматься
составлением репортерских отчетов о работе научных обществ для газеты
«Русский мир», а затем — срочной работой над небольшими рассказами
для мелких петербургских изданий (для журнала «Сын отечества», «Жур­
нала русских и переводных романов», «Кругозора»). Роман Мамина-Сиби­
ряка «В водовороте страстей» был напечатан (1876) отдельным изданием
с подписью «Е. Томский».
В 1877 году неудовлетворенность своими первыми произведениями,
материальная необеспеченность и начинавшийся туберкулез легких заста­
вили юношу вернуться в положении «недоучившегося студента» на Урал,
в семью родителей. Здесь, главным образом в Екатеринбурге, он прожил
14 лет (до 1891 года) и создал наиболее крупные произведения: художе­
ственные очерки «Бойцы» и «Золотуха», романы — «Приваловские мил­
лионы», «Горное гнездо», «Дикое счастье», «Бурный поток», «Именинник»,
«Три конца», повесть «Братья Гордеевы», драму «Золотопромышленники»,
публицистические очерки «От Урала до Москвы», «По Зауралью», мно­
жество мелких рассказов и очерков.
Весной 1891 года он по ряду причин общественного и личного харак­
тера переехал из Екатеринбурга в Петербург и с тех пор жил в Петербурге
и его окрестностях (Царском Селе, Павловске) до конца жизни. Его твор­


270

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

ческая работа не прекращалась и на последнем этапе жизни ни на один
месяц. В первое пятилетие он и в столице продолжал разработку уральских
тем — в романах «Золото», «Весенние грозы», «Без названия», «Хлеб»,
в повести «Охонины брови» и других. Потом он перешел к темам жизни
Петербурга — отчасти в романах «Черты из жизни Пепко», «Падающие
звезды», а еще более — в многочисленных рассказах, очерках и этюдах.
Особое место в творчестве этого периода заняли рассказы и сказки для
детей.
Важную роль в духовной жизни Мамина-Сибиряка последних лет
играла близость с Горьким, Чеховым, Станиславским.

2
В формировании мировоззрения и творчества Мамина-Сибиряка ска­
залось действие нескольких факторов, среди которых особое значение имели
его близость к народным массам и длительное общение с ними, влияние
передовых традиций классической русской литературы, влияние идей демо­
кратии 60-х годов, острая социальная и литературная борьба его эпохи.
Близость Мамина-Сибиряка к народным массам, установившаяся еще
с детства, особенно укрепилась в период его уральской жизни. Помимо
повседневных встреч с рабочими, мастеровыми, крестьянами, разночин­
цами, в установленный порядок жизни входят «летние скитания по Уралу»,
с остановками во всех местах, где были скопления рабочего люда, с обсле­
дованием всех замечательных в жизни края мест, с долгими задушевными
беседами с «бывалыми людьми» из народа. В результате были изучены
места пугачевского движения по реке Исети и в окрестностях Далматовского монастыря (недалеко от города Шадринска), памятники старины
на далеком севере, обследованы «заводское действие» на Кыштымских
и Тагильских заводах, обработка драгоценных камней-самоцветов в знаме­
нитом поселке Мурзинке, жизнь «старателей по золоту» в окрестностях
Березовского завода (около Екатеринбурга), разработка платиновых место­
рождений близ Висима, Усольские соляные промыслы, содовые заводы
в Березняках, первая в Сибири писчебумажная фабрика (близ города
Тюмени).
Во всех этих «творческих разведках» Мамин-Сибиряк выполняет
обычно несколько задач. Он всегда пристально всматривается в родную и
любимую природу, внимательно изучает технику и технологию производ­
ства, но больше всего интересуется трудом и жизнью народа. В жизни
масс он ищет ключ к решению всех вопросов, опору и источник нравствен­
ной силы, глубокую основу мировоззрения. «... припомни братца Антея
и русских богатырей, которые, падая на сырую землю, получали удесяте­
ренную силу, — поучает он брата Владимира, пробовавшего тоже вступить
на литературный путь. — Это — глубоко верная мысль. Время лю дей-космонолитов и всечеловеков миновало, нужно быть просто человеком,
который не забывает своей семьи, любит свою родину и работает для
своего отечества».1
Те слои народной массы, которые наблюдал и знал на Урале МаминСибиряк, не были самыми передовыми в то время. Хотя в них всегда был
жив дух социального гнева и протеста, стремление к социальному равенству,
к вольной и справедливой трудовой жизни, но еще сохранялись некоторые
1 Д. Н. Мамин-Сибиряк, Собрание сочинений, под редакцией Е. А. Бого­
любова, т. V, Свердловск, 1949, стр. 340. В дальнейшем цитируется это издание
(тт. I—XII, 1948—1951).


МАМИН-СИБИРЯК

271

черты патриархальности, непонимание революционных путей изменения
действительности. Марксистское учение еще не проникло в 70—80-е годы
в эти массы и не вооружило их ясным пониманием путей борьбы. Всё это
нашло известное выражение в противоречивости общественного мировоз­
зрения самого Мамина-Сибиряка.
Передовые демократические традиции классической русской литера­
туры оказали сильнейшее влияние на всё творчество Мамина-Сибиряка.
Он с восхищением называл русских писателей-классиков своими великими
учителями. Он всегда высоко чтил их как писателей больших идейных и
художественных обобщений, раскрывавших коренной смысл и основные
жизненные тенденции эпохи, как великих художников-гуманистов, боров­
шихся за счастье народа.
С течением времени всё большее влияние на мировоззрение и твор­
ческую жизнь Мамина-Сибиряка начинают приобретать идеи демократии
60-х годов, причем сначала писатель тяготеет к той просветительской линии,
которая выражена во взглядах Писарева, а позднее, в 80-х годах, к со­
циально ярко окрашенному «мужицкому демократизму», который харак­
терен для Чернышевского, Добролюбова и Некрасова.
Конечно, было бы неверно представлять Мамина-Сибиряка прямым
продолжателем идей Чернышевского и вообще революционной демократии
60-х годов. Но он прочно унаследовал от демократии этих годов некоторые
характерные черты, а именно: горячую вражду к крепостному праву и всем
его порождениям и пережиткам в экономической, социальной и юридиче­
ской области, горячую защиту просвещения, самоуправления и свободы,
отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян.
«Эти три черты и составляют суть того, что у нас называют „наслед­
ством 60-х годов“, и важно подчеркнуть, что ничего народнического в этом
наследстве нет..., — писал Ленин. — При наличности в миросозерцании
писателя указанных черт, его всегда и все признают „сохранившим тради­
ции 60-х годов“, совершенно независимо от того, как он относится к народ­
ничеству».1
С духом и идеями 60-х годов связаны в творчестве Мамина-Сибиряка
и такие черты, как страстное стремление раскрыть в художественных кар­
тинах богатство и красоту той действительности, которую идеализм объ­
являл «грязной», убеждение в могуществе человеческого разума и созданной
им науки, настойчивое предостережение от ухода в мистику, которая грозит
человеческому уму бедою. Особо ярко выразились у Мамина-Сибиряка
влияния демократии 60-х годов в напряженном внимании к процессам
социальной жизни, в которой писатель видит постоянную борьбу обще­
ственных групп и сил, поле непрекращающейся битвы. Демократы
60-х годов научили его видеть в жизни острые противоречия между тру­
дом и капиталом. Людям труда он в соответствии со всем своим социаль­
ным опытом отдал свои симпатии, враги трудового народа выступили в его
сознании как враги добра, правды, всего человеческого.
Но следовать в 80—90-х годах наследию «шестидесятников» вовсе
не значило просто хранить их учение в неизменном виде. В общественнополитической жизни возникла в эти годы острая борьба по вопросу о том,
как нужно понимать и использовать это учение: народники вносили в него
такие «прибавки», которые имели субъективно-идеалистический характер
и обозначали отказ от революционной борьбы с царским правительством.
Вступивший в борьбу с ними марксизм, унаследовавший идею народной
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 472.


272

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

революции против царизма, заявил, что основная ведущая роль в этой
революции принадлежит рабочему классу. Революционное движение всту­
пало в свой третий, пролетарский период.
Мамина-Сибиряка народники охотно включили в состав «своих»,
народнических писателей, основываясь главным образом на внешних при­
знаках: он принимал участие в народнических изданиях (например, в жур­
нале «Русское богатство»), был дружественно связан с идейным руководи­
телем либерального народничества Н. К. Михайловским, отчасти с Златовратским и другими писателями-народниками. Но в целом и по существу
Мамин-Сибиряк далек от главнейших положений народнической доктрины,
от фальшивой идеализации крестьянской общины, от возвеличения «мужиц­
ких устоев» и деревенской «самобытности». Ему чужд народнический
взгляд на пролетариат как на чужеродное для русской жизни явление
и боязнь его дальнейшего роста, противопоставление «героев» «толпе» и
признание их ведущей исторической роли. Народники выступают перед
нами как романтики-утописты, а Мамин-Сибиряк реалистически показы­
вает в своем творчестве действительность и поэтому не подтверждает,
а, наоборот, разоблачает фальшивые сентиментальные иллюзии народ­
ников. Главные его произведения по своему объективному смыслу
являются как бы подтверждением марксистского понимания некоторых
сторон русской жизни. Они пронизаны стремлением к раскрытию реаль­
ных социально-экономических противоречий, к трезвому показу обще­
ственного антагонизма, суровому разоблачению самодержавно-полицей­
ского режима. Эти произведения действовали на читателей вовсе не в при­
миренческом духе, они воспитывали в народе ненависть к виновникам
народных бедствий.
Но в то же время Мамин-Сибиряк по своему мировоззрению был далек
от марксизма. При всей искренней преданности крестьянским и рабочим
массам, при горячей вере в их замечательные качества и великую силу
он не разглядел в современной ему жизни организующей и преобразую­
щей весь мир роли пролетариата и созданной им партии.
Он проявлял интерес к марксизму, делал попытки усвоить его теоре­
тические основы и начинал конспектировать «Капитал» Маркса (следы
этих попыток сохранились в его рукописях), но усвоить марксизм МаминСибиряк не смог. Он остался на позициях общедемократического мировоз­
зрения.

3
В непосредственной связи с формированием общего мировоззрения
складывались и художественно-эстетические взгляды Мамина-Сибиряка,
которые определились именно в начале 80-х годов.
В эстетике Мамина-Сибиряка важнейшее место занимало требование
правдивого изображения действительности. Он заявлял: «...придумывать
жизнь нельзя, как нельзя довольствоваться фотографиями. За внешними
абрисами, линиями и красками должны стоять живые люди, нужно их ви­
деть именно живыми, чтобы писать» (VIII, 108). Он отчетливо понимал,
с одной стороны, незаконность натуралистического копирования действи­
тельности, а с другой — незаконность ухода в мир искажающего жизнь
вымысла и необходимость для писателя опираться в творчестве на объек­
тивную правду жизни.
С большой последовательностью он подчеркивал и отстаивал также
принцип учительской, наставнической роли литературы, которая должна
активно вмешиваться в жизнь и производить общественный суд над нею.


Д. Н. Мамин-Сибиряк.
Фотография. Начало 1900-х годов.


МАМИН-СИБИРЯК

273

Устами «рядового от литературы», маленького, но честного писателя Пор­
фира Порфирыча Селезнева (из романа «Черты из жизни Пепко») он
заявил: «...помните, что литература священна. Еще седмь тысящ мужей
не преклоняло колен перед Ваалом (т. е. перед торжествующей в обще­
ственной жизни грубой силой — Лет.)..., гори правдой, не лукавствуй и
не давай камень вместо хлеба. Не формальная правда нужна, не чисто­
плюйство, а та правда, которая там живет, в сердце... Маленький
у тебя талантик, крошечный, а ты еще пуще береги эту искорку, ибо
она священна. Величайшая тайна — человеческое слово. Будь жрецом»
(VIII, 126).
Он был глубоко убежден в том, что служение миллионным массам
крестьян и рабочих составляет основную и важнейшую задачу современной
литературы. Это убеждение с большой силой и ясностью выразилось в его
переписке, особенно в письме от 3 марта 1884 года к брату Владимиру,
который бросил писателю упрек в топорности и грубоватости очерков «Зо­
лотуха» и эти недостатки ставил в связь с самим содержанием очерков и
с составом персонажей. В ответ на эти упреки Дмитрий Наркисович раз­
разился декларацией в защиту демократической линии литературы: «...потвоему, наш брат автор должен писать такие статьи, которые мог бы читать
с удовольствием только человек салона, или той буржуазии, которая тя­
нется за салоном. Другими словами, мы должны служить золотому тельцу,
дворянству, чиновничеству, псевдоинтеллигенции и т. д. Но этим людям
уже служат, даже слишком много служат, и ты можешь найти полное
удовлетворение своим салонно-литературным требованиям в произведениях
Маркевича, Салиаса, Авсеенко, в „Ниве“ и т. д. Там мужика еще нет,
а мы останемся с своим мужиком» (V, 339).
Защищая русских писателей-демократов от недоброжелательных со­
поставлений с европейскими буржуазными писателями-«чистоплюями»,
Мамин-Сибиряк решительно заявляет, что буржуазный Запад не создал
ничего подобного нашей литературе по высокой идейности и что наши
передовые авторы «служат боевую службу, которая им в свое время за­
чтется» (III, 335). Современная литература должна следовать этим же
принципам заступничества за народ, это ее священный долг. «Кругом
слишком много зла, несправедливости и просто кромешной тьмы, с кото­
рыми мы и воюем по мере наших сил, а для этого выработалось свое лите­
ратурное оружие» (V, 339).
Вполне понятно, что при этих идейно-эстетических позициях и при
последовательном осуществлении их в собственной художнической практике
Мамин-Сибиряк не мог не прийти в столкновение с формализмом и эсте­
тизмом, которые приобрели в 80—90-х годах активный, воинствующий
характер. Их представители стремились увести искусство в «башню из
слоновой кости», т. е. изолировать от народа и заставить служить
«чистой красоте», по существу — изощренным барским и буржуазным
вкусам. Мамин-Сибиряк решительно выступает против этих эстетскоформалистических стремлений и вкусов.
«Ничего нет хуже... наших эстетиков, взявших напрокат свои теории
в Западных Европах, да и то задним числом» (V, 339), — заявляет он
в том же письме к брату.
На этих творческих позициях Мамин-Сибиряк остался до конца жизни,
в 90-х и 900-х годах он гневно обличал (например, в рассказе «Мумма»)
Бальмонта как одного из представителей формализма и эстетизма и за­
являл, что его произведения — это не невинное увлечение словесной игрой,
но страшное знамение времени, когда «хищения, ренегатство, философия


274

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

бессознательного, самоубийства, всевозможные репрессалии — всё это пере­
мешалось в шевелившийся живой ком» (X, 247—248).
Большая заслуга Мамина-Сибиряка состояла в том, что он дал в своем
творчестве острое социальное раскрытие современной действительности,
опираясь при этом на один из важнейших принципов литературы критиче­
ского реализма. В его творчестве никогда не изображаются просто богатые
и бедные, но всегда — эксплуататоры и эксплуатируемые, люди, продаю­
щие свою рабочую силу, и люди, ограбляющие народный труд. Рядом
с буржуазными дельцами-предпринимателями Ляховскими, Половодовыми,
Архаровыми в его изображении выступает «знаменитая пристань, с которой
народ отправляет свое богатство и остается голодать, вот изнанка Ирбит­
ской ярмарки, ее подкладка, вот источник богатства Архарова, благоде­
теля. .. Толпы бурлаков — перекатная голь, захудалые, обросшие, грязные,
голые, беднее самой бедности...» (I, 363).
Для самого построения образов Мамина-Сибиряка, как увидим дальше,
очень характерна эта особенность — стремление раскрыть жизнь и людей
под социальным углом зрения.
Такое обнажение социальных противоречий имело, разумеется, огром­
ное прогрессивное значение: оно двигало общественное сознание вперед,
не давало забыться в мещанском самодовольстве.
Очень важное значение в эстетической теории и художественной
практике Мамина-Сибиряка имело требование национальной тематики и
национального своеобразия русской литературы и русского искусства
в целом. Восхищаясь художниками-передвижниками, он выше всего ценил
то, что в их созданиях «разливалась» «специально наша русская поэзия,
оригинальная, мощная, безграничная и без конца родная». «Красота
вообще — вещь слишком условная, а красота типичная — величина опре­
деленная» (VIII, 48), — прибавляет он. Настоящий русский художник
должен глубоко чувствовать дыхание родной земли и понять всю прелесть
ее неповторимого своеобразия — своеобразия русского ума и характера,
быта и нравов, родной природы. Он сам знал и живо чувствовал особые
краски и черты русской жизни и, по собственному заявлению, разрабаты­
вал родной материал «с упоением влюбленного, радуясь каждому удачному
штриху» (VIII, 48). К русским писателям, художникам, ученым он много­
кратно обращался с призывом изучать прежде всего нашу родную жизнь
и природу.
В основе этих требований лежало, конечно, страстное патриотическое
чувство, которое составляло нравственную основу всей личности МаминаСибиряка.
Эти прогрессивные литературно-эстетические взгляды были положены
в основу художественной практики Мамина-Сибиряка.

4
Вступив в русскую литературу в конце 70-х—начале 80-х годов, когда
в России, в частности на Урале, происходило энергичное вторжение капи­
тализма, Мамин-Сибиряк надолго сделал основной и ведущей темой своего
творчества раскрытие глубоких социальных противоречий уральской жизни
этого периода и показ своеобразных человеческих характеров и сложных
человеческих отношений, формируемых в процессе социальной борьбы
эпохи. Поэтому основными социальными группами, которые выступили
перед читателем в творчестве Мамина-Сибиряка, явились, с одной сто­
роны, эксплуатируемые народные низы — рабочие и крестьяне, а с дру­


МАМИН-СИБИРЯК

275

гой — уральская буржуазия. Менее ярко им показана уральская интелли­
генция. Только в последних произведениях возникли другие, петербург­
ские темы и герои.
Попытка показать низовое уральское население в условиях порефор­
менного периода сделана уже в первых безымянных рассказах, с которыми
Мамин-Сибиряк выступил в 1875—1877 годах. Рассказы эти, из которых
доныне известно семь («Старцы», «Старик», «Не задалось», «Красная
шапка» и др.), помещались писателем в третьестепенных петербургских
изданиях, выпускавшихся главным образом на потребу сытого обыва­
теля (журнал «Сын отечества» и др.), и были явно несовершенны
по художественной обработке: автор еще не владел искусством тонкого
раскрытия психологии, явно злоупотреблял склонностью к кровавым «по­
трясающим» сценам, неумело, натуралистически передавал народную речь.
Но эти рассказы интересны стремлением нарисовать правдивые картины
жизни народа, изнывавшего под гнетом беспощадной эксплуатации и по­
лицейского произвола. Они, как и последовавший за ними роман «В водо­
вороте страстей», намечают те темы народной «недоли» и неизбежной
гибели наиболее смелых и сильных людей из народа, какие автор разовьет
позднее в «Лётных», «Бойцах», «Разбойниках».
После опубликования ранних рассказов имя Мамина-Сибиряка не по­
является в печати более четырех лет. Этому четырехлетнему периоду он
сам придавал впоследствии особое значение как периоду накопления цен­
ных творческих материалов. «Всё это время Д. Н. провел на Урале, где
теперь перед его глазами выступила с особенной рельефностью бойкая и
оригинальная жизнь этого края, — писал он о себе в третьем лице в авто­
биографических заметках.— Впечатления раннего детства, встречи и столк­
новения во время каникул, знакомства по охоте, затем путешествия вверх
и вниз по реке Чусовой, странствования по приискам и заводам — всё это
теперь дополнялось новыми наблюдениями, знакомствами и личным опы­
том. Нужно было долго пожить вдали от родины и потолкаться среди
разного чужого люда, чтобы окончательно выяснить себе то, чем отлича­
лась жизнь уральского населения» (XII, 8).
Первоначальные итоги своих наблюдений Мамин-Сибиряк подвел
в обширных очерках «От Урала до Москвы», печатавшихся в газете «Рус­
ские ведомости» за 1881—1882 годы. Это были картины и наблюдения,
накопившиеся у него на протяжении нескольких лет жизни на Урале.
Поездка писателя из Екатеринбурга в Москву явилась только удобным
поводом к живой беседе о том, что его давно мучило и занимало. От­
сюда — большая глубина и серьезность в постановке важнейших проблем
социальной, экономической и культурной жизни Урала. В совокупности
эти 14 больших «подвалов»-фельетонов создают широкую картину «осо­
бого быта Урала», о котором говорил В. И. Ленин в «Развитии капита­
лизма в России», — быта, близкого к дореформенному, с бесправием, тем­
нотой и приниженностью привязанного к заводам населения. По существу,
в этих очерках уже содержатся зародыши сюжетов, тем и типов, которые
позднее должны получить у автора художественную обработку в его по-,
вестях и романах.
С 1882 года начинается печатание в «толстых» столичных журналах
беллетристических произведений Мамина-Сибиряка — сперва небольших;
рассказов и художественных очерков, потом — крупных романов и пове-стей. В журнале «Дело» за 1882 год появились очерки «В камнях» ИЗ:
жизни бурлаков во время «сплава» по реке Чусовой; в журнале «Устои»
за тот же год напечатана повесть «На рубеже Азии», рисовавшая ей мрдо.


276

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

ных чертах картины из жизни уральского духовенства и одновременно
изображавшая с большой симпатией честных и скромных людей из мелкой
заводской интеллигенции; в «Вестнике Европы» в том же 1882 году по*
мещен рассказ «В худых душах», где живо показан дух общественного
брожения, проникшего даже в отдаленные поселки Урала и возмутившего
мир патриархального провинциального существования, и глубокий испуг,
охвативший обывательские круги в период правительственного террора
после 1 марта 1881 года.
В 1883 году исполнилась давнишняя мечта Мамина-Сибиряка —
печататься в журнале «Отечественные записки». Здесь были опублико­
ваны наиболее удачные художественные очерки этого периода — «Золо­
туха» и «Бойцы».
Очерк «Золотуха» получил одобрение лично от М. Е. СалтыковаЩедрина, который тотчас после прочтения сообщал Елисееву: «Недавно
некто Мамин прислал прекраснейшие очерки золотопромышленности на
Урале...»? Очевидно, великий сатирик оценил у Мамина свободное от
фальшивой народнической идеализации изображение жизни уральских
кустарей-золотоискателей, которые несли непосильную и убивающую их
работу в то время, когда буйная ватага нажившихся на их труде хищ­
ников — Бучинские, Карнауховы, Синицины, Живорезовы — предавалась
беспутству и безудержному разгулу. «Наша-то мужицкая воля поравня­
лась, прямо сказать, с волчьей!» — заявляет мужик-золотоискатель Заяц
(III, 259).
Черты «волчьей воли» мужиков-старателей и показываются в «Зо­
лотухе». Мамин-Сибиряк раскрывает здесь картины непрекращающейся
и беспощадной социальной борьбы. В конце восьмой главы он так и изо­
бражает прииски, как поле сражения, где «около старательских балага­
нов... раскинулся стан торжествующих победителей» (III, 287). Трезво
и сурово показан в очерках и представитель интеллигенции в лице Ароматова, который в своих рукописях излагает проекты «решения социаль­
ного вопроса по последним данным науки», проекты, в которых переме­
шаны и обрывки марксистских идей, и теории Лассаля. В царстве наси­
лия он неизбежно превращается в прислужника и шута пьяных дикарейхищников.
Все эти темы и мотивы характерны для Мамина-Сибиряка не только
начала 80-х годов, впоследствии они найдут у него более широкую и яр­
кую обработку, и в этом смысле «Золотуха» представляет один из этапов
его художественного становления.
Исключительно яркие картины народной жизни зарисованы Мами­
ным-Сибиряком в очерках «Бойцы».
В этих очерках все сцены и явления показаны в быстром, стремитель­
ном движении.
Сначала зарисована пристань Каменка на бурной уральской реке
Чусовой в волнующий момент ее жизни, когда весеннее половодье и спу­
скаемые из запасных прудов воды образуют возможность для быстрого
«сплава» металлов с Демидовских заводов вниз по Чусовой. К этому мо­
менту на Каменку собираются в поисках заработка тысячи людей. Между
ними писатель выразительно рисует и русских крестьян, и рабочих, при­
шедших сюда за сотни верст из соседних губерний — Вятской, Казанской,
Уральской, и так называемых «инородцев» — башкир, пермяков, татар,
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинении, т. XIX, Гос­
литиздат, М., 1939, стр. 306.


МАМИН-СИБИРЯК

277

зырян. Они показаны либо снующими по пристани в поисках работы,
либо уже за работой на погрузке речных барок. В весеннем воздухе слы­
шится гул человеческих голосов, резкий визг нагружаемого железа, визг
пил, и надо всем этим катится широкой волной бурлацкая «Дубинушка».
Затем идут незабываемые картины напряженной работы бурлаков во
время движения барки, на которой следует и сам автор. Теперь каждый
из бурлаков выступает уже как отдельная живая личность, со всеми осо­
бенностями поведения и своей работы. С особой выразительностью зари­
сован лоцман Савоська, в котором последовательно и правдиво выступают
то зоркая наблюдательность и сметливость, то организаторские способ­
ности и трудовая отвага, то глубокая чуткость к людям и добросердечие,
а то в моменты короткого отдыха черты безудержного разгула.
Этот образ принадлежит к числу наиболее удачных из созданных
Маминым-Сибиряком.

5
Несравненно более широкие масштабы и еще большее обобщающее
значение получило изображение «особого быта» Урала в крупных рома­
нах писателя.
Первым из уральских романов является роман «Приваловские мил­
лионы», напечатанный в журнале «Дело» в 1883 году, который писался,
по неоднократным заявлениям Мамина-Сибиряка, около 10 лет. В черно­
виках сохранились шесть различных редакций «Приваловских миллионов»
под разными заголовками («Семья Бахаревых», «Каменный пояс» (двух
редакций), «Сергей Привалов», «Последний из Приваловых», наконец —
«Приваловские миллионы»). Вбирая в каждую новую редакцию всё новый
и новый жизненный материал, вкладывая новое идейное содержание,
Мамин-Сибиряк последовательно совершенствует художественное мастер­
ство, улучшает композицию, доводит до большой реальности образы.
Основная направленность в зарисовке главных образов «Привалов­
ских миллионов» — сатирическая. Изображены целые семьи хищников,
объединенных вокруг главного героя, Сергея Привалова, единственным
стремлением — урвать жирные куски из унаследованных им миллионов.
Борьба за эти миллионы и составляет центр действия романа, в этой
борьбе раскрываются основные черты всех действующих лиц.
На первом плане в произведении стоят наиболее крупные хищники,
распоряжающиеся огромным наследством Привалова в качестве официаль­
ных опекунов, именно: старик-миллионер Ляховский и председатель зем­
ской управы Половодов. В характеристике каждого из них автор раскры­
вает и некоторые индивидуальные черты: в Ляховском, который составил
состояние какими-то темными махинациями, Мамин-Сибиряк показывает
остатки смелого скептического ума, большое знание людей и уменье поль­
зоваться их слабостями, хитрость, зоркую наблюдательность. В Половодове зарисован хищник нового типа, добивающийся популярности
хлесткими ораторскими выступлениями, прикидывающийся славянофилом
и преданным земле человеком.
Не одинаковыми они показаны и в быту. У Ляховского нарастающая
жадность перешла в скаредность, заставляющую его обсчитывать кучера
и чуть не ежедневно вступать с ним в пререкания, экономить двугривен­
ный, нужный для уплаты извозчику во время пожара. Половодов, наобо­
рот, ведет роскошный образ жизни, демонстрирует широкое хлебосольство,


278

ПРОЗА 70—80-Х ГОДОВ

увлекается дорого стоящими развлечениями, прежде всего — интрижками
с соблазнительными женщинами сомнительного поведения.
Но, отмечая у Ляховского и Половодова эти индивидуальные разли­
чия, Мамин-Сибиряк ставит на первый план черты, свойственные им
обоим и типические вообще для представителей буржуазии, именно: бе­
зумную страсть к наживе, волчье хищничество, жестокий эгоизм и
себялюбие. Оба эти хищника уже выхватили значительную долю наслед­
ственных богатств Привалова, а с его приездом в город Узел (имеется
в виду бывший Екатеринбург, где и развивается действие романа) они
напрягают все усилия на то, чтобы сохранить и расширить свои граби­
тельские опекунские права.
Мамин-Сибиряк с большой художественной убедительностью пока­
зывает, как безумная жажда золота, хищничество уничтожают в этих
людях все живые человеческие чувства и приводят их к забвению всех
основ морали. Каждый из них способен отдать Привалову на время соб­
ственную жену (так и поступает Половодов), навязать ему в жены дочь
(так делает Ляховский), вообще путем любых «приманок» отвлечь его от
активной борьбы за наследство. Густыми и сочными штрихами МаминСибиряк рисует атмосферу глубокого нравственного растления, которая
вторгается в буржуазное общество вместе с жаждой наживы.
Мамин-Сибиряк показывает, что эта атмосфера растления, заразив­
шая прежде всего семьи главных хищников, распространяется затем на всё
буржуазное общество. Ляховский потратил много усилий, чтобы воспитать
нормальных и порядочных людей из своего сына Давида и дочери Зоей,
но на них действуют больше не уроки учителей, а наглядные примеры
отцов, и из них вырастают аморальные существа, признающие главным
законом жизни свои капризы и способные растоптать во имя своих при­
чуд чужие жизни.
Дальше в романе показывается, как черты бесчестности, себялюбия и
распущенности становятся господствующими и типическими в жизни
всего городского буржуазного общества. Борьба за миллионы захватывает
и родственную Половодовым семью Веревкиных, и «трехэтажного пара­
зита» Хионию Заплатину, и золотопромышленника Лепешкина и многих
других, — все испытывают неодолимую жажду обогащения и готовы
пойти на любые подлости для ее утоления.
Утверждая всеобщность закона капиталистического хищничества,
Мамин-Сибиряк показывает, с одной стороны, большое сборище буржу­
азных хищников на Ирбитской ярмарке, с другой — соучастников бур­
жуазных преступлений из высоких столичных административных сфер.
При характеристике компании воротил на Ирбитской ярмарке Мамин-Си­
биряк выступает как гневный сатирик-публицист. «Здесь переплелись
в один крепкий узел кровные интересы миллионов тружеников, а эта
вечно голодная стая хищников справляла свой безобразный шабаш, не
желая ничего знать, кроме своей наживы и барыша» (II, 292), — заявляет
он. Глядя на эти довольные лица, которые служили характерной вывеской
крепко сколоченных и хорошо прилаженных к выгодному делу капиталов,
кажется, ни на мгновение нельзя было сомневаться в том, «кому живется
весело, вольготно на Руси».
Петербургский хищнический центр показан с меньшей яркостью и не
через восприятие самого автора, а через наблюдения действующих лиц
(например, Николая Веревкина), но бесчестно-грабительское существо
этих хищников ясно выступает и в образе какой-то «бальзаковской жен­
щины», которая «большую силу забрала над разными сиятельными стар­


МАМИН-СИБИРЯК

279

цами» и «миллионными делами орудует» (II, 282), и в собирательных
образах крупных министерских чиновников, которые бесконечно затяги­
вают судебный процесс, чтобы дать алчным паразитам из бюрократии
основательно нажиться вокруг этого дела.
Мамин-Сибиряк подчеркивает, что губительные результаты деятель­
ности этих хищников сказываются не только в жизни городского населе­
ния, он рисует яркие картины страданий и крестьянских масс, отданных на
«поток и разграбление» капиталистам и чиновникам. Из этих картин
особенно запоминается встреча Привалова с делегатами башкир-кочевни­
ков. Эта встреча позднее несколько раз страшным кошмаром встает в его
взволнованном воображении.
Среди убедительно зарисованных «героев» буржуазного стяжания
образ главного героя Сергея Привалова выступает довольно бледно, хотя
Мамин-Сибиряк стремится показать в романе не только самого Сергея
Привалова, но и его предков, так сказать приваловское семейное гнездо.
Немногими, но выразительными штрихами Мамин-Сибиряк раскрывает
процесс разложения приваловского рода, его деградацию — от основа­
телей заводов, накоплявших огромные богатства, до жалкой фигуры отца
Сергея Привалова, Александра, закружившегося в одуряющей атмосфере
роскоши, своеволия, беспутства, садистского разврата и погибшего от рук
прихлебателей-собутыльников.
Сергей Привалов изображен как человек, получивший с детства от­
вращение к этому страшному миру безудержного стяжательства и наси­
лия. Оргия окружающего распутства и потрясающих безобразий отталки­
вает его, позднее на него благотворно действует образование, обществен­
ное движение шестидесятых годов, и в противовес бесшабашному
своеволию предков он исполнен стремлений «расплатиться со своими исто­
рическими кредиторами», т. е. помочь рабочим бывших приваловских за­
водов, устроить жизнь крестьян, из которых он хочет организовать
идеальную и справедливую общину. Эти стремления «доброго капита­
листа» Сергея Привалова показаны как честные, гуманные, но и совер­
шенно бесплодные; чтобы их осуществить, Привалов должен прежде всего
добиться снятия с заводов опеки, т. е. вступить в борьбу с буржуазными
воротилами, а потом перевернуть на артельный лад всю психику
крестьян, среди которых писатель отчетливо видит глубокое расслоение на
бедноту и кулачество. Выдержать такую борьбу и выполнить такую работу
ни Сергей Привалов, ни кто другой из добрых капиталистов, конечно, не
в силах, а потому роман обращается в разоблачение народнических иллю­
зий относительно приостановки развития капитализма и мирной пере­
стройки деревенской жизни. С особой ясностью и силой это разоблачение
было выражено в журнальной редакции романа, в которой ярче был под­
черкнут народнический характер социальных планов Сергея Привалова.
В отдельном издании романа и то, и другое было дано в затушеванном
виде, однако общая противонародническая направленность романа сохра­
нилась и в этой новой редакции.
Сатирическая направленность является в «Приваловских миллионах»
основной. Но Мамин-Сибиряк хотел показать в романе и честных, пре­
данных родине людей, ищущих какого-то выхода из мира неправды и
взаимопоедания. Поэтому рядом с Приваловым изображены в качестве
честных искателей инженер Константин Бахарев и работающий на при­
исках интеллигент Лоскутов. Однако автора не удовлетворяют ни бескры­
лое делячество Константина Бахарева, возлагающего надежды на инду­
стриальную технику, которая, по его мнению, сможет спасти народ от


280

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

нищеты и бесправия, ни мистические порывы Лоскутова в какую-то миро­
вую религию, которая всех объединит и примирит в чувстве взаимной
любви. Писатель не верит в эти дешевые рецепты изменения жизни на­
рода, и в конце концов лучшим человеком в романе является Надежда
Бахарева, которая смело вступает в борьбу с моралью и жизнью отцов и
ставит целью жизни бескорыстную помощь народу.
Но образ Надежды Бахаревой не завершен в романе: автор торопится
выдать ее замуж за Привалова и на этом обрывает действие романа.
Появление «Приваловских миллионов» было свидетельством того, что
ученический период в творчестве Мамина-Сибиряка закончился, что он
сформировался как зрелый художник-реалист, умеющий запечатлеть су­
щественные черты современной жизни в ярких типических образах.
В романе выражено, с одной стороны, гневное отрицание волчьих законов
капитализма, с другой — глубокие симпатии к народным массам и на­
стойчивое искание путей лучшей жизни.
При всех этих достоинствах роман был почти совсем обойден тогдаш­
ней критикой. Но он и без ее посредства нашел прямую дорогу к чита­
телям: недаром брат писателя Владимир сообщал ему о восторженном
внимании к «Приваловским миллионам» со стороны студентов, недаром
романом восхищался Глеб Успенский, который говорил, что в романе
«все типы и типы».1

6
Успех «Приваловских миллионов» у читателей укрепил у Мамина-Си­
биряка веру в свои писательские силы. Он с новой энергией взялся за
творческую работу, и в 1884 году в печати одновременно появились его
романы «Горное гнездо» (в «Отечественных записках») и «Дикое счастье»
(в «Вестнике Европы»).
В «Горном гнезде» параллельно развиваются две тесно связанные
между собой темы: во-первых, тема полного отрыва хозяев уральской
жизни, бар и промышленников, от народа и отечества, а потому — пустоты
их паразитической жизни, последовательного их морального разложения,
во-вторых, тема бесплодности надежд патриархального крестьянина на
облегчение его невыносимого положения путем помощи сверху, от предста­
вителей социальных верхов. Эта вторая тема развивается с особой силой
и яркостью, она подчеркнута и эпиграфом из Некрасовской «Забытой де­
ревни»: «Вот приедет барин, барин нас рассудит».
Обе темы раскрываются в острых конфликтах, бурно развивающихся
между различными социальными силами и группами: промышленниками и
заводской администрацией, с одной стороны, крестьянским и рабочим на­
селением— с другой. В основе этих конфликтов лежат коренные противо­
речия социальной жизни, сложившиеся еще в крепостнический период и
получившие новые формы в период пореформенного ограбления крестьян
и рабочих. Эти противоречия изображены в «Горном гнезде». Они дости­
гают особой напряженности в связи с приездом на Кукарские заводы
(имеется в виду Нижне-Тагильская группа заводов известных магнатов
Демидовых) их хозяина Евгения Лаптева. Появление Лаптева возбуждает
в наивно патриархальном сознании низового заводского населения стра­
стные надежды на милость и справедливость доброго барина, который
1 Из письма Д. Н. Мамина-Сибиряка к брату Владимиру от 11 декабря 1883 года.
Центральный Государственный архив литературы и искусства СССР, ф. 316, ед. 70.


МАМИН-СИБИРЯК

281

может сразу облегчить горькую жизнь людей. С большой силой и правди­
востью показаны попытки крестьянских ходоков добиться встречи с ба­
рином, его брезгливо-презрительное отношение к этим людям, в которых
он видит чуть не животных, к их нуждам, слишком далеким от его
«гастрономических» интересов. Убедительно раскрыто также участие
в этом деле «ученого консультанта» профессора Блинова, который «коно­
патит» буржуазное здание своей проституированной ученостью, стремясь
«добиться гармонии интересов» промышленников и рабочих. Для Блинова
обеспечение крестьян и рабочих землей, о которой они ходатайствуют,
означает опасность ухода с заводов рабочей силы, а потому просьбы
крестьян не встречают его сочувствия. В конце романа писатель рисует
полное крушение мужицких надежд и торжество заводской администра­
ции, которая получила поддержку и поощрение от хозяев и главных ру­
ководителей заводов. Символом этого крушения изображен слепой инва­
лид-рабочий, которому на заводской работе порохом выжгло глаза и кото­
рый после этого сидит 15 лет жалким нищим на заводском мосту.
Насколько актуальной и злободневной была тогда задача разоблаче­
ния теории «гармонии интересов» рабочих и капиталистов, видно из того,
что в конце 90-х годов против нее направил сокрушительные удары
В. И. Ленин в «Развитии капитализма в России».
Параллельно с основным конфликтом в романе развивается другой,
второстепенный, но тоже имеющий известное значение для характеристики
буржуазного общества: в хищническом гнезде заводских управителей
давно назрели и достигли большой остроты свои конфликты, основанные
на том, что «закулисная сторона... службы... представляет собой самую
ожесточенную борьбу за существование, где каждый вершок вверх де­
лается по чужим спинам» (III, 9). Процесс взаимопожирания хищников
достигает высшей ярости и силы тоже в момент приезда Лаптева и закан­
чивается торжеством наиболее сильных и хитрых хищников.
Таким образом, весь роман представляет картину сложной и острой
борьбы, ведущейся по разным направлениям и с большой убедительностью
раскрывающей законы жизни и положение различных классов в буржуаз­
ном обществе.
С большим мастерством Мамин-Сибиряк расположил в «Горном
гнезде» действующих лиц, воплощающих идейное содержание произведе­
ния. В центре поставлен образ заводовладельца Лаптева (восходящий
к живому прототипу — крупнейшему заводчику Павлу Демидову), нари­
сованный в сатирическом плане. Основной задачей при показе Лаптева
автор ставит обнажение основной типической черты, составлявшей суть
тогдашней русской буржуазии, — именно ее внутреннего ничтожества и
маразма при кажущейся значительности и даже могуществе.
Вокруг этого центрального образа размещены представители двух
основных борющихся в романе сил: хищнического гнезда управителей и
трудящегося заводского люда.
В мире хищников автор отмечает свои подразделения и лагери:
«двор» большой или петербургский и «двор» малый или уральский,
«партию» Раисы Павловны и «партию» Тетюева и т. д. Но он считает
свойственными одинаково всем им «хватательные» инстинкты и паразити­
ческую жизнь за счет трудящейся массы. Авторское отношение к этим
людям наполнено гневом и ненавистью. «Торжествующая шайка дельцов»,
«подвижной кабак из отборнейших тунеядцев», «орда», «человеческая
мякина», «человеческий хлам», «сомнительное общество сомнительных
людей» — так автор характеризует людей, считавших себя солью земли и


282

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

цветом человеческого общества. Особое омерзение вызывает продаж­
ный журналист Перекрестов, выполняющий на Урале шпионскую работу
по заданию иностранного капитала. Одиночкой-неудачником среди этих
хищников стоит бескорыстный, но слабый Прозоров, «умная ненужность»,
обличитель и вместе приживальщик этой «торжествующей шайки дель­
цов», позволяющей ему утешаться злыми, но бесплодными обличениями.
Этому миру паразитов-хозяев, проституированных ученых, продаж­
ных либеральных говорунов и прихвостней буржуазии автор противопоста­
вил заводскую рабочую и крестьянскую массу. Число картин и страниц,
посвященных ее изображению, незначительно, но внутреннее значение
этой массы в романе очень велико. Все эпизоды и образы произведения
соотнесены автором именно с жизнью и положением народа, какую бы
сцену и какой бы образ он ни рисовал, за ними в представлении читателя
неизбежно встают нужды и суровые черты народной жизни.
Всего ярче и выразительнее автор живописал рабочих-каталей Гав­
рилу и Вавилу, в которых воплотил черты народа как творца жизненных
богатств и ценностей. С замечательной силой и правдивостью здесь пока­
заны и великая мощь народа-труженика, и артистическая сноровка рабо­
чего человека. Вся эта картина пронизана неподдельным авторским
восхищением.
Так отчетливо, почти демонстративно молодой автор выразил в своем
романе симпатии к людям труда и ненависть к их угнетателям. В борьбе,
которая велась в то время между представителями старой демократии и
врагами народа — либералами и реакционерами, он смело примкнул к пе­
редовому авангарду демократии во имя защиты прав народа на свободу и
счастье. Одновременно он показал в новом романе возросшее художествен­
ное мастерство, выразившееся не только в яркой зарисовке отдельных
персонажей, в чистоте языка, но и в стройности, четкости всех компози­
ционных линий романа. В «Приваловских миллионах» местами проявлялись
черты некоторой композиционной рыхлости, этого не чувствуется в «Гор­
ном гнезде». Сочетая здесь показ современности с убедительными
экскурсами в прошлое, глубокое раскрытие внутренней жизни людей
с искусством пейзажа, мастерство повествования с одушевленным автор­
ским лиризмом, Мамин-Сибиряк создал выдающийся роман в традициях
щедринской сатиры.

7
Сатирико-разоблачительная линия в изображении буржуазии в «При­
валовских миллионах» и «Горном гнезде» получила продолжение и раз­
витие в последующих романах Мамина-Сибиряка — «Дикое счастье»,
«Бурный поток» и «Именинник».
В «Диком счастье» (1884) поставлена тема распада буржуазной мо­
рали и семьи в результате социального хищничества. Это раскрыто в обра­
зах членов купеческой семьи Брагиных, которая жила когда-то по заветам
«старинного благочестия» и патриархальной морали, а затем оказалась
вовлеченной в процесс новейшего капиталистического стяжания. МаминСибиряк убедительно показывает, как это стяжание разрывает родствен­
ные связи и уничтожает традиции патриархальности, съедает религиозные
чувства, развенчивает все сентиментально-лирические представления и
верования. Картина разложения старого купеческого мира и воцарения на
его месте нового капиталистического хищничества изображена в романе


МАМИН-СИБИРЯК

283

с точностью вдумчивого исследователя и с силой созревшего художника,
неустанно идущего вперед.
Великолепное знание быта и языка старого Урала, духовного облика,
нравов и обычаев его жителей дали автору возможность нарисовать исклю­
чительно яркую и сочную картину, которая, однако, далека от бытовизма
и натурализма, так как проникнута идеей несостоятельности изображаемой
жизни.
В «Бурном потоке» (1886) Мамин-Сибиряк сделал попытку изобра­
зить крупную столичную буржуазию в образах ее типичных представите­
лей. Он знал эту буржуазию не так хорошо и близко, как уральскую,
а потому не смог показать в романе со всей полнотой и конкретностью.
Однако основные типические черты столичной буржуазии писатель под­
метил глубоко и правильно. Он показал пронизывающие всю жизнь
буржуазии своекорыстные интересы и аппетиты, совершенное равнодушие
к жизни народа, продажность и бесчестность «героев» буржуазного мира,
балансирующих всё время между безумной роскошью и скамьей подсуди­
мых. С большой разоблачающей силой рисуется в романе жизнь и нравы
«деятелей» продажной бульварной прессы, формирующей вкусы светской
толпы и последовательно ее развращающей.
В романе «Именинник» (1888) развивается тема несостоятельности
реформистских земских иллюзий и «дрянного бессилия» российского либе­
рала, способного только на картинную позу и красивую фразу, но соверг
шенно бесплодного в реальной практической деятельности. Уральский
земец Сажин, весьма эффектно участвующий в парадной бутафории
«земского самоуправления» первых лет и в шумихе многообещающих
речей и проектов, оказывается совершенно неспособным к повседневной
борьбе за лучшее устройство жизни, — он терпит крах не только в обще­
ственной деятельности, в которой быстро капитулирует перед вороватыми
писарями и наглыми подрядчиками, но и в личных взаимоотношениях
с передовой девушкой Анной Ивановной Злобиной. В образе Сажина
Мамин-Сибиряк разоблачил слабодушие либерала-оппортуниста 70—
80-х годов.
В трех последовавших затем произведениях Мамина-Сибиряка — ро­
манах «Три конца» и «Золото», повести «Охонины брови» — жизнь и
образы социальных хищников отодвигаются на второе место, а на первом
плане показываются огромные народные массы в разные моменты их
жизни.
Роман «Три конца» создавался Маминым-Сибиряком в течение трех
лет и был напечатан в журнале «Русская мысль» в 1890 году. В качестве
стержневого события здесь изображена попытка значительной части жи­
телей уральского Ключевского заводского поселка (имеется в виду родной
писателю поселок Висимо-Шайтанский) уйти в башкирские степи в по­
исках «вольной земли» и лучшей жизни. Эти поиски, естественно, закон­
чились неудачей: устройство на новых местах при полной неоснащенности
мужицкого хозяйства, при маломощности большинства семей, при абсо­
лютном равнодушии властей и администрации к их судьбе оказалось не­
посильным и окончилось полным разорением искателей «лучшей жизни».
Это типическое явление пореформенной эпохи, в котором выразились смя­
тение и растерянность народных масс на «волчьей воле», послужило
Мамину-Сибиряку основой для раскрытия некоторых важнейших процес­
сов новой эпохи. В центре романа поставлены не отдельные лица или
группы лиц, а рабочая и крестьянская масса, сгруппированная вокруг
крупных уральских заводов — Ключевского, Мурмосского и других. Эта


284

ПРОЗА 70—80-Х ГОДОВ

масса людей показана прежде всего в процессе большого и неустанного
труда, создающего неисчислимые богатства, но не обеспечивающего самим
массам сколько-нибудь сносного существования. Люди труда оказываются
полунищими, а их хозяйство шатким и неустойчивым потому, что резуль­
таты их труда присваиваются другими, — эта мысль составляет централь­
ную идею всего произведения, которое является поэтому убедительным
документом социальной жизни.
В романе Мамин-Сибиряк изображает ряд последовательных этапов
процесса ограбления трудового народа. Он живо рисует крепостнический
период, ярким пережитком и напоминанием которого выступает некогда
всесильный управитель Лука Назарыч. В его колоритной фигуре вопло­
щены характернейшие черты крепостничества — беспредельная жестокость
и деспотическое своеволие, грубые приемы насилия и угнетения, косность
по отношению ко всякому техническому нововведению.
Однако основное внимание Мамин-Сибиряк сосредоточивает не на
прошлом, а на современной ему жизни народа, т. е. на порефор­
менном периоде, в соответствии с чем первоначальный заголовок был
«На воле».
Новый капиталистический порядок не выдвигает в романе таких коло­
ритных представителей, как Лука Назарыч. Вновь назначенный заводский
управитель Голиковский — делец капиталистического типа, человек-меха­
низм, носитель определенного принципа, даже просто воплощенный
принцип. Зародившаяся в нем симпатия к Нюрочке Мухиной составляет
единственную человеческую черту во всем его образе. Тем более типично
действие его системы на состояние завода и на жизнь населения. Голи­
ковский, правда, делает некоторые попытки поднять заводскую технику,
но больше всего и энергичнее всего он борется за беспощадную эксплуа­
тацию рабочей силы, на которую, по-своему последовательно, смотрит
«как на всякую машину — и только. Ни больше, ни меньше. Каждая ма­
шина стоит столько-то и должна давать такой-то процент выгодной ра­
боты, а раз этого нет, я выкидываю ее за борт. Разве может быть само­
любие у паровой машины? ..». И, упрекая Петра Елисеевича в отсталости
и сентиментализме, Голиковский указывает ему в качестве лучшего об­
разца на классическую страну мирового капитализма — Англию: «Лучший
пример для нас — Европа, в особенности — Англия. У нас рабочие массы
страшно распущены, и необходимо их субординировать. Будем учиться
у Европы» (V, 294).
Будучи верным учеником западноевропейского капитализма, Голиков­
ский хорошо знает, что лучшим средством для «субординирования» рабо­
чих является наряду с прикреплением их к заводу их полная пролетари­
зация и обнищание, без которых не может образоваться резервная армия
людей, ищущих работы. Отсюда его «твердость» и совершенное спокой­
ствие при виде тяжелой трагедии заводского населения в момент, когда
выяснилось, что наступили времена «похуже крепостного права», когда
«уж никакого житья не стало» и с завода стала уходить та живая сила,
которая складывалась сотнями лет. «Это было всё равно, как если бы
здоровому человеку „отворить кровь“. А Голиковский и в ус не дул»,—
говорит автор. «Заводы остановились, „жила“ опустели, — читаем в конце
романа. — Половина изб стояла с заколоченными окнами... Почти все
мужское взрослое население разбрелось, куда глаза глядят, побросав дома
и семьи... Картина получилась ужасная, точно после военного разгрома.
Последним уехал сам Голиковский. Он поступил на другое место с еще
большим жалованьем, как „человек твердого характера“» (V, 313).


МАМИН-СИБИРЯК

285

Повышение Голиковского отмечено автором не случайно: в нем дается
свидетельство того, что все действия Голиковского санкционированы
высшими руководителями капиталистической системы и вполне оправды­
ваются с точки зрения ее основных интересов.
Очень важным моментом народной жизни Мамин-Сибиряк считает
сплочение людей из низов в одно целое, попытку заводской бедноты
организовать против новых форм эксплуатации протест в виде своеобраз­
ной забастовки: сначала забастовали «разом», «как один человек», под­
возчики угля, так что завод должен был остановиться, потом подобная же
забастовка последовала во время весеннего половодья, когда требова­
лась большая масса рабочей силы для отправки рабочего каравана. Показ
забастовок у Мамина-Сибиряка был одним из самых ранних в русской
литературе.
Рисуя процессы объединения бедноты, писатель в то же время не
упустил из вида другого процесса — выделения из народных низов кула­
чества (в лице, например, ловкого кулака Артема Горбатого, кабатчицы
Дуньки Рачителихи, старика-торговца Основы).
Вся эта картина глубоких социально-экономических и психологиче­
ских процессов, происходивших в жизни Урала, имела для читателей боль­
шую убедительность и силу, так как была плодом основательного изучения
богатейшего жизненного материала.
На этом фоне перед читателем проходят многочисленные живые люди
и целые группы людей, представители мира насильников-паразитов и
эксплуатируемых низов — Лука Назарыч и Морок, Палач и Окулко,
исправник Иван Семенович и доменщик Никитич, семья Горбатых и
семья Ковалей, Самойло Евтихыч Груздев и Петр Елисеич Мухин, старец
Кирилл и черничка Таисья, рабочие и крестьяне, старообрядцы и «мочегане». Они изображены с изумительной выпуклостью и конкретностью,
со множеством выразительных оттенков в характерах, способе мышления,
в манере вести себя, в языке.

8
Роман «Три конца» был последним крупным произведением, написан­
ным Маминым-Сибиряком на Урале. В марте 1891 года писатель пере­
ехал навсегда в Петербург. Однако и здесь он продолжает разрабатывать
уральскую тему в романе «Золото», в повести «Охонины брови», романе
«Хлеб».
В романе «Золото», напечатанном в 1892 году в журнале «Северный
вестник», Мамин-Сибиряк ставил тему развития капитализма в прииско­
вой промышленности. С большим знанием дела здесь изображена золото­
промышленная компания «Генерал Мансветов и К°», которая с течением
времени всё более утрачивает промышленный характер и приобретает ха­
рактер ростовщический. Этот переход капитализма к ростовщическим
формам деятельности, по мнению писателя, неотвратим, несмотря на про­
тесты таких фанатиков промыслового дела, как старый штейгер Родион
Потапыч Зыков.
Но еще большую важность имела в глазах писателя тема жизни
кустарей-золотопромышленников, работавших в так называемых «стара­
тельских» артелях. Это «артельное», «старательское» производство, кото­
рое народники характеризовали как «народную промышленность» и в ко­
тором видели первичную ячейку социализма, давно и глубоко интересовало


286

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

Мамина-Сибиряка. Он много раз и с разных сторон затрагивал эту тему
и в юношеском рассказе «Старик», и в публицистических очерках «От
Урала до Москвы», и во многих позднейших мелких рассказах («Золо­
туха», «Золотая ночь», «Первые студенты», «Глупая Окся» и др.). Роман
«Золото» является заключительным звеном этой длинной цепи.
Анализ «Золото» убедительно показывает, насколько более трезво и
глубоко, чем народники, Мамин-Сибиряк понимал природу «стара­
тельства».
Марксисты доказывали, что в кустарных артелях тоже вырастал капи­
тализм и что мелкие хищники, появляющиеся внутри самой артели и
паразитирующие в ней, не теряют качеств капиталистов-хищников из-за
того только, что они мелкие, «...не думайте, — писал В. И. Ленин
в классической работе «Что такое „друзья народа“ и как они воюют про­
тив социал-демократов?», — что эта эксплуатация, это угнетение выра­
жаются слабее оттого, что такой характер отношений развит еще слабо,
что накопление капитала, идущее рядом с разорением производителей,
ничтожно. Совсем напротив. Это ведет только к более грубым, крепостни­
ческим формам эксплуатации, ведет к тому, что капитал, не будучи еще
в состоянии прямо подчинить себе рабочего простой покупкой его рабо­
чей силы по ее стоимости, опутывает трудящегося целой сетью ростов­
щических прижимок, привязывает его к себе кулаческими приемами, и
в результате грабит у него не только сверхстоимость, а и громадные части
заработной платы, да притом еще забивает его, отнимая возможность
переменить „хозяина“, издевается над ним, обязывая считать благодеянием
то, что он „дает“ (sic!) ему работу».1
Мамин-Сибиряк убедительно раскрывает в романе «Золото» противо­
речия, разъедающие старательское хозяйство изнутри. Он рисует стара­
тельскую артель не как идеальную форму «народного производства»,
способную развиться в организацию социалистического типа, а, наобо­
рот, показывает, как дух и принцип капитализма проник в самые недра
артельного хозяйства и создает в нем глубокий внутренний антагонизм.
Во многих кустарях сидит маленький Кишкин, стремящийся любыми
средствами нажиться за счет других членов, участников «правильной, на­
родной промышленности». В каждой артели выделяется свой хищник,
который бессовестно и беспощадно эксплуатирует других членов, чтобы
подняться до положения «хозяйчика». Кишкин не обладает сам ни денеж­
ными средствами, ни рабочей силой и начинает работы на деньги Кожина
и силами Яши Малого, старого Турки, Матюшки и Мины Клейменого, но
стоило ему напасть на золотоносную россыпь, и он без церемонии выгоняет
всех своих «товарищей» по работе, чтобы развязать себе руки для сво­
бодного предпринимательства. Тарас Мыльников составляет свою артель
совсем «патриархально», главным образом по родственному принципу,
но и это не мешает ему оставаться хищником. Кривой Петр Васильевич
тоже состоит членом артели, но это для него не более, как ширма, при­
крывающая самое бессовестное шарлатанство и безудержное стяжание за
счет окружающих. Даже добродушный Матюшка, как только у него за­
водятся деньжонки, заражается общим духом наживы за чужой счет и
становится способным на насилие и преступление; даже «баушка»
Лукерья, являвшаяся прежде воплощением патриархальных устоев, теперь
участвует в этой развертывающейся вокруг нее волчьей борьбе. Артель,
как ее рисовали мечтатели-народники, оказывается, по Мамину, фикцией:
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 200.


МАМИН-СИБИРЯК

287

вместо солидарности в ней господствует беспощадная капиталистическая
эксплуатация.
Срывая таким образом с артели «украшавшие... воображаемые
цветы»,1 Мамин-Сибиряк правдиво показывает в «Золоте» и низкую тех­
нику старательского труда, и его недостаточную производительность, и
неумелое, хищническое использование богатств природы, то, что Родион
Потапыч презрительно именует «свиноройством».
Одновременно с «Золотом» Мамин-Сибиряк работал над историче­
ской повестью «Охонины брови», напечатанной в журнале «Русская
мысль» (1892).
Повесть написана в результате тщательного изучения важных исто­
рических событий XVIII века, так называемой «дубинщины», т. е. воору­
женного восстания (1762—1764) крестьян Далматовского монастыря
против угнетавших и обиравших их духовных и гражданских властей,
а затем — вооруженного восстания под руководством Пугачева. Эти два
события и стоят в центре произведения.
Мамин-Сибиряк показывает в повести народный характер восстания,
участие в нем крестьян, заводских и рудничных рабочих, национальных
меньшинств. Он далек от мысли, что оно произошло вследствие воли и
желаний отдельных лиц или что оно было проявлением слепого, случай­
ного порыва обезумевшей массы, — весь объективный смысл образов по­
вести направлен на утверждение противоположной мысли: причины
восстания коренятся в самом существе крепостнического строя, в гневе и
отчаянии трудовой массы, для которой не оставалось никакого другого
выхода.
Объяснять происхождение восстания таким образом значило целиком
оправдать его, признать его законность и историческую неизбежность,
выразить ему сочувствие.
С особой симпатией изображен один из руководителей восстания —
Белоус. Крепкая связь с восставшими народными массами сообщает всему
облику этого героя огромную внутреннюю силу: он является воплощением
не только молодецкой отваги, беззаветной удали, беспощадной ненависти
к врагам, моральной чистоты и строгости, но и неукротимой мощи, веры
в себя и в руководимые им массы. Вследствие этого он оказывается очень
близким к тем народнопоэтическим героям, которые изображаются
в уральских рабочих сказах.
С большим сочувствием обрисован и образ крестьянина Трофима, за­
мученного в рудничном застенке за участие в «дубинщине». В его уста
вложено пророческое заявление о будущем неизбежном торжестве народа
над его врагами: «Погоди, отольются медведю коровьи слезы! .. Будет ему
кровь нашу пить..., — бормочет он перед смертью, — по колен в нашей
крови ходить. Вот побегут казаки с Яика да орда со степи подвалит: по
камешку все заводы разнесут. Я-то не доживу, а ты увидишь, как трях­
нут заводами, и монастырем, и Усторожьем. К казакам и заводчина при­
станет и наши крестьяне... Огонь... дым...» (VII, 54).
В повести поставлен вопрос о причинах народных несчастий и о путях
изменения жизни народа. В ней говорится о накопившемся в народе
чувстве великого гнева и жажде мести, показывается законность и не­
истребимость этого чувства.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 218.


288

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

9
В 1895 году в журнале «Русская мысль» появился последний роман
Мамина-Сибиряка на уральскую тему — «Хлеб», отразивший жизнь
Зауралья в период быстрого развития капитализма в России и вторжение
капитала в самые отдаленные уголки страны.
Писатель показывает в романе различные стадии развития капита­
лизма в Зауралье. Типическим представителем периода «первоначального
накопления» является старик Колобов, оригинал-самородок, поднявшийся
из крестьянских низов. В его сознании еще живы идеи крестьянской
патриархальности и какие-то моральные устои, сдерживающие жадное
стремление к наживе. Потом за короткий сравнительно срок на смену ему
приходят представители капитала в новой, банковской его форме. «У нас
вообще принято как-то легко смотреть на роль банков, вернее — никак не
смотреть, — говорит автор. — Между тем, в действительности, это страш­
ная сила, которая кладет свою тяжелую руку на всех» (IX, 226).
Вокруг банка собираются дельцы-капиталисты нового типа — Май,
Стабровский, Мышников, Ечкин, Штофф, Драке и другие. С особой тща­
тельностью изображен самый колоритный из всех хищников — Галактион
Колобов; он представляет для автора особый интерес и в том смысле, что
в его лице и деятельности воплощен переход от первоначальных прими­
тивных форм эксплуатации к хищничеству новейшего типа и параллельно
с этим рисуется внутреннее перерождение всего его существа — сознания,
привычек, морали.
Эта группа людей, при всех различиях между ними, имеет и неко­
торые общие свойства — ловкость и смелость и вместе с тем нравствен­
ную беспринципность и волчью мораль взаимопожирания, толкающую
всех этих людей к полному нравственному разложению. Всего резче и
последовательнее выражены эти черты в личности опять-таки Галактиона
Колобова, обладающего энергией воистину неукротимой, недюжинным
умом, исключительной предприимчивостью и в то же время — звериной
жестокостью и способностью к самым бесстыдным поступкам.
Типическими представителями капитализма в деревне показаны поп
Макар, писарь Замараев и мельник Ермилыч.
Мамин-Сибиряк видит закипающее в народе недовольство и изобра­
жает в романе стихийное возмущение голодных крестьян против всех этих
хищников во время голода.
Значительное место в романе отведено представителям интеллигенции.
Среди них есть и люди, исполненные глубокого сочувствия к страдающему
народу и искренне ненавидящие его эксплуататоров, пробующие даже бо­
роться с ними через печать (например, Устенька Луковникова). Но на
всей их деятельности лежит отпечаток такого жалкого бессилия, что эта
борьба кажется прямо игрушечной и явно обреченной на поражение.
Та же Устенька при всей ее девической наивности уже видит бесплод­
ность и несостоятельность их работы. «Хороших людей много, но все
они такие бессильные, — рассуждает она сама с собой. — Всё только на
языке, в теории, в области никогда не осуществимых хороших чувств»
(IX, 323).
В связи с выходом в свет романа «Хлеб» в марте 1895 года А. П. Чехов
писал Суворину: «Мамин-Сибиряк очень симпатичный малый и прекрас­
ный писатель. Хвалят его последний роман „Хлеб« (в «Русской мысли»);
особенно в восторге был Лесков. У него есть положительно прекрасные


МАМИН-СИБИРЯК

289

вещи, а народ в его наиболее удачных рассказах изображается нисколько
не хуже, чем в „Хозяине и работнике0».1
Несколько романов («Весенние грозы», «Черты из жизни Пепко»,
«Ранние всходы», «Без названия», «Падающие звезды») Мамин-Сибиряк
посвятил жизни интеллигенции. Трезвые наблюдения художника-реалиста
рано убедили его в несостоятельности народнического предрассудка о внеклассовости и надклассовости интеллигенции. Среди интеллигенции своего
времени он видел и таких людей, которые ревностно служили капитализму,
и таких, которые мучительно переживали страдания народа и пытались
найти пути избавления от капиталистического гнета.

10
Важное место в творчестве Мамина-Сибиряка занимают его рассказы,
в особенности «Уральские рассказы».
В них перед читателем выступил новый, суровый и строгий пейзаж.
В горную панораму, как правило, вписываются фабричные и заводские кор­
пуса, склоны гор разрыты старателями, тишина вековых лесов нарушается
гулкими фабричными гудками. В рассказах Мамина-Сибиряка почти совсем
нет дворянина-интеллигента, с его сложными интеллектуальными искани­
ями, его гамлетизмом, либеральными разглагольствованиями и практиче­
ской никчемностью. На первый план вышли люди из низов, раньше мало
известные в литературе: бурлаки, старатели, заводские рабочие, землеробы,
лётные (бродяги), лесники, охотники. В них чувствуется недовольство их
обездоленным существованием, неугасшее стремление к воле, широкому
размаху, и это накладывает особый отпечаток и на самое авторское повест­
вование. Рядом с этими людьми изображен разночинец-демократ. В отдель­
ных рассказах появились также босяки-золоторотцы, которых автор изучил
превосходно
Мамин-Сибиряк написал ряд рассказов и сказок для детей, которые
были высоко оценены еще в 1912 году в статье «Правды». В них МаминСибиряк оисует яркие картины из жизни человека и природы (например,
-:казы и сказки: «Аленушкины сказки», «Зимовье на Студеной»,
«L иеля-охотник», «Приемыш», «Светлячки», «Зеленые горы» и др.), вну­
шает горячую любовь к людям труда (рассказы «Кормилец», «Вертел»,
«Под домной», «Белое золото», «В глуши», «Приисковый мальчик»
и др.).

★
Мамин-Сибиряк, большой оригинальный художник, завоевал себе
известность и признание как автор рассказов из жизни рабочих Урала,
а также и обширных романов. Его романы — по преимуществу романыхроники. охватывающие события нескольких лет или даже десятилетий,
раскрывающие сложные процессы капитализирующейся России.
Характерная черта писательской манеры Мамина-Сибиряка заклю­
чается в том, что он предпочитает изображать человеческие характеры
непосредственно в действии, в борьбе. Он — мастер народных сцен. Причем
человеческая масса у него всегда подвижная, живая, многообразная. Так,
в толпе, встречающей барина Лаптева, писатель выделяет и «собственна
1 А. П Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, Гослитиздат, М.,
1949, стр. 229.


290

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

фабричных рабочих» (III, 77), с жилистыми могучими руками, гнутыми
спинами и уверенной поступью — чертами ничем не сокрушимой мускуль­
ной силы; и рудниковых рабочих с желтыми выцветшими лицами, с при­
льнувшей к телу и платью желтой вязкой глиной, и приехавших из дальних
лесных деревень черномазых углежогов, и транспортных рабочих, прозван­
ных за свою отчаянность «соловьями», и «самых древних стариков, вы­
тянувшихся еще на крепостном праве» (III, 78).
Мамин-Сибиряк принадлежит к выдающимся знатокам народногоязыка. В письме к брату он заявлял: «Наш русский язык — сокровище,,
которое мы не понимаем и не ценим».1 Он восхищался языком старинных
народных песен: «Эти песни богаты такими оборотами, сравнениями и
образами, сложены таким прекрасным старинным языком, что остается
только удивляться создавшей их народной мощи» (XII, 326). Не слу­
чайно также в романе «Золото» он говорил об удивительной способности
простого русского человека «одним словом выразить целый строй поня­
тий» (VI, 308).
Мамин-Сибиряк использует элементы живой народной речи — ураль­
ские диалектизмы («союзные брови», «кержаки», «мочеганы»), термины
и выражения производственного характера («сажать крицу», «блендочка»),
слова, заимствованные из языков других народностей («азям, «апайка»).
А. М. Горький в письме к Мамину-Сибиряку от 31 октября 1912 года»
заявил, что его книги «помогли понять и полюбить русский народ, русский
язык».2

1 ЦГАЛИ, ф. 316, ед. хр. 70.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 29, стр. 277—2781


joocx:

ГЛАВА XI

Гаршин
итературное наследие В. М. Гаршина невелико по объему, его
деятельность продолжалась немногим более десятилетия. И тем
не менее творчество Гаршина, талантливого своеобразного худож­
ника, оставило заметный след в истории русской литературы.
Ь своих произведениях Гаршин изображал существенные и острые
конфликты современности. Его творчество было «беспокойным», страст­
ным, воинствующим.
Всеволод Михайлович Гаршин родился 2(14) февраля 1855 года
в усадьбе Приятная долина Бахмутского уезда Екатеринославской губер­
нии, в семье офицера кирасирского полка.
Жизнь среди военных, частые переезды с полком с места на место,
рассказы о походах, которые слышал Гаршин от сослуживцев отца, оста­
вили в памяти неизгладимые впечатления. Первым учителем Гаршина был
П. В. Завадский, причастный к революционному движению и впоследствии
сосланный на север. Читать Гаршин научился очень рано, причем, как пи­
шет он в своей автобиографии, грамоте П. В. Завадский учил его по старой
книжке «Современника». В детстве Гаршин много и с увлечением читал.
Среди прочих книг был и роман Чернышевского «Что делать?», который
Гаршин прочитал в восьмилетием возрасте.
С 1863 года Гаршин жил в Петербурге. В гимназические годы он
увлекался литературой и естественными науками. Соученики по 1имна->
зии впоследствии отмечали, что уже в это время для будущего писателягуманиста было характерно сильно развитое чувство справедливости.
Гаршин уже тогда задумывался над необходимостью «бороться со злом»,
размышлял о том, «как устроить счастье всего человечества».1 После
окончания гимназии он мечтал поступить либо в университет, либо в Меди­
цинскую академию, но не мог этого сделать, так как реальная гимназия,
законченная им, давала право на поступление только в технические учебные
заведения. В 1874 году Гаршин становится студентом Горного института.
В первые же годы пребывания в институте интерес Гаршина к литературе
проявлялся всё настойчивее. В его бумагах сохранилось стихотворениё
«На первой выставке картин Верещагина», датированное 1874 годом,
а в 1876 году в петербургской газете «Молва» появился его первый сати­
рический очерк «Подлинная история Энского земского собрания», подпи­
санный буквами Р. Л. В письме к Р. В. Александровой от 30 октября
1875 года Гаршин сообщал, что материалы для этого очерка он брал отчасти
из жизни Старобельска. К своей литературной деятельности Гаршин отно­

Л

1 А. Налимов. Гаршин-гимназист. «Задушевное слово (для старшего возраста)»,
1908, № 16, стр. 249.


292

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

сился чрезвычайно серьезно. В одном из писем 1875 года к Н. Я. Герду
из Старобельска, где Гаршин проводил летние каникулы, он сообщал:
«. .. делаю довольно мало; это касается институтских занятий; вообще же
я сижу за столом целое утро и исписываю весьма значительное количество
бумаги. То, что я пишу, очень интересует меня и, будучи близко моему
сердцу, доставляет хорошие минуты. . . Мои литературные замыслы очень
широки, и я часто сомневаюсь в том, смогу ли исполнить поставленную
задачу. То, что написано, по-моему, удачно; само собою разумеется, что
я не могу не быть пристрастным, несмотря на самое строгое и недоверчивое
отношение к своим силам. . . Но если я буду иметь успех? ! . . Дело в том
(это я чувствую), что только на этом поприще я буду работать изо всех
сил, стало быть — успех — вопрос в моих способностях и вопрос, имеющий
для меня значение вопроса жизни и смерти. Вернуться уже я не могу».1
В течение 1877 года в газете «Новости» появилось несколько статей
Гаршина о художественных выставках. В критических статьях о живо­
писи, близких по духу художникам-передвижникам, Гаршин ратовал за
социально острое, правдивое искусство, связанное с жизнью народа.
Эстетические принципы, изложенные Гаршиным в критических статьях
о живописи, впоследствии нашли прямое отражение в его творчестве.
Симпатии Гаршина были всецело на стороне демократического искус­
ства. В отчете о второй выставке «Общества выставок художественных
произведений» («Новости», 1877, 12 марта, № 68) Гаршин, сопоставляя
картины В. И. Якоби («Привал арестантов» и «Портрет г-жи Розинской
с дочерью»), писал: «Я вспомнил поразительное впечатление, произведен­
ное этой картиной на публику (были в ней, конечно, и недостатки, но по­
бочные). Как ухитрился художник так переделать свои симпатии, свои
стремления, свой внутренний склад! Темное, пасмурное небо, дождь, сля­
коть— и уютная гостиная, с экзотическими растениями! Мокрый верстовой
столб, мокрые повозки, с колесами, до ступиц покрытыми грязью, — и
роскошное кресло, в котором так удобно расположиться покейфовать после
обеда! Измученные лица арестантов, бледное и холодное лицо покойника,
которому бесчувственный конвойный из какого-то странного любопытства
задирает пальцем глаза, — и резкая, улыбающаяся группа изящной, или,
по крайней мере, долженствующей быть такою, аристократической матери
и ребенка в белой хорошеньком платьице».2
В этой же статье Гаршин с возмущением писал о том, что И. К. Айва­
зовский изобразил в своей новой картине «Льдины на Неве» на одной из
льдин штоф из-под водки. Гаршин считал, что эта деталь приведет в вос­
торг землевладельцев, которые видят причину «всех зол в России в пьян­
стве и небрежности русского человека» (стр. 331).
О широких общественно-политических интересах молодого Гаршина,
о его сочувствии народу и стремлении бороться «беспокойным» искусством
с общественным злом и несправедливостью свидетельствуют *и стихотво­
рения Гаршина этого периода.
Стихотворения Гаршина, к которым он сам относился весьма крити­
чески и не предназначал для печати, интересны тем, что в них намечены
темы, которые впоследствии стали ведущими в его творчестве. Тяжелая
1 В. М. Гаршин, Полное собрание сочинений, т. III. Редакция, статьи и при­
мечания Ю. Г. Оксмана. Изд. «Academia», 1934, стр. 42—43. В дальнейшем письма
цитируются по III тому этого издания (сокращено: Ас).
2 В. М. Гаршин, Сочинения, Гослитиздат, М.—Л., 1951, стр. 33. В дальнейшем
цитируется это издание.


ГАРШИН

293

участь народа после реформы
19 февраля 1861 года («Пят­
надцать лет тому назад Рос­
сия. ..» 19 февраля 1876 г.),
ужасы кровавых войн («На
первой выставке картин Верещагина»), мечта об искус­
стве, «убивающем спокой­
ствие» («Когда науки труд­
ный путь пройдется»), про­
славление героизма борцов
за свободу («Пленница») —
все эти темы волновали Гар­
шина в течение всей жизни.
Первое
произведение
Гаршина, принесшее ему все­
общее признание и сделавшее
его имя широко известным,—
рассказ «Четыре дня» —
было связано с событиями
русско-турецкой
войны
1877—1878 годов, участни­
ком которой он был.
Национально - освободи­
тельная борьба балканских
славян против Турции нашла
В. М. Гаршин.
горячий сочувственный от­
Фотография. 1877.
клик в широких кругах рус­
ского общества, главным образом в трудовых слоях. Массы русского
народа не только собирали средства в пользу угнетенных славян, но
и выражали желание ехать в Сербию, чтобы помогать с оружием в руках
ее порабощенному народу. Еще в 1876 году до официального объявления
Россией войны Турции Гаршин также пытался уехать в Сербию добро­
вольцем. Готовясь к отъезду на театр военных действий, он написал
проникновенное лирическое стихотворение «Друзья, мы собрались перед
разлукой» (1876), в котором отразил настроение уезжавших добро­
вольцев:
Мы не идем по прихоти владыки
Страдать и умирать;
Свободны наши боевые клики,
Могуча наша рать,
И не числом солдат, коней, орудий,
Не знанием войны,
А тем, что в каждой честной русской груди
Завет родной страны!
Она на смерть за братьев нас послала.. .
(стр. 385).

Однако движение бескорыстной помощи славянам, охватившее широкие
демократические круги, шло вразрез с реакционной панславистской поли­
тикой русского самодержавия.
Желая ограничить приток прогрессивно настроенных добровольцев,
славянские комитеты, действовавшие по указке правительства, отбирали
для отправки в Сербию главным образом отставных солдат и офицеров
царской армии. В связи с этим Гаршин попал в действующую армию


294

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

только после того, как Россия в 1877 году официально объявила войну
Турции. Он был зачислен рядовым в один из пехотных полков. Гаршин
принимал участие в боях и 11 августа в сражении при Аясларе был
ранен.
Отправляясь на фронт, Гаршин был движим двумя чувствами: жела­
нием содействовать национальному освобождению славян и, что не менее
важно, стремлением разделить участь русского народа, на который обру­
шились все тяготы войны. Он считал безнравственным оставаться в тылу,
«сидеть сложа руки» в то время, как русские солдаты умирали на полях
сражений.
Ужасы войны, с которыми Гаршин непосредственно столкнулся,
страдания народа, груды убитых и раненых породили в его сознании
сомнения в неизбежности войны.
Эти сомнения нашли отражение в рассказе «Четыре дня» (1877).
Рассказ Гаршина, напечатанный в «Отечественных записках» в самый раз­
гар войны с Турцией, сразу привлек к себе всеобщее внимание взволно­
ванной формой повествования, необычностью сюжета и актуальностью
темы.
Сюжет «Четырех дней» очень прост: описан бой, в котором герой
рассказа участвует, не отдавая себе ясного отчета в происходящем. Ранение
выбивает его из общего хода событий. Он остается один на опустевшем
поле битвы рядом с убитым им турком.
Вспоминая эпизоды боя и обстоятельства своего ранения, герой при­
ходит к выводу, что смысл войны неясен не только ему, но он был неясен
и убитому турку, который, как и русские солдаты, был простым крестьяни­
ном: «А этот несчастный феллах1 (на нем египетский мундир)—он ви­
новат еще меньше. Прежде чем их посадили, как сельдей в бочку, на па­
роход и повезли в Константинополь, он и не слышал ни о России, ни
о Болгарии. Ему велели идти, он и пошел. Если бы он не пошел, его стали
бы бить палками, а то, быть может, какой-нибудь паша всадил бы в него
пулю из револьвера. Он шел длинным, трудным походом от Стамбула до
Рущука. Мы напали, он защищался» (стр. 21).
Перед героем встал страшный вопрос: за что он убил турка? И объяс­
нить это он не мог: «Я не хотел этого, — думал герой. — Я не хотел зла ни­
кому, когда шел драться. Мысль о том, что и мне придется убивать людей,
как-то уходила от меня. Я представлял себе только, как я буду подставлять
сиою грудь под пули. И я пошел и подставил» (стр. 21).
Социальный смысл причин, вызывающих войны, остался неясен не
только герою «Четырех дней», но и автору рассказа. Это привело к паци­
фистским тенденциям во взглядах Гаршина на войну. Но не эти тен­
денции определили главный смысл «Четырех дней». Демократические
круги высоко оценили рассказ за явно выраженное в нем стремление
к осуждению войны с точки зрения интересов народа.
Весною 1878 года Гаршин был произведен в офицеры, но в армию
после ранения он уже не вернулся. Осенью того же года Гаршин добился
отставки, поступил вольнослушателем на историко-филологический факуль­
тет Петербургского университета и всецело отдался занятиям литературой.
Проблемы, затронутые Гаршиным в его первом рассказе, нашли свое
отражение и в последующих. Ближе всего к «Четырем дням» примыкает
рассказ «Трус» (1879). События, описанные в этом рассказе, относятся
к тому моменту русско-турецкой войны, когда для демократического лагеря
1 Феллах — это крестьянин.


ГАРШИН

295

ЧЕТЫРЕ ДНЯ
(Одкнъ НЗЪ ЗйИЗОДОВЪ войны).

Я помню, как® мы бежали по лйсу, какъ жужжали пули, какъ ’
падали отрываемый ими büteh, какъ мы продирались сквозь
кусты боярышника. Выстрелы стали чаще. Сквозь опушку пока­
залось что то красное, мелькавшее тамъ и сямъ. Сидоров®, моло­
девший солдатик® первой роты («какъ онъ попалъ въ нашу
цйпь»? мелькнуло-у меня въ головй), вдругъ присйлъ къ землй
я молча оглянулся на меня большими испуганными глазами. Изо
рта у него текла струя крови. Да, я это хорошо помню. Я пом­
ню также, как® уже почти на опушгЬ, въ густыхъ кустах®, я
уввдйлъ... ew. Онъ былъ огромный, толстый турокъ, но я бйжалъ
прямо на него/хотя я слабь и худъ. Что то хлопнуло, что-то,
какъ мпй показалось, огромное пролетало мимо; въ ушахъ за­
звенело. «Это онъ въ меня выстрелил®», подумал® я. А онъ съ
воплемъ ужаса прижался спи пою къ густому кусту боярышни­
ка. Можно было обойти куст®, но отъ страха онъ не помнил®
ничего и лйзь на колючая вйтви. Одвммъ ударомъ я вышнбъ у
него ружье, другим® воткнул® куда-то свой штык®. Что-то не
то зарычало? не то застонало. Потомъ я побйжалъ дальше. Наши
кричали ура’, падали, стреляли. Помню, и я сдйлал® нисколько
выстрелов®, уже выйдя изъ л!су, на поляна Вдругъ «ура^.раз­
далось громче, и мы вей сразу двинулись вперед®. Т. е. немы,
а наши, потому что я остался. Мнй это показалось странным®.
Еще страннее было то, что вдругъ все исчезло, вей крио и
выстрелы смолкли. Я не слышал® ничего, а вздйлъ только чтото синее—должно быть, это было небо. Потомъ и оно исчезло.

Я никогда не находился въ таком® странном® положети. Я
лежу, кажется, на животй и вижу перед® собою только жаленьKift кусочек® земли. Нисколько травинок®, муравей, ползупцй
съ одной изъ пик® вниз® головою,, ваше-то кусочки сора отъ

«Четыре дня». Первопечатный текст. «Отечественные записки»,
1877, № 10.

русского общества стало ясно, что за лозунгами освобождения славян скры­
вались экспансивные цели самодержавия.
Заглавие рассказа «Трус» можно рассматривать только как сатириче­
ский прием, так как герой этого рассказа в действительности не испытывает
трусости. Он не боится за свою собственную жизнь. Он выступает против
©ойны как против общего бедствия. Герой рассказа, «смирный, добродуш­
ный молодой человек, знавший до сих пор только свои книги, да аудиторию,
да семью и еще несколько близких людей» (стр. 47), потрясен самим
фактом узаконенного массового убийства людей.
Антигуманистическая сущность войны раскрывается Гаршиным при
помощи постепенного перехода от общего, абстрактного представления
о войне к описанию конкретных страданий одного человека. Вначале герой
читает сообщения об убитых и раненых в газетах. Затем он непосредственно


296

ПРОЗА 7Q—80-х ГОДОВ

сталкивается со страданиями своего товарища Кузьмы, у которого обра­
зовалась гангрена; страдания одного человека ассоциируются у героя
с морем страданий народа на войне.
Несмотря на то, что герой рассказа протестует против войны, считает
ее противоестественной, чуждой интересам народа, он отправляется на
фронт. Говоря о причинах, побудивших героя уехать добровольцем в дей­
ствующую армию, Гаршин углубляет мысль, которая в рассказе «Четыре
дня» была только намечена. Это — мысль о невозможности уклоняться от
общих страданий народа, жить жизнью, оторванной от судьбы народа.
Герой отправляется на фронт для того, чтобы разделить участь народа —
простых солдат, вместе с ними проделать трудный путь и умереть, как и
они умирали, с чувством выполненного долга.
Созданный в рассказе «Трус» образ героя, который не может видеть
страданий народа, не приняв часть этих страданий на себя, был характерен
для всего творчества Гаршина. Этот образ впоследствии нашел свое место
также и в творчестве Короленко, который с гневом разоблачал людей
с «замерзшей совестью».
Таким образом, война для Гаршина была страшна прежде всего как
народное бедствие. В своих военных рассказах он с проникновенным со­
чувствием рисовал образы солдат, подчеркивая, что солдаты оставались
крестьянами, хотя их и оторвали от семьи, от земли, от привычной работы
и жизненного уклада, одели в серые шинели, дали в руки винтовки и
послали убивать.
В рассказе .«Денщик и офицер» (1880) Гаршин, рисуя образ простогосолдата, показывал, как трудно было ему расстаться с семьей, для которой
он был единственным кормильцем. В рассказе, с одной стороны, подчерк­
нута любовь Никиты к семье, к труду, к крестьянской жизни, и с другой —
совершенная неспособность его усвоить официальную премудрость «сол­
датской словесности».
Гаршин противопоставлял вынужденное бездействие Никиты и беспо­
лезность его существования в денщиках той жизни, которую он вел дома,,
когда на его плечах лежала обязанность содержать своим трудом семью.
Это противопоставление, проходящее красной нитью через весь рассказ,
в конце приобретает трагический смысл: Никита видит во сне свою род­
ную деревню, избу, и ему кажется, что все члены его семьи, лишенные
в его лице единственного кормильца, умерли. Проблемы социального зла и
страданий народа, так ярко раскрытые Гаршиным в его военных рассказах,,
волновали его и тогда, когда он обращался к сюжетам из мирной жизни.
В рассказе «Очень коротенький роман» (1878) Гаршина интересует
не столько судьба героя в действующей армии, сколько отношение к войне
в обществе. Гаршин рассказывает о том, как влюбленный молодой человек
отправился на фронт главным образом для того, чтобы доказать своей
невесте и другим, что он «честный человек»: он считал войну необходи­
мой, следовательно, он должен принять в ней участие. При прощании героя
с невестой дважды произносится фраза (один раз как напоминание герою,,
а другой — его невесте): «Честные люди делом подтверждают свои слова».
Герой доказал свою честность, как он ее понимал: он сражался »
потерял в боях ногу; но по отношению к невесте героя, собиравшейся
ждать его возвращения и тем подтвердить свою честность, фраза о честно­
сти звучит иронически, так как невеста героя выходит замуж за другого.
Этот незначительный эпизод, рассказанный с тонкой иронией, приобрел
под пером писателя характер широкого обобщения: он свидетельствовал
о лицемерности рассуждений в современном Гаршину буржуазно-дворян-


В. М. Г аршин.

Портрет работы И. Е. Репина. 1884.


ГАРШИН

297

ском обществе о высоких идеалах, о выполнении гражданского долга,
о любви к родине.1
Тема социальных противоречий, падения нравов, вызванных капита­
листическим развитием, разрабатывалась в разных аспектах также в рас­
сказах «Происшествие» (1878) и «Встреча» (1879).
Герой рассказа «Происшествие», Иван Иванович, сталкивается с одним
из самых отвратительных пороков капиталистической системы — проститу­
цией. Это страшное явление, узаконенное буржуазным обществом и пре*
вращенное в своеобразную «должность», оправдываемую «философией»,
производит на героя тем более потрясающее впечатление, что он влюбляется
в падшую женщину. Не в силах ни бороться с отвратительными явлениями
действительности, ни примириться с ними, Иван Иванович кончает жизньсамоубийством. Надежда Николаевна не виновата в своем положении, онозаставляет ее страдать, однако выйти из него, вступив в брак с человеком,
пусть даже и благородным, каким был Иван Иванович, но которого она
не любит, она тоже не может, так как это, по ее мнению, было бы наруше*
нием чистоты супружеских отношений.
Если в «Происшествии» женщина, отвергнутая и презираемая обще­
ством, остается на нравственной высоте, то в рассказе «Встреча», наоборот,,
инженер Кудряшев, принимающий участие в государственном строитель­
стве, человек богатый и уважаемый в обществе, в действительности ока­
зывается казнокрадом, «упразднившим» угрызения совести и открыто про­
поведующим хищническую мораль. Героям с хищнической моралью кудря­
шевых в творчестве Гаршина противопоставлены герои, страстно ищущие
пути активной борьбы с социальным злом.
В рассказе «Ночь» (1880) при помощи психологического анализа про­
слежен переход героя от решения покончить жизнь самоубийством к мысли
о возможности активного целеустремленного действия. Герой этого рассказа
приходит к выводу, что «нужно, непременно нужно связать себя с общей
жизнью, мучиться и радоваться, ненавидеть и любить не ради своего „я“,
все пожирающего и ничего взамен не дающего, а ради общей людям
правды...» (стр. 130).
Принципиальное осуждение Гаршиным самоубийства подкрепляется
в рассказе словами человека из простого народа. Извозчик, который ве­
зет Алексея Петровича, собиравшегося покончить самоубийством, говорит
ему, что мысль о самоубийстве не приходит в головы тружеников.
В рассказе «Ночь» герой принимает решение «связать себя с общей
жизнью», но не успевает его осуществить из-за скоропостижной смерти;
в рассказе «Художники» (1879) Гаршин создает образ человека, ищущего
наиболее эффективных путей борьбы с социальным злом. Рассказ состоит
из чередующихся дневниковых записей художников Дедова, представителя
теории «искусства для искусства», и Рябинина, стремящегося своими кар­
тинами бороться за утверждение социальной справедливости.
Вопрос о значении и роли искусства в обществе поставлен в первой же
дневниковой записи. Яличник, который только что позировал Дедову во
время прогулки в лодке по Неве, спрашивает его, а зачем пишутся кар­
тины. «Конечно, я не стал читать ему лекции о значении искусства, а только
1 Эта мысль была намечена еще в рассказе «Четыре дня». Его герой говорит:.
«А какое странное отношение к моему поступку явилось у многих знакомых! „Ну юро­
дивый! Лезет, сам не зная чего!" Как могли они говорить это? Как вяжутся такие слова
с их представлениями о геройстве, любви к родине и прочих таких вещах? Ведь в их
гпазах я представлял все эти доблести. И тем не менее я—„юродивый"» (стр. 23—24)-


298

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

сказал, что за эти картины платят хорошие деньги, рублей по тысяче, по
две и больше», — пишет Дедов (стр. 89). Это объяснение «похьзы»
искусства чрезвычайно характерно для Дедова: он мог бы прочитать лек­
цию о том, что «искусство само себе цель», но в действительности, как
подчеркивает Гаршин, существенным он считал не эти красивые рассужде­
ния, хотя своим коллегам он в этом не признался бы, а то, что за картины
платят «большие деньги». Дедов сформулировал свое отношение к искус­
ству следующим образом: «...пока ты пишешь картину — ты художник,
творец; написана она — ты торгаш: и чем ловче ты будешь вести дело, тем
лучше. Публика часто тоже норовит надуть нашего брата» (стр. 93).
Юднако и тогда, когда Дедов создает свои картины, он не является «сво­
бодным художником», «творцом», а зависит от вкусов покупателей. Это
подтверждается рассуждением художника относительно одной из ею кар­
тин: «...сюжет — из ходких и симпатичных: зима, закат; черные стволы
на первом плане резко выделяются на красном зареве. Так пишет К., и
как они идут у него!» (стр. 92—93).
Рябинин в противоположность Дедову, создавая свои произведения, не
думает ни о деньгах, ни о славе. Он мучительно размышляет о том, какое
значение будут иметь его картины для общества. Он не хочет творить для
удовлетворения тщеславия «какого-нибудь разбогатевшего желудка на но­
гах» (стр. 90). Он стремится создавать свои произведения такими, чтобы
они «убивали спокойствие» «прилизанной толпы», чтобы изображение на
полотне народного страдания потрясало сытых и самодовольных зрителей
-с такой же силой, как и его самого. Создав фигуру «глухаря», рабочего,
принимающего на свою грудь удары молота, которым забивают заклепки
в котел, Рябинин пишет в своих записках: «Приди, силою моей власти
прикованный к полотну, смотри с него на эти фраки и трэны, крикни им:
я— язва растущая! Ударь их в сердце, лиши их сна, стань перед их гла­
зами призраком! Убей их спокойствие, как ты убил мое. . .» (стр. 97).
Несмотря на то, что Рябинин создал картину, имевшую широкий успех,
несмотря на то, что он нашел путь к искусству, «убивающему спокойствие»,
он бросил живопись и ушел «в народ», ибо считал, что там он сможет
•с большей активностью бороться с «язвой растущей».
Проблемы, поставленные в «Художниках», были чрезвычайно важны
для самого писателя. Не случайно, что характерный герой рассказов Гар­
шина — человек, который чувствует личную ответственность за страдания
народа, — здесь является художником. Страстные поиски новых путей
в искусстве, неудовлетворенность Рябинина результатами своей деятель­
ности были лично близки Гаршину точно так же, как и дальнейшая судьба
художника, оставившего живопись и ушедшего «в народ». Именно в это
время Гаршин пытался определить общественное значение своей литера­
турной деятельности и, сомневаясь в том, приносит ли он своим творчест­
вом максимальную пользу народу, собирался поселиться в деревне, работать
там писарем, жить среди крестьян, помогать им, чем сможет, т. е., по его
словам, «иметь определенные обязанности».1 Намерение Гаршина не было
им осуществлено из-за болезни.
Гаршин призывал к активной борьбе с общественным злом, но при­
рода социального зла была ему неясна. Кроме того, исторические условия
России 70—80-х годов XIX века, когда революционное движение проле­
тариата только еще зарождалось, не способствовали тому, чтобы писатель
1воспользовался конкретным жизненным материалом для изображения
1 Об этом см. в письмах Гаршина к матери от 25 января и 2 февраля 1880 года.


ГАРШИН

299

«Художники». Дедов и Рябинин. Рисунок И. Е. Репина. 1888.

борьбы за свободу, которая давала бы уверенность в реальной победе.
Рассказы Гаршина на эту тему проникнуты грустным лиризмом, а их
герои наделены чертами осознанной жертвенности. Но в то же время вера
писателя-гуманиста в необходимость и историческую оправданность борьбы
за свободу открывала какую-то, пусть неопределенную, но оптимистиче­
скую перспективу.
Не представляя себе конкретно возможных путей борьбы за свободу
в современной ему жизни, Гаршин изображал в своих произведениях эту
борьбу в отвлеченно аллегорической форме.
Наиболее характерными в этом смысля оассказами являются «Attalea
princeps» (1879) и «Красный цветок» (1883).
В сказке-аллегории «Attalea princeps» рассказывается о прекрасной
пальме, томящейся в теплице. Она не может привыкнуть, как другие
растения, к своей красивой тюрьме и тоскует по родному южному солнцу.
Хотя Attalea догадывается, что серенькое пасмурное небо, которое она
видит сквозь стекла теплицы, не может заменить ей солнечного неба ро­
дины, она решается начать борьбу за свое освобождение. Собратья пальмы
по теплице, узнав о ее намерении, называют ее «гордячкой», а ее мечты
о свободе—«глупостями».
Пальма выломала рамы теплицы и вырвалась на свободу, но стужа
и ненастье чужого края погубили ее. Умирая, она восклицает: «Только-то!».
Конец рассказа некоторыми современниками Гаршина был воспринят
как свидетельство скептического отношения его автора к революционной
борьбе. На этом основании Салтыков-Щедрин- не принял «Attalea princeps»
в «Отечественные записки».1 Такой вывод, конечно, не совсем справедлив.
Этот рассказ Гаршина был помещен в журнале «Русское богатство», 1880, Ns 1.


300

ПРОЗА 70—80-Х ГОДОВ

Основная мысль рассказа «Attalea princeps», очевидно, может быть выра­
жена следующим образом: цель борьбы — свобода и сама борьба — пре-,
красны, результаты ее — пока что ничтожны. Но несмотря на это, бо­
роться надо.
И действительно, сказка-аллегория Гаршина, напечатанная в журнале
народников «Русское богатство», была воспринята прогрессивной моло­
дежью как гимн свободолюбию, как восхищение подвигом, хотя и обречен­
ным заранее на трагический исход.
В. Г. Короленко писал, что в «Attalea princeps» Гаршин «не дает за­
конченной пессимистической формулы»; наоборот, он держит читателей
«под обаянием необыкновенной красоты и глубокой печали».1
Если в «Attalea princeps» пальма жертвует своей жизнью ради личной
свободы, то героя «Красного цветка» на самопожертвование воодушевила
мысль о благе всего человечества. Он был одержим идеею уничтожения
красного цветка мака, который «в его глазах осуществлял собою все зло;
он впитал в себя всю невинно пролитую кровь (оттого он и был так кра­
сен), все слезы, всю желчь человечества» (стр. 226).
Трижды преодолевая невероятные препятствия — железную решетку,,
высокие каменные стены, — пробирался герой к цветкам мака и срывал
их. С каждым вновь сорванным цветком сил у него становилось всё меньше
и меньше, и он чувствовал, как зло и желчь из лепестков цветов, прижатых
к его груди, просачивались внутрь и постепенно убивали его, но он был
счастлив. Он умер, крепко сжимая в руке последний красный цветок, «как
честный боец и как первый боец человечества, потому что до сих пор
никто не осмеливался бороться разом со всем злом мира» (стр. 227).
Разбирая этот рассказ, Короленко писал: «С грустной улыбкой автор
говорит нам: это был только красный цветок, простой цветок красного
мака. Значит — иллюзия. Но около этой иллюзии развернулась
в страшно сгущенном виде вся душевная драма самоотвержения и героизма,
в которой так ярко проявляется высшая красота человеческого духа.. .».2
Высокую оценку «Красному цветку» дал и Гл. Успенский, который под­
черкивал, что источник страданий героя рассказа «таится в условиях окру­
жающей его жизни», что «жизнь оскорбила в нем чувство справедливости,
огорчила его» и что «мысль о жизненной неправде есть главный корень ду­
шевного страдания».3
Гаршин с детства был подвержен нервному расстройству. Очередной
приступ болезни наступил в начале февраля 1880 года. Заболевание Гар­
шина объяснялось в значительной степени теми потрясениями, которые ему
пришлось пережить. Гл. Успенский пишет, что «„как сумасшедшим“ Гар­
шин сделался и в этот раз не потому только, что он в этом отношении уже
испорчен наследственностью, что он только был болен, но потому, что его*
наследственную болезнь питали впечатления действительной жизни.. .».4
Этими «впечатлениями действительной жизни» были кровавые рас­
правы военных судов с народниками, организаторами террористических ак­
тов, ссылки, обыски, виселицы, расстрелы. Потрясенный жестокостью пра­
вительства, Гаршин отправился к министру внутренних дел и председателюВерховной распорядительной комиссии — диктатору Лорис-Меликову про1 В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. VIII, Гослитиздат, М., 1954,.
стр. 245.
2 Там же, стр. 243—244.
3 Г И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. XI, Изд. Академии Наук
СССР, 1952, стр. 473—474.
4 Там же, стр. 475.


301

ГАРШИН

Ъг^

Uo

А^сУ У

У/

ЛЛ/^Л'С«,

A^rfZ кхх -A^nz<J z

^-1
ТУс^ССс

f

сОл
Ти^Ук-Л-^
$ ил
Р~у>У^ i.u£*~-£-> ft-4 ^У? Л^Л-х— /с^<
<л- &
Sf ил*аЗ
üÂh

J^U^-У

£’

4

<7^
’

9/WUC //^О^

AX/^/^uJ

<*^

Л^лс^

«Красный цветок». Черновой автограф В. М. Гаршина. 1883.

сить о помиловании юноши-революционера И. О. Млодецкого, совершив­
шего покушение на министра. О чем говорил Гаршин, к чему призывал
диктатора, можно судить по наброску неотправленного письма Гаршина
к Лорис-Меликову. Там он писал: «... не виселицами и не каторгами, не
кинжалами, револьверами и динамитом изменяются идеи, ложные и истин­
ные, но примерами нравственного самоотречения» (Ас., стр. 207).
Свидание Гаршина с Лорис-Меликовым не имело никаких результа­
тов: Млодецкий был повешен в назначенный ранее срок.1
В состоянии сильнейшего нервного расстройства Гаршин уехал из Пе­
тербурга. После его скитаний по Москве, Рыбинску, Туле, после посеще­
ния Ясной Поляны, где Гаршин встретился с Толстым, больного писателя
родственники увезли лечиться на Украину. Выздоровление шло медленно.
Только в начале 1882 года Гаршин снова смог взяться за перо.
Первым произведением Гаршина после болезни была сказка «То, чего
не было» (1882). Сам Гаршин уверял, что написал эту сказку для детей
и не придавал ей серьезного значения. Тем не менее для современников
писателя сатирический смысл этой сказки был очевиден.
1 Об этом см. подробно в примечаниях Ю. Г. Оксмана, Ас., стр. 475—477.


302

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

Интерес Гаршина к сатирическим зарисовкам проявлялся в его твор­
честве и раньше. В «Очень коротеньком романе» иронический тон пове­
ствования сближал этот «очерк», как определил его Гаршин, желая, оче­
видно, подчеркнуть реальность событий, происходящих в нем, с сатириче­
скими произведениями.
Эта связь устанавливается и в «Attalea princeps», где свободолюбивая
пальма, решившаяся на героический подвиг, противопоставлена другим
обитателям теплицы, которые являются пародийным изображением тупогосамодовольства обывателей, мирящихся с унизительным рабством. По­
истине с сатирической силой обличения писал Гаршин о «пузатом кактусе»,,
пребывающем в состоянии восхищения собой по поводу того, что он, не­
смотря ни на что, «свеж и сочен», о саговой пальме, заботящейся толькоо том, чтобы ее во-время и в достаточном количестве полили, о корице, ко­
торая «почти довольна своим положением» уже хотя бы потому, что здесьее «никто не обдирает», о древовидном папоротнике, помнившем лучшие
времена и относившемся с глубоким презрением к своим собратьям по не­
счастью. Вместо того чтобы дружными усилиями стремиться к освобожде­
нию из общей тюрьмы, обитатели оранжереи проводят время в мелких
ссорах и дружно восстают против Attalea princeps, нарушившей своими
мечтами о свободе привычное течение их жизни. Они ненавидят ее за гор­
дость, за свободолюбие, за то, что ее не остановила мысль о «людях с но­
жами и с топорами», которые придут и отрежут ее ветви, если она слишком
высоко поднимет свою вершину.
В сказке «То, чего не было» мастерство сатирического обобщения Гар­
шина проявилось с еще большей остротой. Участники маленькой, но «очень,
серьезной» компании, собравшейся под вишнею и состоявшей из улитки, наеозного жука, ящерицы, гусеницы, кузнечика и старого гнедого, в своей бе­
седе затрагивали самые модные вопросы современности, служившие пред­
метом споров в либеральных общественных кругах. Не случайно поэтому
Гл. Успенский воспринял эту сказку как злую сатиру на либеральных бол­
тунов. Он написал: «Вот крошечная сказка: ;,То чего не было0. В ней
всего пять-шесть страниц, но попробуйте сосчитать по пальцам, каких
сторон жизни хотел коснуться в ней Гаршин: все, что составляет для
всего общества насущнейшую заботу переживаемого им времени, — всё
стремится Гаршин затронуть, поставить на свое место, указать связь
между всею цепью явлений текущей действительности».1
Год спустя в повести «Медведи» (1883) Гаршин создал сатирические
зарисовки быта провинциального города. Повесть имела успех у читате­
лей и была отмечена положительными отзывами критиков.
В первые месяцы после выздоровления Гаршин много занимался пе­
реводами. В это время он перевел новеллу Проспера Мериме «Коломба»,,
сказки Уйда, Кармен Сильвы.
Лето 1882 года Гаршин провел в имении Тургенева Спасском-Лутовинове по приглашению самого хозяина, высоко ценившего его талант. Турге­
нев писал Гаршину 15 сентября 1882 года: «...изо всех наших молодых
писателей вы тот, который возбуждает большие надежды. У вас есть всепризнаки настоящего, крупного таланта: художнический темперамент, тон­
кое и верное понимание характерных черт жизни — человеческой и общей,,
чувство правды и меры — простота и красивость формы — и как резуль­
тат всего — оригинальность».2
1 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. XI, стр. 477.
2 Сборник «Памяти В. М. Гаршина», СПб., 1889, стр. 71—72.


303:

ГАРШИН

f
, ^г г-.С|-л

Я***-

<*
уf *«е Аг«-* ^1 *'*М~ЛЛ'** ~ /"“/'? /

Z^c&f^r'l

*r>
*~y/&<*S, *

'&'*' ~Л

е^^с^Лг^’е.. .
'

_

А.

jb*^_ l^A.
Ьл^о.

-^Л .
f^^V2j

'&*-

• Л^> X al йЭ X z zU<tfl
■ " ^-- -... f-fLl^JLJJHri-^jy~? — -' '

' П ~- 1

явжяиивярий^"111 1111 - ‘ *** •
...

*

* - • *Z^-

.^1

«Из воспоминаний рядового Иванова» Беловой автограф В. М. Гаршина.
1882.

В Спасском-Лутовинове Гаршин работал над несколькими новыми ве­
щами, предназначенными для «Отечественных записок», связь с редакцией,
которых возобновилась после поездки писателя в Петербург в начале лета.
1882 года и не прерывалась до закрытия журнала правительством в апреле
1884 года.
О творческом подъеме Гаршина этого периода свидетельствует его соб­
ственное признание: «Завтра приеду в Спасское, — писал он своей невесте
H. М. Золотиловой 23 июля 1882 года, —осмотрюсь, а послезавтра засяду
писать, просто руки у меня чешутся, так хочется что-нибудь новое выду­
мать. Думаю к сентябрьской или октябрьской кн. „Записок0 непременно
написать или об Венедикте (что я тебе рассказывал) или из войны, или
сказку новую (давно уже у меня в голове вертится)» (Ас., стр. 271).
Из этих проектов осуществлен был только второй: в последних числах
сентября 1882 года Гаршин закончил работу над большим рассказом «Из
воспоминаний рядового Иванова». В рассказе затронуты те же проблемы,.


304

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

которые его волновали и раньше, но трактовка их несколько отличается от
прежней.
Для военных рассказов Гаршина прошлых лет было характерно повы­
шенно эмоциональное отношение героя к войне. Рассказ «Трус» начинался
фразой: «Война решительно не дает мне покоя», герой «Четырех дней»
мучительно искал ответа на вопрос: зачем он убил турка? Зачем он, как и
тысячи других, пошел на войну?
Рядовой Иванов, герой нового рассказа Гаршина, наоборот, говорит
о своем умиротворенном настроении: «Никогда не было во мне такого пол­
ного душевного спокойствия, мира с самим собой и кроткого отношения
к жизни, как тогда, когда я испытывал эти невзгоды и шел под пули уби­
вать людей» (стр. 180—181). Это «кроткое отношение» героя к жизни ска­
залось и на его отношении к войне. Война для рядового Иванова, как и для
героев рассказов «Четыре дня» и «Трус», — тяжелое народное горе, общее
страдание, но в то же время он примиряется с ее неизбежностью и этим
отличается от героев ранних военных рассказов Гаршина. Писатель вкла­
дывает в уста рядового Иванова почти мистическое толкование неотвра­
тимости войны: «Нас влекла неведомая тайная сила: нет силы большей
в человеческой жизни. Каждый отдельно ушел бы домой, но вся масса шла,
повинуясь не дисциплине, не сознанию правоты дела, не чувству ненависти
к неизвестному врагу, не страху наказания, а тому неведомому и бессозна­
тельному, что долго еще будет водить человечество на кровавую бойню —
самую крупную причину всевозможных людских бед и страданий»
В соответствии с настроением «кроткого отношения» к жизни, харак­
терным для героя, задача разоблачения ужасов войны в рассказе «Из вос­
поминаний рядового Иванова» отодвигается на задний план. Внимание
автора сосредоточено главным образом на раскрытии отношений рядо­
вого Иванова с солдатами и на изображении самих солдат. Гаршин с лю­
бовью и большим художественным мастерством рисует как солдатскую
массу в целом, так и отдельных ее представителей. Он создает запоминаю­
щиеся образы дяди Житкова, ефрейтора Федорова и других. В рассказе
подчеркнута большая моральная сила и мудрость солдат в противополож­
ность их командирам. Гаршин зло высмеял генерала «Молодчагу», заста­
вившего солдат лезть в лужу, в то время как рядом была удобная пере­
права. В результате этой «операции» солдаты потешались над незадачли­
вым генералом.
Два центральных образа — рядового Иванова и офицера Венцеля —
также раскрыты Гаршиным в их соотношении с народом. Рядовой Иванов
движим идеей близости с народом, т. е. в данном случае с солдатской мас­
сой. Эта идея уже была присуща героям «Четырех дней» и «Труса», но
в «Воспоминаниях рядового Иванова» она получила дальнейшее развитие
и углубление. Рядовой Иванов всем своим поведением заслужил призна­
ние и любовь солдат. Они его называют «наш барин» и обращаются
к нему на «ты». И именно то, что Иванов жил среди солдат, переносил
с ними вместе все лишения, большие и маленькие, наравне с ними под­
вергал свою жизнь опасности, именно это, по мнению Гаршина, обусловли­
вало чувство удовлетворения, которое он испытывал.
Образ офицера Венцеля является контрастным по отношению к образу
рядового Иванова. Солдаты дали ему прозвище «Немцев» и ненавидели
за «мордобой» и жестокие издевательства над ними.
Однако автор не вполне последователен в отношении к своему герою
и в конце рассказа как бы реабилитирует его: в завершающей сцене Вен■цель оплакивает гибель в бою пятидесяти двух солдат его части.


Cf

/-x-O
j^_

<>

Сигнал». Конспект с зарисовками. Автограф В. М. Гаршина. 1886.


306

ПРОЗА 70—80-х ГОДОВ

«Кроткий взгляд на жизнь» рядового Иванова сказался и в его опи­
сании сцены смотра войск Александром II, где царь изображен проливаю­
щим слезы перед солдатами, которых он посылал на смерть.
По поводу этой сцены у самого Гаршина возникали сомнения. Как
пишет в своих воспоминаниях брат писателя Е. М. Гаршин, он не был уве­
рен, имеет ли он право как сотрудник «Отечественных записок» так писать
о царе, и был удивлен, когда Салтыков-Щедрин пропустил рассказ «без
помарок».1
Однако «кроткое» отношение рядового Иванова к жизни в рассказе
проявляется далеко не последовательно. Он отступает от этого принципа
во всех случаях, когда видит несправедливое отношение к солдатам.
Так, например, будучи однажды свидетелем «рукопашной» расправы
Венцеля с отставшим от строя солдатом, он встал на защиту избиваемого,
хотя это грозило ему весьма серьезными последствиями.
В повести «Надежда Николаевна» (1885) Гаршин возвратился к те­
мам, затронутым им уже ранее в рассказах «Происшествие» и «Худож­
ники», и опять в трактовке проблем, связанных со старыми темами, появ­
ляются новые оттенки, сказывается противоречивое отношение писателя
к вопросам борьбы со злом.
Проблему возрождения падшей женщины в повести «Надежда Нико­
лаевна» Гаршин рассматривал главным образом с отвлеченно этической
точки зрения. Возрождение Надежды Николаевны к новой жизни в этой
повести происходит под влиянием чистой любви и благородного отноше­
ния к ней художника Лопатина, которому в повести противопостав­
лен Бессонов как человек, являющийся воплощением злой эгоистической
воли.
Однако, как и в «Воспоминаниях рядового Иванова», герой не может
окончательно отказаться от идеи активной борьбы со злом, с которым «дея­
тельная любовь» не в состоянии справиться: он, защищая любимую
женщину, убивает носителя зла Бессонова.
Мысль о необходимости активной борьбы со злом высказана также
устами другого героя — Гельфрейха: «Если ударят в правую щеку, подста­
вить левую? Как же это так, господи? Хорошо, если ударят меня, а если
женщину обидят, или ребенка тронут, или наедет поганый да начнет гра­
бить и убивать твоих, господи, слуг? Не трогать? Оставить, чтобы грабил
и убивал? Нет, господи, не могу я послушаться тебя! Сяду я на коня,
возьму копье в руки и поеду биться во имя твое, ибо не понимаю я твоей
мудрости, а дал ты мне в душу голос, и я слушаю его, а не тебя! ..»
(стр. 289).
К рассказам «Из воспоминаний рядового Иванова» и «Надежда Ни­
колаевна» примыкает «Сказание о гордом Аггее» (1886). В «Сказании»
Гаршин воскрешает народную легенду о гордом Аггее, однако при пере­
работке делает ведущим ее мотивом мысль о самосовершенствовании и сми­
ренном служении «нищим и убогим».2 В противоположность народной
легенде в «Сказании» Гаршина Аггей, раскаявшись и поняв, что народом
нужно было править «кротко и мудро», тем не менее отказывается снова
стать правителем. Он уходит с «нищей братией слепых», так объясняя свой
поступок: «Не оставлю я слепых своих братий: я им и свет и пища, и друг
1 Е. М. Гаршин. Как писался «Рядовой Иванов». «Солнце России», 1913,
№ 13, стр. 5.
2 Об этом см.: Г. А. Б я л ы й. В. М. Гаршин и литературная борьба восьми­
десятых годов. Изд. Академии Наук СССР, 1937, стр. 136—141.


ГАРШИН

307

и брат. Три года я жил с ними и работал для них и прилепился душой
к нищим и убогим. Прости ты меня и отпусти в мир к людям: долго стоял
я один среди народа, как на каменном столпе, высоко мне было, но одиноко,
ожесточилось сердце мое и исчезла любовь к людям. Отпусти меня!»
(сТр. 311—312).
Мысль о «кротком отношении к жизни» («Воспоминания рядового
Иванова»), о деятельной любви, возродившей добро («Надежда Никог
лаевна»), образ правителя, увидевшего смысл жизни в прислуживании ни­
щим слепым, а не в управлении государством («Сказание о гордом
Аггее»), — всё это объективно свидетельствовало о проявлении в творчестве
Гаршина тенденций, близких к реакционной доктрине толстовства, — «не­
противлению злу насилием», хотя сам Гаршин категорически отрицал свою
приверженность к этой доктрине. В письме к брату от 4 апреля 1887 года
он писал: «Защищать драму Толстого и признавать его благоглупости и
особенно „непротивление“ — две вещи совершенно разные... Очень любя
Черткова, я в теоретических рассуждениях ни в чем с ним и с Т. не схо­
жусь. Многое в их речах мне прямо ненавистно (отношение к науке, напри­
мер): если ты этого не знал, можешь спросить у Черткова при случае: он
скажет тебе, что меня „ихним“ считать невозможно» (Ас. стр. 391).
Противоречивые тенденции в творчестве Гаршина: с одной стороны,
призыв к активной борьбе, а с другой — проповедь «кроткого» отношения
к жизни в духе «толстовства», являются результатом противоречивости
мировоззрения писателя. Гаршин признавал необходимость активной
борьбы с социальным злом, но осуждал при этом тактику индивидуаль­
ного террора, осуществлявшуюся в его время народниками,1 а других
реальных путей активной борьбы он не видел. В связи с этим Гаршин
создавал либо аллегорические образы борцов за свободу («Attalea prin­
ceps», «Красный цветок»), либо доводил своих героев только до приня­
тия решения стать активными борцами («Ночь», «Художники»), либо
воспевал людей, отдающих собственную жизнь за благо народа. Такой
образ он создал и в одном из последних своих рассказов «Сигнал»
(1887), предназначавшемся, как и «Сказание о гордом Аггее», для на­
родного чтения.
В этом рассказе озлобленной жестокости Василия противопоставлено
высокое человеколюбие стрелочника Семена, который, не задумываясь, соб­
ственной кровью смачивает флаг, чтобы остановить поезд, предотвратив
таким образом крушение и гибель сотен людей. Совершая свой подвиг,
стрелочник Семен думал о тех, кто ехал в третьем классе, где «народу
битком набито, дети малые».
«Заметки о художественных выставках» («Северный вестник», 1887,
№ 3), посвященные главным образом разбору картин Поленова «Греш­
ница» и Сурикова «Боярыня Морозова», являющихся центральными про­
изведениями выставки передвижников 1887 года, а также сказка для де­
тей «Лягушка-путешественница» («Родник», 1887, №7) были последними
произведениями Гаршина, напечатанными при его жизни.
В конце 1887 года состояние здоровья писателя резко ухудшилось.
Гл. Успенский в статье «Смерть В. М. Гаршина», видя главную причину
заболевания Гаршина в мрачных впечатлениях от реальной жизни России
70—80-х годов, так объясняет процесс неуклонного нарастания его психи­
ческого расстройства, предшествовавшего смерти: «Один и тот же еже1 См., например, письмо к Лорис-Меликову от 21 февраля. 188Q года.


308

ПРОЗА 70-80-х ГОДОВ

дневный „слух“ — и всегда мрачный и тревожный; один и тот же удар по
одному и тому же больному месту, и непременно притом по больному, и
непременно по такому месту, которому надобно „зажить“, поправиться, от­
дохнуть от страдания; удар по сердцу, которое просит доброго ощущения,
удар по мысли, жаждущей права жить, удар по совести, которая хочет
ощущать себя... вот что дала Гаршину жизнь после того, как он уже
жгуче перестрадал ее горе».1
19 марта 1888 года, чувствуя приближение безумия и не в силах с ним
бороться, в состоянии безудержной тоски Гаршин бросился в пролет лест­
ницы. 24 марта он скончался.

★
В историю русской литературы Гаршин вошел как мастер социально­
психологического рассказа, основной пафос которого — искоренение обще­
ственного зла. Этот тип рассказов писателя отличается эмоциональной
взволнованностью повествования. На эту особенность своего творчества
указывал и Гаршин в письме к В. Н. Афанасьеву от 31 декабря 1881 года:
«.. .что я писал в самом деле одними своими несчастными нервами и что
каждая буква стоила мне капли крови, то это, право, не будет преувеличе­
нием» (Ас., стр. 234).
Очень хорошо о человеке гаршинского склада сказал А. П. Чехов
в рассказе «Припадок», опубликованном в сборнике «Памяти В. М. Гар­
шина»:
«Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же
особый талант — человеческий. Он обладал тонким великолепным чутьем
к боли вообще».2
Другой отличительной чертой социально-психологических рассказов
Гаршина является их лаконичность. Сюжет рассказов строится так, что
в центре его стоит только одно событие, освещается один факт социальной
несправедливости, но это событие, этот факт изображаются таким образом,
что читатель приходит к мысли, что «весь строй жизни должен быть при­
тянут к ответу».3 Воспроизводя социальное зло в рассказе, Гаршин стре­
мился этим рассказом поразить читателя «в самое сердце», лишить чита­
теля покоя, заставить действовать, бороться.
Гаршин утверждал, что искусство «бесстрастное» («натурализм, про­
токолизм и проч.») не может быть правдивым искусством; для него нет.
писал он, «ни правды (в смысле справедливости), ни добра, ни красоты»
(Ас., стр. 357).
Высоко ценя творчество корифеев русского реализма — Толстого, Тур­
генева, Салтыкова-Щедрина, — Гаршин в то же время стремился открыть
новые возможности реалистического искусства.
Многообещающие перспективы развития русской литературы Гаршин
увидел в творчестве двух в то время начинающих писателей: Короленко и
Чехова.
«Читали Вы Короленко? — писал он С. Я. Надсону 20 декабря
1886 года. — Напишите мне о нем что-нибудь. Я ставлю его ужасно вы1 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. XI, стр. 479.
2 А. П Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. VII, Гослитиздат, М.,
1947, стр. 190.
5 Г. И. Успенский, Полное собрание сочинений, т. XI, стр. 477.


309

ГАРШИН

В. М. Гаршин.
Фотография. 1884.

соко и люблю нежно его творчество. Это — еще одна розовая полоска на
небе; взойдет солнце, еще нам неизвестное, и всякие натурализмы, боборыкизмы и прочая чепуха сгинет» (Ас., 375).
Не менее высоко Гаршин отзывался и о Чехове.1
1 См. воспоминания
стр. 119—121.

В. Л.

Фаусека

в

сборнике

«Памяти

В.

М.

Гаршина»,


310

ПРОЗА 70-80-Х ГОДОВ

Творческие поиски Гаршина были продолжены Чеховым и Короленко.1
Требование Гаршина страстности в искусстве, созданные им образы
свободолюбивых героев, вступающих во имя человечества в борьбу со
всем злом мира, — всё это свидетельствовало о вызревании новых тенден­
ций в русской литературе этого периода. Однако качественно новый этап
ее развития был определен впоследствии только творчеством первого про­
летарского писателя — А. М. Горького.

1 См.: Г. А. Б я л ы й. К вопросу о русском реализме конца XIX в. Труды юби­
лейной сессии, секция филологических наук, ЛГУ, 1946, стр. 294—317.


КОРОЛЕНКО


В. Г. Короленко.
Портрет работы Н. А. Ярошенко.


оосх

старой критической литературе Короленко нередко изображали
апостолом «всечеловеческой любви», сентиментальным певцом
жалости и «всеобщего примирения». Такого рода оценки иска­
жали подлинный облик писателя-демократа. Передовые совре­
менники высоко ценили в деятельности и творчестве Короленко сочетание
яркого художественного таланта и боевого гражданского темперамента.
Тонкий, изящный лирик, он умел в то же время быть мужественным бор­
цом. Мягкий и сердечный по натуре, он становился суров и непреклонен,
когда брался за оружие публициста. Это соединение мягкости и силы
сквозит в его произведениях и придает особую прелесть духовному облику
«честнейшего русского писателя В. Г. Короленко, человека с большим и
сильным сердцем».1
В своих статьях-воспоминаниях М. Горький с любовью нарисовал жи­
вой портрет Короленко, которого считал одним из своих учителей. «Мне
лично, — говорил М. Горький, — этот большой и красивый писатель ска­
зал о русском народе многое, что до него никто не умел сказать».2 Горь­
кий не раз говорил о том, что своей борьбой и творчеством Короленко
сыграл выдающуюся роль в деле «строения новой России».3
В условиях 80—90-х годов и в начале нового века Короленко высту­
пал как хранитель лучших заветов и традиций русской демократической
литературы. Всё это определило значение Короленко как одного из самых
крупных представителей русского критического реализма конца XIX—
начала XX века.

В

1
Владимир Галактионович Короленко родился в 1853 году в городе
Житомире Волынской губернии. Отец его был уездным судьей и отли­
чался неподкупной честностью, резко выделявшей его из среды чинов­
ников крепостного времени. Мать его была дочерью помещика среднего
достатка. В конце 60-х годов отец его умер в городе Ровно, оставив семью
без всяких средств. В это время будущий писатель был гимназистом
шестого класса Ровенской реальной гимназии.
Первые сознательные впечатления детства связаны были у Коро­
ленко с жизнью тихих городков юго-западного края, где служил его отец.
В той среде, где рос Короленко, жизнь текла медленно, не возбуждая
общественных вопросов, волнений и тревог. Вскоре, однако, это бездумное
отношение к существующему было нарушено слухами о предстоящей

1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 15, Гослитиздат, М.,
1951, стр. 245.
2 Там же.
8 Там же.


314

КОРОЛЕНКО

крестьянской реформе. Всеобщее ожидание неизбежных перемен, злобная
тревога помещиков-крепостников, глухие толки о крестьянских бунтах —
всё это будило мысль подростка и вносило в жизнь новые интересы. Этому
способствовало и польское восстание 1863 года. Среди близких к семье
Короленко людей были участники восстания; иные из них погибли, другие
понесли тяжкие наказания.
Громадное влияние оказывала на Короленко-гимназиста передовая
русская литература. Поэзия и публицистика революционной демократии,
романы Тургенева о новых людях, повести и рассказы из крестьянской
жизни приковывали к себе мысль и воображение, заставляли думать о рус­
ском народе и его судьбе, о передовой русской интеллигенции с ее широ­
кими демократическими стремлениями. «Статьи Добролюбова, поэзия
Некрасова и повести Тургенева несли с собой что-то, прямо бравшее нас
на том месте, где заставало», — писал Короленко в «Истории моего совре­
менника».1
В продолжение всей молодости Короленко Белинский и особенно
Добролюбов оставались для него высшими авторитетами, а Тургенева,
по его собственному признанию, он любил «фанатично». В значительной
мере под влиянием тургеневского Базарова пошатнулась детская рели­
гиозность Короленко. Базаров был для него типом нового человека: в его
спокойном отрицании Короленко видел такую же силу и устойчивость,
как в спокойной вере своего отца. Базаров был воспринят как живое лицо
в противоположность схематическим «светлым личностям» в романах
Мордовцева и Омулевского.
В ровенскую гимназию, где Короленко обучался с 1866 года, дошли
отголоски и новых философских идей. В разговорах молодежи звучали
великие имена Дарвина, Писарева, Сеченова, упоминались также имена
Бокля, Бюхнера и Фохта. «Мысль есть выделение мозга, как желчь есть
выделение печени». «Человек — машина и химический препарат вместе».
Эти популярные тогда положения материализма (в его вульгаризирован­
ной форме) вырывались в жару горячих споров, и Короленко чувствовал,
что они направлены против обветшалых идеалистических представлений.
В 1871 году, окончив гимназию, Короленко поступил в Петербург­
ский технологический институт. Два первых студенческих года прошли
в тяжелой борьбе с нуждой и голодом. В 1873 году Короленко перешел
в Петровскую сельскохозяйственную академию в Москве. Развернувшееся
народническое движение захватило его. Он увлекается Лавровым, читает
программную народническую литературу и готовится к «хождению
в народ».
В 1876 году Короленко был исключен из Академии за подачу кол­
лективного заявления студентов и затем выслан. Так началась его
ссыльная «карьера». Вся молодость Короленко прошла в скитаниях по
тюрьмам, ссылкам и этапам. В 1879 году он был арестован по подозрению
в «сообществе с главными революционными деятелями» и выслан сперва
в Глазов, а оттуда в «лесную глушь» — в Березовские Починки. За мни­
мую «самовольную отлучку» его направили в Восточную Сибирь, но
с дороги возвратили в Пермь и отдали под надзор полиции. В эти годы
Короленко добывал средства к существованию сапожным ремеслом,
а в Перми он служил также табельщиком и письмоводителем на железной
дороге. В 1881 году за отказ от присяги Александру III Короленко был
1В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. VI, изд. «Правда», М., 1953,
стр. 238. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1953). Ссылки на другие
источники оговариваются особо.


КОРОЛЕНКО

315

сослан в Якутскую об­
ласть, где и прожил три
года, занимаясь землепа­
шеством.

2
Уже в студенческие
годы Короленко увидел
«гниль,
разложение
и
ложь» русского самодер­
жавного строя. Однако те
формы борьбы с этим
строем, которые намети­
лись у его революционных
современников в середине
70-х годов, во многом не
удовлетворяли его, вызы­
вали в нем серьезные со­
мнения и внутренний раз­
лад. С образом настоя­
щего революционера у Ко­
роленко связывалось пред­
ставление о «неясном, но
заманчивом участии в сти­
хийной жизни миллионной
Старинная башня в Якутске. Рисунок
рабочей массы» (VII, 45).
В. Г. Короленко. 1881.
Именно этой черты он не
находил у своих революционно настроенных друзей и сверстников. Кон­
спиративные организации народников поразили его своей замкнутостью и
разобщением с народными массами. Впоследствии в «Истории моего со­
временника» Короленко так назвал главу, посвященную народническому
движению: «Трагедия русской революционной интеллигенции. Борьба без
народа».
Он стремился к сближению с народом во что бы то ни стало, даже
в тех случаях, когда народ не разделял революционных стремлений
интеллигенции. По собственному признанию Короленко, он сочувственно
воспринимал в то время туманную полумистическую теорию Златовратского, теорию «народной мудрости». Народничество этого типа требовало
от интеллигента полного отказа от своей личности, полного растворения
в народной массе и по существу пассивного примирения даже с чертами
отсталости и покорности в крестьянской среде.
Подчинение Короленко этим теориям Златовратского было кратко­
временно: оно глубоко противоречило активному, боевому темпераменту
писателя. Настоящими людьми для него и в пору увлечения «народной
мудростью» были всё же активные революционеры, хотя он и не раз­
делял их «безнародной» тактики.
Эти противоречивые общественные настроения Короленко отразились
в его раннем рассказе «Чудная» (1880). С нескрываемым восхищением
рисует в нем Короленко образ ссыльной барышни-полуребенка, слабой
физически, но сильной духом, стойкой и непримиримой. В то же время
Короленко отмечает в своей героине черты «сектантства» и нетерпимого
отношения к народу, «неведающему, что творит». Темный, отсталый, но


316

КОРОЛЕНКО

жалостливый и гуманный человек из народа, случайно попавший на жан­
дармскую службу, для нее такой же враг, как и те, чьим слепым орудием
он является. Устами Рязанцева Короленко спорит со своей героиней,
упрекая ее в сектантстве и как бы предостерегая своих революционных
друзей против отдаления от народа. Для автора перерождение жандарма
Гаврилова под влиянием симпатии к ссыльной барышне — это живое
свидетельство того, что нет непроходимых граней между самыми темными
слоями народа и самыми передовыми представителями интеллигенции.
Разумеется, при всем своем увлечении теорией «народной мудрости»
Короленко был далек от того пассивного духа, которым были пропитаны
«туманности Златовратского». Он был внутренне близок к тем людям,
которые вызывали в нем несогласие и в то же самое время — восхищение.
Освобождение от ложной теории созревало в сознании Коро­
ленко, и эта внутренняя борьба разрешилась в Якутской ссылке зимой
1882 года, когда Короленко понял, что, подчиняясь пассивным настрое­
ниям Златовратского, он не был до конца искренен и честен перед самим
собой. «Эта неопределенная „народная мудрость0, — решил он, — привела
меня к туманностям Златовратского, а теперь приводит к тому, против
чего возмущается все мое непосредственное чувство: к смирению, к покор­
ности. .. Чувство смирения, к которому звал Златовратский, вызывало
во мне одно возмущение» (VIII, стр. 300)Кризис 1882 года развязал Короленко руки для активной борьбы
против самодержавно-полицейского режима.
Ожидая от «народной мудрости» чуда внезапного обновления жизни,
Короленко одно время подавлял в себе свои писательские склонности.
Теперь же мечты о литературной борьбе вспыхнули с новой силой, о чем
рассказано в «Истории моего современника» в главе «На Яммалахском
утесе», которую Короленко очень ценил.
«Эта глава, сделавшая меня писателем. После этого я написал „Сон
Макара0»,1 — сказал Короленко в одном из поздних своих писем, ука­
зывая тем самым на большое значение этого произведения в своем идей­
ном развитии.

3
Основное в образе Макара — это «надежда», которую не сумели убить
в нем ни одуряющий труд, ни страшные морозы, ни то одичание, к кото­
рому привела его жизнь. Лейтмотив «надежды» Короленко проводит
через всё движение сюжета и придает ему особую силу в финальной
сцене суда. Здесь с полной очевидностью раскрывается и внутреннее
содержание этого мотива. «Надежда» обозначает кончающееся терпение,
возникающее у Макара сознание чьей-то чужой вины за его жалкую
жизнь, начинающийся протест.
В записной книжке 1884 года сохранился набросок финальной сцены,
не вошедший в журнальный текст, по всей вероятности, из цензурных
соображений. В этом отрывке Макар перед лицом великого Тойона ста­
новится не жалок, а страшен и жесток. Он грозит развеять праведников,
«как веял при жизни мякину, пуская ее по ветру... и... засучивает рукава,
готовясь вступить в драку...». Он знал, что при этом ему страшно доста­
нется, но даже в этом находил какую-то жестокую отраду: если так,—
1 Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Архив
В. Г. Короленко (письмо к А. Б. Дерману от 8 сентября 1921 года).


КОРОЛЕНКО

317

пусть его бьют. «Пусть бьют его на смерть, потому что и он будет бить...
тоже на смерть».1
Короленко придавал большое значение этому эпизоду и возвращался
к нему при последующих переработках рассказа. В несколько смягченной
форме он восстановил этот эпизод в первом томе своих «Очерков и рас­
сказов» (1886). На суде великого Тойона торжествует не божественная
справедливость: вначале всё клонится к осуждению Макара, и если бы
в его душе не вспыхнул справедливый гнев, не было бы и того чуда,
которым завершается рассказ.
Отказавшись от теории «народной мудрости», Короленко не утратил,
подобно многим народникам, веры в возможность возрождения Макаров.
Он только яснее увидел страшную силу привычки крестьянина к темному
укладу своей жизни. Но в то же время он подсмотрел ростки возникаю­
щих желаний и назревающего гнева и в этом увидел залог возможного
движения и борьбы.
Образ Макара, свободный от идеализации в духе Златовратского,—
это ценный вклад в реалистическую литературу о крестьянстве. Вместе
с тем рассказ, представляющий собой большое достижение реалистиче­
ского мастерства Короленко, задуман автором как рассказ фантастиче­
ский. Картина сна, центральная в рассказе, разработана в духе сказочной
фантастики и романтической символики. Это — не реальный сон самого
Макара, а «сон» его автора, символизирующий неизбежность торжества
социальной справедливости. К реальному Макару, объякутившемуся рус­
скому крестьянину, восходит только этнографичность представлений, всё
остальное является преднамеренным авторским отступлением от бытовой
правды. Самый факт «воскресения» Макара трактуется автором как некое
ожидаемое чудо, ломающее все обычные представления о забитом кре­
стьянине. Возрождение Макара относится не к нынешнему дню, а к гря­
дущим временам, поэтому бытовая правда была здесь недостаточна.
Поэзия «надежды» требовала лишь реалистического обоснования возмож­
ности самого «чуда», а ожидаемое осуществление этой возможности должно
было быть изображено в тонах торжественных, величавых, романтических.
По мере того как близится час торжества Макара, действительность теряет
свои реальные очертания, романтические тона всё заметнее окрашивают
повествование и достигают особой силы в картине солнечного восхода,
подготовляющей финальную сцену суда.
Короленко всегда стремился не говорить «формулами» то, что можно
сказать образами. Когда это ему не удавалось, его мучила «художествен­
ная совесть». Вопрос о соотношении образов и формул был трудным
вопросом не для одного Короленко, а для многих писателей периода
60—80-х годов. Опасение идейной двусмысленности, недосказанности,
неопределенности вызывало у писателей демократического лагеря потреб­
ность в дополнении образов формулами. Эта потребность была и у Коро­
ленко, она сказалась, например, в «Чудной» — в диалогах на социальные
темы и в образе Рязанцева, самое появление которого было продиктовано
желанием ввести в повествование прямого выразителя авторской мысли.
Однако, горячий поклонник Тургенева, Короленко всегда стремился избе­
гать прямолинейных формул. В «Сне Макара» романтическая символика,
выражавшая предчувствия и надежды автора, заняла место «формул» и
устранила необходимость прямых рассуждений и логических формули­
1В. Г. Короленко. Записные книжки (1800—1900). Гослитиздат, М., 1935,
стр. 103.


318

КОРОЛЕНКО

ровок. Усложняя реалистическую систему Короленко, элементы роман­
тики не противоречили методу реализма; они опирались на «возможную
реальность». Это понятие появилось в дневнике Короленко через несколько
лет после написания «Сна Макара». В его художественном сознании оно,
очевидно, присутствовало значительно раньше.

4
Отбыв якутскую ссылку, Короленко осенью 1884 года вернулся
в Россию и вскоре поселился в Нижнем Новгороде (1885—1896). Из
Сибири он увозил с собою наброски незавершенных работ, новые планы
и то особое настроение, которым отмечается конец большого жизненного
этапа. В его сознании потускнели «некоторые рациональные схемы»,
«зато, — писал Короленко, — сильно выиграло и осмыслилось многое, что
я прежде считал чисто бессмысленным и стихийным». Жизнь вместо
«стройного концерта» представлялась ему теперь «могучим грохотом и
гулом морского прибоя, в котором, однако, есть своя гармония». И в эту
гармонию он решил внести «всю свою мысль... и негодование, и борьбу,
и надежды».1
В свете этого настроения были осмыслены писателем прежние впе­
чатления и наблюдения из сибирской жизни. Отказ от «рациональных
схем» старого народничества и пробуждение интереса к тому, что раньше
представлялось «бессмысленным и стихийным», заставили Короленко
обратить особое внимание на отщепенцев общества, «гулящих» людей,
бродяг. Сибирская жизнь в изобилии давала ему интересные и значи­
тельные образы этого рода, но ранее он не мог придать этим «стихийным»
людям серьезного значения, не мог найти им места в рамках старых догм.
Теперь, в свете нового понимания жизни, как «нестройного грохота мор­
ского прибоя», эти фигуры приобрели особый интерес и осветились роман­
тическим светом. Автор увидел в них воплощение стихийного свободолю­
бия, инстинктивных порывов к «вольной волюшке». «Он <бродяга> — во­
площенная надежда, ее носитель, ее рыцарь», — говорит Короленко в своем
очерке «Содержающая», 1886.2
В рассказе «Соколинец» (1885) он рисует целую эпопею отчаянной
бродяжьей борьбы за волю. Это рассказ о невероятных трудностях, почти
сверхчеловеческой хитрости, изворотливости и упорстве сибирских бродяг
в их стремлении пожить человеческой жизнью, подышать вольным воз­
духом тайги. Самые яркие романтические черты бродяжьей вольницы —
неукротимое свободолюбие, своеобразное чувство чести и лютая бродяжья
тоска — воплощены здесь в образе старого бродяги Бурана. В жизни
бродяги много лишений и страданий, но рассказ о ней запечатлевается
не этими сторонами, а «поэзией вольной волюшки», «призывом раздолья
и простора, моря, тайги и степи» (I, стр. 148).
Рядом с образами бродяг в сибирских рассказах («Соколинец»,
«Федор Бесприютный», 1887, «Черкес», 1888) могут быть поставлены
воры и нищие, галерея которых выведена в рассказе «В дурном обществе»
(1885). Подобно сибирским бродягам, они горды, независимы и наделены
чувством собственного достоинства. Эти «демократы-разночинцы», как
1 Владимир Короленко, Полное собрание сочинений, посмертное издание, т. XV,
Госиздат Украины, 1923, стр. 165.
2 В Г. Короленко. Сибирские очерки и рассказы, ч. I. Гослитиздат, 1946,
стр. 322.


КОРОЛЕНКО

319

они названы в черновой редакции рассказа, «окидывали обывательское
существование беспокойно-внимательными взглядами, от которых многим
становилось жутко» (II, стр. 11).
Рисуя отщепенцев общества, Короленко прекрасно понимает практи­
ческую бесплодность их стремлений и стихийного протеста. Ему дороги
не результаты их борьбы, а самые стремления и свободолюбивые порывы,
враждебность «порядочному» обществу. Он не воспринимает своих новых
героев как социальную силу и не ставит, рисуя их, вопроса о путях обще­
ственного преобразования. Эти пути не ясны для него. Отказавшись от
«рациональных схем» обновления общества, он ищет разбросанные зерна
свободолюбия, непокорства, борьбы, которые когда-нибудь дадут свои
всходы.

5
Эти произведения создавались в период разложения народничества,
когда в народнических кругах широкой волной распространялись настрое­
ния отказа от освободительной борьбы, когда многие представители демо­
кратической интеллигенции подпали под влияние толстовской проповеди
«непротивления».
Такие настроения вызывали у Короленко раздражение и стремление
к отпору. В своем дневнике 1888 года он презрительно говорит о «тепе­
решнем жалком и захудалом народничестве». «В лице „Русского богат­
ства“,— добавляет он, — народничество вопиет о „непротивлении“».1
«Сказание о Флоре» (1886) прямо направлено против толстовского
«непротивления» и против аналогичных тенденций в народничестве.
«Сказание» говорит о вооруженном восстании иудейского народа против
римлян, но в нем слышатся ясные намеки на борьбу русских революцио­
неров 70-х годов. Короленко не поднимает старого спора о «безнародной
революционности» и прославляет память тех, кто «исполнял свой долг,
сопротивляясь насилию», чья смерть «служила правому делу» (II, 197).
Рисуя в тонах презрительной насмешки «кротких есеев», он противо­
поставляет им даже тех борцов, которые «сами погибли добровольно,
предпочитая смерть рабству» (II, 189).
В противовес толстовскому положению о «пользе кротости» он вы­
двигает свой тезис о благоразумии противоборства и вооруженного отпора.
Римские воины только тогда возроптали против насильнической политики
своих военачальников, когда сотни их товарищей пали от руки мятежных
иудеев, «звеня щитами и окровавленное оружие валяя в пыли» (II, 187).
Вождь восставших, рыцарь «гневной чести», гуманный и мужествен­
ный Менахем, сын Иегуды, такими словами доказывает неизбежность и
законность насильственной борьбы с насилием: «Сила руки не зло и
не добро, а сила; зло же или добро в ее применении. Сила руки — зло,
когда она подымается для грабежа и обиды слабейшего; когда же она
поднята для труда и защиты ближнего — она добро... Огонь не тушат
огнем, а воду не заливают водой. Это правда. Но камень дробят камнем,
сталь отражают сталью, а силу — силой...» (II, 192).
Менахем твердо знает, что закон сопротивления есть в то же время
и закон человечности, что только в результате кровавой борьбы с угне­
тателями «исчезнет насилие, народы сойдутся на праздник братства, и
никогда уже не потечет кровь человека от руки человека» (II, 197).
1 Владимир Короленко. Дневник, т. I. Госиздат Украины, 1925, стр. 172, 175


320

КОРОЛЕНКО

6
Пересмотр старых «рациональных схем», стремление к более слож­
ному пониманию жизни вызывают у Короленко усиленный интерес
к человеческой психике, к самым тонким и скрытым ее сторонам; воз­
никает также интерес и к общим философско-биологическим концепциям
жизни.
Эти новые тенденции нашли свое выражение в «Слепом музы­
канте» (1886), не случайно этот рассказ в первой редакции имел подзаго­
ловок «Психологический этюд».
Основной вопрос, который Короленко поставил в «Слепом музы­
канте», — это вопрос о том, может ли человек тосковать по неизведан­
ному и недостижимому или же его стремления ограничиваются узкими
пределами его личного опыта. Короленко утверждает в «Слепом музы­
канте» не только возможность, но и неизбежность стремления к свету,
к полноте человеческой личности. Развитие личности Петра Попельского —
это различные формы ^прекращающегося протеста против слепой сти­
хийной силы, ограничившей горизонт его возможностей.
Внутренне живой и жизнеспособный человек не может довольство­
ваться урезанным счастьем. Он будет порою впадать в отчаяние, преда­
ваться слепому страданию, мучить себя и других, но всё же он будет бо­
роться за свое право на счастье и свет.
Этот мотив уже звучал в «Сне Макара» и в других сибирских рас­
сказах. В «Слепом музыканте» Короленко подошел с другой стороны
к тому же вопросу, который он поднимал неоднократно, — о невозмож­
ности, о нравственной недопустимости примирения с жизненными обстоя­
тельствами, угнетающими человека.
По мысли Короленко, в сознании человека должны найти место
реальные общественные противоречия — между богатством и нищетой,
между обеспеченной жизнью меньшинства и страданиями народной
массы.
Здесь кончается роль инстинктивных порывов и вступает в свои
права рациональное общественно-педагогическое воздействие. Воспитатель
слепого Петра, гарибальдиец Максим, смущенно отступавший перед
«толчками природы», оказывается тут вполне на высоте положения. Если
инстинктивные, иррациональные порывы к свету выражали как бы голос
человеческого рода, то в рационалистических принципах Максима —
«обездоленный за обиженных» — находят свое отражение требования
передовых слоев современного общества. «Толчки природы» сыграли
огромную роль в жизни Петра, но в то же время сами по себе они при­
вели его лишь к обостренному ощущению личного горя, к слепому эгои­
стическому страданию.
Нравственное прозрение слепого музыканта завершилось лишь тогда,
когда он сумел побороть эгоистическое страдание и претворить его
в активное сочувствие слепому и зрячему горю других людей, обездо­
ленных не только природой, но и социальными условиями.
«Слепой музыкант» подвергался многократным переработкам. В по­
следней редакции рассказа (1898) Петр «выбирает свою судьбу»: он
уходит к слепым нищим, делит с ними тяжести и лишения их жизни, поет
вместе с ними мрачные песни и затем вносит эти тягостные напевы в свои
музыкальные
импровизации.
разрушая
эгоистическое
равнодушие
общества.


КОРОЛЕНКО

321

«Слепой музыкант» говорит о том, что никто, ни при каких обстоя­
тельствах не имеет морального права на освобождение от общественной
борьбы. Борьба — вечный закон жизни. Даже при самых неблагоприятных
условиях должна быть найдена форма осуществления этого непреложного
закона.
В период общественной реакции 80-х годов многие оправдывали себя
тем, что бороться будто бы невозможно, а в своих страданиях видели
своеобразную трагическую «заслугу». Короленко показал, что в пассив­
ном страдании нет ни заслуги, ни трагизма, потому что оно слепо и эгои­
стично. Заслуга — в преодолении страданий, в борьбе за счастье, не
только личное, но и общественное.
В октябре 1919 года, выступая в Туле на митинге, посвященном
обороне города от наступавших белогвардейцев, М. И. Калинин вспомнил
о «Слепом музыканте» Короленко. Он сказал: «Величайший художник
слова Короленко в своем „Слепом музыканте“ ясно показал, как пробле­
матично, непрочно это отдельное человеческое счастье. Если, товарищи,
в мирное время столь неустойчиво счастье каждого человека и так под­
вержено оно случайностям, то в настоящий момент, в момент гражданской
войны, когда погибают тысячи людей, личного счастья вне борьбы нет».*1

7
Во время работы над «Слепым музыкантом» Короленко рассматри­
вал свое произведение, как экспериментальный этюд, в котором свобода
художественного вымысла сочетается со строгими принципами научного
анализа. Он указывал на то, что основной круг идей, разработанных
в «Слепом музыканте», сложился у него под влиянием научных сочи­
нений. «... в такой работе, — писал он Г. А. Мачтету, — художественно­
творческий процесс тесно связывается и идет параллельно с аналитиче­
ской мыслью, работающею по строгим приемам научного анализа, только,
конечно, художник значительно свободнее в гипотезах».2
Свобода писателя в построении гипотез придала рассказу Короленко
своеобразный художественный колорит. Мир, показанный сквозь призму
восприятия слепого, мир, лишенный красок и линий, приобрел оттенок
чего-то «смутного, неопределенно грустного и туманно-меланхолического»,
наполненного «шелестом листьев, шопотом травы или неопределенными
вздохами степного ветра» (II, 121). Выключение зрительных образов при­
вело к усилению звуковой, музыкальной стороны произведения. Даже
пейзаж приходилось рисовать исключительно средствами звуковых
образов.
Что же касается центрального мотива повести — непобедимого стрем­
ления к «свету», победоносной борьбы со стихийными слепыми силами,
с ущербленностью и неполнотой жизни, — то этот мотив приобретал
характер романтико-героического символа.
Через много лет после написания «Слепого музыканта» Короленко
сам отметил романтический характер своего произведения. «Да, мы тоскуем
часто по невозможному, и были целые полосы жизни, когда эта тоска
(например, по голубому цветку Новалиса) налагала печать на целые поко­
ления. Теперь, когда я могу перечитывать „Сл<епого> музыканта“ уже
как читатель, я вижу, что в нем отразилось романтическое настроение
1 М. И. Калинин о литературе. Лениздат, 1949, стр. 156.
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. III, Гослитиздат, М., 1936, стр. 11.


322

КОРОЛЕНКО

моего поколения в юности и в этом его своеобразный и живой колорит», —
писал Короленко в 1917 году.1
Споря со своим критиком, слепым приват-доцентом Щербиной, отри­
цавшим неизбежность тоски по свету у слепорожденных, Короленко писал:
«Если на место Щербины, так счастливо наделенного спокойным и реаль­
ным темпераментом и попавшего в благоприятные (по-своему) условия, —
Вы поставите натуру художественную, в романтическое время и в роман­
тической среде, — то будет совершенно понятно, что стремления романти­
ческих поколений, принимавшие формы тоски по голубом цветке или
исканий „синей птицы“, — у моего слепого легко и естественно выли­
ваются в мечту: „хочу видеть“».2*
Появление романтических элементов в реалистическом искусстве
Короленко 80-х годов не было случайностью. Короленко много думал
в то время над соотношением реализма и романтики. В своей борьбе
с реакционными течениями эпохи он опирался на «возможную реаль­
ность», на оптимистическую гипотезу. Реальная жизнь в данный момент
не открывала перед ним желаемых перспектив; поэтому, считал он, худож­
ник не может ограничиться только верностью изображения, он должен
вносить в свою картину мира надежды, мечты и предчувствия. Натура­
листы говорили о «беспощадной правде» своих писаний, Короленко же
считал натурализм направлением пессимистическим, бездейственным и
антигероическим. В дневнике и письмах 80-х годов он часто говорит
о «крайностях» реализма, имея в виду прежде всего новейший француз­
ский реализм в духе Золя. Его смущает именно антигероический характер
этого реализма, «...реализм Золя..., — пишет он, — отрицает самую воз­
можность героизма в человечестве и малое отожествляет с низким»?
Но и старый романтизм с его культом героической сильной личности
также представляется Короленко направлением односторонним, так как
«романтизм лишает этого героизма массу и всю его сумму, все результаты
приписывает исключительно своему возлюбленному герою».4 Давний про­
тивник «безнародной революционности», Короленко отказывается при­
знать героизм личности вне связи с героизмом масс. «Они <герои> про­
дукт массы и потому могут совершать подвиги героизма, что масса пони­
мает в их время и ценит героизм больше, чем в другие времена».5
«Таким образом, — заключает Короленко, — открыть значение лич­
ности на почве значения масс — вот задача нового искусства, которое
придет на смену реализму». «Мы признаем и героизм, — говорит он да­
лее. — И тогда из синтеза реализма с романтизмом возникает новое
направление художественной литературы. . .».6
Стремясь приблизить новую эру в искусстве, Короленко отрицал
бесперспективное отображение жизни, утверждал обязанность писателя
в реакционные эпохи противостоять общему течению и сочувственно по­
вторял слова Дон-Кихота: «Лучше хорошая надежда, чем плохая дей­
ствительность».7
Параллельно с разработкой эстетических проблем у Короленко идет
и напряженная философская работа.
1 В Г. Короленко, Избранные письма, т. III, стр. 257.
2 Там же, стр. 259.
8 Там же, стр. 19.
4 Там же, стр. 20.
5 Там же, стр. 21.
•Там же, стр. 29.
7 Владимир Короленко. Дневник, т. I, стр. 188.


КОРОЛЕНКО

323

В. Г. Короленко.
Фотография. 1890-е годы.

Неудовлетворенность бездейственным отношением к миру приводит
его к пересмотру своих старых философских воззрений, сложившихся под
воздействием механистического материализма. На протяжении 80-х и
90-х годов Короленко пишет несколько рассказов, посвященных именно
этой философской теме («Ночью», «С двух сторон», незаконченный рас­
сказ «Чужой мальчик», «Тени», «Необходимость»). Он ясно видит, что
«необходимость» в ее механистическом понимании не перебрасывает ника­
ких мостков к свободе и справедливости. «Сложение и разложение — вот
сущность жизни и смерти, и тут нет ни справедливости, ни любви, ни
надежды, а есть только процесс», — говорит герой «Чужого мальчика»
(1889), выражая взгляды самого автора.1
Однако при всей неудовлетворенности механистической теорией Коро­
ленко в своих поисках более сложного мировоззрения остается на почве
именно той теории, которую отвергает. Он обращается лишь к тем слабым
и внутренне противоречивым ее сторонам, которые, будучи доведены до
1 Владимир Короленко, Полное собрание сочинений, посмертное издание,т. XV,
стр. 122.


324

КОРОЛЕНКО

своего логического конца, открывают пути для идеализма и религии.
Философские рассуждения его героев и, как свидетельствуют дневники
писателя, его собственные рассуждения складываются примерно так: если
дух ничем принципиально не отличается от материи, если сознание есть
не что иное, как комбинация материи и силы, то как вечна материя,
так же вечен дух, вечно сознание. «... и если есть форма сознания —
человек, мыслящий всю природу, — то нет ли формы, которая мыслит его
самого? ..» («Чужой мальчик»).
Так, стремясь остаться на почве материализма («Я беру материализм
целиком»), Короленко пришел к идеалистической концепции «мирового
сознания» и фактически к мысли о бессмертии души, этому древнему
суеверию, по выражению Энгельса.

8
В нижегородский период Короленко не раз обрывал свои беллетри­
стические работы ради боевой публицистики и практической обществен­
ной деятельности.
«... он отдал энергию свою непрерывной, неустанной борьбе против
стоглавого чудовища, откормленного фантастической русской жизнью»,1 •—
писал о нем М. Горький. Во главе небольшого кружка прогрессивных
деятелей из среды местной интеллигенции Короленко начинает борьбу,
по его собственному выражению, с «дворянской эрой» в политике и эко­
номике, с «дворянской диктатурой».
Крепостническая политика Александра III, политика контрреформ
с полной наглядностью обнажила свой реакционно-дворянский характер.
На конкретных примерах местной провинциальной жизни Короленко
вскрывал истинный «мужиконенавистнический» характер правительствен­
ной политики. Многочисленные его корреспонденции были посвящены
разоблачению самоуправства дворянского сословия, его безнаказанности,
хищничеству, презрению к гласности; они были направлены против всяче­
ских «затхлых анахронизмов» русской жизни. Газетные корреспонденции
Короленко, написанные по конкретным поводам, неизменно подводили
к общим вопросам экономики и политики.
Особенное значение приобрела его деятельность во время голода
1891 года и выросшая на этой основе книга «В голодный год» (1892).
Правительство поспешило объявить голод выдумкой неблагонадежных
элементов и всячески стесняло общественную помощь голодающим
крестьянам.
Основная мысль, которая проходит через всю книгу Короленко,—
это мысль о том, что правительственная политика во время голода является
продолжением политики, приведшей к голоду. Так перед Короленко воз­
ник вопрос о дворянской реакции и крепостнических пережитках в де­
ревне, заложенных, по мысли автора, в самом замысле и осуществлении
«великой реформы». Частичные исправления здесь недостаточны, необхо­
димо вернуться к испорченной крепостническими пятнами картине, при­
том не для одной только ретуши, а для смелых поправок.
«...эксплуатация — это что, это еще самое мягкое слово. Нет,—
систематическая ненависть и презрение к мужику, возведенные в принцип,
затем — террор над остальными недворянскими классами и полная власть
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 15, стр. 50.


325

КОРОЛЕНКО

Ç

h !^£$ьр> fawtœù/ fj^'f

A ftÿMïdù' ttfliïtrf'-Z'M, & 4-

Лл^?^/

Х#еауе&&4, *Жм<Ж ytottw?, £ы^&г &

tibfaU uufaté ,Мш ^&r£&/ ë>

-

/ÿto&p*#?

-

ÿœfâtfd) wfyttfßi fittest Jfaÿé&L ^<Ш

tfivX v

^г’ - -

cdffiitMÛ

t^frfy^...- ÂugcOU>V &?#*&£<*& H,fal4&/fi tf'faf/,- Ъь&фЗ,
ëflUH/tÿè fl^^/t^. £&M*Z fl-lfëëfa£&{daV
tytf...

Мила? t# /ам fy'M'œj#

^lfluaa/d- f&

/&&&*>

##> f

У

гЯ^4&'

?ÿ£

Ш)

&Uftya</fl && œÿ&Æcflàf’

ÏÏiïMw fa&Aty téw
ty#4 flw fa#

0&ыа^2

&WfaWÿf*

/£a^

tytâ

/t+f, t# *$&&£

Hfa. Нгх? y'jfa&atf

Vlfo / tëfa ^/4^' täföfafa

X/frfà

*/L££

ГЯ#7М.*? fif

«По поводу доклада священника Блинова (Мултанское дело)».
Автограф В. Г. Короленко.

в руках»,1 — так охарактеризовал Короленко в одном из писем этой поры
политику «дворянской эры», приведшую деревню к страшному обни­
щанию.
Народное озлобление и попытки крестьянского протеста против
«шайки полуразорившихся дворянчиков» нашли свое отражение в книге
Короленко лишь в меру цензурных возможностей. «Я едва провел указа­
ние на то, что слышал на сходах „глухой ропот“, тогда как в действи­
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. II, 1932, стр. 49.


326

КОРОЛЕНКО

тельности в народе кипит уже пламенная ненависть против этих „гос­
под“...»,— записал он в своем дневнике 7 ноября 1893 года.1
Зато с большой силой удалось Короленко показать в своих очерках,
что крепостническая реакция не сломила народного духа и не изменила
народного характера. Призраки голодной смерти, нависшие над деревней,
всколыхнули в народе благородные чувства солидарности и гуманные
порывы удивительной нравственной красоты. В главе «Христовым име­
нем» Короленко показал настоящую вспышку народной благотворитель­
ности и взаимопомощи в те страшные дни, когда «народ тянулся из по­
следнего, до сбора хлеба, — крестьянская Русь изнемогала, а нищен­
ствующая переживала самое тягостное время».2 Во время голода народ
не потерял бодрости, мужества и чувства самоуважения. Вот почему голод
не только не разрушил твердой веры Короленко в неизбежность народ­
ного возрождения, но еще больше укрепил ее.

9
В начале 90-х годов в общественной жизни страны произошли значи­
тельные изменения. Усилилось брожение и недовольство в крестьянстве,
росло рабочее движение, которое будило всю страну, оживилась деятель­
ность демократической интеллигенции. Россия была накануне нового все­
народного подъема. Изменившаяся общественная атмосфера отразилась
и в творчестве Короленко, прежде всего в его знаменитом рассказе о ветлужском перевозчике Тюлине — «Река играет» (1892). Безалаберный и
«стихийный» Тюлин был воспринят автором как символ пробуждения
дремлющих сил народа. Правда, Тюлин порожден неспешной, почти непо­
движной жизнью, он неотделим от простодушных кудрявых березок, от
деревянной церковки на пригорке, с надписью на столбе: «Пожертвуйте,
проходящий, на колоколо господне», — от всей ветлужской природы.
Его обычная лень и апатия, комическая похмельная тоска, неповорот­
ливость и сонливость — всё обличает в нем жителя «пустынных мест».
Зато в нем есть и черты огромной притаившейся силы; более того, мы
видим в нем и пробуждение этой силы. В минуты опасности он преобра­
жается. его обычно лукавый взгляд становится решительным и твердым,
голос его звучит крепко и властно: он заставляет себе повиноваться; его
сын смотрит на него сверкающими от восторга глазами; он внушает
невольное уважение. Рассказ о ветлужском перевозчике насыщен вну­
тренним движением. «Стихийный» человек выходит из состояния при­
вычной апатии, а тихая, пустынная, наивная Ветлуга приходит в движе­
ние, плещет, торопится, покрывается белыми клочьями пены, «играет».
Работа Короленко над рассказом шла в 1891 году, в разгар прави­
тельственной «борьбы с голодающими», в атмосфере исступленной клеветы
на народ, крепостнических обвинений народа в пьянстве и лени. На за­
щиту народа против крепостников и «разувателей» Короленко выступил
в «Голодном годе». Защита русского народного характера явственно чув­
ствуется и в образе Тюлина.
Большое обобщение, заключенное в нем, раскрыто в ряде высказы­
ваний Горького. Для него Тюлин всегда был типическим образом кре1 Владимир Короленко. Дневник, т. II. 1926, стр. 185.
2 В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, т. V, изд. А. Ф. Маркса,
СПб., 1914, стр. 167.


«В голодный год». Автограф В. Г. Короленко.


238

КОРОЛЕНКО

..РЪКА ИГРАЕТЪ“.
(Эскиза изб дорожного альбома)т
1.

Проснувшись, я долго не могъ сообразить, гдЪ я...
Надо мной разстилалось голубое небо, по которому тихо плыло
и таяло сверкающее бЪлое облако. Закинувъ нисколько голову, я
могъ видеть въ вышин!» темную деревянную церковку, наивно
глядевшую на меня изъ-за зеленыхъ деревьев^. съ высокой кру­
чи. Вправо, въ к-Ьсколькихъ сажей я хъ отъ меня, стоялъ какой-то
незнакомый шалашъ, вЛво сЬрый неуклюж!й столбъ. съ широ­
кой досчатой крышей, съ кружкой и съ доской, на которой было
написано:
„ Пожертвуйте проходя цц и
на колоколо господне“.
А у самыхъ моихъ ногъ плескалась рЪка...
Этоть-то плескъ и разбудилъ меня отъ сладкаго сна. Давно
уже онъ прорывался къ сонному сознашю безпокоящимъ шопотомъ, точно ласкающей, но вмЪстЪ безпощадный голосъ, который
подымает!» на зарЪ для неизбЬжнагс. труднаго дня. А вставать
такъ не хочется...
Я опять закрылъ глаза, чтобы отдать себЪ, не двигаясь, отчетъ въ томъ, какъ ото я очутился зд'Всь, подъ открытымъ небомъ, на берегу плещущей рЪчки, въ сосЪдствЪ этого шалаша
и этого столба съ простодушнымъ обращением* къ проходящимъ...
Понемногу въ ум'Ь моем* возстановились предшествующая об­
стоятельства. Предъидупця сутки я провелъ на „Святом* озерЪ“,
у невидимаго града Китежа, толкаясь меж* народом*, слушая гну­
савое пЪнге нищихЪ’СЛЪпцовъ, останавливаясь у импровизирован­
ных!» алтарей, подъ развесистыми деревьями" где безпоповцы,

.

1

«Река играет». Первопечатный текст. Научно-литературный сборник
«Помощь голодающим». 1892.

стьянина и символом пробуждения дремлющей энергии крестьянства,
недаром с Тюлиным он сравнивал Минина, Болотникова и Пугачева.
После «Сна Макара» «Река играет» — новая ступень в работе Коро­
ленко над народными образами. То, что в «Сне Макара» было мечтой,
фантазией, чудом, здесь превращается в реальность не только возможную,
но уже вполне ощутимую и близкую.
Обострившееся в середине 90-х годов предчувствие пробуждения
народа заставило Короленко ближе подойти к конкретным социально-поли ­
тическим задачам момента. С особенной силой его стал волновать вопрос
о буржуазно-демократическом строе. С самого начала своей деятельности
Короленко не разделял народнического понимания капитализма как упадка,
регресса. В раннем очерке «Ненастоящий город» (1880), затем в рассказе
«Глушь» (1885) и в «Павловских очерках» (1890—1897) он говорил
об относительной прогрессивности буржуазного хозяйственного и поли­
тического уклада по сравнению с пережитками «затхлой экономики» и
«залежавшейся старины».


КОРОЛЕНКО

329

Короленко также стре­
мится понять и определить,
к каким формам социального
строя может привести про­
буждающаяся
активность
русского крестьянства. Для
этого Короленко предприни­
мает своеобразный художе­
ственный эксперимент. В рас­
сказе «Без языка» (1895)
он переносит русского кре­
стьянина в страну типичной
буржуазной демократии, в
Америку.
Подобно Тюлину, герой
этого рассказа, Матвей Ло­
зинский, наделен стихийной
мощью, огромной физической
и моральной силой. Кроме
того, в нем смутно бродят
мысли о мире и человеке,
о правильной жизни, о сво­
боде. Короленко отдает на
Пугачевский дворец в Уральске.
его суд американскую «демо­
Рисунок В. Г. Короленко. 1900.
кратию», фальшь и лицеме­
рие пресловутых буржуазных
свобод, скупку голосов во время «демократических» выборов, полицейские
насилия на основе «демократической законности», рост нищеты и безра­
ботицы, оппортунистические черты в рабочем движении. Простой русский
человек оказывается неизмеримо выше буржуазных порядков и представ­
лений. В его проклятиях «медной свободе» звучит сильное своей непосред­
ственностью демократическое негодование против всеобщей продажности,
разобщенности, против развращающего всевластия денег.
Только вступив на американскую землю, Матвей и его друг Дыма
встречаются с агентом Тамани-холла, специальной организации, создан­
ной буржуазными дельцами для того, чтобы при помощи террора и под­
купа избирателей держать в своих руках управление штатом Нью-Йорк.
Матвей с негодованием отвергает попытку купить его голос. Со страстью
и горечью обращается он к своему другу Дыме, попавшему под влияние
темных личностей: «Слушай ты, Дыма, что тебе скажет Матвей Лозин­
ский. Пусть гром разобьет твоих приятелей, вместе с этим мерзавцем
Тамани-голлом, или как там его зовут! Пусть гром разобьет этот про­
клятый город и выбранного вами какого-то мэра. Пусть гром разобьет
и эту их медную свободу, там на острове... И пусть их возьмут все черти,
вместе с теми, кто продает им свою душу...» (IV, 52). В то же время
столкновение с развитым капиталистическим строем помогло герою Коро­
ленко освободиться от многих иллюзий патриархального крестьянина.
Перед ним раскрылась мощная сила солидарности людей труда. Чело­
век «без языка», он сразу нашел общий язык с простыми людьми
Америки, с американскими безработными и приучился чувствовать себя
членом рабочей семьи. Это расширило его кругозор и принесло ему
пользу. Но его стихийные стремления к свободе и правде не могли уме-


330

КОРОЛЕНКО

В. Г. Короленко.
Фотография. 1900-е годы.

ститься в узких рамках буржуазно-демократического строя американского
образца.
«... только здесь чувствуешь всем сердцем и сознаешь умом, что наш
народ темный и несвободный — все-таки лучший по натуре из всех на­
родов! Это не фраза и не славянофильство. Нам не достает свободы, и мы
ее достойны», — писал Короленко из Чикаго в августе 1893 года.1
Стремление русского народа к свободе и ненависть к угнетателям —
«господишкам» — отразились в рассказе «В облачный день» (1896), где
фигура ямщика Силуяна вырастает в величественный образ народного
поэта, хранителя вековых традиций сопротивления и борьбы. Его песни
хранят воспоминание о самых тяжелых временах народной неволи — от
Аракчеева до более близких времен крепостного права. Его поэзия про­
никнута ненавистью к господам, соединенной с презрением, и подчинена
идее возмездия. Повествование Силуяна об одном из эпизодов крепостни­
чества кончается картиной народной расправы. Это кульминационный
пункт рассказа.
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. I, 1932, стр. 109.


КОРОЛЕНКО

331

«Дрм № 13». Автограф В. Г. Короленко. 1904—1905 годы.

Рассказ проникнут ощущением надвигающейся грозы. Собираются
облака, тихо надвигаются тучи, тяжелый зной еще в прежней силе, и ощу­
тимо зреет гроза. Таков пейзаж в начале рассказа, до вступления в дей­
ствие сказителя Силуяна. По мере того как всё сильнее начинают звучать
его мрачные рассказы, пейзаж меняется. Он становится грозным, фанта­
стическим, предвещающим. Грозы всё еще нет, но в финале рассказа уже
вспыхивают зарницы. Очерк «Мгновение» (1900) открывается предска­
занием бури, несущей освобождение.


332

КОРОЛЕНКО

«— Будет буря, товарищ.
« — Да, капрал, будет сильная буря» (II, 326).
Под грохот этой бури пленный борец за свободу бежит из темницы,
чтобы возглавить восстание.
Стихотворение в прозе «Огоньки» (1900) заканчивается радостным
возгласом: «Но все-таки... все-таки впереди — огни1 ..» (I, 281).
Так мотивы надежды, борьбы и освобождения зазвучали в творчестве
Короленко в период подготовки первой русской революции.

10
Конец 90-х годов и начало нового столетия ознаменовались в дея­
тельности Короленко рядом крупных общественных выступлений. Широ­
кую популярность доставило Короленко его вмешательство в дело кре­
стьян-удмуртов, осужденных на каторжные работы за инсценированное
полицией «ритуальное убийство» (1895). Короленко настоял на пересмотре
дела, сам выступил на суде в качестве защитника и добился таким обра­
зом не только полного оправдания осужденных крестьян, но и реабили­
тации целого народа, обвиненного в изуверстве и каннибальстве.
В 1900 году Короленко поселился в Полтаве. В 1902 году он пред­
принял защиту крестьян, участников аграрных волнений на Украине.
Местные власти самый факт аграрных волнений в Полтавской губернии
приписывали деятельности Короленко. Писатель стал бельмом на глазу
местной администрации, помещиков и всей реакционной клики.
В 1905 году он организовал энергичную кампанию по борьбе с еврейскими
погромами. Вместе с небольшой группой своих помощников Короленко
отправлялся на базары и в гуще взбудораженной черносотенцами толпы,
не раз рискуя жизнью, произносил речи, разъяснявшие замыслы полиции
и черной сотни.
В 1906 году Короленко выступил в защиту украинских крестьян про­
тив руководителя карательной экспедиции, жестокого истязателя Фило­
нова («Сорочинская трагедия»).
В «Открытом письме статскому советнику Филонову» он требовал
предания «карателя» суду; вскоре после этого Филонов был убит; всё
это вызвало злобную травлю писателя в реакционной печати. Местными
властями он был привлечен к следствию как обвиняемый в подстрека­
тельстве к убийству. Черносотенцы угрожали писателю расправой. Рево­
люционные рабочие взяли Короленко под свою защиту и поставили у его
дома вооруженную охрану.
В 1910 году появилось «Бытовое явление» — гневный памфлет Коро­
ленко против массовых «судебных» убийств революционных рабочих,
крестьян и профессиональных революционеров. Сюда же относятся его
очерки «Черты военного правосудия» и ряд связанных с ними статей
(1911). Эти очерки изобилуют реальными фактами, примерами царского
военного «правосудия», именами. В числе смертников, в защиту которых
поднял свой голос Короленко, был и М. В. Фрунзе.
В 1913 году Короленко в качестве корреспондента принял участие
в процессе Бейлиса. В статье «Господа присяжные заседатели» он пока­
зал, что состав присяжных был умышленно подтасован, за что и был
привлечен к суду.
Все эти общественные выступления Короленко против самодержав­
ных порядков, против шовинизма, антисемитизма, неправосудия, против
«казней по генеральскому усмотрению» сопровождались прямой защитой


КОРОЛЕНКО

333

'*

ß

.
«Л

Ьмл
Uulu

^^.^е-истак /iec.ua

lÄtiAff,
&
^C/nyM^A

<yUm*( ъм*

Д

и ecu hu^lo

^Uc^M/cÄX^M

ïifw«

и

к&ЛЛ

vlju^.

<r^l&

kAj цКиПгЛлсШи iям. /n

fa --■

Адрес В. Г. Короленко от учащихся женского медицинского института
к пятидесятилетию писателя. 1903.

реальных жертв царизма и заканчивались часто спасением десятков чело­
веческих жизней. Легальные по форме, эти выступления были революцион­
ными по своему общественному эффекту.
По определению А. М. Горького, «культурная работа В. Г. разбудила
дремавшее правосознание огромного количества русских людей».1
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 15, стр. 50.


334

КОРОЛЕНКО

11
С 1896 года Короленко вошел в состав редакции либерально-народ­
нического «Русского богатства» и стал его вторым издателем. В своей об­
щественной деятельности он не раз искал союза с либеральными и либе­
рально-народническими кругами.
Однако эти попытки сближения с либеральными кругами не давали
Короленко внутреннего удовлетворения. Трусость либеральной оппозиции
отталкивала его. Явившись в Нижний Новгород в качестве поднадзор­
ного, он сразу столкнулся с робостью местного либерального кружка.
«Извините-с... Не могу ничего... Вы только что приехали... уже были
арестованы...», — сказал писателю один из нижегородских либералов,
когда Короленко явился к нему для переговоров о совместной работе.1
В Нижнем он стремился оживить либеральное движение. В своем
дневнике 90-х годов он с сочувствием отмечал всякие признаки активи­
зации либерального движения, но часто ему приходилось заносить в свой
дневник презрительные записи о деятельности либералов. Позднее он не
раз возмущался трусливой политикой кадетов во 2-й и 3-й Государствен­
ной Думе и писал в своем дневнике о «сраме к.-д. партии».
Но особенно ясно отделяется Короленко от либерально-народниче­
ского лагеря своим отношением к революционному марксизму. Он не
только не сочувствовал той борьбе с марксизмом, которую вело «Русское
богатство», но стоял за прекращение этой борьбы, рассматривая марксизм
как «течение, родственное по духу».
«Дорог „человек“, дорога его свобода, его возможное на земле счастье,
развитие, усложнение и удовлетворение человеческих потребностей...»,—
писал он в статье «О сложности жизни» (1899) и заявлял далее, что
по этому основному для него вопросу «все мы союзники».2
«У нас в редакции я и Ник. Фед. <Анненский> составляем некоторый оттенок, стоящий ближе к марксизму»,—писал он в 1898 году.3
При всем том Короленко считал, что будущее страны в руках «не­
определенного, романтического трудового народа» и не видел руково­
дящей роли рабочего класса по отношению ко всему «трудовому народу».
Это и порождало его колебания к либерализму и либеральному народ­
ничеству, хотя попытки тесного сближения с этими кругами вызывали
в нем чувство горечи и разочарования.
В статье, посвященной 60-летию Короленко, ленинская «Рабочая
правда» с полной ясностью отметила сильные и слабые стороны в обще­
ственно-политической позиции писателя:
«В. Г. Короленко стоит в стороне от рабочего движения. Он лишь
представитель радикальной, демократической интеллигенции с народни­
ческой закваской. Для своих печатных выступлений он даже избирает
иногда такие чисто либеральные газеты, как „Речь“ и „Русские ведо­
мости“. Но он сам несомненный демократ, всякий шаг народа на пути
к демократии всегда найдет в нем сочувствие и поддержку. Такие люди,
как Короленко, редки и ценны».4
1В. Г. Короленко. Воспоминания о писателях. Изд. «Мир», 1934, стр. 120.
2 В. Г. Короленко, Полное собрание сочинений, т. V, изд. А. Ф. Маркса,
4 Дооктябрьская «Правда» об искусстве и литературе. Гослитиздат, М., 1937,
стр. 171.


КОРОЛЕНКО

335

12
Общественный подъем во
второй половине 90-х годов и
в начале нового века вызвал
значительные изменения в
творчестве Короленко. Появ­
ляются новые черты в его
Владимир?» Нороленко.
эстетических взглядах и в
художественной манере. Во­
прос о соотношении субъек­
тивного и объективного фак­
торов искусства он решает
иначе, чем в 90-х годах. Субъ­
ективным категориям искус­
ства он отводит теперь под­
(по данными судШаго разеМдоваШя).
чиненное место, выдвигая на
первый план изображение
жизни, потому что в самой
жизни он видит черты ге­
роизма. «Нужно больше вни­
мания к жизни в ее разно­
образных проявлениях, — пи­
сал он в 1903 году. — Соб­
• С.-П БТЕРБУ РГЪ.
Тяпогрл<Ыя H, Н. Кловуковл. Лиговская ул, д. № 3-!.
ственное «настроение» и опи­
Ш07
сание— только соус. Настоя­
щее блюдо — изображение
жизни. Потуги разного ро­
да „модернистов“ перенести
центр тяжести творчества в «Сорочинская трагедия». Титульный лист первого
издания. 1907. С дарственной надписью
неопределенные субъективные
Ф. Д. Батюшкову.
ощущения, давать оттенки
вместо тонов — уже выдох­
лись. . .».1
«Ох уж эти оттенки и полутоны, — говорил он в 1904 году, — хороши
они, когда верны и сильны основные ноты... жизнь стучится, нужна
определенность и в приемах ее отражения».2
В это время Короленко обнаружил особое тяготение к очерковому жанру.
Появляется серия его очерков — уральских, румынских, крымских: «У ка­
заков», «Над лиманом», «Наши на Дунае», «В Крыму», «Турчин и мы».
В этих очерках Короленко возвращается к своей старой теме «сти­
хийных» проявлений свободолюбия и протеста. Но освещение этой темы
существенно меняется. Полуанархические стремления крестьянства
к «степной воле» рассматриваются как низшая форма народного движения
и противопоставляются созревающим в народе сознательным демократи­
ческим стремлениям, далеко опережающим практику буржуазного консти­
туционализма.
В повести «Не страшное», написанной накануне революции 1905 года,
и в крымских очерках, написанных сразу после революции, с особенной
силой звучат мотивы неприятия устоявшегося строя жизни и предчув­

@ор®ъинекая
траге&я

1 В. Г. Короленко. Избранные письма, т. III, стр. 166.
2 Там же, стр. 170.


336

КОРОЛЕНКО

ствия большой правды человеческих отношений, идущих на смену совре­
менному общественному укладу, когда «все разрозненно, все случайно,
все бессвязно, бессмысленно и гнусно» (II, 371).
С конца 90-х годов у Короленко особенно обострился интерес
к истории, в частности к великим революционным движениям русского
крестьянства в прошлом; в его очерках и рассказах этого времени («Божий
городок», «Художник Алымов») появляются тени Разина, Булавина,
Пугачева. Истории Пугачева Короленко собирался посвятить специаль­
ную повесть, которая так и осталась незаконченной. Давно минувшие
события перекликаются у Короленко с современностью, проводятся
параллели между «добрыми молодцами» разинских и пугачевских времен
и революционными деятелями 60—70-х годов. Борьба революционной
русской интеллигенции, ее попытки поднять крестьянство на демократи­
ческий переворот — эта тема заняла особое место в исторических раз­
мышлениях писателя. Шестидесятые и семидесятые годы — это была для
него уже не современность, а история, но еще история живая, непосред­
ственно подводившая к текущим событиям. В то же самое время это была
история его личной жизни и мысли, это была для него «история моего
современника».
Замысел этого произведения зародился у Короленко давно, но он
окончательно созрел в бурном 1905 году. Массовое народное движение
против самодержавия невольно наталкивало на параллели с предше­
ствующим периодом борьбы против абсолютизма, когда эта борьба опи­
ралась еще на более узкую социальную базу.
«История моего современника» писалась на протяжении 16 лет
(1905—1921). Между первым ее томом (1906) и тремя последующими
легли годы войны и двух революций.
В первоначальном (журнальном) предисловии к первому тому своей
книги Короленко прямо указывает на злободневность своего историче­
ского замысла. Он считает, что изображение «того, о чем мечтало и за
что боролось мое поколение», имеет интерес самой живой действитель­
ности и для текущего времени, когда «наша жизнь колеблется и вздраги­
вает от острых столкновений новых начал с отжившими» (VI, 5).
Основная тема первого тома — это страшная сила традиции, застав­
ляющая рядовых людей пассивно подчиняться сложившемуся строю
жизни. Средний человек, выросший в условиях дореформенного строя,
даже кристально чистый и морально безупречный, как отец писателя,
обладал «устойчивым равновесием совести». «Он признавал себя ответ­
ственным лишь за свою личную деятельность», но «едкое чувство вины
за общественную неправду ему было совершенно незнакомо» (VI, 17).
Накануне реформы мощные воздействия жизни и литературы начи­
нают подтачивать в молодом поколении это «устойчивое равновесие со­
вести». Начинаются первые разумные мечты, смутные романтические
порывы, юношеское влечение к героическому.
Так в новом труде Короленко возрождаются старые темы, харак­
терные для его творчества 80-х годов. Но теперь они приобретают исто­
рическую трактовку и находят свое место в общей исторической картине
крушения старых жизненных устоев.
Неясные юношеские порывы осложняются впечатлениями деревен­
ской жизни. Романтическая молодежь сталкивается с упорной и мрачной
враждой народа к захудалому, но цепкому «панству». Однако героиче­
ские порывы молодой интеллигенции пока что существуют сами по себе,
а народный протест сам по себе, одно еще не слилось с другим. Трудные,


КОРОЛЕНКО

337

В. Г. Короленко.
Портрет работы И. Е. Репина, 1912.

подчас безуспешные попытки «молодого русского просвещения» слить
эти два начала воедино представлялись писателю той самой «серединой»
процесса, с которой и начиналась подлинная «История моего современ­
ника». Всё предшествующее было лишь вступлением к ней. Это вступле­
ние и составило содержание первого тома.
Последующие тома писались уже после Великой Октябрьской социа­
листической революции. Короленко не понял всемирно-исторического
значения Октябрьской революции и не осознал принципов диктатуры
пролетариата. Но одно было ему ясно: революция победила как мощное
народное движение; этот факт бросил свет и на давние события, на пред­
шествующий период борьбы. Через всё сочинение красной нитью прохо­
дит мысль о трагической бесплодности борьбы «революционеров без
народа». «Трагедия русской революционной интеллигенции. Борьба без


3âô

КОРОЛЕНКО

народа» — так называется одна из глав «Истории», и это название опре­
деляет основной ее мотив. Короленко давно почувствовал этот безысход­
ный трагизм, он не захотел остаться «без народа» и в течение всей своей
жизни прослеживал и поэтизировал ростки народной активности. Он вспо­
минает прежние свои встречи с представителями темной и отсталой кре­
стьянской массы. Ему часто приходилось выносить из этих встреч горькие
мысли и чувства. Однако он всегда замечал, а теперь в свете нового исто­
рического этапа особенно ясно видит «искорки» природной даровитости
народа и ранние проблески живой и критической народной мысли. Вос­
крешая былое, он точно присутствует при незаметном просачивании
струйки того наводнения, которое унесло трон Романовых.
«История моего современника» — заключительный этап того пути,
который был начат «Сном Макара». Реальность того, что ранее казалось
мечтой и чудом, была подтверждена ходом истории в пределах жизни
одного поколения. Задуманная Короленко широкая летопись идейного и
политического движения России от 60-х годов до начала нового века
не осуществилась: писатель умер, не закончив своего труда. Зато завер­
шена была другая задача: в свете победившей революции писатель про­
верил собственный путь, обобщил старые мысли, темы и образы и подвел
итог своей художественной и общественной деятельности.

13
В «Истории моего современника» Короленко впервые обратился
к большой форме, это — своеобразный роман, роман личный, автобиогра­
фический и в то же время исторический. Историческое «настроение» при­
суще всему творчеству Короленко. От «Сна Макара» и до «Истории
моего современника» Короленко в разных формах поднимал один и тот же
вопрос — о перспективах народной борьбы, об историческом движении.
Почти во всех своих произведениях Короленко показывает социальный
коллектив и отдельную человеческую личность в момент перелома, пере­
хода от неподвижности и застоя к движению, к борьбе. Народная жизнь
на переломе, зарождение новых черт в народном сознании, появление новых
людей, прорастание новых настроений, разрушающих старое, бездушное
и пассивное отношение к жизни, — такова основа тематики Короленко.
В условиях 80-х годов, когда складывался талант Короленко, он еще
не мог определить реальные возможности исторического перелома. Черты
изображаемых явлений приходилось улавливать во время «затмения»,
среди «брожения и мути». Естественно, что при этих условиях в худо­
жественной работе Короленко наряду с наблюдением и исследованием боль­
шое место должны были занять предчувствие и догадка. Реальное должно
было сочетаться с ожидаемым, изображение объективной действитель­
ности— с субъективными порывами, ясно видимое и ощутимое — с неопре­
деленным, смутным, едва различимым. «Наши песни, наши художествен­
ные работы, — писал Короленко в 1887 году, — это взволнованное чири­
канье воробьев во время затмения, и если бы некоторое оживление в этом
чирикании могло предвещать скорое наступление света, — то большего
честолюбия у нас—„молодых художников“ и быть не может».1 В этом
Короленко видел отличие писателей его поколения от «могучих корифеев»
старой школы, мастеров широких полотен и типических обобщений
устоявшейся жизни.
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. III, стр. 15.


КОРОЛЕНКО

339

В самом деле, типи­
зация массовых жизнен­
ных явлений, прочных и
отвердевших форм жизни
Влад^/ръ Короленко.
была далеко не безусловно
свойственна таланту Ко­
роленко. Очень часто, на­
против, критерием отбора
жизненных фактов была
для него не распростра­
ненность явления, а его
редкость.
Пробуждение
I.
протеста в душе Макара
явление редкое, настолько
редкое, что для «объясне­
Раннее д-Ьтетво
и
ния» его понадобился эле­
роды yseHi».
мент фантастики: рядовые
Макары жили и умирали,
не видя чудесных символи­
ческих снов. Необычны
романтические фигуры си­
бирских бродяг, необычна
обстановка, в которой они
Типограф^ Первой Спб. Трудовой Аркли.-Лиговсхая. 34.
190 5.
появляются. Редкий слу­
чай происходит и с героем
«Слепого
музыканта»:
обычно слепые не прозревают.
Выделяя ЭТИ редкие
«История моего современника». Титульной
лист первого издания. iyuv.
факты как явления харак­
дарственной надписью С. А. Венгерову^
терные, исторически зна­
чительные, Короленко тем самым показывал их типическое значение.
Изображение нового, необычного, скорее угадываемого, чем наблю­
даемого, не приводило Короленко к большой форме; для осуществления
его художественных заданий гораздо естественнее была форма очерка,
рассказа, этюда. В 1896 году Короленко в письме к Н. Ф. Якубовичу из-г
ложил, правда, бегло свой взгляд на задачи нового романа, возможного и
естественного для писателей его типа и его поколения. «Наш» роман, как
его называет Короленко, это такой роман, «которому эпилогом служат
места отдаленные и который разыгрывался с большей или меньшей интен­
сивностью среди целого поколения». Такого романа еще нет, и это про­
изошло потому, «что мы жили особенною жизнию, резко отграниченной
от остальной, — а сами еще не можем посмотреть назад с достаточным
спокойствием и (sit venia verbo) „объективностью“».1
Совершенно очевидно, что Короленко имеет в виду такой тип романа,
в котором стирается различие между личной жизнью и общественной
борьбой, где исторические задачи поколения становятся задачей жизни
героя и где история личности сливается с историей общества. Это роман
участников исторической жизни о самих себе, который может быть со­
1 В. Г. Короленко, Избранные письма, т. III, стр. 113, 115.


340

КОРОЛЕНКО

здан только тогда, когда целый этап общественного развития завершится,
открыв, таким образом, возможность для спокойного «объективного»
изображения. Это был замысел произведения, аналогичного «Былому и
думам» Герцена; только героем его должно было стать следующее за
Герценом поколение. В «Истории моего современника» этот замысел
осуществился, и поколение русской демократической интеллигенции, вы­
ступившее на арену истории в начале 70-х годов, в воспоминаниях Коро­
ленко о личной его жизни нашло отражение своей исторической судьбы.

14
Смолоду Короленко был фанатичным (по его собственному выра­
жению) поклонником Тургенева. С Тургеневым его связывала прежде
всего чуткость к новым, нарождающимся общественно-психологическим
явлениям. В значительной степени их объединяет также отношение к кра­
соте в жизни и в искусстве. Противник эстетской вычурности, Короленко
не был, однако, аскетом в своей художественной практике. Он созна­
тельно вводил элемент «красоты» в свою художественную систему, хотя
и не считал прекрасное самодовлеющей целью искусства. Категория кра­
соты объединялась в его сознании с идеей справедливости. М. Горький
верно писал о том, что Короленко «страстно любил красоту-справед­
ливость, искал слияние их во единое целое».1 «Хочется жить и умирать
в хорошем, светлом, прочном доме... В хорошем мире, в хорошей все­
ленной, где все осмысленно, где дышит разум и правда», — писал Коро­
ленко в повести «С двух сторон» (IV, 273). Красота была в его сознании
естественной рамкой для будущего человеческого счастья, и разрозненные
блики красоты в настоящем были дороги для него как намек на полноту
и гармоничность красоты в будущем.
Короленко искал красоты не только в объектах своего изображения,
но и в материале своего искусства — в слове, которому стремился при­
дать, кроме смысловой выразительности, также выразительность звуко­
вую, мелодическую. В этом тяготении к мелодичности прозаической речи,
к гармонической упорядоченности ее Короленко сближается с Тургене­
вым и продолжает традиции его языка и стиля на всем протяжении своего
творчества. Его ранний рассказ «Чудная» заканчивался фразой совер­
шенно тургеневской конструкции: «Глубокий мрак замкнутой в лесу
избушки томил мою душу, и скорбный образ умершей девушки вставал
в темноте под глухие рыдания бури...» (I, 42). Ритмическую прозу Тур­
генева напоминает начало рассказа Короленко «Лес шумит»: «В этом лесу
всегда стоял шум — ровный, протяжный, как отголосок дальнего звона,
спокойный и смутный, как тихая песня без слов, как неясное воспоми­
нание о прошедшем» (II, 56). Музыкальная струя в речи Короленко
сказывается здесь не только в ритмизации языка, но в звуковом содер­
жании самой темы и в мелодическом материале сравнений («как тихая
песня без слов», «как отголосок дальнего звона»). В зрелую пору твор­
чества Короленко одно из самых задушевных его произведений «Огоньки»
(1900) выливается в тургеневскую форму стихотворения в прозе, а в позд­
нем отрывке «Нирвана» (1913) в той же манере стихотворения в прозе
передается внезапно овладевшее лирическим героем стремление рас­
твориться в «блаженном сне» неразмышляющей природы: «Степная
нирвана, сладкое усыпление, во время которого снится только синее
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 15, стр. 50.


КОРОЛЕНКО

341

небо, только белые облака, только колыхание травы, только клекот орла,
только веяние ветра, только смена дней и ночей, только зной и грозы,
только дыхание вечно могучей, вечно живой и всесильной, никогда не раз­
мышляющей природы...» (IV, 213—214).
Короленко продолжил и тургеневское искусство пейзажа, восприняв
от своего великого предшественника лирическое отношение к пейзажу
и частое стремление придавать ему символическую окраску. При этом
у Короленко пейзаж чаще всего соотнесен с народной жизнью; не пре­
вращаясь в сухую и плоскую аллегорию, он всем своим содержанием и
тоном выражает какую-либо сторону в жизни народа. Не случайно самые
заглавия его рассказов носят иной раз «пейзажный» характер. «Лес шу­
мит», «Река играет», «В облачный день» — это всё как бы конспективные
обозначения пейзажей, и в этих пейзажах выражена самая суть рассказа,
его идейное зерно. В реалистическом искусстве пейзаж всегда так или
иначе связан с человеком. У Короленко он большей частью связан с кол­
лективом, с народом, с его историей.
Наряду с воздействием тургеневского метода и стиля, в творчестве
Короленко сказалось и сильное влияние революционно-демократической
литературы. Та двусторонняя тема русской литературы (народ и интел­
лигенция), которая привлекала писателя в ранние юношеские годы, была
характерна прежде всего 'для литературного творчества разночинцевдемократов. Рассказав в «Истории моего современника» о первом своем
соприкосновении с этим литературным движением, Короленко выделил
имя Некрасова. Действительно, некрасовская тема «еще немых народных
сил» нашла продолжение в творчестве Короленко. Подобно Некрасову,
Короленко создавал образ народа, изживающего черты пассивности,
покорности и терпения. Мировоззрению Короленко был внутренне близок
и глубокий социальный оптимизм Некрасова, определивший общий тон
некрасовской поэзии. Но это черты, общие всей революционно-демокра­
тической литературе, и Некрасов назван у Короленко по существу как
один из наиболее ярких ее представителей.
В равной мере, как и с Некрасовым, значительные точки соприкосно­
вения можно обнаружить у Короленко и со Щедриным. С великим сати­
риком Короленко сближает и отношение к народу как к исторической
активной силе, и вера в большую правду человеческих отношений, которая
«явится и весь мир осияет» («Ворон-челобитчик»), и оптимистическое
убеждение в том, что «жизнь не останавливается и не иссякает», что «если
горьким насильством не суждено ей проявиться непосредственно, она про­
сочится сквозь те честные сердца, которые воспримут семя ее и сторицею
возвратят ей посеянное».1
Больше того, Короленко пробовал свои силы в щедринской манере,
подчас прямо подражая Щедрину, как, например, в сказке «Стой, солнце,
и не движись, луна!» (1899). Но это было ему не под силу: у него не
было щедринской сатирической яркости и гневной страсти. К тому же
щедринский метод сатирической гиперболизации, представлявший могу­
чее орудие сокрушения устоев старого, мало гармонировал с основной
художественной установкой Короленко на исследование новых сторон
в жизни народа.
Прямым учителем Короленко, прямым образцом для него был не
Щедрин и не Некрасов, а Глеб Иванович Успенский.
1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VI, Гослит­
издат, М., 1941, стр. 113.


342

КОРОЛЕНКО

От Успенского берет Короленко свою художественную позицию
«наблюдателя» народной жизни. От Успенского переходит к нему и метод
письма «с натуры», столь характерный для обоих писателей. Их сюжеты
часто восходят к подлинным фактам, их образы — к реальным людям.
Создается особый метод максимального приближения художественной
«правдоподобности» к жизненной «правде». А это в свою очередь обуслов­
ливает и внешние приемы повествования: рассказ часто строится на встре­
чах автора со своими героями, на передаче пережитого автором, виден­
ного им или слышанного от другого лица. Повествование приобретает
автобиографическую окраску, иногда мнимую, а часто подлинную.
У Успенского при этом стирается жанровая граница между очерком
и новеллой, хотя заметно преобладание элементов очерка. У Короленко же,
напротив, очерк переходит в новеллу или приближается к ней. Таковы,
например, очерки «В пустынных местах», «В Крыму», «Наши на Дунае»,
где «образы» явно берут перевес над авторскими рассуждениями. Кроме
того, новелла в чистом виде отграничивается от очерка, и в ней образная
специфика оберегается особенно тщательно.
В творчестве Короленко находят свое продолжение и традиции так
называемой этнографической школы, связанной с именами П. И. Якушкина (1820—1872), С. В. Максимова (1831—1901), П. И. МельниковаПечерского.
С Мельниковым-Печерским Короленко соприкасается особенно
близко. Раскол, его история, его психология, его судьба — вся мельниковская тематика глубоко занимала Короленко. По следам Мельникова он
совершил путешествие по керженским раскольничьим скитам и, расска­
зывая о нем в своих очерках «В пустынных местах», не раз вспоминает
Мельникова, «большого художника» и сурового разорителя расколь­
ничьих гнезд. Наконец, он продолжил оборвавшееся у Мельникова изу­
чение раскола, дополнив материалы своего предшественника новыми
наблюдениями над раскольничьим бытом на Урале и в Румынии. Неко­
торые мотивы и образы Короленко непосредственно восходят к Мельни­
кову. Так, Груня Пустомёсова, героиня незаконченной повести Короленко
«Груня» (1887—1889), напоминает мельниковский образ Дуни Самоквасовой из романа «На горах»; мельниковская тема девушки из расколь­
ничьей семьи, порывающей со своей средой, возникает в рассказе Коро­
ленко «Художник Алымов» (кстати сказать, самая фамилия Алымова
также встречается у Мельникова в романе «На горах»). Этнографический
колорит многих произведений Короленко бросается в глаза. Без труда
можно разбить его рассказы и очерки по этнолого-географическим цик­
лам: произведения сибирские, волжские, украинские, румынские. Воспри­
няв традиции этнографической школы, Короленко обогатил литературу
этого рода новой темой, именно — якутской, разработка которой была
начата «Сном Макара» и продолжена многими рассказами В. Г. ТанаБогораза, Вацлава Серошевского и других.
Таковы связи Короленко с литературной традицией. Но его твор­
чество открывало и широкие перспективы движения вперед. В творчестве
Короленко немало черт, подготовляющих образы и художественные идеи
М. Горького. Короленко сближается с Горьким своей защитой героиче­
ского в искусстве. Многие короленковские образы перекликаются с горь­
ковскими и как бы находят у Горького свое дальнейшее развитие, приоб­
ретая новое звучание в его творчестве и наполняясь иным общественным
содержанием. Таковы созданные Короленко в 80-х годах образы сибир­
ских бродяг, отщепенцев и «озорников», людей «дурного общества». Стрем­


КОРОЛЕНКО

343

ление Короленко раскрыть дремлющие и пробуждающиеся силы народа,
проходящее через все его произведения — от «Сна Макара» до «Истории
моего современника», — также было близко и созвучно Горькому.
В. И. Ленин в 1907 году охарактеризовал Короленко как прогрессив­
ного писателя.1 А. М. Горький в ряде своих высказываний о Короленко
подчеркивал его историческую роль в подготовке завтрашнего дня и ге­
роический характер его творческого труда. По определению Горького,
«всю жизнь, трудным путем героя, он шел встречу дню, и неисчислимо
все, сделанное В. Г. Короленко для того, чтоб ускорить рассвет этого
дня».2

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 12, стр. 237.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 15, стр. 51.


ЧЕХОВ


А. П. Ч е х о в.

Портрет работы И. Э. Браза. 1895.


ехов вошел в историю русской литературы как художник-новатор,
как замечательный представитель критического реализма конца
XIX века, как один из его великих мастеров и завершителей.
По силе отрицания он может быть сопоставлен с такими могу­
чими критиками буржуазно-помещичьего строя, как Лев Толстой и Сал­
тыков-Щедрин. По свидетельству М. И. Калинина, передовые читатели,
современники Чехова, смотрели на него как на одного из учителей жизни.
«Это были властители дум, — говорил М. И. Калинин. — Взять хотя бы
таких людей, как Чернышевский, Салтыков-Щедрин, а потом наши совре­
менники— Короленко, Лев Толстой с его критическим отношением к дей­
ствительности, дальше — Чехов, который ободрял нас, вселял неприми­
римую ненависть к деспотизму, к полицейщине».1 Передовые современ­
ники ценили в Чехове его изумительное знание разнообразных сторон
русской действительности, его любовь к родной стране, к ее природе, ее
народу, его веру в грядущее торжество правды и справедливости. Еще
при жизни Чехова М. Горький проникновенно говорил о том, что Чехов —
это «один из лучших друзей России, друг умный, беспристрастный, прав­
дивый,— друг, любящий ее, сострадающий ей во всем».2 Восхищаясь
силой чеховского реализма, способностью Чехова понимать сложность
жизни, видеть «жизнь такою, какова она есть — отдельные жизни, как
нити, а все вместе — как огромный страшно спутанный клубок», М. Горь­
кий, прямой наследник Чехова, уже в конце XIX столетия ясно почувство­
вал долговечность созданных им ценностей. Россия, предсказал Горький,
«долго будет учиться понимать жизнь по его писаниям, освещенным груст­
ной улыбкой любящего сердца, по его рассказам, пропитанным глубоким
знанием жизни, мудрым беспристрастием и состраданием к людям, не жа­
лостью, а состраданием умного и чуткого человека, который все пони­
мает».3
Творчество Чехова, отразившее с исключительной широтой русскую
жизнь его времени, имеет непреходящую познавательную и эстетическую
ценность. Оно помогает воспитанию народа, борьбе со всеми пережит­
ками старого мира, изображенного Чеховым с такой силой реалистиче­
ского обличения. Оно ценно для нас и глубокой верой в неизбежность
победы всех лучших человеческих стремлений, верой в неизбежность
наступления новой, счастливой жизни, пути обретения которой вели­
кий писатель хотя и не знал, но мечтой о которой проникнуты его
произведения.

1 М. И. Калинин о литературе. Лениздат, 1949, стр. 11.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, Гослитиздат, М.,
1953, стр. 314.
8 Там же, стр. 314—315.


348

ЧЕХОВ

1
Антон Павлович Чехов родился 17 (29) января 1860 года в Таган­
роге. Род Чеховых ведет свое начало из Воронежской губернии, как об
этом сообщил сам А. П. Чехов в одном из писем к А. И. Эртелю. Дед
и отец Чехова были крепостными помещика Черткова, отца В. Г. Черткова,
друга и секретаря Л. Н. Толстого. Дед Чехова, Егор Чехов, человек
недюжинных способностей и твердого характера, выкупился на волю за
большие деньги, скопленные им за много лет. После этого он поступил
на службу к графине Платовой в ее имения — степные слободы Крепкую
и Княжую и дослужился там до должности управляющего. В этих степ­
ных слободах в ранней юности не раз бывал будущий писатель отчасти
как гость у своего деда, отчасти как работник у него же. Эти поездки
в степные места отразились впоследствии в нескольких рассказах Чехова.
Ко времени рождения Антона Павловича отец его, Павел Егорович,
был в Таганроге владельцем бакалейной лавочки. Павел Егорович при­
держивался суровых и патриархальных методов воспитания. Работать
приходилось много и трудно; подзатыльники, порка — всё это было при­
вычным и узаконенным явлением. Вместе с тем Павел Егорович не был
лишен умственных интересов и даже некоторой образованности, он на­
изусть читал Кольцова, рисовал и играл на скрипке.
Семи лет от роду Чехов был определен в греческую школу, где про­
был два года. Павлу Егоровичу приходилось вести дела с местными гре­
ками, он стремился к тому, чтобы сыновья Николай и Антон, которых
он думал определить по торговой части, знали греческий язык. Вот почему
Чехов попал в это учебное заведение, где, по словам его биографа, брата
Александра, «обучались, главным образом, дети шкиперов, дрягилей,
матросов, мелких маклеров, греков-ремесленников и вообще низшего
ранга». Учили там совершенно безграмотные учителя, а родители отдавали
обычно в эту школу своих детей, как пишет тот же биограф, «не столько
для обогащения ума книжной наукой, сколько для того, чтобы они (дети)
не баловались и не мешали дома».1
В 1869 году Чехов поступил в таганрогскую классическую гимназию.
Это была обычная провинциальная казенная гимназия, о которой можно
себе составить представление по рассказу Чехова «Человек в футляре».
Инспектор этой гимназии А. Ф. Дьяконов послужил прототипом для
Беликова. Законоучитель протоиерей Покровский дал Чехову шутливое
прозвище Чехонте, которое стало его литературным псевдонимом.
Уже в гимназические годы Чехов производил впечатление богато
одаренного юноши. Учитель русского языка обращал на него всегда осо­
бенное внимание, а товарищи любили его увлекательные рассказы, в ко­
торых явственно пробивались юмористические нотки. Дар рассказчика
укреплялся у Чехова семейными впечатлениями. Его мать и тетка слави­
лись как большие мастерицы рассказывать про старину, и Чехов с охотой
и любовью слушал их рассказы о крепостном праве, о бомбардировке
Таганрога в севастопольскую кампанию и о том, как его мать маленькой
девочкой совершила трудное и увлекательное путешествие из Шуи
в Таганрог. Соученики Чехова по таганрогской гимназии вспоминают,
что молодой Антон Павлович поражал их прекрасным знанием славян­

1 А. Седой. А. П. Чехов в греческой школе. «Вестник Европы»,
стр. 551, 552.

1907, № 4,


ЧЕХОВ

349

ских текстов, в дружеских беседах он пересыпал свою речь славянскими
изречениями.
Подлинной страстью Чехова-гимназиста был театр. В таганрогской
труппе было немало даровитых провинциальных актеров, и Чехов был
постоянным посетителем театрального райка. Так как гимназистам ходить
в театр не разрешалось, то ему, как и некоторым другим гимназистам,
из любви к театру приходилось подаваться на хитрости и прибегать
к переодеванию и даже гримировке. Вообще, как свидетельствуют его
братья и друзья юности, Чехов обладал незаурядным дарованием актера
и импровизатора.
В помещичьем амбаре в семье одного из гимназических товарищей
Чехова устраивались в Таганроге любительские спектакли, в которых
Чехов был одним из самых талантливых актеров, причем случалось ему
мастерски исполнять и женские роли. Неистощим был Чехов и в импро­
визациях, которые разыгрывались в семейном кругу. По рассказам
братьев известна сценка «поставления во диаконы», в которой Чехов,
изображая сельского дьячка, старческим дребезжащим голосом пел
«ирмосы, кондаки и богородичны на все восемь гласов». Вспоминают
мемуаристы и о гротескной сценке, изображавшей чудеса хирургии; Чехов
уморительно представлял в ней зубного врача, извлекавшего каминными
щипцами больной зуб у пациента, вопившего от нестерпимой боли. Юный
Чехов был также бесконечно изобретателен в шутливом передразнивании,
подражании, в иматации ученых лекций, в составлении шутливых пи­
сем. Его первое печатное произведение «Письмо к ученому соседу» вос­
производило, по семейным преданиям, одну из таких юмористических
лекций.
Круг чтения молодого Чехова восстановить с полной определенностью
невозможно. Он сам о книгах, читанных в детстве, ничего не рассказывал,
молчат об этом и мемуаристы. Письма его известны только с 16-летнего
возраста; в первом же письме мы находим данные, свидетельствующие
о хорошей начитанности Чехова-подростка и о самостоятельности его ли­
тературных суждений. В письме к младшему брату Михаилу Чехов иро­
низирует над тем, что Бичер-Стоу выжала из глаз Михаила слезы, и сове­
тует ему прочитать полного Дон-Кихота, «сочинение Сервантеса, кото­
рого ставят чуть ли не на одну доску с Шекспиром», рекомендует стар­
шим братьям прочитать речь Тургенева о Гамлете и Дон-Кихоте и сдер­
жанно аттестует «Фрегат Палладу» Гончарова как «нескучное путе­
шествие».1
По свидетельству друзей детства Чехова, будущий писатель в учени­
ческие годы не проявлял живого интереса к политическим вопросам и
революционному движению 70-х годов. Здесь сказалось влияние того
социального круга, в котором рос и вращался Чехов, круга косного, дале­
кого от широких интересов и запросов общественно-политической борьбы.
Характерно, однако, что даже не будучи вдохновлен непосредственно
политическими идеями и настроениями, молодой Чехов больно и остро
чувствовал серость, тесноту и непорядочность окружавшей его мещанской
обстановки. Жизненные несовершенства и социальное зло предстало перед
ним тогда еще не в форме вопиющей несправедливости, а в виде житей­
ских мелочей бытового характера. Первые толчки к самостоятельной
мысли и к критике существующего порядка вещей он получал не столько
1 А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем, т. XIII. Гослитиздат. М.,
1948, стр. 29, 30. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XX, 1944—1951).


350

ЧЕХОВ

от картин социальных контрастов или политического угнетения, сколько
от однообразных впечатлений мещанской жизни, мелочной, скудной радо­
стями, наполненной мелкими дрязгами и недоразумениями, отмеченной
тяжелой печатью оскорбительной нравственной нечистоплотности, неува­
жением к человеческой личности. «Для него еще в юности „борьба за
существование“ развернулась в неприглядной, бескрасочной форме еже­
дневных, мелких забот о куске хлеба..., — писал М. Горький. — Он видел
жизнь только как скучное стремление людей к сытости, покою; великие
драмы и трагедии ее были скрыты для него под толстым слоем обыден­
ного».1
В 1876 году отец Чехова, торговые дела которого пошатнулись, вы­
нужден был закрыть свою лавочку и переехать в Москву, где к тому вре­
мени находились его старшие сыновья. Антон Павлович остался в Таган­
роге без семьи вместе с братом Иваном. Для Чехова наступили особенно
трудные времена. Ему приходилось учиться и одновременно зарабатывать
на жизнь не только для себя, но и для отчаянно нуждавшейся семьи.
Он продолжал жить в доме, который был для него родным, но теперь
перешел в чужие руки. За угол, который отвел Чехову новый хозяин
дома, Чехов должен был бесплатно заниматься с его племянником. Кроме
того, ему приходилось искать для себя и другие грошовые уроки, почти
всё свободное от занятий время уходило на репетиторство. Этот период
нужды и лишений способствовал в то же время развитию у Чехова чувства
независимости и собственного достоинства. Он не только сам высоко ценит
человеческое достоинство, но стремится привить это и своему младшему
брату Михаилу. «Не нравится мне одно, — пишет он ему, — зачем ты
величаешь особу свою „ничтожным и незаметным братишкой“. Ничто­
жество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам надо быть одинаковыми.
Ничтожество свое сознавай, знаешь где? Перед богом, пожалуй, перед
умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно
сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек.
Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не
ничтожность» (XIII, 29).
В 1879 году Чехов окончил гимназию и поступил в Московский
университет на медицинский факультет. Он очень серьезно занялся меди­
циной, не менее серьезно, чем литературной деятельностью, начало кото­
рой (1880 год) совпадает с первым годом его студенчества.
«Не сомневаюсь, — писал он впоследствии, — занятия медицинскими
науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность;
они значительно раздвинули область моих наблюдений, обогатили меня
знаниями, истинную цену которых для меня, как для писателя, может
понять только тот, кто сам врач... Знакомство с естественными науками;
с научным методом всегда держало меня настороже, и я старался, где
было возможно, соображаться с научными данными, а где невозможно,—
предпочитал не писать вовсе» (XVIII, 243—244).
Естественные науки, повидимому, сыграли очень важную роль в фор­
мировании взглядов Чехова на жизнь. В студенческие годы Чехов заду­
мал даже писать работу на тему «История полового авторитета», в кото­
рой с естественнонаучной точки зрения думал осветить женский вопрос.
Необходимость равенства полов Чехов собирался тогда аргументировать
тем, что «сама природа не терпит неравенства».
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 5, 1950, стр. 430—431.


ЧЕХОВ

351

Естественные науки способствовали созреванию у Чехова высокого
представления о жизни, формированию идеала естественного человека;
с разнообразными интеллектуальными задатками, homo sapiens в высшем
значении слова. В свете этих взглядов и настроений Чехова становится
понятной позднейшая его декларация: «Моя святое святых — это чело­
веческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютней­
шая свобода...» (XIV, 177).
Легко представить себе также, насколько противоестественными
должны были казаться Чехову смешные в своей уродливости формы
повседневного быта, досадные и глупые проявления бытовой непорядоч­
ности.
В 1884 году Чехов окончил университет. К этому времени он был
уже писателем, заметным сотрудником юмористических
изданий.
В 1880 году он дебютировал «Письмом к ученому соседу» в журнале
«Стрекоза», печатался он также в журналах «Будильник», «Зритель»,
«Мирской толк», «Москва», «Свет и тени», «Спутник». С 1882 года начи­
нается сотрудничество Чехова в «Осколках», лучшем юмористическом
журнале того времени, выделявшемся на общем сером фоне безидейной
юмористической журналистики 80-х годов своим относительно прогрес­
сивным направлением. Работу в этом журнале и близкое общение с его
редактором Н. А. Лейкиным Чехов считал важным фактом своей писа­
тельской биографии.

2
Литературная деятельность Чехова развернулась в тот исторический
период, когда закончилась революционная ситуация 70-х годов и в стране
надолго воцарилась свирепая реакция. После 1 марта 1881 года остатки
революционных народнических организаций подвергались систематиче­
скому разгрому.
Либеральное общество ограничивалось робкими просьбами, ходатай­
ствами, петициями. В самом народничестве прежние революционные
традиции меркли и тускнели, наступал период либерального народни­
чества с его бескрылым прожектерством, с теорией «малых дел»,
с «аптечками» и «библиотечками».
В журнале «Неделя», органе вылинявшего и переродившегося народ­
ничества, раздавались призывы отказаться от наследства 60-х годов, от
идей революционных просветителей. Призывы к «примирению с жизнью и
отказу от широких задач» повторялись в «Неделе» из номера в номер.
Присмиревшие обыватели охотно подхватывали эти серенькие мыслишки,
оправдывавшие их трусость и прикрывавшие их покорность лицемерными
словами об «идеалах», о «служении народу», о любви к ближнему.
Победа партии самодержавия, разгул полицейщины, торжество «охра­
нителей порядка», бессилие и рабская трусость либеральных обывате­
лей— всё это наложило тяжелый отпечаток на русскую жизнь 80-х годов.
Важно учесть к тому же, что реакция праздновала свою победу в усло­
виях укрепления в России новых, буржуазных отношений. В эту пору
наряду с реакционным помещиком равноправным хозяином положения
стал сытый буржуа-мещанин, аполитичный, довольный своим утробным
существованием, ограниченный и наглый. Против этих «героев времени» —
охранителей порядка, чиновников по должности и в душе, против обезли­
ченных обывателей, против самодовольных и тупых мещан — было на­
правлено раннее юмористическое творчество Чехова.


352

ЧЕХОВ

Тем самым произведения Чехова (хотя он этого и не сознавал) уже
тогда объективно способствовали той борьбе с существовавшими обще­
ственными порядками, которая никогда, в том числе и в этот реакционный
период, не прекращалась передовыми людьми России.
В юмористических рассказах Антоши Чехонте были показаны типиче­
ские обстоятельства русской жизни периода победы реакции, торжества
мещанства и обывательской пошлости.
Ранние юмористические произведения Чехова далеко не однородны
по своему художественному достоинству. Наряду с превосходными юмори­
стическими рассказами встречаются сценки и очерки, сливающиеся с об­
щим бесцветным фоном тогдашней юмористики, попадаются неостроумные
каламбуры и разного рода «мелочишки», написанные исключительно ради
заработка, в погоне за печатными строчками. Однако при всей разнород­
ности и неравноценности ранних опытов Чехова в них явственно просту­
пают черты, придающие своеобразие облику Антоши Чехонте.
Обращает на себя внимание и то, что общий склад современной ему
жизни, изображаемой Чеховым в ранних юмористических рассказах, пред­
стает как нечто дикое, первобытное, дремучее, а хозяева этой жизни и
люди, ею воспитанные (помещики, купцы, чиновники, мещане), оказы­
ваются едва ли не похожими на животных. Уже в первом рассказе «Письмо
к ученому соседу» (1880) выведен дикий помещик, взгляды и понятия
которого представляют смесь грубого искательства и простодушной на­
глости. В рассказе того же года «За двумя зайцами погонишься» все дей­
ствующие лица — майор Щелколобов, майорша, писарь Иван Павлович —
не люди, а какие-то человекоподобные существа. Их переживания — это не
человеческие страсти, а нечто совершенно первобытное, вызывающее чув­
ство презрительного удивления.
Во многих рассказах Чехов сравнивает своих героев с животными,
кладя это сравнение в основу характеристики персонажа. Так, в рассказе
«Папаша» (1880) сам папаша — «толстый и круглый, как жук», мамаша —
«тонкая, как голландская сельдь», это всё люди без морали, без человече­
ских понятий, находящиеся вне норм человеческой жизни, только условно
именуемые людьми. Об этом прямо сказано в рассказе «За яблочки»
(1880): «Если бы сей свет не был сим светом, а называл бы вещи настоя­
щим их именем, то Трифона Семеновича звали бы не Трифоном Семено­
вичем, а иначе; звали бы его так, как зовут вообще лошадей да коров»
(I, 83).
Сценка 1881 года «В вагоне» разработана Чеховым почти как зооло­
гический этюд. Кондукторы, контролеры, «зайцы», старый селадон, хоро­
шенькая барыня из породы «само собой разумеется» — это именно породы
человекоподобных зверей, живущие и действующие в соответствующей
обстановке: кругом тьма, храп, сопенье, пыхтенье, чавканье.
«Жиндаррр!!! Жиндаррр!!!—кричит кто-то на платформе таким го­
лосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты,
ихтиозавры и плезиозавры...» (I, 116).
В рассказе 1882 года «Который из трех?» героиня определена Чехо­
вым как «молодая, хорошенькая, развратная гадина», а в рассказе
1883 года «Баран и барышня» герой рассказа — «милостивый государь»
характеризуется именно названием животного, данным в заглавии. В очерке
того же года «Двое в одном» чиновник рассуждает о Гамбетте, произносит
тирады о свободе, ломается, капризничает, придирается, но, увидев своего
начальника, моментально становится смирен, ничтожен, отвратительно
жалок. «Верь после этого жалким физиономиям этих хамелеонов!» —


ЧЕХОВ

353

думает начальник, повидимому, мало чем отли­
чающийся от своего под­
чиненного
(II,
1О‘>).
В 1884 году в рассказе
«Хамелеон», где, кстати
сказать, кроме главного
героя — хамелеона Очумелова, — фигурирует еще
персонаж
по
фамилии
Хрюкин,
тема
утраты
человеком
человеческих
-свойств достигает у Че­
хова высшего развития и
приобретает характер ши­
рокого и острого сатири­
ческого обобщения. Хаме­
леонство, мгновенные из­
менения в поведении и
самочувствовании, молние­
носные переходы от само­
дурства к холопству —
такова наиболее общая и
важная черта, превращаю­
щая под пером Чехова
человека в существо, до­
стойное одного лишь пре­
зрительного смеха. Стано­
вясь прислужником силь­
ных мира сего, теряя свою
независимость, делаясь хо­
лопом и притеснителем
«Сказки Мельпомены», сборник рассказов
одновременно, человек те­
А. П. Чехова. 1884. Обложка.
ряет свои человеческие
свойства и превращается в хамелеона.
Объект чеховского юмора и юмористический метод автора с особой
наглядностью выясняется в его рассказе 1885 года «Циник», первона­
чально называвшемся «Звери». Первоначальное заглавие указывало на
объект чеховского юмора, последующее наименование намекало на своеоб­
разие авторского подхода к изображаемому. «Циник», показывающий пуб­
лике зверей в зоологическом саду, «объясняет» обитателей зверинца
по новому, ему одному принадлежащему способу: он с «циническим»
презрением вышучивает зверей, смирившихся с неволей и утративших
свои природные свойства.
«Выпусти его, — говорит он о льве, — так он опять в клетку придет.
Примирился. Хо-хо-хо». К дикой кошке он обращается с аналогичной ти­
радой: «Что снуешь? Ведь не выйдешь отсюда! Издохнешь, не выйдешь!
Да еще привыкнешь, примиришься! Мало того, что привыкнешь, но еще
нам, мучителям твоим, руки лизать будешь!». «Дрянь животное!—атте­
стует он обезьяну. — Знаю, что вот ненавидит нас. рада бы, кажется,
в клички разорвать, а улыбается, лижет руки! Холуйская натура!».
Зрители возмущаются, запрещают «цинику» мучить зверей «разными
этими... шутками», выходят из зверинца злые, взбудораженные, но потом


354

ЧЕХОВ

опять идут туда: «Им опять хочется его задирательного дерущего холодом
вдоль спины цинизма» (IV, 463—464, 466).
«Задирательным» смехом смеется и сам Чехов.
«Выходите на улицу и глядите на ряженых, — обращается он к чита­
телям в рассказе «Ряженые» (1886). — Вот, солидно, подняв с достоин­
ством голову, шагает что-то, нарядившееся человеком. Это „что-то“ толсто,
обрюзгло и плешиво» (IV, 567). В итоге этого «задирательного» объясне­
ния ряженое «что-то» оказывается свиньей, и дальнейшие объяснения
ведутся в том же духе.
В этой же связи появляются в раннем творчестве Чехова шуточные
классификации его человекоподобных героев, к которым автор подходит
как бы с научной меркой, то сортируя их по темпераментам (рассказ
«Темпераменты — по последним выводам науки», 1881), то определяя
внешние простейшие проявления жизни любого из них в разные периоды
их физиологического существования («Жизнь в вопросах и восклица­
ниях», 1882), то выясняя, как ведут себя при одинаковых обстоятель­
ствах представители разных профессий («Роман доктора», «Роман репор­
тера», «Роман адвоката», 1883).
Очень часто комический эффект достигается у Чехова тем, что чело­
век целиком исчерпывается своей профессией, должностью или обществен­
ным положением, «...меня, человека, переделали в кассира», — говорит
герой рассказа «Исповедь», и дальше «человек» в нем исчезает, и герой
начинает вести себя по тому шаблону, который связывается с понятием
кассира.
В рассказе «Не в духе» (1884) весь комизм заключается в том,
что в дурном расположении духа находится становой пристав, не человек,
а именно пристав. Стихи Пушкина он воспринимает, как пристав, сердится
он также, как пристав, и, как пристав, придирается к сыну. В рассказе
«Упразднили» (1885) упразднение чина прапорщика лишает человека
душевного равновесия и охоты жить: он весь состоит из своего чина и,
кроме чина, ничего за душой не имеет. Равным образом и в упомянутой
выше маленькой юмористической трилогии «Роман доктора», «Роман ре­
портера» и «Роман адвоката» вся юмористическая соль состоит в том, что
там взяты в определенной ситуации не люди, а как бы персонифицирован­
ные профессии. Точно так же в известном рассказе «Смерть чиновника»
(1883) погибает от избытка холопских чувств не человек, а именно холоп,
чиновник в душе, и потому повествование о его смерти приобретает коми­
ческий характер.
Высшего развития этот мотив достигает в «Унтере Пришибееве»
(1885), где человек исчерпывается самой постыдной профессией — профес­
сией доносчика и добровольного охранителя порядка. Унтер Пришибеев —
это социальный тип большого общественно-политического значения, в нем
отразились самые гнусные черты самодержавного деспотизма и полицей­
щины, тупой, бессмысленной, мелочной. Это образ, в значительной мере
родственный герою «Будки» Глеба Успенского — Мымрецову с его деви­
зом «тащить и не пущать».
В «Унтере Пришибееве» достигает полной ясности важная особен­
ность раннего чеховского творчества: его юмор направлен не только про­
тив сильных, богатых и властвующих, не только против хозяев положе­
ния. Унтер Пришибеев — человек маленький, пришибленный, и тем не
менее он выступает как фигура, ненавистная Чехову. То же мы видели и
в упомянутом выше рассказе «Двое в одном», где душа хамелеона оказа­
лась в теле маленького чиновника.


ЧЕХОВ

355

«Но ради аллаха! Брось ты, сделай милость, своих угнетенных кол­
лежских регистраторов!—писал Чехов своему брату Александру 4 января
1886 года. — Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и на­
гоняет зевоту?» (XIII, 156). Сам Чехов эту тему бросил очень реши­
тельно. Больше того, во многих своих рассказах раннего периода он стре­
мился показать, что «угнетенные коллежские регистраторы», рабски угод­
ничая перед своими угнетателями, теряют свое человеческое достоинство
и право на сочувствие.
В одном из самых ранних рассказов Чехова «Суд» (1881) пове­
ствуется о том, как лавочник в присутствии свидетелей и жандарма
сечет своего взрослого сына, ошибочно обвиненного в краже денег. При
этом Чехов вовсе не хочет возбудить сочувствия к невинно наказанному
герою, который после порки выпивает водки, «поднимает вверх свой синий
носик и богатырем выходит из избы» (I, 125).
В рассказе «Торжество победителя» (1883) Чехов показывает, что
самодурство и холопство — явления единые по своей сущности. Чиновник,
маленький, задавленный, притесняемый, войдя в силу, сам становится
притеснителем, к тому же гнусно злопамятным.
В рассказе «Маска» (1884) наглый и пьяный самодур-богач ничуть
не хуже обижаемых им трусливых обывателей; напротив, юмор Чехова
против холопствующих интеллигентов направляется с еще большей силой,
потому что в них проглядывают особенно ненавистные для Чехова черты
подлой хамелеонской обезличенности.
Иной раз обезличенность обывателей выступает у Чехова без оттенка
угодничества и хамелеонства, но и в этом случае его юмор не становится
мягче и терпимее. «Размазни» и «тряпки» так же достойны презритель­
ного смеха, как «бараны» и «мастодонты», как хамелеоны или просто нена­
стоящие люди («ряженые»).
Сотрудник газеты попадает в унизительное положение на вечере у ком­
мерции советника и не находит в себе силы, чтобы с достоинством выйти
из этого положения, мучительность которого остро чувствует сам. Он по­
нимает непристойность своего поведения, но тряпичная душа не может не
унижаться. Рассказ этот называется «Тряпка» (1885). А в рассказе «Раз­
мазня» (1888) Чехов с публицистической прямотой обнажает одну из при­
чин своего отказа от темы «угнетенных коллежских регистраторов»: «От­
чего вы не протестуете? — возмущенно спрашивает рассказчик гувернантку,
позволяющую безнаказанно обсчитывать себя. — Разве можно на этом
свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?» (II, 156).
Впрочем, Чехов смеялся над такими людьми не только за тряпич­
ность их натуры и за отсутствие протеста, но и за их низменность, за то,
что по умственным и нравственным качествам своим многие из них не от­
личаются от господ положения, за то, что человек в них так же уступил
свое место чину, состоянию, профессии, как и у сильных мира сего. Так,
в рассказе «Толстый и тонкий» (первая редакция) оба антагониста оди­
наково смешны, потому что в равной мере представляют собою персони­
фикацию чина, один — высшего, другой — низшего. В этом смысле кол­
лежский регистратор в рассказах Чехова равен тайному советнику.
Словом, в юмористических рассказах молодого Чехова доктор, репор­
тер или адвокат ничуть не выше частного пристава, мелкий чиновник —
«мелюзга» и пешка — ничуть не лучше превосходительного туза, интелли­
гентный человек с рабьей душой не лучше самодура-купца, «хамелеон»,
пусть даже униженный, не лучше «торжествующей свиньи», «размазни» не
лучше тех пиявок, которые пользуются их слабостью.


356

ЧЕХОВ

Гражданские мотивы чеховского юмора не были оценены и поняты
сразу, его отрицание казалось иной раз беспредметным, а его «задирательный» юмор — самодовлеющим, ни на что в особенности не направлен­
ным и потому безобидным. Эту версию поддерживали иной раз и демо­
кратически настроенные критики, в глазах которых Чехов проигрывал
прежде всего по сравнению с Салтыковым-Щедриным, приучившим чита­
телей к «свирепому юмору», подчиненному определенной социальнополитической программе. У Чехова такой четкой политической программы
не было, особенно в 80-х годах. Он был силен непосредственностью, мак­
симализмом требований, ярким гуманизмом, в основе которого лежало
представ хение о совершенном человеке, с его умом, талантом, вдохновением
и свободой. Его отрицание было широко и смело, но оно не опиралось на
социальный анализ отрицаемых явлений, при всей широте и смелости.
В этом Чехов отличался от Щедрина, но многое у Щедрина было ему
близко и родственно. Чехову была близка щедринская тема премудрых
пескарей и благонамеренных зайцев, аналогичная его юмористической
трактовке тряпичных натур; щедринский метод гротеска представлял не­
которое соответствие чеховской манере изображения обезличенных людей;
самый жанр юмористической сказки, расцветавший под пером Щедрина
одновременно с чеховскими рассказами, открывал широкие возможности
для юмористических обобщений, к которым стреми хся молодой Чехов.
Неудивительно, что Чехов учитывал опыт щедринской сатиры, восхищался
Щедриным и нередко подражал ему. В щедринском духе выдержана
сценка 1884 года «Молодой человек», передающая разговор сотрудника
юмористических журналов Упрямова с благонамеренным Правдолюбовым.
Правдолюбов упрекает своего собеседника за легкомысленные рисунки.
«Правдолюбов. — Кто это в мышеловке?
«У пр ямов. — Это тайный советник Россицкий; на крючке казенное
сало...
«Правдолюбов (при слове «сало» облизывается). — Тайный со­
ветник... (краснеет за человечество). — Так молод и так испорчен...»
(III, 185) и т. д.
Не менее явственно слышатся щедринские интонации в сказке «Само­
обольщение» (1884), повествующей о том, как участковый пристав, кичив­
шийся силой воли, был посрамлен стариком брандмейстером, указавшим
гордецу-приставу на свободно лежащую в шкатулке лавочника десятируб­
левку.
«Гордец скрестил на груди руки и при общем внимании стал себя
пересиливать. Долго он боролся и страдал. Полчаса пучил он глаза,
багровел и сжимал кулаки, но под конец не вынес, машинально протянул
к шкатулке руку, вытащил десятирублевку и судорожно сунул ее к себе
в карман.
«—Да! сказал он. — Теперь понимаю!
«И с тех пор он уже никогда не кичился своей силой» (III, 224).
В 1885 году появляется у Чехова сценка «Свистуны», герои которой —
помещики, восхищающиеся по-славянофильски народом, — несомненно ве­
дут свою родословную от щедринских пустоплясов. Показывая на пастуха
Фильку, один из свистунов крепостнической школы восклицает совсем
в духе щедринских персонажей: «Взять хоть этого дурня... В плечах —
косая сажень! Грудища — словно у слона! С места, анафему, не сдви­
нешь! А сколько в нем силы этой нравственной таится! Сколько таится!
Этой силы на десяток вас, интеллигентов, хватит... Дерзай, Филька! Бди!
Не отступай от своего! Крепко держись! Ежели кто будет говорить тебе


ЧЕХОВ

357

что-нибудь, совращать, то
плюй, не слушай... Ты силь­
нее, лучше1 Мы тебе подра­
жать должны!» (IV, 374).
В фельетоне того же года
«Мнения по поводу шляпной
катастрофы» в числе прочих
суждений по мелкому злобо­
дневно бытовому поводу при­
водится и суждение щедрин­
ского Иудушки.
В 1886 году в письме
к Лейкину Чехов восхи­
щается сказкой Щедрина
«Праздный разговор». «Про­
чтите в субботнем (15 фев­
раля) № „Русских ведомо­
стей0 , — писал он, — сказку
Щедрина. Прелестная штуч­
ка. Получите удовольствие и
руками разведете от удив­
ления:
по смелости
эта
сказка совсем анахронизм!»
(XIII,
175). Характерно,
что именно эта сказка при­
влекла особенное внимание
Чехова: в ней речь идет
С -ПЕТЕРбУРГЪ.
журнала «ОСКОЛКИ»
о совершенной ненужности
I8flß
губернатора и прочих чинов­
ников, высших и низших,
для нормальной жизни обы­
вателя. Воздействию сказок
:Пестрые рассказы», сборник рассказов
П. Чехова. 1886. Обложка.
Щедрина следует приписать
появление у Чехова и таких
шуточных сказок и басен в прозе с гротескными ситуациями, гиперболи­
ческими фигурами, животными персонажами, как «Два газетчика» (не­
правдоподобный рассказ), «Бумажник» (басня в прозе) или «Рыбье
дело» (густой трактат по жидкому вопросу). Некоторые образы и ситуа­
ции этого «трактата» прямо восходят к щедринским сказкам. Например,
щука, «когда ей указывают на ее жадность и на несчастное положение
мелкой рыбешки, ... говорит: „Поговори мне еще, так живо в моем же­
лудке очутишься0»; карась «сидит в тине, дремлет и ждет, когда его съест
щука», приговаривая при этом: «Денно и нощно должны мы быть готовы,
чтобы угодить госпоже щуке... Без ихних благодеяниев...». В особен­
ности же характерен голавль, «рыбий интеллигент». Он состоит членом
многих благотворительных обществ, читает с чувством Некрасова, бранит
щук, но тем не менее поедает рыбешек с таким же аппетитом, как и щука.
Впрочем, истребление пескарей и уклеек считает горькою необходимостью,
потребностью времени. Когда в интимных беседах его попрекают рас­
хождением слова с делом, он вздыхает и говорит:
«—Ничего не поделаешь, батенька1 Не созрели еще пескари для без­
опасной жизни, и к тому же, согласитесь, если мы не станем их есть, то
что же мы им дадим взамен?» (IV, 304, 305).


358

ЧЕХОВ

В ранней заметке Чехова «Обер-верхи» (1883) щедринских героев на­
поминает образ сотрудника «Киевлянина», который в припадке сомнения
сделал у самого себя обыск и, не нашедши ничего предосудительного, всётаки сводил себя в квартал, чем и обнаружил «верх благонамеренности».

3
Во многих юмористических рассказах 80-х годов Чехов безжалостно
разрушает разного рода мещанские иллюзии, снимая тонкий покров услов­
ного благообразия, прикрывающий безобразную сущность житейских от­
ношений. Всё скверно в современном мещанском строе жизни и всё не то,
чем кажется, — это лейтмотив длинного ряда его рассказов-шуток. В «Ис­
поведи» (1883) все действующие лица безнадежно подлы: и сам герой,
которого из человека «переделали в кассира», и его родители, и брат, и
жена, и сослуживцы, и начальники, и знакомые. В «Единственном сред­
стве» (1883), где опять Чехов откликается на модную тему воровства кас­
сиров, все до одного оказываются ворами. В шутке «Случаи mania grandiosa» (1883) все помешанные, кто на чем. В очерке «Темною ночью»
(1883) все одинаково преступно эгоистичны — от ямщика до инженерапутейца. В рассказе «На магнетическом сеансе» (1883) все одинаково
подкупны. В сценке «Ушла» (1883) все казнокрады и лицемеры: молодая
женщина возмущается нечистыми доходами своих знакомых, но, узнав,
что на этом же фундаменте построено и благополучие ее мужа, уходит от
него... в другую комнату. В сказке «Верба» (1883) все чиновники, без
исключения, бессовестны и бесчестны, даже убийца совестливее и честнее
их. В знаменитой «Жалобной книге» (1884) все жалобщики расписываются
в собственной наглости, тупости и глупости, каждый на свой манер. В рас­
сказе «Кулачье гнездо» (1885) всё продается, всё отдается в наем: дачи,
конюшни, сараи, фамильные склепы.
Защищая свой сатирический метод, Чехов обрушивается против лите­
ратурного приукрашивания действительности, против шаблонных образов
благородных, возвышенных героев и героинь. Некоторые эпизоды из про­
изведений литературных корифеев используются у него при этом в паро­
дийном плане. Так, в «Загадочной натуре» (1883) молодой писатель Воль­
демар с видом глубокого психолога задумывается над душевными «тер­
заниями» женщины, собирающейся перейти от одного богатого старика
к другому. «Чудная!—лепечет писатель, целуя руку около браслета.—
Не вас целую, дивная, а страдание человеческое! Помните Раскольни­
кова? Он так целовал» (I, 29).
В «Шведской спичке», пародируя уголовный роман, основанный на
психологических тонкостях, он вновь, как бы невзначай, упоминает имя
Достоевского. Ощутительный намек на «Преступление и наказание» по­
является в финале «Драмы на охоте».1
Для Чехова это прежде всего борьба с литературными иллюзиями
о жизни и людях. В рассказе «Цветы запоздалые» (1882) носительницей
этих иллюзий является княжна Маруся, напоминающая, по словам самого
1 «— Простите, я вас опять не понимаю, — усмехнулся Камышев, — если вы нахо­
дите, что следствие привело к ошибке и даже, как я вас стараюсь понять, к преднаме­
ренной ошибке, то любопытно было бы знать ваш взгляд. По вашему мнению, кто
убил?
«— Вы!!
«Камышев поглядел на меня с удивлением, почти с ужасом, покраснел и сделал
шаг назад» (т. III, стр. 473).


ЧЕХОВ

359

автора, наивную и хорошенькую героиню английских романов. Для нее
весь мир населен литературными шаблонами, и сквозь дымку литератур­
ных иллюзий она воспринимает всё окружающее в идеализированном виде.
Ее брат, негодяй, пьяница и «дурандас» Егорушка, в ее глазах — турге­
невский Рудин, а черствый карьерист-доктор Топорков — нечто вроде ро­
мантического героя с возвышенной натурой и озлобленным умом.
Герой рассказа «Слова, слова и слова» (1883) говорит падшей жен­
щине возвышенные речи; она потрясена и готова увидеть в нем благород­
ного героя читанного ею романа, но нет, это иллюзия — он такой, как все,
он не больше, чем «честный развратник».
Героиня рассказа «Дачница» (1884) в годы учения веровала, что
за институтскими стенами «кишат косматые поэты, бледные певцы, желч­
ные сатирики, отчаянные патриоты, неизмеримые миллионеры, красноре­
чивые до слез, ужасно интересные защитники» (III, 230). Жизнь разби­
вает эти литературные романтические иллюзии, «священный ужас» перед
мужчинами, навеянный книжными представлениями, обещал ей больше,
чем дала реальная действительность. В рассказе «Из воспоминаний идеа­
листа» (1885) терпит крушение наивная, сентиментальная доверчи­
вость глуповатого «идеалиста»: героиня его дачного романа оказы­
вается одной из тех «хорошеньких, развратных гадин», которых так
любил рисовать Чехов в пору своей борьбы с литературными и житей­
скими обманами. Добрая и возвышенно настроенная вдова предводителя
«облагораживает» общество, насаждая трезвость: на традиционном поми­
нальном обеде она не подает гостям горячительных напитков. Однако
гости приносят свои бутылки и тайком напиваются. В трогательном
письме к подруге предводительша описывает в идиллических тонах поми­
нальный обед, объясняя в нем бурное поведение гостей их взволнован­
ностью («У предводительши», 1885). Это письмо, по содержанию и
стилю, — образец литературных иллюзий о жизни.
Не верьте бескорыстной растроганности «сытых гусей», как бы гово­
рит Чехов, — они просто пьяны. Не ищите в этой среде «загадочных на­
тур», — загадок никаких нет, всё объясняется очень просто и грубо про­
заично. Не ищите Раскольниковых там, где нужно видеть просто грязных
и ничтожных негодяев. Не наделяйте званием «идеалистов» людей с тря­
пичной душой. Так, в рассказе «Живой товар» (1882) человек, который по
внешним данным облика и поведения может сойти за благородного энту­
зиаста и безупречно честного идеалиста, оказывается жалким, слабоволь­
ным, безнадежно скучным существом, а его антагонист, сребролюбец, про­
дающий за деньги жену, человек недалекий и грубоватый, выглядит не
лучше, но и не хуже своего партнера. Автор смотрит на них обоих, так же
как и на героиню их романа (третье лицо классического треугольника),
насмешливым взглядом, свободным от литературных предвзятостей.
В рассказе «Начальник станции» (1883) в комическом стиле подана тра­
диционно литературная коллизия оскорбленного мужа, неверной жены и
ее любовника: муж, примирившийся с неверностями жены, требует от ее
любовников денежной платы. На этом же принципе построен, хотя и без
элемента комизма, уголовный роман Чехова «Драма на охоте». Взяв тра­
диционную форму, предполагающую контрасты благородства и подлости,
чистоты и преступности, Чехов наполняет ее почти сплошь низкими фигу­
рами.
Чехов говорит о том, что в мире, основанном на чинах и деньгах, нет
ни невинных страдальцев, ни оскорбленных мужей, ни добродетельных чи­
новников, ни признательных друзей. Нет даже добрых стремлений изме­


260

ЧЕХОВ

нить собственную жизнь, сделать ее чище, лучше, порядочнее. А если
такие стремления появляются, они остаются бесплодными. В рассказе
«Конь и трепетная лань» (1885) жена мелкого репортера мечтает о «чи­
стенькой» жизни и о маленьком счастье, но этим мечтам не суждено осу­
ществиться. Актеры преисполняются добрых намерений и готовятся изме­
нить свою грязную, запойную жизнь, но всё лопается из-за их безалабер­
ности и бесхарактерности («После бенефиса», 1885). Жизнь каждого
отдельного человека изменить не так легко, как это представляется по«
романам, и Чехов к числу прочих «возвышающих обманов» литературы
прибавляет и успокоительную коллизию «воскресенья».

4
В связи с этими рассказами либеральная и народническая критика
упрекала Чехова в отсутствии у него положительных идеалов, в том, чтоон знает один только низменный, пошлый мир, смеется над ним своим;
«задирательным» смехом, но в то же время как бы не допускает возмож­
ности иной жизни. К таким заключениям не давали повода ни юмористи­
ческие рассказы 80-х годов, в которых, как и у Гоголя, честным положи­
тельным героем был смех, ни другие произведения Чехова той же поры,
в которых положительные идеалы писателя были прямо выражены и даже
имели своих носителей.
Своеобразие чеховской позиции заключалось между прочим в том,
что он, суровый и злой разоблачитель всяческой литературной «роман­
тики», в молодые годы сам иногда становился на путь создания романти­
ческих образов, явно противопоставленных отвергаемому миру обыватель­
ской пошлости. В 1882 году он написал «Ненужную победу», романтиче­
скую повесть с благородными графами, ослепительными куртизанками,
странствующими певцами, с традиционными контрастами бесшабашного
благородства и благоразумной низости. По сравнению с рассказами,
о которых шла речь выше, в «Ненужной победе» перед нами совсем
иной мир: большие люди, большие страсти, резкие столкновения,
социальные конфликты, — жизнь, богатая действием и событиями. Мело­
драматические элементы сюжета и стиля настолько густо насыщают по­
весть, что невольно возникает предположение о ее пародийном характере.
Однако для пародии здесь недостает карикатурности, нарочитости, под­
черкнутой ироничности тона. Пародии здесь нет, но есть известная сти­
лизация, есть условная манера изображения, при которой бытовые детали
служат не для создания реалистического колорита, а прежде всего для
экзотической яркости красок, и, что самое интересное, есть в этой повести
апофеоз сильных людей и благородных натур.
В такой прямой и резкой форме этот апофеоз больше у Чехова не по­
вторяется, но в смягченных формах мотив благородства, скрытого в чело­
веческой натуре, возникает у него не раз. Рассказ «Он и она» (1882),
вошедший в сборник «Сказки Мельпомены» (1884), также дает просвет
в иной мир и намекает на возможность иных людей и отношений. Основ­
ной мотив рассказа — это противоречие между видимым, внешним обли­
ком человека и скрытым, внутренним его миром. «Внешний» человек гря­
зен, скверен, нравственно и физически неопрятен; «внутренний» чело­
век — интересен, значителен и чист. Она, знаменитая певица, — в быту
мелочная, отталкивающая театральная дива. «Она не хочет знать отече­
ства, у нее нет политических героев, нет любимой газеты, любимых авто­
ров. Она богата, но не помогает бедным, у нее нет сердца» (I, 365). Он, ее


ЧЕХОВ

361

А. П. Чехов.
Фотография. 1888.

муж, — некрасив и несимпатичен, день и ночь пьян, он — лентяй, он только»
и делает, что пьет, ест и спит; наконец, он беззастенчиво обирает богатую
жену. Но в существе своем — она велика в своем искусстве, на сцене.
«Она понимает всё: и любовь и ненависть, и человеческую душу...»
(там же). Он беззаветно любит благородное искусство своей жены, он
глубоко правдив, не боится людей и презирает ложь. «Неправда!» — это
его любимое восклицание. «Какая женщина устоит против блеска глаз,
с которым произносится это слово. Я люблю это слово, и этот блеск, и эту
судорогу на лице. Не всякий умеет сказать это хорошее, смелое слово...»
(I, 367).
В непосредственной связи с рассказом «Он и она» находится и этюд
Чехова «Два скандала» (1882), где опять развертывается знакомая нам
тема преображения человека в лучшие минуты жизни, в моменты творче­
ского подъема, когда благородная, истинно человеческая страсть отодви­
гает на задний план грязь и грубость бытовых отношений. То же и в рас­


-362

ЧЕХОВ

сказе «Барон» (1882), в котором ничтожный и смешной опустившийся
старик облагораживается в глазах автора своей беззаветной преданностью
театру. Эти рассказы о людях скрытого благородства души, о героях,
противостоящих низменному миру его бытовых юмористических произве­
дений, так же естественно входят в романтическое (условно говоря) русло
раннего чеховского творчества.
К тому же кругу явлений относятся и романтические образы из про­
стонародной среды: Осип в юношеской драме без названия и его перево­
площение— бродяга Мерик в одноактном драматическом этюде «На боль­
шой дороге» (1885). Это люди большой тоски и буйной силы, в них жи­
вет стремление к подвигу, они — циники, презирающие людей за их
ничтожность, и одновременно мечтатели, тоскующие о настоящем человеке
и справедливой жизни. Они могут спокойно зарезать человека и в то же
время выходят из себя при виде человеческой низости и бессердечия
в людских отношениях. В них всё романтично: и внешность, и поступки, и
чувства, и речь. «Эх, силищу бы свою показать, — восклицает бродяга
Мерик... — С... ветром бы эфтим помериться! Не сорвать ему двери,
а я ежели что, кабак с корнем вырву! Тоска!» (XI, 449).
В середине 80-х годов к этим фигурам буйных отщепенцев присоеди­
няется у Чехова галерея «вольных людей» из народа, мирных бродяг,
мечтателей, артистов и художников в душе. Во многих его рассказах перед
нами проходят, сменяя друг друга, необычные люди: крестьянин, одержи­
мый артистической страстью к охоте («Он понял», 1883); человек вольной
жизни, неспособный к тусклому, будничному прозябанию («Егерь», 1885);
художник из народа, живущий как все в обычное время и вдохновенно
перерождающийся в период творческой работы («Художество», 1886);
философ, тоскующий в предчувствии погибели мира и земной красоты
(«Свирель», 1887); другой бесприютный старик-бродяга, влюбленный
в красоту земли, мечтатель и ребенок в душе, поэтически проникший
в тайны и загадки природы («День за городом», 1886). Всё это люди
внутренне свободные, артистически изящные, по-своему мудрые и даже
ученые, только «учились эти люди не по книгам, а в поле, в лесу, на берегу
реки. Учили их сами птицы, когда пели им песни, солнце, когда, заходя,
оставляло после себя багровую зарю, сами деревья и травы»
(V, 310—311).
Эта группа рассказов образует как бы чеховские «Записки охотника»,
возникшие не без влияния Тургенева. Тургеневские «Певцы» ожили
в чеховском «Художестве»: оба рассказа объединены основной темой и
аналогичной трактовкой ее — художественный подъем в редкие минуты
жизни и разительное падение артиста из народа в обыденном существова­
нии. Чеховская «Свирель» представляет собою своеобразную вариацию
на мотив «Касьяна с Красивой Мечи». И тут, и там охотник с ружьем и
собакой встречается со странным, диковинным стариком, необычной на­
ружности, со своеобразной речью и самобытной философией. В обоих рас­
сказах пейзажный фон облачного дня, зной и духота. Но у Тургенева
это — зной полного жизни летнего дня, цветущая природа, волшебная па­
норама летнего неба, лучезарный воздух, трепещущее лепетание листвы.
В гармонии с этим фоном развертывается гуманная философия Касьяна,
в уста которого вкладывает автор гимн жизни. У Чехова же рассказ
строится контрастно по отношению к Тургеневу: дождливый гнилой день
позднего лета, всё предвещает ненастные дни осени, тоскливые звуки сви­
рели, несчастные люди; дисгармония, беспорядок в природе, в мире. И на
этом фоне — в речах чеховского философа из народа тоскливое предчув­


ЧЕХОВ

363

ствие близкой погибели мира. Чехов таким образом сознательно разру­
шает тургеневскую идиллию, но не отказывается от тургеневского любо­
вания силою и глубиной духа человека из народа. Ликующий «философ»
Тургенева и тоскующий «философ» Чехова одинаково полно и страстно
любят красоту божьего мира; в этом герой Чехова не уступает своему
предшественнику. «Жалко!—вздохнул он <герой «Свирели»> после неко­
торого молчания. И, боже, как жалко! Оно, конечно, божья воля, нс нами
мир сотворен, а все-таки, братушка, жалко. Ежели одно дерево высохнет,
или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый
человек, глядеть, коли весь мир идет прахом? Сколько добра, господи
Иисусе! И солнце, и небо, и леса, и реки, и твари — все ведь это сотво­
рено, приспособлено, друг к дружке прилажено. Всякое до дела доведено
и свое место знает. И всему этому пропадать надо!» (VI, 252—253).
Тургеневские бродяги и непоседы — Калиныч, Степушка (из «Мали­
новой воды») и Касьян с Красивой Мечи — по самым основным чертам
своего облика соответствуют названным выше чеховским бесприютным и
непоседливым вольным счастливцам. Тургеневский Ефрем из «Поездки
в Полесье» своим буйным озорством и воровскими повадками, своей
удалью и бесшабашным цинизмом отразился у Чехова в образе Осипа из
драмы без названия, где он (Осип), кстати сказать, противопоставлен
эпигонам тургеневских интеллигентов. С рассказом Тургенева «Татьяна
Борисовна и ее племянник» связан рассказ Чехова «Талант» (1886). Без­
дарный художник, живущий на хлебах у своей тетки, в рассказе Турге­
нева и столь же бесталанный и ленивый художник, ожидающий денег от
тетки, в рассказе Чехова — родные братья. Они одинаково неопрятны фи­
зически и нравственно, одинаково влюблены в себя и свой мнимый талант,
одинаково невежественны и нелюбознательны, даже одинаково неотразимы
для девиц. Сходен в обоих рассказах и тон автора, как бы читающего
своему герою презрительное нравоучение. Наконец, как у Тургенева истин­
ная цена его художника выясняется при сопоставлении с такими людьми,
как, например, Яков Турок, так и чеховский «Талант» обнаруживает
истинную свою цену при сравнении с такими, рядом с ним созданными
образами, как герой «Художества». Так же как у Тургенева, в рассказах
Чехова мы находим контрастное сопоставление гуманной жизни людей
из народа, людей поэтического склада души с несправедливой и убогой
жизненной прозой существователей.
Мир простых людей, их нравственный облик, их духовные запросы —
всё это выступает в творчестве Чехова как особая, возвышенная стихия,
противостоящая отрицаемому низменному миру и несущая в себе автор­
ское «утверждение», выражающая декларируемую автором «норму» пра­
вильного отношения человека к миру. В этом нельзя не видеть одно из са­
мых ярких проявлений демократизма молодого Чехова.
В своей упорной и последовательной борьбе против искажения чело­
веческого облика в условиях мещанского строя жизни, привычного и
устоявшегося, Чехов обращается в середине 80-х годов к теме прозрения
человека под влиянием резкого толчка, внезапно обрушившейся беды,
неожиданного, острого горя. В ряде рассказов описывается, как несчастье
мгновенно выводит человека из привычной, будничной сферы, облагора­
живает его, воскрешает в нем глубоко запрятанное человеческое начало.
В 1886 году был опубликован «Рассказ без конца», автор назвал его
сценкой, но по тону и стилю это — притча, басня, прямое поучение, на­
глядно и нарочито выражающее авторскую мысль. Молодой человек, из­
немогший под ударами судьбы, в глубоком горе решает покончить само­


364

ЧЕХОВ

убийством, и тогда он становится истинно человечен. Но самоубийство«
не удается, проходит год, и мы видим недавнего страдальца попрежнему
веселым, развязным и фатоватым. «Жаль мне почему-то его прошлых стра­
даний,— говорит автор, — жаль всего того, что я и сам перечувствовал
ради этого человека в ту нехорошую ночь. Точно я потерял что-то...»
(IV, 533). Автор потерял пробудившегося человека, его герой вступил
в обычную, старую жизненную колею мещанского благополучия, и в этом
своем привычном облике он вполне может стать персонажем сатирического
рассказа. «Превратно все на свете, и смешна эта превратность! — говорит
герой рассказа автору. — Широкое поле для юмористики!.. Загни-ка,
брат, юмористический конец!» (IV, 533).
В рассказе «Волк» (первоначально «Водобоязнь», 1886) человек:
в беде, в состоянии нервного потрясения восхищает автора и читателя
силой, мужеством, уменьем бороться за жизнь, и его горе, даже его смер­
тельный страх возбуждает глубокое сочувствие. Но стоило наступить бла­
гополучию — всё забыто, и тот же некогда мужественный и сильный
в своих страданиях человек становится грубо эгоистичным и мелочным
обывателем. Впоследствии автор отбросил эту концовку, но первоначально,,
нужно думать, в ней заключалась суть рассказа, его мораль и поучение.
В рассказе «Тоска» (1886) извозчик, рассказывающий лошади
о своем горе, является единственным нормальным человеком среди окру­
жающего его мира. Он одинок не потому, что он единственный несчастный
в кругу равнодушных счастливцев, а потому, что среди благополучных
обывателей, утративших подлинно человеческий облик (какими изобра­
жены, например, его седоки, едущие в веселый дом), он единственное
существо, в котором горе разбудило человека.
Пробуждая человека, горе заставляет его порой переоценить всю про­
житую жизнь. Музыкант-неудачник, опустившийся до положения тапера,,
забавляющего гостей на купеческих свадьбах, внезапно под влиянием на­
несенного ему оскорбления задумывается над жизнью, своей и себе по­
добных, и... впадает в истерику, еще сам не понимая, что с ним происходит
(«Тапер»), Этот микроскопически мелкий, почти клинический эпизод для
Чехова важен как симптом начинающегося возрождения человека. Автор
при этом очень далек от каких бы то ни было идиллических мечтаний.
Скорее всего новую жизнь таперу начать не удастся, но Чехов доволь­
ствуется и самым фактом очеловечения его героя.
Чехов не отрицает возможности полного и глубокого возрождения че­
ловека под влиянием постигшего его несчастья, вплоть до коренного изме­
нения самой его жизни и всего нравственного существа, но никогда не
скрывает трудности и сложности этого процесса. В обширном рассказе
1886 года «Тяжелые люди» (первая редакция) отвратительная семейная
ссора между двумя тяжелыми людьми — отцом и сыном — заканчивается
бедой: по несчастной случайности тяжелый удар отцовского кулака обру­
шивается не на сына, а на его мать, и вся эта сцена вызывает нравствен­
ный кризис в душе сына, студента Петра. «... Петр, глядя на отца, понял,,
что тяжкое испытание, пережитое ими, не прошло бесследно для них
обоих. Чувствовались уже новые отношения, мир, забвение прошлого»
(V, 482). «Бывают в жизни отдельных людей несчастья, например, смертьблизкого, суд, тяжелая болезнь, которая резко, почти органически изме­
няет в человеке характер, привычки и даже мировоззрение» (V, 482), —
говорит Чехов в этом рассказе, но заканчивает его не картиной новых, из­
менившихся отношений между героями, а только предчувствием этих новых
отношений — предчувствием, возникшим в душе одного из них.


ЧЕХОВ

365

Наиболее широкий смысл среди произведений, разрабатывающих эту
тему пробуждения и возрождения человека, имеет рассказ «Горе» (1885).
Терой рассказа — человек с артистической душой, это один из тех при­
родных художников, к которым влекло Чехова в ту пору. Его-то и под­
вергает автор жестокому испытанию горем. «Токарь Григорий Петров,
издавна известный за великолепного мастера и в то же время за самого
непутевого мужика во всей Галчинской волости, везет свою больную
старуху в земскую больницу» (IV, 91)—так начинается рассказ, и
в этом зачине соединяются самые значительные для Чехова мотивы:
мотив артистической души, по самой природе своей способной к про­
буждению, и мотив внезапного душевного толчка, способствующего про­
буждению. Естественно, что эффект должен при этих обстоятельствах
получиться сильный. «Горе застало токаря врасплох, нежданно-негаданно,
и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить» (IV,
93). Артистические мечты о портсигарчике из карельской березы и от­
личных крокетных шарах, «самых заграничных», которые он может выто­
чить для доктора, сплетаются с простыми и в примитивности своей осо­
бенно значительными думами о неправильно прожитой жизни, и вся эта
цепь мыслей завершается самым простым и потому именно самым глубоким
итогом, единственно важным для человека: «Жить бы сызнова... — думает
токарь». В этом же рассказе, наиболее глубоком из всех произведений
этого рода, Чехов с полной ясностью показывает, что его цель не в со­
здании иллюзии легкой возможности для человека изменить свою жизнь.
•Одно только зарождение мысли о необходимости такого изменения есть
уже великое завоевание человека, а изменить жизнь чеховскому герою не
удастся никогда: «токарю — аминь».
Примечательно, что в этом рассказе, выдержанном в юмористических
тонах, характер чеховского юмора существенно меняется. Жестокий юмор
его ранних рассказов, юмор полного отрицания уступает место юмору ли­
рическому, при котором автор не стремится противопоставить себя пред­
мету юмористического изображения. А именно к такому безусловному про­
тивопоставлению писателя-юмориста предмету своего изображения стре­
мился Чехов в рассказах, написанных в столь характерной для него «задирательной» манере. В этом именно видел он ранее свою особую задачу как
юмориста. В феврале 1883 года Чехов писал своему брату Александру
по поводу одного из юмористических рассказов своего корреспондента:
«Есть у тебя рассказ, где молодые супруги весь обед целуются, ноют,
толкут воду... Ни одного дельного слова, а одно только блаюдушие!
А писал ты не для читателя... Писал, потому что тебе приятна эта бол­
товня. А опиши ты обед, как ели, что ели, какая кухарка, как пошл твой
герой, довольный своим ленивым счастьем, как пошла твоя героиня, как
она смешна в своей любви к этому подвязанному салфеткой, сытому,
•объевшемуся гусю...» (XIII, 48).
В этой своеобразной декларации Чехов предъявляет юмористическому
писателю требование отделить себя незримой чертой от изображаемого им
пошлого мира «объевшихся гусей». Когда автор не исполняет этого, его
юмор становится благодушным, а он сам делается как бы одним из тех,
кого изображает. По мнению писателя, юморист должен находиться
в одном лагере не со своими мещанскими персонажами, а с читателем. Так
именно и поступал Чехов в своих юмористических рассказах: он смотрел на
своих героев взглядом человека, бесконечно от них далекого и потому спо­
собного увидеть в них те качества сытых гусей, баранов, мастодонтов и
ихтиозавров, которые не может увидеть благодушный взгляд.


366

ЧЕХОВ

В рассказах, подобных «Горю», в юморе Чехова возникает и сочув­
ствие герою, хотя «благодушие» попрежнему отсутствует, так как черты
идиллии изгнаны из его рассказа совершенно.

5
Лирический юмор особенно ярко расцветает в рассказах Чехова о де­
тях. Детское сознание, детский взгляд на мир так же привлекают Чехова,
как сознание людей из народа с их непосредственным, поэтическим и муд­
рым, «естественным» отношением к жизни. Всё то мелкое, ненужное, ос­
корбительное для человека, к чему притерпелись взрослые люди, в чем
они видят привычную и неизбежную форму жизни и отношений между
людьми, становится странным и ненатуральным для маленького человека.
Кухарка «женится», и ее муж сразу после венца заявляет права на её сво­
боду. «Опять задача для Гриши: жила Пелагея на воле, как хотела, не
отдавая никому отчета, и вдруг, ни с того, ни с сего явился какой-то чу­
жой, который откуда-то получил право на ее поведение и собственность»
(«Кухарка женится», 1885, IV, 53).
Ребенок отправляется на прогулку, и мир раскрывается его наивному
взору в первозданной яркости, свежести, увлекательности и блеске. В рас­
сказе «Дома» (1887) условная и сухая прямолинейность выработанных
публичной жизнью моральных представлений выясняется при первом же
столкновении с наивными и чистыми детскими понятиями о справедли­
вости и красоте. Жизнь в этом рассказе делится на две сферы. В одной —
геометрически расчерченные линии, безрадостные и неглубокие принципы,
внешние схемы: это та официальная гражданская жизнь, которой живет
справедливый и умный прокурор, отец маленького героя, вне дома, в об­
ществе. Другая сфера — это сложный, изящный и поэтический мир его
сына. Между этими мирами непроходимая стена. Ни одно из самых эле­
ментарных представлений официального, внешнего мира не имеет смысла
в мире домашнем, детском.
«— Например, у Натальи Семеновны есть сундук с платьями. Это ее
сундук, и мы, то-есть ни я, ни ты, не смеем трогать его, так как он не наш.
Ведь правда. У тебя есть лошадки и картинки... Ведь я их не беру?
Может быть, я и хотел бы их взять, но... ведь они не мои, а твои!
«—Возьми, если хочешь1—сказал Сережа, подняв брови. — Ты, по­
жалуйста, папа, не стесняйся, бери! Эта желтенькая собачка, что у тебя
на столе, моя, но ведь я ничего... Пусть себе стоит!» (VI, 92).
Так на протяжении всего рассказа разбиваются попытки установить
контакт между взаимно отрицающими друг друга мирами.
«Не так я ему объясняю!—подумал прокурор. — Не то1 Совсем не
то!» (VI, 92). По общему смыслу и духу рассказа это «не то» относится
прежде всего к понятиям и представлениям официальным, публичным,
гражданским, потому что мерилом ценностей в рассказе является детский
ум и детское сердце. Из всех интеллектуальных ценностей, которыми рас­
полагает прокурор, к сознанию его сына находит доступ только сказка,
т. е. наивно мудрое искусство, и в этом тоже заключен глубокий смысл.
Наивное сознание ребенка и высокая «наивность» художника — вот
«норма», всё, что вне этого, то ниже нормы, то достойно осмеяния. Малень­
кий Алеша впервые сталкивается с ложью, привычной спутницей взрослых
и серьезных людей. Для них — это «житейская мелочь» (так называется
рассказ, 1886), для него — это большое и отвратительное событие. «Он
дрожал, заикался, плакал; это он первый раз в жизни лицом к лицу так


ЧЕХОВ

3671

грубо столкнулся с ложью; ранее же он не знал, что на этом свете, кроме
сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще многое другое,,
чему нет названия на детском языке» (V, 176).
В других рассказах этого цикла («Детвора», «Событие», «Ванька»)
Чехов также заставляет своих маленьких героев возвращать событиям и
явлениям обыденной жизни их подлинный смысл и значение. Так, карточ­
ная игра только у детей приобретает характер игры, а не стяжательства;
жестокость социального строя проясняется через бесхитростный рассказ^
маленького Ваньки Жукова, а событие в природе («кошка ощенилась», и
собака съела котят) является событием только для детей.
В своей апелляции к детскому, «естественному» сознанию Чехов сбли­
жается с Л. Толстым, который в эти же годы охотно ставил ребенка в по­
ложение судьи взрослых людей и образца для них. Вспомним рассказТолстого «Девчонки умнее стариков» с его финальной евангельской сентен­
цией: «Аще не будете как дети, не войдете в царство небесное». Чехов,
о «царстве небесном» не заботился ни в то время, ни раньше, ни позже,
но детская тема у Толстого не могла не привлекать его, как не могло не
быть ему близко толстовское противопоставление официальной жизни
миру домашнему, семейному, частному. Чехов находился под воздей­
ствием Толстого несколько лет, хотя многое в философии Толстого былоему чуждо и в эти годы.1
Детской теме посвящена и знаменитая «Степь», справедливо признан­
ная переломным произведением в творчестве Чехова. «Степь» была пред­
назначена Чеховым для журнала «Северный вестник». Написать круп­
ную по размеру повесть и поместить ее в толстом журнале советовал.
Чехову Короленко. «С Вашего дружеского совета, — писал ему Чехов
в 1888 году, — я начал маленькую повестушку для „Северного вестника“.
Для почина взялся описать степь, степных людей и то, что я пережил
в степи» (XIV, 11).
В конце 80-х годов у Чехова всё явственнее ощущается недовольство,
теми печатными органами, в которых он сотрудничал. Ему хочется рас­
статься с этими маленькими журнальчиками, он мечтает о серьезных жур­
налах, о больших жанрах. В январе 1887 года он пишет брату Ал. П. Че­
хову: «С этим Квазимодо <Лейкиным> у меня разладица. Я отказался от
добавочных и аккуратного писания, а он шлет мне слезно-генеральские
письма, обвиняя меня в плохой подписке, в измене, двуличии и проч. Бре­
шет, что получает письма от подписчиков с вопросом: отчего Чехонте не
пишет?.. Рад бы вовсе не работать в „Осколках“, так как мне мелочь,
опротивела. Хочется работать покрупнее, или вовсе не работать» (XIII,
265—266).
Чехов мечтает о «большой» литературе и несправедливо сурово оце­
нивает в это время всю свою предыдущую литературную деятельность.
«Если опять говорить по совести, — читаем мы в его письме к Суво­
рину от 27 октября 1888 года, — то я еще не начинал своей литературной
деятельности, хотя и получил премию. У меня в голове томятся сюжеты
1 В письме к Суворину от 27 марта 1894 года Чехов говорит об этом: «...толстов­
ская философия сильно трогала меня, владела мною лет 6—7, и действовали на меня не­
основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выра­
жаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода. Теперь же во мне что-то,протестует; расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре
любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса. Война зло и сул.
зло, но из этого не следует, что я должен ходить в лаптях и спать на печи вместе с ра-ботником и его женой и проч, и проч.» (XVI, 132—133).


368

ЧЕХОВ

для пяти повестей и двух романов... Все, что я писал до сих пор, ерунда
в сравнении с тем, что я хотел бы написать и что писал бы с восторгом.
Для меня безразлично — писать ли „Именины“, или „Огни“, или водевиль,
или письмо к приятелю, — все это скучно, машинально, вяло, и мне бывает
досадно за того критика, который придает значение, например, „Огням“,
мне кажется, что я его обманываю своими произведениями, как обманываю
многих своим серьезным или веселым не в меру лицом... Мне не нравится,
что я имею успех; те сюжеты, которые сидят в голове, досадливо ревнуют
к уже написанному; обидно, что чепуха уже сделана, а хорошее валяется
в складе, как книжный хлам» (XIV, 209). И дальше Чехов сам признается,
что может быть слишком сурово оценил свое творчество: «Конечно, в этом
вопле много преувеличенного, многое мне только кажется, но доля правды
есть, и большая доля».
В «Степи» (1888) Чехов выходит на простор широкого повествования,
не расставаясь в то же время с художественным принципом своих ми­
ниатюр. Он создает как бы серию маленьких очерков, объединенных общей
темой («Степь») и фигурой героя — ребенка. В отличие от предшествую­
щих детских рассказов, здесь в сознании ребенка отражается не какойлибо единичный случай, а целый калейдоскоп лиц и событий будничной
жизни, русская природа, безграничная степь, русская жизнь в разнооб­
разных ее проявлениях, сама Россия, с ее людьми и порядками, с ее дурным
и хорошим. В данном случае сознание ребенка для Чехова — своеобразное
зеркало, в котором отражаются ясно и просто, наивно и непосредственно
русская жизнь, ее облик и смысл. Степь томится и тоскует, грезит о бо­
гатырях, которые некогда бродили по ее просторам и были ей подстать и
которых нет сейчас больше. Сейчас по степи «кружит» другой богатырь —
богач Варламов, олицетворение деловой сухости и загадочной денежной
власти, перед мощью которого склоняются все: и купец, и священник, и
объездчик, и даже богатая и красивая графиня Драницкая. Есть в этой
степи и другой богатырь — озорник Дымов, чьи силы могли бы приго­
диться, по замыслу Чехова, для революции, но так как революции в Рос­
сии нет и, думалось тогда Чехову, долго не будет, то силы этого богатыря
умрут неиспользованными и приведут их тоскующего обладателя в острог.
Рядом с этими богатырями по степному простору бродят простые
люди, даровитые и бесцветные, умные и глупые, несчастные и счастливые;
они тоскуют о прошлом, мечтательно идеализируют его, не знают цены
своему настоящему и своим возможностям. Такова у Чехова «суровая ро­
дина» с ее скудной жизнью и безграничными стихиями и силами, ожидаю­
щими своего певца. Всё это раскрывается детскому взору Егорушки и
честно формулируется его детскими словами, например: «Как скучно и
неудобно быть мужиком».
Выступая как бы от лица своего героя-ребенка, Чехов развертывает
своеобразную цепь суждений, оценок и живописных картин. Без этой
установки на восприятие ребенка немыслимы были бы такие пейзажные
зарисовки, как прославленное описание грозы, восхищавшее Горького
необычностью и новизной.
«Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная,
фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко
кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком,
потому что железо проворчало глухо» (VII, 91). «...вихри, кружась и
увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо;
вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно
быть, им было страшно!» (VII, 92).


ЧЕХОВ

369‘

Чехов не приписывает ни этих слов, ни этих мыслей Егорушке, но без
него как центрального лица такие описания сразу стали бы вычурными
и неестественными. Образ Егорушки не искусственно и внешне сцепляет
мозаику отдельных эпизодов повести, он органически цементирует их,
являясь носителем самых важных идей и впечатлений, навеваемых степью.
С его простыми мыслями может слить свое настроение автор, как мог бы
он присоединиться к оценкам и суждениям иного носителя «нормы» из тех,
о которых говорилось выше. Зато явно скептически относится Чехов
к интеллигентным обывателям с их поверхностными взглядами, заимство­
ванными из популярных брошюр и журналов.
Откровенное осуждение любого способа жить и думать по шаб\онам
направлений и группировок 80-х годов находим мы у Чехова в рассказе
«Именины» (1888). В этом рассказе и консервативные, и либеральные
рассуждения трактуются как бессознательная ложь, как трусость и лень
мысли, как «слова, слова, слова», идущие мимо жизни и не схватываю­
щие ее сути. А главный смысл и интерес человеческой жизни сосредо­
точен для Чехова в этом рассказе на личном, интимном, семейном, на
отношениях между мужем и женой, на ожидании рождения «маленького
•человека». В этом рассказе Чехов ближе, чем где бы то ни было, под­
ходит к Толстому, он даже перенимает толстовский повествовательный
стиль и метод «диалектики души» вплоть до приемов, уже не раз испы­
танных Толстым.
«Ольга Михайловна ненавидела теперь в муже именно его затылок,
барский, красиво подстриженный, лоснящийся, и ей казалось, что раньше
•она не замечала у мужа этого затылка». А. Плещеев указал на это место
рассказа как на прямое подражание Толстому, и Чехов впоследствии
изъял его. Но всех следов влияния толстовского стиля он устранить не
мог. Вот, например, один из многочисленных «толстовских» эпизодов, ха­
рактерный и для окончательной редакции: «Ольга Михайловна под конец
обеда не выдержала и стала неумело защищать женские курсы, — не по­
тому, что эти курсы нуждались в защите, а просто потому, что ей хоте­
лось досадить мужу, который по ее мнению был несправедлив» (VII, 141).
Нет сомнения, что Чехов был очень сильно захвачен толстовским
строем мысли как по форме, так и по содержанию. Он сознательно опи­
рался на Толстого в своем стремлении найти общеобязательный критерий
для суждения о жизни вообще, русской жизни в частности. Он не после­
довал за Толстым в поисках этого критерия ни в область толстовской ре­
лигии, ни в область его непротивленчества, хотя и требовал к нему серьез­
ного и объективного, научного отношения (см. рассказ «Хорошие люди»,
1886).
Несомненно, однако, что Чехов в 80-х годах разделял с Толстым его
отчуждение от политики. Это не значит, впрочем, что человек политиче­
ской мысли и страсти был тем самым осужден Чеховым. Его филиппики
против политически мыслящих людей адресованы прежде всего эпигонам
и подражателям, затвердившим механически и бесстрастно чужие фор­
мулы 60-х годов, ставшие для них суррогатами живой мысли. «Это поли­
нявшая недеятельная бездарность, узурпирующая 60-е годы», — писал он
Плещееву по поводу одного из героев рассказа «Именины». «Шестиде­
сятые годы—это святое время, и позволять глупым сусликам узурпиро­
вать его значит опошлять его» (XIV, 184, 185).
Больше того, еще до «Иванова» и «Именин», в рассказе «На пути»
{1886) Чехов с глубоким сочувствием изобразил человека, вся жизнь ко­
торого ушла на служение общественно-политической идее, человека рудин-


370

ЧЕХОВ

ской складки. Характерно, что этот герой в глазах Чехова тот же ребенок
по чистоте души, та же артистическая натура, т. е. тип человека, противо­
стоящего обывательскому, мещанскому обществу. В герое «На пути» Че­
хова привлекает «способность веровать, испытующий ум и дар мыслительства», которые «природа вложила в русского человека». Особенно дорогую
цену приобретали люди этого рода при сопоставлении с теми их современ­
никами, в которых воплотилось «бессилие души, неспособность воспринять
глубоко красоту, ранняя старость», как, например, Огнев, герой рассказа
«Верочка» (1887).
Вместе с тем «политическая невоспитанность» давала себя знать
в творчестве Чехова 80-х годов. Характерным ее проявлением явилось его
осуждение сословной вражды и ненависти, заметно сказавшееся в рассказе
«Враги» (1887). Два одинаково несчастных человека начинают ненавидеть
друг друга из-за того, что один из них — плебей, а другой — аристократ,
и это для Чехова несправедливо и недостойно человеческого сердца. Чехов
наделяет своего плебея, доктора Кирилова, чертами, ставящими его значи­
тельно выше пошловатого помещика Абогина, самое несчастье которого
имеет оттенок тривиальности (от него сбежала жена). И тем не менее
озлобление Кирилова против Абогина, как хочет показать Чехов, отдает
«тем глубоким, несколько циничным и некрасивым презрением, с каким
умеют глядеть только горе и бездолье, когда видят перед собой сытость
и изящество» (VI, 38).
Отдав в 80-х годах известную дань отчуждению от политики, Чехов
воспринял от Толстого его идеал «естественности» и простоты, хотя зна­
чительно расширил его пределы. Выше говорилось уже о том, что в это
понятие естественности и непосредственной правды включалась, например,
реакция на мир человека артистической души, что было совершенно чуждо
Толстому. В «Именинах» с психологической глубиной воспроизводится
самочувствие больного человека, самим физическим состоянием своим по­
ставленного вне привычной и шаблонной жизненной колеи. При этом не
нравственная сторона болезни интересует Чехова, ему важно испробовать
еще один способ, при помощи которого можно было бы изъять человека
из привычной обывательской среды и заставить его взглянуть на окружаю­
щее извне, как бы со стороны. Оказывается, что взгляд больного чело­
века приобретает особую зоркость и обостренную чуткость не только
к крупной, но и к мелкой, даже мельчайшей фальши, лжи, непорядочности
и уродливости в отношениях между людьми, в самом строе жизни, в бы­
товом ее укладе; даже ничтожные, почти незаметные шероховатости
в мыслях, поступках, словах, в одежде — в чем угодно — задевают нервы
больного человека и заставляют их реагировать на все эти шероховатости
с остротой и резкостью, недоступной нормальному, здоровому человеку
с неизбежно притупившейся чувствительностью.
Именно в болезненном состоянии героиня «Именин» становится обли­
чительницей лжи и фальши, коренящейся в общественных взглядах эпи­
гонствующих обывателей; во время болезни ощущает она нестерпимую
непорядочность мельчайших бытовых фактов, мимо которых в нормаль­
ном состоянии человек проходит с полным равнодушием.
Чехову-врачу необыкновенно важно также и то, что короткий период
выздоровления от тяжкой болезни дает человеку возможность с огромной
силой почувствовать ценность бытия и значительность самых простых ра­
достей жизни. Так, поручик Климов в рассказе «Тиф» (1887), оправив­
шись от болезни, испытывает «ощущение бесконечного счастья и жизнен­
ной радости, какую, вероятно, чувствовал первый человек, когда был со­


4EXÖB

371

здан и впервые увидел мир.. . Он радовался своему дыханию, своему
смеху, радовался, что существует графин, потолок, луч, тесемка на зана­
веске. Мир божий даже в таком тесном уголке, как спальня, казался ему
прекрасным, разнообразным, великим» (VI, 109).
Этот пронизывающий взгляд больного или выздоравливающего чело­
века сливается с авторским взглядом, и перед читателем вырисовывается
утверждаемая автором норма отношения к миру «естественного», «первого»
человека, свободного от бытовых и социальных условностей и предрас­
судков, характерных для современного общественного строя.
Трактуя болезнь как своего рода прозрение, Чехов однажды изобра­
зил внезапное прозрение, нравственный кризис как своеобразную душев­
ную «болезнь». В рассказе «Припадок» (1888), возникшем, как известно,
под воздействием Гаршина, Чехов воспроизвел гаршинскую схему пси­
хологического рассказа: столкновение интеллигентного человека с вне­
запно поражающим его вопиющим фактом социального зла, тяжкий нрав­
ственный кризис, заболевание совести. Подобно Гаршину, Чехов в этом
рассказе передает свой голос больному герою, позволяет ему возвести еди­
ничный факт социальной неправды в символ мирового зла, делает его
безапелляционным судьей изъеденного этим злом общественного строя,
принимает его трагическое отношение к миру как этическую норму.
Таковы разнообразные формы выражения положительного идеала
в творчестве Чехова 80-х годов. Герой романтический, вольный человек из
народа, художественная натура, ребенок, человек, разбуженный не­
счастьем— в образах людей такого типа отражаются разные стороны
чеховского идеала; если сюда же прибавить смех как положительное и
честное лицо юмористических произведений Чехова, то перечень прямых
носителей авторской «нормы» на этом можно считать исчерпанным.

6
К тому времени, когда созданы были рассмотренные выше рассказы,
литературная репутация Чехова вполне и окончательно укрепилась.
Уже в 1883 году Чехов подготовил к печати сборник своих рассказов
под заглавием «На досуге», но книга не увидела света, повидимому, из-за
материальных затруднений. В 1884 году вышел первый сборник Чехова
«Сказки Мельпомены», почти не замеченный критикой. Зато сборник
1886 года «Пестрые рассказы» был уже воспринят как значительное ли­
тературное событие, хотя сам автор видел в нем лишь «беспорядочный
сброд студенческих работишек, общипанных цензурой и редакторами
юмористических изданий». Вскоре после выхода этого сборника Чехов был
приглашен А. Сувориным в «Новое время» и на долгие годы стал его
постоянным сотрудником.
Работа в «Новом времени» была для Чехова в материальном отноше­
нии гораздо более выгодна, чем сотрудничество в других изданиях, и
Чехов несомненно ценил эту сторону дела. Репутация газеты как реакцион­
ного органа была ему хорошо известна, Чехов был чужд ее направлению и
не раз возмущался «каторжными» писаниями Жителя (Незлобина-Дьякова) и Буренина. В то же время Чехов считал себя вправе помещать
в газете свои рассказы, не сливающиеся с ее направлением, и видел даже
некоторую заслугу в том, что место, занимаемое его рассказами, хоть от­
части уменьшает число газетных столбцов, отводимых под фельетоны нововременских публицистов. К «Новому времени» привязывали Чехова и


372

ЧЕХОВ

дружеские отношения, которые завязал с ним А. Суворин, видевший
в молодом и популярном беллетристе капитальную опору своего издания.
Многие демократически настроенные литераторы справедливо осуждали
Чехова за его связь с газетой Суворина. В письме (1887 года) к брату
Александру Павловичу Чехов не без горечи заметил однажды: «Меня
чуть ли не обливают презрением за сотрудничество в „Новом времени“»
(XIII, 285).
В марте 1886 года в литературной жизни Чехова произошло важное
событие: к нему обратился с письмом Д. В. Григорович, внимательно сле­
дивший за работой начинающего писателя, в котором он признал гро­
мадный талант. Письмо Григоровича содержало в себе настойчивый совет
уважать этот талант, развивать его и чуждаться срочной литературной ра­
боты. Письмо произвело на Чехова большое, сильное впечатление. При­
знание маститого писателя, корифея тургеневского поколения, значило
для Чехова несравнимо больше, чем похвала газетной критики. «Ваше
письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, — писал Чехов
в ответном письме Григоровичу, — поразило меня, как молния. Я едва не
заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий
след в моей душе. Как вы приласкали мою молодость, так пусть бог успо­
коит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить
Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенно люди глядят на таких из­
бранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего са­
молюбия ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего
писателя оно — гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду»
(XIII, 191).
До Григоровича аналогичные советы давал Чехову Короленко: он и
Гаршин были из числа тех немногих сверстников Чехова, которые ценили
его талант и возлагали на него большие надежды. Через два с половиной
года после письма Григоровича последовало и официальное признание ли­
тературных заслуг Чехова. В декабре 1888 года Академия Наук присудила
ему половинную Пушкинскую премию за сборник «В сумерках», вышедший
в августе 1887 года. Искренная радость Чехова, вызванная этим событием,
была несколько омрачена завистью его коллег из числа сотрудников юмо­
ристических журналов, и Чехов расценивал такое отношение к себе не
только как несправедливость, но и как неблагодарность: он не раз говорил
о том, что своей премией проложил «маленьким литераторам» путь в боль­
шую литературу.
К тому же 1888 году относится дебют Чехова в толстом журнале.
В № 3 «Северного вестника» появилась чеховская «Степь», за ней после­
довали «Именины», и Чехов тем самым окончательно вступил в большую
литературу. В «Северном вестнике» сотрудничали Михайловский, Глеб
Успенский, Короленко; Чехов, таким образом, вошел в новую литератур­
ную среду.
Впрочем, никаких особенных изменений в литературной биографии
Чехова этот факт не вызвал. С Короленко он был знаком и раньше, с Ус­
пенским близких отношений у него не завязалось. Попытки Михайловского
воздействовать на Чехова не имели успеха; народническая догматика ни
в то время, ни позже не вызывала у Чехова никаких симпатий. К тому же
Михайловский отверг чеховский художественный метод, считая его
едва ли не бесцельным. По поводу «Степи» Михайловский писал Чехову:
«Читая, я точно видел силача, который идет по дороге, сам не зная куда
и зачем, так, кости разминает, и, не сознавая своей огромной силы, просто
не думая о ней, то росточек сорвет, то дерево с корнем вырвет, все с оди­


ЧЕХОВ

373

наковой легкостью и даже разницы между этими действиями не чувст­
вует.. .» (VII, 524).
Отсюда недалеко было до оскорбительных лживых толков о мнимой
«беспринципности» Чехова, которые распространялись в либеральных и
народнических кружках, а порой проникали и в печать. Так, в мартовской
книжке «Русской мысли» за 1890 год Чехов наравне с Ясинским был на­
зван «жрецом беспринципного писания». Прочитав эти строки, глубоко
оскорбленный Чехов сразу же послал гневное письмо редактору этого жур­
нала В. М. Лаврову.
«Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом, я ни­
когда не был, — писал Чехов.
«Правда, вся моя литературная деятельность состояла из непрерыв­
ного ряда ошибок, иногда грубых, но это находит себе объяснение в раз­
мерах моего дарования, а вовсе не в том, хороший я или дурной человек,
Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не
лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передо­
вых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни
одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно... Обвинение
Ваше — клевета. Просить его взять назад я не могу, так как оно вошло
уже в свою силу и его не вырубишь топором... Что после Вашего обвине­
ния между нами невозможны не только деловые отношения, но даже обык­
новенное шапочное знакомство, это само собою понятно» (XV, 52).
Неудовлетворенность Чехова господствовавшими в то время литера­
турными кружками и журнальными партиями еще больше усилила его
стремление прямо и непосредственно обратиться к изучению русской
жизни. Он использовал всякую представлявшуюся ему возможность по­
знакомиться с интересными русскими людьми и с новыми, ранее не извест­
ными ему краями.
Лето 1888 года писатель провел на Украине, в имении Лука, принад­
лежавшем знакомым семьи Чеховых Линтваревым. Культурная семья
Линтваревых чрезвычайно заинтересовала Чехова и казалась ему даже
достойной изучения. В особенности сильное впечатление произвела на
него старшая дочь Линтваревых, «женщина-врач — гордость всей семьи,
и, как величают ее мужики, святая». К жизни и быту украинских крестьян
Чехов присматривался с особенным интересом. В одном из писем он со­
общает, например: «Хохлы страстные рыболовы. Я уже со многими знаком
и учусь у них премудрости. Вчера в день св. Николая хохлы ездили по Пслу
в лодках и играли на скрипках. А какие разговоры! Их передать нельзя,
надо послушать» (XIV, 107—108). Из Луки Чехов выезжал в Полтавскую
губернию, побывал в Сорочинцах, и его письма той поры переполнены
описаниями новых мест, новых пейзажей и людей разных сословий и со­
стояний. В имении Линтваревых вместе с Чеховым гостил известный на­
роднический экономист В. В. Воронцов; знакомство с ним укрепило скеп­
тическое отношение Чехова к людям этого рода. «Человечина угнетен су­
хою умственностью, — писал он о Воронцове, — и насквозь протух чу­
жими мыслями, но по всем видимостям малый добрый, несчастный и чи­
стый в своих намерениях» (XIV, 131).
Тем же летом ездил Чехов в Феодосию, а затем на Кавказ и в Закав­
казье. Эта южная поездка вызвала новый приток впечатлений. В Сева­
стополе, а затем в Ялте ему прежде всего бросилась в глаза «бедность
русского человека», с одной стороны, а с другой — «рожи бездельников» —
«богачей с жаждой грошовых впечатлений». В Феодосии Чехов свел
знакомство с Айвазовским, который показался ему человеком недалеким,


374

ЧЕХОВ

но сложным и достойным внимания. «В себе одном, — писал Чехов, — он

совмещает и генерала, и архиерея, и художника, и армянина, и наивного
деда, и Отелло... Знаком с султанами, шахами и эмирами. Писал вместе
•с Глинкою „Руслана и Людмилу“. Был приятелем Пушкина, но Пушкина
не читал» (XIV, 136—137).
Во время путешествия Чехов был очарован Военно-грузинской до­
рогой. «Это сплошная поэзия, не дорога, а чудный фантастический рассказ,
написанный демоном, который влюблен в Тамару» (из письма к Н. Лей­
кину от 12 августа 1888 года; XIV, 146).
Итоги этого путешествия Чехов оценил так: «Впечатления новые, рез­
кие, до того резкие, что все пережитое представляется мне теперь снови­
дением» (из письма А. Н. Плещееву от 13 августа 1888 года; XIV, 149).
Собирался Чехов побывать в Персии и Бухаре, но этому плану не су­
ждено было осуществиться.
Здесь мы подходим к важной черте личности Чехова — его страсти
к путешествиям. Практическое изучение родной страны и чужих земель
имело в его глазах самодовлеющую и громадную ценность. В 1888 году
Чехов поместил некролог H. М. Пржевальского, представляющий собой
гимн путешествиям и путешественникам: «Их идейность, благородное
честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки... делают их в гла­
зах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную
силу». .
«В наше больное время, — писал он далее, — когда европейскими об­
ществами обуяла лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной
взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже
лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат от­
сутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце»
(VII, 476, 477). Таких подвижников он видел прежде всего в людях, по­
добных Пржевальскому, людях «подвига, веры и ясно осознанной цели».
Смысл жизни великих путешественников, говорил Чехов, «их подвиги, цели
и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка». Деятели,
подобные Пржевальскому, доказывают существование людей иного по­
рядка, чем «скептики, мистики, психопаты, иезуиты, философы, либералы
и консерваторы».
Этот восторженный отзыв о путешественнике и путешествиях гармо­
нирует с очень многими и важными чертами в рассмотренных выше произ­
ведениях Чехова и очень многое объясняет в его жизни и творчестве. Не­
доверие к людям «ярлыка и штампа», жажда подвига, патриотического и
гуманного, цель и смысл которого были бы ясны и понятны всем людям,
даже детям, — всё это отразилось в размышлениях Чехова о Пржеваль­
ском. В свете этих чеховских идей нагляднее становится и смысл
«Степи», и значение его рассказа «Мальчики», юные герои которого
мечтают о дальних странствиях. «Изнеженный десятилетний мальчикгимназист мечтает бежать в Америку или Африку, совершать под­
виги — это шалость, но не простая, — писал Чехов в той же некрологиче­
ской статье. — Это слабые симптомы той доброкачественной заразы, какая
неминуемо распространяется на земле от подвига» (VII, 476—477). Быть
может, гимназист, мечтавший о путешествиях и назвавший себя «Монтигомо-Ястребиный Коготь, вождь непобедимых», представлялся Чехову бу­
дущим Пржевальским, одним из тех людей, которым суждено вытеснить
с русской земли скептиков и психопатов, либералов и консерваторов.
Проясняет эта маленькая статья и важный эпизод в биографии Че­
хова — его путешествие на Сахалин. Мысль об этом путешествии начала


ЧЕХОВ

375

томить писателя в конце 80-х годов; им овладела в ту пору загадочная
для окружающих «mania sachalinosa». Почему Чехов предпринял далекое
и трудное путешествие и почему он избрал именно Сахалин — этого он
не объяснил нигде с достаточной полнотой: ни в письмах, ни в путевых
очерках, ни в книге о Сахалине.
Непосредственным толчком к путешествию послужила смерть брата
Чехова, художника Николая Павловича, очевидно, оказавшаяся для Чехова
одним из тех несчастий, которые, как писал он в своих рассказах, вызы­
вают в человеке нравственный толчок, выводящий его из привычной
жизненной колеи. После смерти Николая Павловича (лето 1889 года)
Чехов, как свидетельствуют мемуаристы, вдруг сразу переменился, затоско­
вал и вскоре после похорон стал думать о путешествии. Можно предполо­
жить, что чтение лекций по уголовному праву, которым в то время зани­
мался его брат Михаил, вызвало интерес к Сахалину как месту ссылки.
В письмах к друзьям и знакомым Чехов объяснял цель поездки на Саха­
лин иногда совсем просто как стремление «пожить полгода не так, как жил
до сих пор» (письмо И. Щеглову), иногда как желание заплатить старый
долг медицине, а заодно многое узнать и при этом испытать необычайные
переживания.
«Сахалин — это место невыносимых страданий, на какие только бы­
вает способен человек, вольный и подневольный... мы сгноили в тюрьмах
миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли
людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом,
развращали, размножали преступников — и все это сваливали на тюрем­
ных, красноносых смотрителей» (XV, 30). Интерес Чехова к Сахалину
приобретает, таким образом, общественно-политический смысл, и стремле­
ния писателя идут в русле радикальных традиций русской демократиче­
ской интеллигенции. Однако, очевидно, сам Чехов иначе понимал свою за­
дачу. «Нет у меня планов ни гумбольдтовских, ни даже кеннановских»,—
говорил он. Перед его взором стояли ученые, исследователи, путешествен­
ники, люди вроде Пржевальского: «Не дальше как 25—30 лет назад наши
же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги,
за которые можно боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем,
что это за люди, и только сидим в четырех стенах и жалуемся, что бог
дурно создал человека» (XV, 29).
Готовился Чехов к поездке на Сахалин именно как исследователь. Он
читал научную литературу о Сахалине, делал выписки по геологии, метео­
рологии и этнографии и начал даже писать «историю вопроса». Его очерки
о Сахалине содержат ссылки на специальные исследования, как книга
А. М. Никольского «Остров Сахалин и его фауна позвоночных живот­
ных», на книги по тюрьмоведению, на экономические работы, на описания
путешествий. Нет сомнения в том, что если даже конкретные цели поездки
и ее возможные результаты были не совсем ясны Чехову, то во всяком
случае путешествие на Сахалин представлялось ему важным шагом обще­
ственно-патриотического характера и необходимой для всей его дальней­
шей деятельности школой изучения русской жизни.
В апреле 1890 года Чехов через Ярославль, Казань, Пермь и Тюмень
выехал на Сахалин. Он совершил трудное путешествие до Тихого океана,
проделав в весеннюю распутицу на лошадях четыре с половиной тысячи
верст, и в конце июля приехал на Сахалин. В течение трех месяцев Че­
хов внимательно изучал остров, знакомясь с жизнью каторжных и посе­
ленцев. По его собственным словам, он видел на Сахалине решительно
всё, кроме смертной казни. Между прочим Чехов произвел поголовную пе­


31Ь

ЧЕХОВ

репись всего сахалинского населения и составил около 10 тысяч статисти­
ческих карточек. Научно-исследовательская задача поездки была, таким
образом, осуществлена. В октябре Чехов двинулся в обратный путь. Он
побывал в Индии, на Цейлоне, проехал Суэцкий канал и в конце декабря
вернулся в Москву.
Результатами поездки Чехов был глубоко удовлетворен. Сибирь по­
разила его своей дикой и величественной красотой. «Не в обиду будь ска­
зано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки вели­
колепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица,
зато Енисей могучий, неистощимый богатырь, который не знает, куда де­
вать свои силы и молодость», — писал Чехов в путевых очерках «Из Си­
бири» (X, 368). Чехов предсказывал Сибири великое будущее, в этих же
очерках он говорит: «На этом берегу Красноярск, самый лучший и кра­
сивый из всех сибирских городов... Я стоял и думал: какая полная, умная
и смелая жизнь осветит со временем эти берега!» (X, 368—369). В пути
он встретил множество интересных людей, в особенности поразило его
Приамурье: «Люди на Амуре оригинальные, жизнь интересная... И кра­
сиво, и просторно, и свободно, и тепло, Швейцария и Франция никогда не
знали такой свободы. Последний ссыльный дышит на Амуре легче, чем
самый первый генерал в России» (XV, 121).
Важное значение имели для Чехова встречи с населяющими Россию
людьми нерусской национальности и живое общение с ними. Чехов с тепло­
той и сердечностью отзывается о татарах, китайцах; с восхищением харак­
теризует он в своих путевых письмах своеобразный тип коренного сибир­
ского крестьянина. «Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! —
восклицает он. — Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если
бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бь>
богатейшей и счастливейшей землей» (из письма к М. П. Чеховой от 14—
16 мая 1890 года; XV, 77).
Нечего и говорить, что наряду с такими впечатлениями Чехов вынес
из своей поездки на Сахалин немало впечатлений грустных и тяжелых.
Бездушие чиновников, которым вверена жизнь каторжных и ссыльных,
административный произвол властей, апатия и равнодушие среднего интел­
лигентного человека, отсутствие в нем истинного патриотизма — всё это
делает жизнь людей не такой, какая она могла и должна бы быть. Таковы
были итоги сахалинской поездки, представлявшейся Чехову бесконечно
важным и значительным этапом его духовного роста. «Как Вы были не­
правы, когда советовали мне не ехать на Сахалин!» — восклицал он
в письме к Суворину от 17 декабря 1890 года (XV, 136). В результате
своей поездки Чехов почувствовал себя как бы возмужавшим.
Эта гражданская возмужалость Чехова, разумеется, не может рассмат­
риваться только как следствие сахалинского путешествия, она должна
быть поставлена в связь прежде всего с общими условиями социальнополитической жизни России. В конце 80-х годов обнаружились симптомы
близкого конца реакционного периода. Общественное оживление нарастало
всё более и более с тем, чтобы в середине 90-х годов перейти во все­
народный подъем.
Во второй половине 90-х годов значительно усиливается рабочее дви­
жение, которое будит всю страну. Быстро растут стачки как в столицах,
так и в провинции. Их размах оставляет далеко позади все прежние
вспышки русского стачечного движения. Растет возбуждение и в крестьян­
стве. В середине 90-х годов увеличивается число крестьянских «бунтов»
я «сопротивлений властям». Наблюдаются даже случаи вооруженных на­


ЧЕХОВ

377

падений крестьян на помещичьи экономии и стихийного захвата поме­
щичьих земель. Всё это завершается массовым аграрным движением’
1902 года и последующих лет.
Подъем народных масс вызвал также новую активность в среде рево­
люционной интеллигенции и в либеральных кругах общества. В 1893 году
возникла политическая группа «Народное право», которая ставила своей»
задачей объединение всех оппозиционных и революционных сил для
борьбы против самодержавия. Она пыталась направить недовольство насе­
ления на путь нелегальной борьбы. Группа просуществовала недолго и не
успела сыграть сколько-нибудь заметной роли в жизни страны. Однако*
стремления народоправцев выдвинуть общедемократические задачи, сво­
бодные от народнического утопизма, стремление сблизиться с широкими
слоями населения, а не с одной только интеллигенцией, было прогрессивно*
и знаменательно как первая попытка образования политической группи­
ровки с широкой оппозиционной программой.
Господство народнической идеологии в среде демократической интел­
лигенции в это время было решительно подорвано. Русский революцион­
ный марксизм осуществил в 90-х годах идейный разгром народничества,,
тормозившего распространение и укрепление марксизма на русской почве.
В. И. Ленин говорил о том, что в годы 1894—1898 «Социал-демократия*
появляется на свет божий, как общественное движение, как подъем народ­
ных масс, как политическая партия».1
Чехов, как известно, стоял в стороне и от политической партии про­
летариата, и от других политических группировок его времени, но общееоживление русской жизни не прошло для него бесследно. Об этом говорит
его возросшая неудовлетворенность сложившимся общественным строем,,
его стремление выйти за пределы узких литературных интересов, глубже
изучить русскую жизнь. Это стремление и привело к сахалинской поездке,
явившейся заметной вехой в его идейном развитии. Важное значение
имело для Чехова и его путешествие по Западной Европе в марте—апреле
1891 года.
Впервые столкнулся Чехов в Европе с буржуазно-демократическим!
строем и сразу же сочувственно откликнулся на такие вполне новые для
него явления, как бесцензурная русская печать за границей, на прогрес­
сивные, по сравнению с самодержавным произволом, порядки и обычаи.
Вместе с тем не укрылись от Чехова и пошлые стороны буржуазной циви­
лизации и пресловутого европейского комфорта. «И, боже ты мой господи,
до какой степени презренна и мерзка эта жизнь с ее артишоками, паль­
мами, запахом померанцев!—писал он из Ниццы в апреле 1891 года.—
Я люблю роскошь и богатство, но здешняя рулеточная роскошь произ­
водит на меня впечатление роскошного ватер-клозета. В воздухе висит
что-то такое, что, Вы чувствуете, оскорбляет вашу порядочность, опошляет
природу, шум моря, луну» (XV, 191). Любопытно также, что Чехов, вос­
хищенный старинным итальянским искусством и архитектурой, остался
совершенно равнодушен к современной французской живописи. Посетиввыставку картин в Парижском Салоне, он отметил: «... русские худож­
ники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажи­
стами, которых я видел вчера, Левитан король» (из письма 21 апреля
1891 года к М. П. Чеховой; XV, 194). Первое впечатление оказалоськрепким и устойчивым: такие же оценки европейской жизни встречаем^
мы у Чехова и во время его последующих поездок по Европе в 1894 и»
1897 годах.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 483.


378

ЧЕХОВ

Стремление выйти из узких рамок литературной жизни не оставило
Чехова и после Сахалина. «Ах, подруженьки, как скучно!—писал Чехов
в октябре 1891 года. — Если я врач, то мне нужны больные и больница;
если я литератор, то мне нужно жить среди народа, а не на Малой Дми­
тровке. .. Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни, хоть
маленький кусочек, а эта жизнь в четырех стенах без природы, без людей,
‘без отечества, без здоровья и аппетита — это не жизнь...» (XV, 255).
В 1891 году Чехов принял деятельное участие в борьбе с голодом,
организовав сбор пожертвований и скупку лошадей для безлошадных
крестьян голодающих местностей. Для этой цели Чехов выезжал в Ниже­
городскую губернию, наиболее пострадавшую от голода.
В 1892 году жизнь Чехова «на Малой Дмитровке» закончилась: он
приобрел имение Мелихово в Серпуховском уезде Московской губернии.
Жизнь в Мелихове (1892—1898) составила целый период в деятельности
писателя. Здесь были созданы самые зрелые его произведения, в том числе
«Чайка». Мелихову обязан Чехов и материалами для своих деревенских
рассказов, в особенности для «Мужиков» (1897).
Установление живой связи с крестьянским населением Чехов ценил
очень высоко. С удовлетворением писал он Л. А. Авиловой в 1899 году:
«С мужиками я живу мирно, у меня никогда ничего не крадут, и старухи,
когда я прохожу по деревне, улыбаются или крестятся. Я всем, кроме де­
тей, говорю вы, никогда не кричу, но главное, что устроило наши добрые
»отношения, — это медицина» (XVIII, 106).
В самом деле профессия врача очень пригодилась Чехову в Мелихове.
В 1892 году он работал по борьбе с холерой и даже заведовал холерным
участком, да и в обычное время нередко лечил крестьян. Впрочем, не одна
медицина сблизила Чехова с крестьянами. Избегая шумихи и помпы и ни­
когда не становясь в позу филантропа, Чехов в качестве мелиховского «по­
мещика» («ленд-лорда», как он в шутку себя называл) постоянно забо­
тился о быте крестьян. За время пребывания в Мелихове он провел шоссе
и построил три школы. Эта сторона мелиховской жизни, видимо, увле­
кала его, и о своих достижениях он сообщал друзьям с чувством скромной
гордости, опасаясь одного — как бы сведения о «маленьком кусочке» его
• общественной деятельности не были раздуты досужими газетчиками.
С 1893 года Чехов начал печататься в «Русской мысли» и «Русских
ведомостях». После кратковременного сотрудничества в «Северном вест­
нике» это был новый шаг к сближению Чехова с большой журналистикой.

7
В годы 1888—1889 в литературной работе Чехова намечается некото­
рый перелом, в творчестве этих лет подводятся итоги передуманному и
возникают новые мотивы. Ясные симптомы этого перелома сказываются
прежде всего в пьесе «Леший» (1888—1889), в рассказах «Княгиня»
(1889) и «Скучная история» (1889).
Общая тема, которая объединяет названные столь не похожие друг
на друга произведения, — это неразумный и антигуманный характер от­
ношений между людьми, свидетельствующий о ненормальности всего обще­
ственного устройства. Люди господствующих сословий лишены снисходи­
тельности к ближним и дальним, в их личных отношениях нет справедли­
вости. Люди интеллигентные, которые, казалось бы, должны быть спра•ведливы и объективны, на деле охотнее верят злу, чем добру, и не видят
..дальше своего носа (слова Хрущова в «Лешем»), они подозрительны,


ЧЕХОВ

379

«к каждому человеку подхо­
дят боком, смотрят на него
искоса и ищут в нем народ­
ника, психопата, фразера —
все, что угодно, но только не
человека!» (XI, 397). О не­
нависти к человеку людей
$с. 9
богатых и знатных говорит
в своей обличительной речи
доктор из рассказа «Кня­
гиня»: «To-есть главное —
это нелюбовь, отвращение
к людям, какое чувствова­
СЪч. Антона Чехо
лось положительно во всем.
На этом отвращении у вас
/ /
была построена вся система
жизни. Отвращение к чело­
веческому голосу, к лицам,
к затылкам, шагам... одним
словом, ко всему, что состав­
ляет человека» (VII, 215).
Характерно для Чехова и то,
что его умный и справедли­
МОСКВА.
вый доктор, произносящий
Типография Высочайше утзержд. Т-ва И. Д. Сытина.
обличительные слова, тоже
Валовая улнцд, сной ломъ.
не на высоте положения:
в роли прокурора он тотчас
же становится груб, жесток,
мелочен и придирчив, что и
«Повести и рассказы» А. П. Чехова. 1894.
сам сознает с великим огор­
Титульный лист. С дарственной надписью
Ф. Ф. Фидлеру.
чением.
В «Скучной истории»
трагическое ощущение неразумности самого характера связей между
людьми достигает особого напряжения. Старый почтенный человек, про­
живший большую и полезную людям жизнь, на пороге смерти оказывается
в полном одиночестве, как и герой повести Л. Толстого «Смерть Ивана
Ильича», вслед за которой была написана чеховская повесть. Герой Тол­
стого прожил жизнь бесполезную, ничтожную, паразитическую, и в этом
источник его трагедии. Чехов видоизменяет толстовскую ситуацию: герой
«Скучной истории» прошел содержательный и интересный жизненный
путь, а результат оказался тот же самый. Он тоскливо замечает исчезно­
вение всех точек соприкосновения с семьей, с коллегами, с любимой вос­
питанницей. Иных он перестает любить (жена и дочь), иных начинает
ненавидеть (жених дочери), других продолжает любить, но любовью без­
радостной, не приносящей счастья (Катя). Герой Чехова начинает пони­
мать, что положить предел бессмысленной и безрадостной разрозненности
людей, придать смысл и цель жизни каждого человека и всех людей
может только «общая идея — бог живого человека», «...осмысленная
жизнь без определенного мировоззрения — не жизнь, а тягота, ужас», —
писал Чехов в 1888 году (XIV, 242). Эти же слова могут быть отнесены
и к «Скучной истории»: Чехов настойчиво подчеркивает в этом рассказе,
что не жизнь сама по себе тягостна и ужасна в его глазах, а именно
«жизнь без определенного мировоззрения». Когда люди, идейно опусто-


380

ЧЕХОВ

шейные, переносят эту свою опустошенность на всю окружающую их
жизнь, они становятся клеветниками, злобными жабами, отравляющими
своим дыханием воздух (гл. III). Таково то действительно новое слово,
которое сказал Чехов в преддверии своей «возмужалости», накануне
поездки на Сахалин.
Какое же мировоззрение имел в виду Чехов, когда говорил о необхо*
димости «общей идеи»? Самым твердым фундаментом современного миро­
воззрения он считал философский материализм. Его многочисленные
суждения на эту тему не оставляют в этом никакого сомнения.
«Все, что живет на земле, материалистично по необходимости. .., —
считал Чехов. — Существа высшего порядка, мыслящие люди — материа­
листы тоже по необходимости. Они ищут истину в материи, ибо искать ее
больше им негде, так как видят, слышат и ощущают они одну только«
материю. По необходимости они могут искать истину только там, где при­
годны их микроскопы, зонды, ножи... Я думаю, что когда вскрываешь
труп, даже у самого заядлого спиритуалиста необходимо явится вопрос:
где тут душа? А если знаешь, как велико сходство между телесными »
душевными болезнями, и когда знаешь, что те и другие болезни лечатся
одними и теми же лекарствами, поневоле захочешь не отделять душу
от тела» (из письма 7 мая 1889 года; XIV, 360).
Таким образом, материалистическое понимание природы и человека
как части природы было для Чехова обязательной основой той «общей
идеи», в которой нуждается современное человечество. Но тут же сразу
возникал вопрос о человеке как существе общественном, о человеческом
общежитии, которое должно быть построено на началах доброго согласия
и взаимного расположения, о тесных связях между людьми, связях разум­
ных и сердечных. Как добиться установления этих связей? Ответа на этот
вопрос Чехов не знал и откровенно признавался в этом. Ни «каторжные»
публицисты «Нового времени», ни «копченые сиги» из «Русской мысли»,
ни «вумные политико-экономические фигуры» вроде Воронцова такого
ответа не дадут — это было Чехову совершенно ясно. Его политическая
наивность в данном случае выражалась в том, что все современные ему
идейно-общественные группы и партии были почти равны для него и он
не видел между ними существенных социальных различий. Его политиче­
ская прозорливость сказалась в твердом убеждении, что ответ должен
быть построен совершенно заново, на научном фундаменте и совсем
другими людьми.
Себя к этим людям Чехов не причислял, равно как и других писате­
лей своего поколения. Об этом говорят известные слова в письме от
25 ноября 1892 года: «Политики у нас нет, в революцию мы не верим,
бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не
боюсь. . . Да, я умен по крайней мере настолько, чтобы не скрывать от
себя своей болезни и не лгать себе и не прикрывать своей пустоты чужими
лоскутьями вроде идей 60-х годов и т.п.» (XV,446—447). Чехов считал,
что эта болезнь не случайна, что она исторически обусловлена как некое
переходное состояние и уже в этом смысле «болезнь сия, надо полагать,,
имеет скрытые от нас хорошие цели и послана недаром...» (XV, 447).
При этом он решительно отвергал всякие призывы из суворинского лагеря
считать свой недостаток достоинством, «уверовать» в жизнь, какова она
есть, и отказаться от поисков высших целей. «Кто искренне думает, что
высшие и отдаленные цели человеку нужны так же мало, как корове, что
в этих целях „вся наша беда“, тому остается кушать, пить, спать, или,
когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука». О себе же


ЧЕХОВ

381

А. П. Чехов.
Портрет работы Н. И. Кравченко. 1895.

самом Чехов заявил совершенно решительно: «. . . эти цели я считаю не­
обходимыми и охотно бы пошел искать их» (XV, 450—451).
Отправляясь на эти поиски, Чехов уносил с собой твердое убеждение
в том, что «высшие цели» безусловно необходимы, что пока еще их у него
«ет и что все прежние догматические ответы и решения должны быть
подвергнуты сомнению.
В повести «Дуэль», написанной сразу после Сахалина (1891), Чехов
■формулирует эту мысль, это настроение определенно и резко: «Никто
не знает настоящей правды» (VII, 427). Не знает ее эпигон «лишних
людей» Лаевский; больше того, он кокетничает этим незнанием, при­
крывая жалкий паразитизм своего существования мишурой обветшалых
гамлетических фраз. Не знает настоящей правды и его противник — фон-


382

ЧЕХОВ

Корен, жестокий и самоуверенный человек, оправдывающий свою жесто*
кость реакционной, человеконенавистнической теорией социального дарви­
низма. «Никто не знает настоящей правды», но даже слепому ясно, что
жизнь нуждается в обновлении. Нигде прежде у Чехова не звучал
с такой страстностью его призыв к каждому человеку осознать необхо­
димость этого обновления. Чехов наносит здесь жестокие удары дур­
ному гамлетизму своего героя и заставляет его пережить настроение
пушкинских стихов «И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и про­
клинаю»; большой отрывок из стихотворения Пушкина он помещает
в качестве эпиграфа к главе, предшествующей развязке. Он заставляет
фон-Корена, казалось бы незыблемо убежденного в правоте своих чело­
веконенавистнических идей, с сокрушением признаться в том, что «никтоне знает настоящей правды», а бескостного скептика Лаевского он приво­
дит к мысли о том, что «жажда правды и упрямая воля гонят <людей>
вперед и вперед. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей
правды. . .» (VII, 429). Так в этой повести оба героя меняют свое отноше­
ние к жизни, к ее «высшим целям» в правильном, по мысли Чехова, на­
правлении.
Прямую параллель к «Дуэли» представляет собою рассказ «Жена»
(1892). Перед героем рассказа также возникает необходимость изменить
жизнь, переменить характер, стать другим человеком, отказаться от гордой
уверенности в своей непогрешимости. Как и в «Дуэли», убеждение в безу­
пречности своих догм приводит героя к отчуждению от людей, к жесто­
кости и даже ненависти к людям. Как и в «Дуэли», герой переживает
нравственное воскресение, разрушая предубеждения окружающих, уверен­
ных в невозможности перерождения человека, казалось бы окончательно
закосневшего в своих пороках.
Эта же тема ограниченной самоуверенности, приносящей зло окружаю­
щим, разрабатывается в рассказе «Соседи» (1892). Его главный персонаж,,
либеральный тупица Власич, опять-таки «фанатически верил в необыкно­
венную честность и непогрешимость своего мышления», ясный признак
того, что «в его волнениях и страданиях да и во всей его жизни» нет
«ни ближайших, ни отдаленных высших целей» (VIII, 99). Совершенный
антипод герою «Жены», человеку властного характера и консервативных;
взглядов, либеральный по убеждениям и вялый по темпераменту, Власич
по нравственным достоинствам равен своему антиподу. И тут, и там —
тупая, ограниченная самоуверенность, воздвигающая непроходимую стену
предубеждений между людьми, разбивающая чужие жизни и сеющая
несчастья кругом себя.
И тут, и там речь идет не о принципах и убеждениях, самостоятельно­
продуманных и завоеванных ценою нравственной борьбы, а о принятых,
на веру взглядах, полученных по наследству и обратившихся в своего
рода привычный умственный халат.
Необоснованная претензия на знание «настоящей правды» свойственна
не только образованному кругу. В рассказе «Бабы» (1891) мещанин
Матвей Саввич так же думает, что знает о жизни всё; он человек «умствен­
ный», поступает не иначе как по строгим принципам старозаветной морали^
по «писанию», он так же субъективно честен и так же жесток, эгоистичен»
и страшен для окружающих своей отчужденностью от настоящей жизни
с ее сложными коллизиями. В кривом зеркале его сознания внешний мир»
отражается упрощенно; сложные движения чужого сердца не умещаются»
в ею душе, и он так же нравственно глух и нем, как и родственные ему
герои из образованного класса.


vJUjU

AZ *"yvA-X>*.J,4^/

*A»^

ЧС^аГ^З

'A

4bO ХД-Л^ u

Лл1ОАй

'Нч)?^4ЛА1иЭ

'M-»»

CC^Za.

Ja

** <-nC*^ <?l~aJ ’

MAi^pa,.

— JÇaKiCv»^

i^v-jvw MbZMA--iJ

ТЛ^р кхМСл^»

*^j

'pyX'

Ъ-> U-tQ^iA И-Л-

_J^

/.a.

cJrtVHvw)

uxUa.

'M-c'^T *****

Mn«KCAvy)

<Глл-.>^ —

5*м>

**
ц{л*а

— U^U,.

)L*xa- a*» .,

'^'•'J

-k Wvo <Д. ■

è

*7

6ИА

-**

maa^/.

£-^

K^A,<~}

f

КаР^с^З

4jb*^w^/K4^z

>yw Ça. U-^ чо

4J *4

''“'* y-<*-

•

^Vo x^a"

*'*')

v^*- •XzU

x9^

ул

J J'Lt'b»

ЦЛ>

<* C-rutA-x^T

^A->».v <“_]•

/^lz%

yiovU

**■

y*

yjufffiiy)

)v^yJ

Ax/v\X|-u\C

4*-^.

XuAa^r^Mr h <

Ua

кЗ’

J***-^***0^

J/-*****^***

U2

<r^ 4AV»-**«^^uz^^ V*

|v-x5

V **i'~t'J

Va. 4aa»^

y

JCv^yJ **
VU

0 Cg
^а«дО

'IAa’ CXr/*'Cyv, -

В бане». Наборная рукопись A. П. Чехова. 1898.

/ ^*^4—


384

ЧЕХОВ

Осуждение догматиков, жестоких и тупых, не понимающих сложности
жизни, приводит Чехова к апологии людей бессознательной гуманности,
скромных и простых, в простоте своей глубже понимающих жизнь, чем все
догматики на свете. Так, в «Дуэли» рядом с Лаевским и фон-Кореном
становятся нравственно чистые простаки — доктор Самойленко и дьякон,
бессознательно отрицающие антигуманную исключительность мысли и
исходящие в своем поведении из ощущения сложности жизни и веры
в человека. В рассказе «Жена» в этой роли появляется старик Иван Ива­
нович, правдивый и мудрый, хотя и с оттенком юродивости. Он говорит
важные и глубокие слова, не придавая им никакого значения. В первой
редакции рассказа он развивает даже своеобразную нравственную фило­
софию, парадоксальную по форме, но чистую и ясную по смыслу и духу.
Это не взгляды, принятые на веру, а результат незаметной для себя са­
мого затаенной, сложной нравственной работы. Характерно, что именно
•он велит гордому рыцарю аристократических предубеждений переменить
свой характер и стать другим человеком. В первой редакции рассказа
нравственный кризис героя происходит под его непосредственным влия­
нием.
Равным образом и в рассказе «Бабы» сердца простых женщин
-сразу же настраиваются враждебно к «умственному» мещанину, уверен­
ному в правоте своих человеконенавистнических принципов.
В рассказе «Попрыгунья» (1892) фигура простого и скромного чело­
века, мелькавшего в качестве эпизодического героя в рассмотренных выше
произведениях, выдвигается на первый план и приобретает черты нрав­
ственного величия. Осип Дымов — это скромный подвижник науки, наде­
ленный необыкновенной добротой и душевной деликатностью; он внешне
не ярок и не заметен для ординарных людей, вроде его жены — попры­
гуньи, которая претендует на высшую интеллектуальность, но не может
понять истинного и скромного величия своего мужа. Чехов видит в своей
героине, столь непохожей на героя «Жены» или Власича из «Соседей»,
черты, которыми были отмечены эти люди, именно — несамостоятельность
мысли, ординарность суждений, склонность к штампованным представле­
ниям, внутреннюю холодность к окружающим, отчуждение от них.
Апология нравственного величия и сердечной простоты людей, не ду­
мающих о себе, связывает Чехова с Толстым, равно как и вера в возмож­
ность нравственного воскресения, столь ярко сказавшаяся в «Дуэли» и
«Жене». Всё это порождает и приближение повествовательного метода
Чехова в этих рассказах к толстовской «диалектике души» — факт, отме­
ченный современной критикой.
Отказ от поверхностных, догматических теорий, враждебных человеку,
и необходимость поисков «настоящей правды» — к этому зовет Чехов
в 90-х годах. Отказ от этих поисков «высших целей», «общей идеи», т. е.
разумных и гуманных форм человеческого общежития, равносилен для
него примирению со сложившимися формами жизни, равносилен эгоизму,
умственной трусости и лени мысли. Люди, будто бы всё знающие, и люди,
не желающие ничего знать, очень близки друг к другу: и те, и другие
враждебны самой идее обновления жизни. Одни враждебны этому обнов­
лению по своей самоуверенности и всезнайству, другие — по своей смирен­
ности и пассивности, а итог получается один и тот же. Поэтому естествен­
ным дополнением рассказов о тупых догматиках служат у Чехова рассказы
о людях, одержимых нравственной «ленью, факирством, сонной одурью».
Этими словами охарактеризована у Чехова в «Палате № 6» (1892) фило­
софия доктора Рагина, апостола самоуглубления и покоя.


ЧЕХОВ

385

А. П. Чехов.
Фотография. 1898.

«Палата № 6» — одно из высших достижений творчества Чехова
90-х годов. В этом рассказе Чехов создал типически обобщенную картину
жизни России в условиях самодержавного деспотизма, в условиях бур­
жуазно-помещичьего строя. Сумасшедший дом и рядом с ним каменная
стена тюрьмы — вот реалистический символ, выражающий самую сущ­
ность социального строя России 90-х годов. Устами безумца, томящегося
в отвратительной палате № 6, Чехов говорил о «человеческой подлости,
о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем
будет на земле, об оконных решетках, напоминающих ему каждую минуту
о тупости и жестокости насильников» (VIII, 110).
Жертвой тупости, эгоизма и насилия является в рассказе больной
Громов, умный и чуткий человек, с болезненной остротой почувствовавший
невозможность жить в обществе, лишенном высших интересов и элемен­
тарной справедливости. Жертвой несправедливого и тупого уклада жизни
является и доктор Рагин, умный, мыслящий и гуманный. Он также кончает
свои дни в страшной и смрадной палате № 6, загнанный сюда условиями
уродливой социальной действительности. И вместе с тем Рагин предстает


386

ЧЕХОВ

перед нами не только как жертва, но и как человек страшно виновный.
Философия пассивности и инертности, теория самоуглубления, равнодушие
к формам человеческого общества — всё это делает его невольным помощ­
ником хозяев современной жизни с ее насилием, несправедливостью и
эгоизмом. Философия Рагина и ему подобных помогает подлецам и насиль­
никам превращать жизнь в нечто среднее между тюрьмой и сумасшедшим
домом, она представляет собою подлинное безумие, по зловредности своей
далеко оставляющее позади сумасшествие безвредных сидельцев палаты
№ 6. В философских спорах между доктором Рагиным и благородным
безумцем, проповедующим активную вражду к насилию, правда на стороне
последнего. Вредны всякие теории, отрицающие необходимость изменения
жизни, эгоистичны и враждебны человеку идейные системы, заменяющие
искание «высших целей» всякими философскими суррогатами, оправды­
вающими пассивное примирение с мерзостями жизни. Таков смысл
«Палаты № 6».
Таков же смысл рассказа «В ссылке» (1892); в роли убежденного
фаталиста здесь выступает простой человек, но от этого дело не меняется.
Его жалкое примирение с жизнью ненавистно Чехову, как ненавистно оно
и другому человеку из народа — татарину, которого писатель заставляет
произнести полные гнева слова: «Бог создал человека, чтоб живой был,
чтоб и радость была, и тоска была, и горе было, а ты хочешь ничего, зна­
чит ты не живой, а камень, глина1» (VIII, 87).
Вновь, как мы видим, обобщает Чехов свое отрицание фаталистиче­
ского отказа от «высших целей», проверяя свою мысль на людях различ­
ных сословий и общественных положений. В одном случае действие
развертывается в интеллигентной среде, в другом — среди простых людей,
но в обоих случаях рассказ строится по одной схеме: столкновение фата­
листа с желчным и озлобленным противником фаталистических взглядов,
причем в этом столкновении сторонник активного отношения к жизни
оказывается нравственным победителем.
Этот круг вопросов занимает Чехова и в «Рассказе неизвестного чело­
века» (1893), главным героем которого является народник-террорист,
разочаровавшийся в революционной борьбе, человек внутренне опусто­
шенный, безидейный, жалкий. Выбор такого героя свидетельствует о боль­
шой социальной чуткости Чехова. Многочисленные факты ренегатства
среди переродившихся народников давали жизненный материал для такого
рода образов. «Неизвестный человек», потерявший веру, становится рядом
с другим героем, которого он некогда считал своим врагом за его принад­
лежность к миру гонителей, за холодный цинизм и озлобленное презрение
к всякой идейности. Оба героя оказываются в одной цене. Оба они — и
бездушный циник, и бывший революционер — одинаково осуждены авто­
ром. Они оба повинны в смерти женщины, верившей сперва одному,
потом — другому. Обманутая обоими героями, женщина начинает дога­
дываться о «настоящей правде» жизни: «Смысл жизни только в одном —
в борьбе. Наступить каблуком на подлую змеиную голову и чтобы она —
крак! Вот в чем смысл. В этом одном, или же вовсе нет смысла» (VIII,
235—236). Такая прямая формула «смысла жизни» появляется в творче­
стве Чехова впервые. Значение этой формулы не тускнеет оттого, что
героиня, к ней пришедшая, не находит в себе силы осуществить ее:
Зинаида Федоровна гибнет, никем не поддержанная, и это воспринимается
читателем как доказательство нравственной вины неизвестного человека,
а не как свидетельство ложности самой идеи. Идея остается не опорочен­
ной Чеховым. Во всяком случае мысль о неизбежности непримиримой


ЧЕХОВ

387

борьбы ясно вставала перед Чеховым в процессе поисков «высших целей»
и «настоящей правды».
Мотив ищущей жизненных целей женской натуры, бьющейся в кругу
людей, бессильных ей помочь, повторен Чеховым в рассказе «Володя боль­
шой и Володя маленький» (1893). «Вы меня презираете и если б вы
знали, как я страдаю от этого! — сказала она <героиня рассказа Софья
Львовна>, нерешительно, заранее зная, что он ей не поверит. — А если бы
вы знали, как мне хочется измениться, начать новую жизнь! Я с восторгом
думаю об этом, — проговорила она и в самом деле прослезилась от вос­
торга. — Быть хорошим, честным, чистым человеком, не лгать, иметь цель
в жизни» (VIII, 260). Но ей не суждено найти эту цель, как не суждено
это было и героине «Рассказа неизвестного человека». Она также погибает
никем не поддержанная: ее обманул маленький циник Володя маленький
и ее обманывает ушедшая в монастырь подруга Ольга. Володя маленький
на вопрос о смысле ее душевных тревог и волнений отвечает: «Тарарабумбия», а «Оля машинально, тоном заученного урока говорила ей, что все
это ничего, все пройдет и бог простит» (VIII, 262).

8
Под влиянием исторических изменений в жизни России 90-х годов,
под влиянием общественного оживления у Чехова, как мы видели, усили­
вается недовольство современной жизнью, не только отдельными, наиболее
резкими ее пороками, а всем общественным строем в целом, в любых его
проявлениях, крупных и мелких.
В 1889 году Чехов писал Плещееву: «. . . цель моя — убить сразу двух
зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта
жизнь уклоняется от нормы. Норма мне неизвестна, как неизвестна никому
из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое
честь — мы не знаем» (XIV, 339).
Общественные условия 90-х годов прояснили для Чехова самый ха­
рактер, самую сущность отклонения от «нормы». Это понятие теперь
уточняется и расширяется у Чехова. Отклонением от нормы он начинает
считать не только вопиющие, бросающиеся в глаза факты социального
зла, прямое бесчестие или прямую ложь в отношениях между людьми.
Отклонение от нормы может быть микроскопично, едва определимо про­
стым глазом, совершенно буднично, и тем не менее оно должно быть отме­
чено и показано именно как отклонение от нормы, как ее нарушение.
Вопиющие факты социального зла и неправды, резкие, определенные,
общеизвестные — это не единственный показатель ненормальности жизни,
это только частный случай, такой же, как тысячи других, менее заметных,
труднее ощутимых. Художник на то и художник, чтобы видеть то, чего
не дано видеть рядовому наблюдателю. Однажды, рассуждая о требова­
ниях воспитанности, Чехов заметил, что настоящие люди «болеют душой
и от того, чего не увидишь простым глазом» (из письма к Н. Чехову,
1886; XIII, 196). Это требование чеховской этики становится теперь
коренным принципом его эстетики.
Логика развития творчества Чехова проясняется сопоставлением трех
его взаимно связанных произведений: «Осенью» (1883), «На большой
дороге» (1885) и «Воры» (1890).
В первом рассказе появляется опустившийся несчастный человек, чья
жизнь безнадежно испорчена вопиющей и циничной несправедливостью,
совершенной над ним. Всё дело здесь именно в самом факте грубой не­


388

ЧЕХОВ

справедливости; констатацией этого факта автор и ограничивается, ничего
не противопоставляя жизненной грязи и цинизму. Во втором произведении
сохраняется вся сюжетная ситуация первого, но в качестве противовеса
грязной и низкой жизни появляется романтический бродяга Мерик, него­
дующий против лжи и несправедливости, готовый к мести за поруганную
человечность.
Характерно, что Чехов здесь сводит лицом к лицу жертву, преступ­
ника и мстителя и заставляет громко звучать голос романтического
протеста. В третьем произведении, характерном для 90-х годов, всё резко
меняется: образ Мерика теряет прежние романтические очертания, он не
протестант и не человек возвышенного строя души; он введен в рассказ не
ради протеста против вопиющих нарушений обыденной жизни, а для того,
чтобы возбудить сомнение в законности самого обыденного уклада, ничем
не нарушенного. Место кричащей несправедливости заступил обычный
порядок вещей в обществе, который давно сложился и не скоро кончится.
Ненормально такое положение, при котором вольным человеком оказы­
вается конокрад, а люди, не выходящие за пределы ординара, ведут жизнь
серую, однообразную, презренную и тошную.
Ощущение ненормальности обычного порядка вещей Чехов доводит
в рассказе «Воры» до особенной простоты и силы, точно стремясь воспро­
извести взгляд на современное общество как бы человека с другой планеты,
который, сколько бы ни старался, органически не в состоянии постигнуть
целесообразности чуждых для него порядков и отношений. При этом цен­
ность подобных настроений измеряется не нравственными достоинствами
переживающего их человека, а только тем, насколько он связан путами
привычных отношений; чем связь слабее, тем ближе человек к уразумению
ненормальности сложившегося порядка вещей. Это же ощущение ненор­
мальности составляет содержание рассказа «Гусев» (1890). На палубе па­
рохода, в далеком плавании, вдали от родины умирают больные солдаты
и матросы, которых военные доктора обманом сдали на пароход, чтобы не
возиться с ними. Среди них — бессрочно отпускной рядовой Гусев, бес­
смысленно проведший пять лет на Дальнем Востоке в денщиках. В первом
классе — чистая публика, которая и не подозревает о том, что делается
на палубе. Картина, нарисованная Чеховым, создает впечатление всеобщей
бессмыслицы: бессмысленная жизнь, бессмысленная смерть, неясные, пу­
таные мысли, жестокие люди, суровое море, свирепые акулы. «Неизвестно
для чего шумят высокие волны... У моря нет ни смысла, ни жалости...
У парохода тоже бессмысленное и жестокое выражение» (VII, 309—310).
Впрочем, есть на свете и добрые, сердечные люди, море тоже бывает ласко­
вым и прекрасным, в конце рассказа оно приобретает такие цвета, «какие
на человеческом языке и назвать трудно». Но эта красота природы не
снимает общего впечатления бессмысленно искалеченного бытия:’ автор­
скому взору открыто, что в то самое время, когда море блещет невиданной
красотой, мертвого Гусева в морской глубине ест ленивая акула.
Не нарушает общей картины и фигура протестующего человека, вве­
денная в рассказ. На первый взгляд это как будто величественное вопло­
щение протестующего разума. «Я живу сознательно, я все вижу, как ви­
дит орел или ястреб, когда летает над землей, и все понимаю. Я воплощен­
ный протест» (VII, 306). Так думает о себе этот человек, но автор ду­
мает о нем иначе. Этот человек видит и понимает только явные проявления
насилия, лицемерия, воровства, бессердечия, но он не видит бессмыслен­
ности и жестокости всего современного жизненного уклада в целом. Он
справедлив, но не глубок, этот «воплощенный протест». Авторский про-


^^t~~^t' Ъ’-уг'“
C^J?
L

Л

Л^^' I н*

V-f^^

*“

I
i^yf L М^г#
^у J—.-* с*у—

у^угу-- Ly
ZZZZ^Z

..

и к~у*Л'№>

м^/ <*

_ Jc^r иЛлГ^Л*^^

,р

АМ^Л-ЧЛ.

e“ 7^

d

'■ 'tre^^3 ,

Хл

l V — Vrf ^‘Г

('У^>
,v ■■•--■- Y v-’

"1 r^‘

b^u

<4A^

t
-L-r-^ r~ '
'yt3iyJ>'

?
r

!

1

-J PJl~^2,
-;X “"Д

fw----- -< ,
<аД ]ТлХ.с*л^

^tr yr

__ ____

^fy*'

Р
«

«У знакомых». Наборная рукопись A. П. Чехова. 1898.

*'/*


390

ЧЕХОВ

тест неизмеримо шире и глубже. Не отдели себя автор от этого своего ге­
роя незримой чертой, получился бы рядовой обличительный рассказ в духе
народнической и околонароднической литературы. Но Чехов сделал всё
необходимое для того, чтобы и «воплощенный протест», поверхностный
и неглубокий, не доходящий до корня, вошел в качестве детали в нарисо­
ванную им картину жизни, странно уклонившейся от нормы.
Иногда Чехов рисует ту же картину, внешне как будто бы не прибе­
гая к мотивам обличения или протеста, но сила критики и отрицания от
этого вовсе не уменьшается: авторский протест проявляется в форме
объективного повествования. Так, в рассказе «Бабье царство» (1894) сю­
жет на первый взгляд лишен критической заостренности; здесь взят один
день из жизни молодой и как будто счастливой владелицы фабрики, и
день к тому же праздничный. Героиня рассказа хороша собой, образованна,
в расцвете сил и молодости; она не тоскует, не томится, не чувствует себя
несчастной. Однако смысла и цели в ее жизни нет, и она не может не ощу­
щать этого ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Рабочие, которые глохнут и
слепнут от непосильного труда, несчастные бедняки-просители, которым
помочь невозможно (всем не поможешь), деньги, которые не приносят сча­
стья никому, даже ей самой, — всё это создает у героини Чехова ощуще­
ние нелепости, неустроенности, ненужности и вызывает желание изменить
жизнь, но как ее изменить — неизвестно. Она подумывает о том, чтобы
выйти замуж за простого рабочего, но в ее положении это было бы фаль­
шиво. Заняться благотворительностью — опять фальшиво и стыдно. «Кор­
миться и получать сотни тысяч от дела, которого не понимаешь и не мо­
жешь любить, — как это странно!» (VIII, 298).
На каждом шагу заставляет Чехов свою героиню чувствовать нелов­
кость, скованность. Анна Акимовна хочет сказать доброе слово завод­
скому учителю, но только она решила осуществить это совсем маленькое
доброе намерение, «ей стало скучно и неловко». И происходит это не по­
тому, чтобы Анна Акимовна была изъедена рефлексией, нет, она вышла
из рабочей среды, она человек простой и непосредственный. Причина,
очевидно, заложена не в ней, а в самом устройстве жизни. Жизнь устроена
так, что не приносит счастья даже хозяевам этой жизни, если только они
хоть немножко вышли за границы обывательского ординара.
Никакого трагизма в рассказе нет, всё просто, обычно. Показан
праздничный день, веселье, праздничное настроение, ничего нет удручаю­
щего, но всё получается не так, как хотелось бы. В результате возникает
ощущение дурной середины, утомительной и никому не нужной канители.
Рассказ ведется неторопливо, даются подробные описания быта, мелькают
бытовые фигуры, в рассказе много лиц и нет никакого движения, нет ни­
какой борьбы, нет столкновения интересов. Задача рассказа — показать
самое лицо жизни, не выдающийся или особенно примечательный эпизод,
а типически обобщенную картину будничной жизни в ее временном тече­
нии. Здесь — это один день, в другом случае — «Три года» из жизни че­
ловека или даже целая человеческая жизнь, а общая идея во всех случаях
одна и та же: нелепое уклонение жизни от «нормы».
Вот итог рассказа «Три года» (1895): «Лаптев был уверен, что мил­
лионы и дело, к которому у него не лежала душа, испортят ему жизнь и
окончательно сделают из него раба; он представлял себе, как он малопомалу свыкнется со своим положением, мало-помалу войдет в роль главы
торговой фирмы, начнет тупеть, стариться и, в конце концов, умрет, как
вообще умирают обыватели, дрянно, кисло, нагоняя тоску на окружающих»
(VIII, 471). И точно так же, как в «Бабьем царстве», рядом с таким ито­


ЧЕХОВ

391

гом развертывается сознание необходимости иной жизни и одновременно
ощущение невозможности пробиться к ней.
В «Скрипке Ротшильда» умирающий мастеровой подводит итоги целой
жизни, и, как всегда в таких случаях, когда речь идет о простом человеке,
Чехов находит для своего героя слова необыкновенной простоты и мудрой
значительности, слова, с особенной ясностью передающие недоумение пе­
ред нормальным порядком «пропащей, убыточной жизни». «Зачем люди
делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бра­
нился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается,
для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще
люди мешают жить друг другу?», «...зачем на свете такой странный по­
рядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без
пользы?» (VIII, 342, 343). Ответить на эти слова невозможно, невоз­
можно даже задать эти вопросы людям, потому что в «нормальности»
своей они их и не поймут и только искусство на своем особом, необычном
языке может задавать людям такие загадки. Когда Ротшильд пытается
на скрипке передать мелодию, аккомпанировавшую предсмертным мыслям
Якова, «то у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели
плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: „Ваххх... “»
(VIII, 344). И в «Бабьем царстве» Анна Акимовна под влиянием
искусства начинает думать так же просто, как Яков, «о том, что так жить
нельзя, что нет надобности жить дурно, если можно жить прекрасно»
(VIII, 323).
Во всех этих рассказах ненормальной оказывается сама норма совре­
менных жизненных отношений, а не ее нарушение. Ненормально такое со­
стояние мира, когда величие уходит из жизни и остается только в мечтах
маниаков, когда экстаз становится уделом психических больных, а психи­
чески здоровые люди заболевают болезнью еще более страшной, потому
что незаметной, именно — ординарностью. Это тема «Черного монаха»
(1894). Когда Коврин был болен и видел галлюцинации, он был возвы­
шен, возбужден, оригинален и счастлив. Он верил в себя, в свою науку,
в свою необыкновенность, он был готов отдать все идее и «умереть для
общего блага». Перед ним раскрывалась истинная «норма» жизни: «Разве
радость сверхъестественное чувство? — говорил ему черный монах. —
Разве она не должна быть нормальным состоянием человека?» (VIII,285).
Когда же он выздоровел, он стал капризен, мелочен, неблагороден, он
мог бы стать ординарным профессором, рядовым и посредственным, в его
жизнь вошли «мелкие дрязги» и затопили ее. Ненормальным оказывается
то, что люди, свыкшиеся с современным строем жизни, считают нормаль­
ным, — эта тема лежит также в основе «Палаты № 6», но в сущности
она налицо не только в тех рассказах, где прямо дана; она чувствуется
во всем творчестве Чехова.
Страшно то, что в изображаемой Чеховым жизни считается вовсе не
страшным, — таково другое выражение той же чеховской темы, той же
основной его мысли. «Мне страшна главным образом обыденщина, от кото­
рой никто из нас не может спрятаться», — говорит Силин, герой рассказа
«Страх» (1892). «Да, голубчик мой, — вздохнул он, — если бы вы знали,
как я боюсь своих обыденных, житейских мыслей, в которых, кажется, не
должно быть ничего страшного» (VIII, 165, 166). Под влиянием этого
страха безвестный герой рассказа заболевает «боязнью жизни». Но сам
по себе этот страх не является состоянием патологическим. Напротив, по
Чехову, это скорее естественная реакция на ненормальность жизни. «Страх
Дмитрия Петровича, который не выходил у меня из головы, сообщился


392

ЧЕХОВ

мне, — говорит рассказчик в финале повествования. — Я думал о том,
что случилось, и ничего не понимал. Я смотрел на грачей, и мне было
странно и страшно, что они летают»( VIII, 172). Характерно здесь чехов­
ское словосочетание «странно и страшно»; более обычный комплекс
«странно и смешно» был широко использован Чеховым в начальном пе­
риоде его творчества.
В этом рассказе страшным для повествователя оказывается некое со­
бытие, правда, вполне обычное для людей его круга, но всё-таки событие —
супружеская измена. Гораздо существеннее и показательнее для Чехова
такие положения, когда страх внушают не жизненные трагедии, а житей­
ские идиллии. В рассказе «Учитель словесности» молодой человек счаст­
ливо женился, и жизнь его потекла безмятежно и идиллично. В 1889 году,
когда рассказ был задуман, Чехов такой идиллией его и закончил. Уже
и тогда это было для него не ко времени, а впоследствии стало и совер­
шенно невозможным. Вернувшись к рассказу в 1894 году, он уже не по­
щадил своих «провинциальных свинок» и безжалостно разрушил создан­
ную ранее идиллию. Жизнь молодого человека именно благодаря ее без­
мятежности заполнилась «мелочами» и «пустяками», превратилась в орди­
нарное паразитическое прозябание: перед ним встали очертания другого
мира, наполненного борьбой, тревогами и достижениями; идиллия завер­
шилась записью в дневнике: «Где я, боже мой? Меня окружает пошлость
и пошлость. Скучные, ничтожные люди, горшочки со сметаной, кувшины
с молоком, тараканы, глупые женщины. .. Нет ничего страшнее, оскорби­
тельнее, тоскливее пошлости. Бежать отсюда, бежать сегодня же, иначе я
сойду с ума!» (VIII, 372).
В рассказе «Ионыч» (1898) именно на примере счастливой семьи Тур­
киных особенно ясно становится, что страшны не внезапные, резкие пере­
мены и повороты в человеческой судьбе, страшно только одно: жизнь, ко­
торая совсем не меняется, в которой ничего не происходит, в которой
человек всегда равен себе; при этом счастливый домашний очаг в обыва­
тельской среде оказывается первичной, простейшей ячейкой такой именно
жизни. «Иван Петрович не постарел, нисколько не изменился и попрежнему все острит и рассказывает анекдоты; Вера Иосифовна читает гостям
свои романы попрежнему охотно, с сердечной простотой. А Котик играет
на рояле каждый день, часа по четыре» (IX, 303). Это и есть, по Чехову,
безысходно страшная жизненная ситуация.
Эту сторону творчества Чехова с глубоким сочувствием отметил
Горький. «Его врагом была пошлость, — писал Горький, — он всю жизнь
боролся с ней, ее он осмеивал и ее изображал бесстрастным острым пером,
умея найти плесень пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось,
все устроено очень хорошо, удобно, даже — с блеском...».1
и

9
В марте 1892 года Чехов писал из Мелихова: «Труд рабочего обесце­
нен почти до нуля, и потому мне очень хорошо. Я начинаю понимать пре­
лесть капитализма... если б я платил за труд хотя четверть того, что
получаю за свой досуг, то мне в один месяц пришлось бы вылететь
в трубу...» (XV, 340). Эти слова написаны в шутливом тоне, однако
вопрос о «прелестях» капитализма интересовал Чехова в 90-х годах не на
шутку. Глубокий отклик, который получили в творчестве Чехова процессы,
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 5, стр. 428.


ЧЕХОВ

393

связанные с развитием капитализма в конце XIX века, еще раз свидетель­
ствует о полной несостоятельности всякого рода утверждений о равноду­
шии писателя к важным общественным темам. Ненормальный и страш­
ный строй жизни начинает осознаваться Чеховым как строй капиталисти­
ческий, обрекающий массы народа на тяжелый, нищенски оплачиваемый
физический труд и предоставляющий неограниченный досуг хозяевам
положения. При этом народные массы, подавляемые трудом, влачат
жалкую жизнь, лишенную интеллектуальных интересов, интеллигентные
труженики (врачи, учителя) изнемогают в трудной и скучной борьбе
с нуждой, а люди обеспеченные, если в них сохранилась совесть и живая
душа, расплачиваются за свой досуг непомерно дорогой ценой: постоян­
ным ощущением собственной ненужности, мучительной фальши своего по­
ложения и внутренней опустошенностью. Богатство само по себе не мо­
жет дать человеку счастья, об этом Чехов говорит в «Бабьем царстве»,
«Трех годах»; не может дать счастья и средний буржуазно-помещичий
паразитический комфорт, вроде того, от которого захотелось «бежать сей­
час же» учителю словесности. Чехова не интересуют ограниченные и свое­
корыстные защитники «прелестей капитализма». Не считая их людьми,
он их просто устраняет из своего анализа жизненных бед и зол, поэтому
капиталистический строй предстает перед ним как воплощенная ненормаль­
ность, страшная своей полной и совершенной бессмысленностью. В своем
анализе жизни, порожденной капиталистическим строем отношений, Че­
хов, разумеется, далек от понимания социально-экономических процессов,
вызывающих к жизни капиталистический строй, далек он и от понимания
сущности капитализма как социально-экономической системы, вырабаты­
вающей силы для борьбы с ней, для ее преодоления. Он не отрицает зако­
номерности этого строя, чем выгодно отличается от народников разных
толков, но он и не исходит в своем анализе капитализма из вопросов исто­
рической закономерности. В основе чеховского протеста против капита­
лизма лежит смутное, но острое ощущение ненормальности всего строя
жизни, порожденного капитализмом, неопределенный, но сильный демокра­
тизм, соответствующий положению и сознанию тех слоев общества, кото­
рые В. И. Ленин определял как «недовольные, раздраженные, озлобленные,
неопределенно-революционные элементы».1 В своем отвращении к капита­
лизму они также исходили не из социально-политических теорий, а из
непосредственного ощущения тяжести, несправедливости и неразумности
сложившейся жизненной нормы.
Поэтому в произведениях Чехова 90-х годов, посвященных критике
капитализма, заметно проглядывают утопические черты, а фигура чело­
века, исповедующего утопические взгляды, выдвигается даже в иных его
рассказах на первый план. Таков, например, художник, от лица которого
ведется повествование в «Доме с мезонином» (1896). Он мечтает о пол­
ном освобождении человека от физического труда, грубого, тяжелого и
унизительного; в качестве ближайшей меры, которая должна подготовить
радикальное исцеление человечества, он проповедует обязательность фи­
зического труда одинаково для богатых и бедных, равномерное распреде­
ление его тяжестей, и от этого одного ожидает великих и благих послед­
ствий: «Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исклю­
чения, согласились поделить между собой труд, который затрачивается
вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на
каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 187.


394

ЧЕХОВ

в день» (IX, 97). Очевидно, что этот художник не является полным выра­
зителем взглядов автора (введение прямых рупоров авторской положитель­
ной мысли вообще не в манере Чехова), очевидно, что Чехов не разделяет
его гордого признания людей искусства «высшими существами» и вообще
не считает его, как и никого другого, счастливым обладателем «настоящей
правды». Однако вполне очевидно, что этот герой, по Чехову, ближе к «на­
стоящей правде», чем рядовые представители либерального общества,
вроде его идейной противницы Лиды, не видящей ничего дальше своих
аптечек и библиотечек, которыми она в качестве земской деятельницы ду­
мает существенно улучшить положение народа. Художник — герой рас­
сказа — видит яснее и глубже, он понимает, что либеральные полумеры не
способны разрубить ту великую цепь, которой опутан народ. «Народ опу­
тан цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые
звенья — вот вам мое убеждение», — говорит он, обращаясь к самоуверен­
ным сторонникам полезных полумер (IX, 96). Он понимает также, что
великая цепь, опутавшая народ, опутала и его самого, так как в современ­
ных условиях люди искусства работают «для забавы хищного, нечисто­
плотного животного, поддерживая существующий порядок» (IX, 99).
В этой повести Чехов выступает, таким образом, с резкой критикой либе­
ральных народников 80-х годов. Отвергая все их начинания в духе тео­
рии «малых дел», Чехов вместе с тем не может указать тот правильный
путь, по которому должна идти передовая интеллигенция. Это опять-таки
одно из свидетельств того, что отклонения от «нормы» он обнаруживает
безошибочно, но сама «норма» ему не ясна.
Сродни художнику из «Дома с мезонином» герой рассказа «Моя
жизнь» (1896), Мисаил Полознев. Он тоже понимает основное зло совре­
менной жизни как капиталистическую форму порабощения народа. «Кре­
постного права нет, — говорит он, — зато растет капитализм. И в самый
разгар освободительных идей, так же, как во времена Батыя, большинство
кормит, одевает и защищает меньшинство, оставаясь само голодным, раз­
детым и беззащитным. Такой порядок прекрасно уживается с какими
угодно веяниями и течениями, потому что искусство порабощения тоже
культивируется постепенно. Мы уже не дерем на конюшне наших лакеев,
но мы придаем рабству утонченные формы, по крайней мере, умеем нахо­
дить для него оправдание в каждом отдельном случае» (IX, 132).
Так же, как и герой «Дома с мезонином», Мисаил Полознев верит
в спасительность физического труда и даже становится простым рабо­
чим. Рассказ ведется от его имени, и это дает Чехову возможность
взглянуть на современную жизнь снизу, «с изнанки», как говорит его
герой. Новый угол зрения дает возможность увидеть неожиданные вещи
в давно привычном кругу. Обнаруживается, что, с точки зрения рабо­
чего, люди из общества, даже вполне респектабельные и приличные,
оказываются повинны в тех бедствиях, которые обступили со всех сторон
простого человека, что все они «бога забыли», все участвуют во лжи, на
которой построен справедливый с виду порядок, к ним ко всем относится
укоризненный афоризм старого маляра, рабочего-философа: «Тля ест
траву, ржа — железо. .. А лжа душу. ..». К ним же обращено и его про­
роческое обличение: «Горе, горе сытым, горе сильным, горе заимодавцам!
Не видать им царствия небесного» (IX, 183). Такое восприятие капита­
листического мира возможно, как хочет показать Чехов в этом рассказе,
только с высоты взгляда рабочего, мастерового люда. На эту высоту не
способны подняться даже крестьяне, замученные и обезличенные тяжким
трудом, но и в их отношении к жизни есть нечто важное и ценное, чего


ЧЕХОВ

395

нет у людей обеспеченных, у богатых и сильных. При всей своей отста­
лости мужик верит, «что главное на земле — правда, и что спасение его
и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он
любит справедливость» (IX, 167).
Только редкие и необычные люди из общества способны приблизиться
к этой «правде» простого народа. «. .. неинтересно и неприятно быть бо­
гатым. .., надо устраивать себе жизнь как-нибудь по иному..., а та жизнь,
какая была до сих пор, ничего не стоит» (IX, 139, 141). Характерно, что
последние два афоризма принадлежат женщине с артистической душой.
Чехов заставляет своего героя и его временную спутницу Марию Вик­
торовну пройти через опыт либерального культуртрегерства, в результате
которого в артистическом сознании Марии Викторовны рождается резко
отрицательное отношение ко всяческим либеральным паллиативам, выра­
женное в тонах резких и определенных: «Тут нужны другие способы
борьбы, сильные, смелые, скорые! Если в самом деле хочешь быть полезен,
то выходи из тесного круга обычной деятельности и старайся действовать
сразу на массу!» (IX, 170). Чехов не верит в способность своей героини
следовать собственному рецепту (она возвращается к сильным и богатым),
но всем ходом повествования, историей своих героев, картинами жизни
так называемого культурного общества, символическим образом бойни,
введенным в рассказ и как бы воплощающим современный капиталистиче­
ский строй, — словом, всем тоном и содержанием рассказа он показывает
естественность и возможность взгляда, высказанного героиней, и неиз­
бежность появления людей, для которых эти взгляды станут программой
жизни. Чехов постоянно подчеркивает, что великая цепь, опутавшая народ
при капитализме, ничуть не легче для людей, чем крепостнический гнет
и другие виды порабощения человека. Пришли новые времена, изменились
общественные формы, а неразумность и несправедливость общественного
устройства осталась такой же, какой она была в старину, во времена Ба­
тыя, о которых вспоминает герой «Моей жизни». В глухих уголках России
попрежнему хозяйничают дикие печенеги (рассказ «Печенег», 1897), почти
в полной неприкосновенности сохраняются крепостнические порядки
(«В родном углу», 1897). Герой рассказа «Студент» (1894), Иван Вели­
копольский, проходя по деревне, думает о том, что «такой же ветер дул и
при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была
точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные
крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета»
(VIII, 346).
Эти слова многое проясняют и в рассказе «Мужики» (1897), где
опять перед нами, точно в далекие времена, невежество, грязь, первобыт­
ная дикость, «лютая бедность». Ничего не изменилось в существе челове­
ческих отношений: то же разделение мира на бедных и богатых, то же
равнодушие сытых, та же приниженность голодных, та же разобщенность
людей и те же силы разобщения: религия («Убийство», 1895), сословная
вражда («В усадьбе», 1894), неискоренимое недоверие простого народа
к добрым побуждениям господ («Новая дача»).
Поэтому тема капитализма в конце 90-х годов переходит у Чехова
в более общую и всеохватывающую тему ненастоящей, неправильно сло­
жившейся жизни, сливается с этой темой. Жизнь современного общества
становится для Чехова только новейшим вариантом нелепого жизненного
устройства, обездолившего людей, разобщившего их и в то же время на­
сильственно их связавшего такими связями, в установлении которых их
добрая воля не участвовала.


396

ЧЕХОВ

В рассказе «Случай из практики» ( 1898) доктор Королев отправ­
ляется лечить дочь фабриканта, которая, как оказывается, больна только
от сознания ненормальности и ненужности собственного существования.
Между тем она неповинна в своем общественном положении, она так же
не выбирала для себя положения наследницы фабричных корпусов и ра­
бочих бараков, как не выбирали своего положения и ее рабочие. И вместе
с тем она не может не чувствовать своей ответственности за ту систему
отношений, участницей которой она является волею какой-то стихийной,
вне ее лежащей силы. Эта сила разобщила ее с рабочими и в то же время
связала с ними настолько прочно, что разорвать эту связь невозможно.
Она могла бы, положим, бросить всё и уйти, как ей советует доктор, она
могла бы таким образом спасти себя, но общее положение от этого не из­
менилось бы ни на йоту. В этой нелепости стихийно участвуют и рабочие,
которые живут скудно и нездорово, работают тяжело и много, и никто
ст этого не становится счастливее.
Чехову кажется, что эта нелепость скрыта от политиков и теоретиков,
имеющих дело с общими законами и равнодушных к их будничным,
повседневным проявлениям, в то время как жизнь каждого человека
только из этих повседневных дел и складывается.
«Тут недоразумение, конечно... — думал он <герой рассказа>, глядя
на багровые окна.. . Ему казалось, что этими багровыми глазами смотрел
на него сам дьявол, та неведомая сила, которая создала отношения между
сильными и слабыми, эту грубую ошибку, которую теперь ничем не
исправишь. Нужно, чтобы сильный мешал жить слабому, таков закон
природы, но это понятно и легко укладывается в мысль только в газетной
статье или в учебнике, в той же каше, какую представляет из себя обы­
денная жизнь, в путанице всех мелочей, из которых сотканы человеческие
отношения, это уже не закон, а логическая несообразность, когда и силь­
ный и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, не­
вольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне
жизни, посторонней человеку» (IX, 309, 310—311).
Алогизм («недоразумение», «ошибка», «логическая несообразность»),
доходящий до фантастики («дьявол», «неведомая сила»), — вот что рас­
крывается Чехову в обыденной жизни современного капиталистического
общества.
Рассуждая так, Чехов, как и его герой, выступает в качестве просве­
тителя, отрицающего современный уклад жизни во имя нормальных по­
требностей нормального человека. В этой связи интересно вспомнить
близкие по духу и смыслу слова Чернышевского, сказанные задолго до
Чехова в «Антропологическом принципе в философии»: «... только то, что
полезно для человека вообще, признается за истинное добро; всякое укло­
нение понятий известного народа или сословия от этой нормы составляет
ошибку, галлюцинацию...»?
Иногда «ошибка», «логическая несообразность» обыденной жизни
представляется Чехову в форме фантастической несообразности сна. В рас­
сказе «По делам службы» (1899) следователь Лыжин видит во сне, как
два несчастных человека, с которыми его случайно столкнула судьба, старик-«цокай» и самоубийца Лесницкий идут в метель, поддерживая друг
друга, и поют, точно в театре: «Мы идем, мы идем, мы идем... Вы в тепле,
вам светло, вам мягко, а мы идем в мороз, в метель, по глубокому снегу...
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. VII, Гослитиздат, М.»
1950, стр. 288—289.


ЧЕХОВ

397

Мы не знаем покоя, не знаем радостей... Мы несем на себе всю тяжесть
этой жизни, и своей, и вашей... У-у-у! Мы идем, мы идем, мы идем...
Лыжин проснулся и сел в постели. Какой смутный, нехороший сон!»
(IX, 354). Но именно в этой смутной нелепице сна раскрывается Чехову
и его герою нелепое могущество всё той же «неведомой силы», которая
связала всех людей невидимой связью и заставляет почему-то каждого
человека чувствовать вину и ответственность за тот строй человеческих
отношений, который сложился без его вины и помимо его воли.
Иногда алогизм обыденной жизни выражается у Чехова в том, что
люди у него начинают действовать точно без участия сознания, не как
существа, а как человекоподобные манекены. Так изображена драка отца
и сына Лычковых в «Новой даче» (1899).
«Он поднял палку и ударил ею сына по голове; тот поднял свою
палку и ударил старика прямо по лысине, так что палка даже подскочила.
Лычков-отец даже не покачнулся и опять ударил сына, и опять по голове.
И так стояли и все стукали друг друга по головам...» (IX, 340).
То, что предполагает исступление, страсть, движение, совершается
бесстрастно, монотонно («и опять ударил, и опять по голове»), почти без
движения («Лычков-отец даже не покачнулся»). И чтобы не оставить ни­
какого сомнения в том, каков смысл этого способа изображения человече­
ских действий, Чехов заключает свое описание такой фразой: «И это было
похоже не на драку, а скорее на какую-то игру».
Обыденную жизнь Чехов показывает настолько «ненастоящей», на­
столько невозможной, что вольно или невольно пронизывает свои описа­
ния ощущением непосредственной близости жизни иной, настоящей, на­
полненной смыслом и радостью. Жизнь могла бы стать такой, если бы не
все эти «ошибки» и «недоразумения», которые не могут же быть вечны,
раз они не больше, чем «логические несообразности», но которые страшны
своей неизменностью и прочностью.
Герои рассказов Чехова 90-х годов часто живут как бы в предчув­
ствии близкого счастья. Достаточно какого-нибудь толчка, чтобы это
предчувствие пробудилось и стало почти реальным ощущением. Таким
толчком часто являются впечатления от природы. Героине рассказа
«В родном углу» (1897) «этот простор, это красивое спокойствие степи
говорили..., что счастье близко и уже пожалуй есть» (IX, 235). И вместе
с тем рядом с этим ощущением живет другое: «Прекрасная природа,
грезы, музыка говорят одно, а действительная жизнь другое» (IX, 243).
Так в рассказах Чехова уживаются рядом эти два ощущения: прочности
неправды и горя и близости правды и счастья, причем иной раз перевеши­
вает одно, другой раз — другое. В рассказе «На подводе» (1897) пере­
вешивает второе ощущение, но они оба даны в теснейшей связи. Здесь,
как и всюду у позднего Чехова, «вся жизнь устроена и человеческие
отношения осложнились до такой степени непонятно, что, как подумаешь,
делается жутко и замирает сердце» (IX, 247). И вместе с тем небольшой
и случайный толчок в виде мгновенно мелькнувшего воспоминания
детства выводит наружу затаенный строй совсем иных чувств и мыслей:
«чувство радости и счастья вдруг охватило ее». Марья Васильевна «во­
образила счастье, какого никогда не было... и казалось ей, что и на небе,
и всюду в окнах, и на деревьях светится ее счастье, ее торжество»
(IX, 251).
В классически стройной форме тема двух течений жизни, двух пото­
ков чувств разработана была Чеховым несколькими годами ранее, чем
упомянутые выше рассказы, именно в «Студенте» (1894), который Чехов


398

ЧЕХОВ

любил больше всех своих произведений. В этом рассказе возможность и
даже неизбежность правды и радости получает у Чехова как бы есте­
ственнонаучное обоснование. С тех пор как существует чувствующий и
мыслящий человек, в его жизни бывали хотя бы редкие проблески красоты
и правды, хотя бы намеки на эти проблески. Раз появившись, эти эле­
менты жизни не могут исчезнуть вовсе, так как в природе ничего не про­
падает, все явления связаны неразрывной цепью одно с другим, и «про­
шлое связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно
из другого» (VIII, 348). Поэтому человеческое сознание, даже не иску­
шенное знанием научных истин, не может не откликаться на воспоминания
о проблесках правды в прошлом и о былой красоте. Иван Великопольский
понял, ощутил это, и «чувство молодости, здоровья, силы.. . и невыразимо
сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали
им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной
высокого смысла» (VIII, 348).
Итак, чем более противоестественной и нереальной изображается
жизнь в рассказах Чехова 90-х годов, тем явственнее начинает пробиваться
в этих рассказах ощущение близости жизни иной, исполненной «красоты
и правды» и раскрывающей людям ясно видимую связь всех явлений.
Герои Чехова начинают догадываться о реальной близости новой жизни
и в то же время ясно понимают, как трудно к ней пробиться, несмотря на
ее близость. Это ощущение тонкой, но страшно прочной перегородки, от­
деляющей мир сущего от мира должного, составляет главное содержание
рассказа «Дама с собачкой» (1898). «Как освободиться от этих невыноси­
мых пут? Как? как? — спрашивал он <Гуров>, хватая себя за голову. — Как?
И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется
новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко­
далеко, и что самое сложное и трудное только еще начинается» (IX, 372).
Во многих произведениях Чехова 90-х годов своеобразно отразились
общественные условия эпохи, когда уже ощущалась близость обновления
жизни, но пути этого обновления для многих были еще неясны и
туманны.
Мы видели, что, применяя свой художественный принцип, Чехов пе­
ревертывал обычные представления о страшном и нестрашном, о нормаль­
ном и ненормальном, о трагедии и идиллии. Точно так же и обычные
представления о пессимизме и оптимизме Чехов меняет настолько, что эти
понятия в их противопоставленности становятся неприложимыми к его
творчеству. В самом деле, чем резче становится в его рассказах критиче­
ское изображение отрицательных сторон жизни, тем ярче просвечивают
в них оптимистические надежды и предчувствия.
По поводу «Дамы с собачкой» Горький писал в январе 1900 года Че­
хову: «Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм... Дальше Вас никто
не может идти по сей стезе, никто не может писать так просто о таких
простых вещах, как Вы это умеете. После самого незначительного Вашего
рассказа — все кажется грубым, написанным не пером, а точно поленом.
И — главное — все кажется не простым, т. е. не правдивым... Да, так
вот, — реализм Вы укокошите. Я этому чрезвычайно рад. Будет уж1 Ну его
к чорту!
«Право же настало время нужды в героическом: все хотят возбуждаю­
щего, яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже на жизнь, а было бы
выше ее, лучше, красивее».1
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 28, 1954, стр. 113.


ЧЕХОВ

399

Горьковская формула «Вы убиваете реализм» обозначает, в сущности
говоря, нечто прямо противоположное тому, что она значит по своему
внешнему смыслу. Говоря «Вы убиваете реализм», Горький проводит мысль
о том, что Чехов перестраивает реализм и тем самым дает ему новую
жизнь.
В своих статьях о Чехове («Литературные заметки. По поводу но­
вого рассказа А. П. Чехова „В овраге“» 1900 года и «А. П. Чехов» 1905—
1923 годов) Горький с большой полнотой и убедительностью определил
также, в чем именно заключалась реформа реализма, произведенная Че­
ховым.
«Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм ме­
лочей жизни», — пишет Горький («А. П. Чехов»).1 И действительно,
в чеховском суде над жизнью анализ «мелочей», анализ «арифметический»
имел решающее значение. Этот метод анализа, введенный еще Гоголем,
Чехов развил и усовершенствовал. Он научился преследовать социальное
зло не только в резких его формах, но и в незаметных мельчайших прояв­
лениях, в самых затаенных уголках. Благодаря этому методу каждый еди­
ничный будничный факт становился под его пером необходимым и доста­
точным материалом для суждения обо всем строе жизни. Чтобы признать
современное устройство мира нереальным и непереносимым, Чехову, в от­
личие от Гаршина, например, не было необходимости показывать, как ра­
бочего бьют железным молотом по груди («Художники») и этим «уби­
вать спокойствие» читателей; Чехов научился «убивать спокойствие» более
простыми средствами; чтобы добиться этого, Чехову достаточно показать,
что рабочие живут скудно, спят в непроветриваемых помещениях, выну­
ждены трудиться для богачей. Чехов уменьшил единицу наблюдения и
благодаря этому увеличил обобщающую и критическую силу каждой своей
зарисовки. «Надо смотреть в корень и искать в каждом явлении причину
всех причин» (VIII, 247)—такова общая формула его реализма.
Горький не утверждает, что Чехов ввел этот принцип в литературу,
он говорит лишь о том, что Чехов довел этот принцип до высшей ясности
и тонкости. В самом деле, художественное умозаключение от простейшего
к сложному — это метод всего реалистического искусства. На почве этого
метода описание нескольких недель из жизни молодого человека стано­
вится повествованием о поворотном моменте в политической жизни страны
(«Отцы и дети» Тургенева). Тургенев берет в своем романе единичный
факт из области общественно-идеологической жизни человека и возводит
его к политической жизни целой страны. Чехов поступает подобным же
образом, но только он усложняет и утончает этот принцип: он берет мель­
чайший, микроскопический, но типический факт из сферы быта и возводит
его ко всему строю человеческих отношений во всем мире.
«Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мело­
чей жизни, никто до него не умел так беспощадно правдиво нарисовать
людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещан­
ской обыденщины».2
«Он не говорит нового, — в другом месте писал о Чехове Горький,—
но то, что он говорит, выходит у него потрясающе убедительно и просто,
до ужаса просто и ясно, неопровержимо верно».3 «Он не говорит нового» —
это значит, по смыслу статьи Горького, что чеховские темы и оценки
современной жизни в конце концов те же, что и у других мастеров рус1 Там же, т. 5, стр. 428.
2 Там же, стр. 428.
8 Там же, т. 23, стр. 316.


400

ЧЕХОВ

ского реализма, но только Чехов применяет другой метод художественной
«аргументации»: как естествоиспытатель по одной кости восстанавливает
целый скелет животного, так Чехов по каждой мельчайшей шероховатости
быта может сделать заключение о целом строе социальных отношений,
может нарисовать картину «наполовину испорченной» жизни.
«Он не говорит нового» еще и в том смысле, что свою работу восста­
новления общей картины жизни по одной ее мельчайшей детали он повто­
ряет и заново проделывает в каждом своем рассказе. Рассказы Чехова по­
этому как бы дополняют друг друга, друг на друга нанизываются. Чехов
поступает так же. как героиня его драмы «Иванов» — Саша Лебедева, ко­
торая говорила всё время одно и то же: «Ах, господа! Все вы не то, не то,
не то! .. На вас глядя, мухи мрут и лампы начинают коптеть. Не то, не
то!.. Тысячу раз я вам говорила и всегда буду говорить, что все вы не
то, не то, не то! ..» (XI, 37).
Эти черты чеховского реализма определили и особенности его языка,
его повествовательного слога.
Говоря о Чехове как стилисте, Горький поставил его в один ряд
с Пушкиным и Тургеневым.1 Действительно, в языке Чехова явственно раз­
личимы традиции Пушкина и Тургенева. Для чеховского языка одинаково
характерны и та «прелесть нагой простоты», которую Пушкин считал выс­
шим законом прозаической речи, и тургеневская лиричность и музыкаль­
ность, тяготеющие к стилю стихотворений в прозе. Своеобразное сочета­
ние этих двух элементов и образует характерную особенность художе­
ственной речи Чехова.
Спокойная ясность повествовательного тона Чехова приводила в изум­
ление его современников, а у противников Чехова вызывала негодование.
Многие критики говорили о бездушном отношении Чехова к /юдям,
о безразличии его к добру и злу, о его бесстрастии и хладнокровии.
На самом же деле в ровности и спокойствии чеховского тона отражалось
не равнодушие, а мудрое понимание, что житейские «мелочи» так же
важны и существенны, как тяжелые драмы жизни, что и то, и другое яв­
ляется проявлением ненормального устройства человеческих отношений.
Чехов в каждой житейской «мелочи» умел вскрыть ее типическое содер­
жание и потому не чувствовал потребности говорить о мелких несообраз­
ностях иным тоном, чем о бросающихся в глаза резких выражениях
социального зла. Что Чехов говорил одинаковым тоном о больших и малых
вещах, что он не делал принципиального различия между крупными и
«мелкими» явлениями и событиями — это было уже давно замечено кри­
тикой и еще в начале 90-х годов вызвало раздражение Михайловского.
Характерно, что именно эту черту чеховского повествования отметил
и Горький, разумеется, отметил ее с глубоким сочувствием, видя ее нераз­
рывную связь со всей системой реализма Чехова. «.. . речь его, — писал
Горький по поводу рассказа «В овраге», — всегда облечена в удивительно
красивую и тоже до наивности простую форму, и эта форма еще усиливает
значение речи».2
Действительно, во многих рассказах речь Чехова становится простой
до «наивности». Одинаково ровным, эпическим тоном рассказывает он
о мелочах быта, о повседневных делах людей и о потрясающих жизнен­
ных драмах — например, о зверском убийстве ребенка в рассказе «В овраге».
«Сказавши это, Аксинья схватила ковш с кипятком и плеснула на
Никифора.
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 23, стр. 316.
2 Там же.


ЧЕХОВ

401

«После этого послышался крик, какого еще никогда не слыхали в Уклееве, и не верилось, что небольшое, слабое существо, как Липа, может
кричать так. И на дворе вдруг стало тихо».
«Никифора свезли в земскую больницу, и к вечеру он умер там.
Липа не стала дожидаться, когда за ней приедут, а завернула покойника
в одеяльце и понесла домой» (IX, 406).
Никакого проявления авторской взволнованности, никакого психоло­
гического анализа материнского горя или душевного состояния убийцы,
минимум эмоциональных подробностей, спокойная конструкция фразы,
рассчитанная на точную передачу событий в их последовательности
(«сказавши это», «после этого» и т. п.), удивительная простота в синтак­
сической связи предложений, напоминающая старинные тексты («и не
верилось», «и на дворе») — всё это образует ощущение простоты, доходя­
щей до особой, мудрой «наивности».
«Наивность» чеховской речи, которую так проницательно подметил
Горький, связана еще и с тем, что Чехов нередко как бы передает свой
голос простому, наивному человеку. Иной раз это ребенок, как в «Степи»,
иной раз это человек из народа, как в очень многих рассказах Чехова,
иной раз это интеллигентный человек с чистым сердцем, остро чувствую­
щий ненормальность мира.
Многие писатели пользуются приемом несобственно-прямой речи для
более глубокого раскрытия внутреннего мира героя и приближения его
к читателю. У Чехова этот прием имеет другое назначение. Чехов как бы
солидаризуется со своим героем в самом главном, в самом важном для
человека и потому сливает свою речь с внутренней речью героя. В рассказе
«Горе» (1885) читаем: «И токарь плачет. Ему не так жалко, как досадно.
Он думает: как на этом свете все быстро делается! Не успело еще начаться
его горе, как уже готова развязка. Не успел он пожить со старухой,
высказать ей, пожалеть ее, как она умерла» (IV, 94). Здесь внутренняя
речь героя вполне выражает мысль и настроение автора. В «наивности»
своей токарь Григорий Петров размышляет о коренных вопросах жизни:
о том, как она уродливо сложилась, о том, что нужно жить иначе. «Жить
бы сызнова», — думает токарь, и так же думает автор.
На фоне простого повествования, иной раз вполне прозаического, буд­
ничного, огромное впечатление производят лирические взлеты автора,
своеобразные стихотворения в прозе, выражающие предвосхищение иной
жизни: «Мне страшно хочется... чтобы наша жизнь была свята, высока
и торжественна, как свод небесный» (VIII, 226). Или «...как ни велико
зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и
будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы
слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью» (IX, 400).

10
Новизна реалистического метода Чехова с большой силой сказалась
в его рассказах о деревне. Писатели-народники, отчасти и Лев Толстой,
подходили к изображению деревни с надеждой увидеть там некие высшие
моральные «устои», противостоящие общему строю современной жизни.
Чехов же подошел к изображению деревни со своей обычной меркой,
чтобы показать, что в деревне, как всюду, действуют одни и те же законы
испорченной жизни, что и там господствуют «пустяки и мелочи», что и
там жизнь противоестественна и нелепа до фантастичности и что там.


402

ЧЕХОВ

как всюду, неизбежны предчувствия счастья и полного обновления
испорченной жизни.
В рассказах «Мужики» (1897) и «В овраге» (1900) Чехов показал
разорение деревни, отданной, как говорил В. И. Ленин в статье «Лев Тол­
стой, как зеркало русской революции», «на поток и разграбление капиталу
и фиску»,1 он показал расслоение деревни, выделение кулачества, эксплуа­
тирующего массу деревенского населения. В этом отношении он примкнул
к своим предшественникам — Гл. Успенскому, Л. Толстому и народниче­
ским писателям 70—80-х годов. Своеобразие же Чехова заключалось в том,
что, в отличие от своих предшественников, он придал этим фактам такое же
значение, как и другим фактам и обстоятельствам, делающим современную
жизнь в любом ее круге неразумной, странной и «убыточной», и не выде­
лял их особо. Он ввел деревенское неустройство в русло общего неспра­
ведливого, жестокого общественного уклада.
Крестьяне по своим нравственным понятиям не выше, а, быть может,
еще ниже своих городских собратьев, да и странно было бы ожидать,
чтобы люди, задавленные нуждой больше других, жили бы совершенно
по-иному. Их также подчинил своей тупой власти сложившийся обиход,
вплоть до традиционного чаепития, ставшего в глазах Чехова как бы
одним из типических выражений житейской обиходной непорядочности.
Только крестьяне проделывают это в специфически деревенских формах.
«По случаю праздника купили в трактире селедку и варили похлебку
из селедочной головки. В полдень все сели пить чай и пили его долго,
до пота, и, казалось, распухли от чая, и уже после этого стали есть по­
хлебку, все из одного горшка. А селедку бабка спрятала» (IX, 200).
В этом маленьком эпизоде Чехов видит отражение всего уклада
деревенской жизни с ее специфически деревенской лютой нуждой (суп из
селедочной головки) и общей для всех пошлостью бытовых форм (тради­
ционное, чуть ли не ритуальное чаепитие).
Подобно тому, как при изображении городской жизни Чехов часто
с недоумением останавливался на привычном для всех, узаконенном пусто­
словии, так при изображении деревенской жизни с тем же удивлением ука­
зывает он на столь же привычное и узаконенное деревенское сквернословие.
«Ее <Ольгу> удивляло, что брань слышалась непрерывно, и что громче
и дольше всех бранились старики, которым пора уже умирать. А дети и
девушки слушали эту брань и нисколько не смущались, и видно было, что
они привыкли к ней с колыбели» (IX, 201).
Словом, всё то же и всё не то, чем могло и должно было бы быть,—
вот что говорит Чехов о деревенской жизни и так же, как и в других своих
рассказах, с деревней не связанных, он вводит мотив близости счастья и
ожидания иной, «прекрасной жизни», резко контрастной тому, что пред­
ставляет собою жизнь нынешняя, изображенная в рассказе. Кругом чудится
«очарование счастья», но стоит только оглянуться на деревню, как это
очарование исчезает в одно мгновенье. «Какое прекрасное утро! И, вероятно,
какая была бы прекрасная жизнь на этом свете, если бы не нужда, ужасная,
безысходная нужда, от которой нигде не спрячешься!» (IX, 197). Словами
«какое прекрасное утро» Чехов и ограничивается, создавая картину природы
в «Мужиках». Здесь, как и вообще в своем творчестве, он не дает развер­
нутого пейзажа, а говорит о нем в нескольких словах, стремясь только под­
черкнуть красоту и величие природы, контрастирующей с низменностью
и убожеством жизни людей. Отказ от развернутого изображения при­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 183.


ЧЕХОВ

403

роды — сознательный принцип его эстетики. В феврале 1893 года, говоря
в одном из писем о Тургеневе, Чехов замечает: «Описания природы хо­
роши, но... чувствую, что мы уже отвыкаем от описания такого рода и
что нужно что-то другое» (XVI, 32). При помощи пейзажа Чехову и нужно
было прежде всего передать ощущение реальной возможности «прекрасной
жизни на этом свете», как он это и делает в «Мужиках».
Примитивность форм деревенской жизни еще яснее подчеркивает
в этом рассказе уклонение жизни от «нормы», и поэтому каждый намек
на приближение к норме начинает походить на некое чудо, на сказочное
явление. Когда в рассказе «В овраге» кроткая Липа несет ночью из боль­
ницы умершего младенца и встречные крестьяне жалостливо глядят на нее
и говорят ей простые человеческие слова, она принимает этих крестьян за
святых, и они не удивляются такому предположению, а лишь простодушно
поправляют ее: «Нет, мы из Фирсанова». И в этот момент опять наступает
характерное для Чехова преображение действительности, предвещающее
«очарование счастья», которое опять-таки «в одно мгновение» исчезает на
глазах у читателя.
Простая жизнь, простые люди, примитивные и ясные отношения между
ними, большая наглядность жизненных несообразностей дали Чехову воз­
можность выразить свое ощущение глубокой неестественности существую­
щего уклада и неизбежности иной жизни с особенной очевидностью и про­
стотой. Именно в этом заключался для Чехова главный интерес и особая
значительность деревенской темы, а вовсе не в том, чтобы противопоставить
жизнь деревни как низшую по своему типу жизни города как высшей.
В таком именно смысле пытались истолковать «Мужиков» Чехова легаль­
ные марксисты, прежде всего П. Б. Струве, представлявший в своих статьях
Чехова почти что своим единомышленником, апологетом капиталистического
города. Чехов, разумеется, от этого был очень далек, и если городская
семья Николая Чикильдеева ужасается скудости деревенской жизни и этим
как бы возвышается над ней, то это происходит только потому, что неспра­
ведливость и непорядочность деревенской жизни по примитивности своих
форм более очевидна, чем какая-либо другая, а вовсе не потому, что она
по типу своему ниже городской. Деревенские формы жизни в глазах
Чехова — только наиболее наглядное выражение сущности современного
жизненного уклада. Изображая кулацкое гнездо («В овраге»), Чехов далек
поэтому от обычного для народнической литературы дешевого морализиро­
вания: он понимает, что кулачество появилось в результате сложных и запу­
танных общественных отношений, сложившихся независимо от воли людей.
В деревне, показывает Чехов в своих рассказах, растет глухая вражда,
и в душах крестьян накапливается тяжелая злоба против врагов крестьян­
ского мира — чиновников, господ и деревенских богатеев. «Чтоб их розорвало!» — восклицает солдатка Фекла о девушках из господского сословия.
Когда из избы Чикильдеевых выносят отобранный за недоимки самовар,
бабка, свирепая и страшная, бежит за уносящими и, задыхаясь от злобы,
кричит, как настоящая бунтовщица: «Православные, кто в бога верует!
Батюшки, обидели! Родненькие, затеснили! Ой, ой, голубчики, вступитеся!»
(IX, 214). Во время свадебного гулянья по адресу кулаков Цибукиных
несутся возгласы: «Насосались нашей крови, ироды, нет на вас погибели!»
(IX, 389). Но и этого рода факты также представляли собой для Чехова
лишь симптом испорченной жизни, а не залог ее возможного изменения.
Задача изобразить жизнь в виде «огромного, страшно спутанного клубка»
преобладала у Чехова над задачей найти силы и средства, которые, могли
бы этот клубок распутать.


404

ЧЕХОВ

11
Новаторские черты в реализме Чехова, ясно сказавшиеся в его повест­
вовательной прозе, проявились также и в драматургии. К драме Чехов
обратился еще в юношеские годы. Известно, что он написал большую
пьесу «Безотцовщина», не дошедшую до нас под этим названием. Сохра­
нилась также другая пьеса без заглавия, тематически, повидимому, связан­
ная с «Безотцовщиной». Проблема «отцов и детей», очевидно, составляв­
шая главное содержание «Безотцовщины», входит составной частью и
в пьесу без названия. Там содержатся намеки на столкновение двух поко­
лений: Платонов порвал с отцом; Трилецкий-сын презрительно третирует
своего идеалиста-отца, и только сын кулака Венгеровича не противопостав­
ляет себя старшему поколению. Но основное содержание юношеской драмы
развертывается в стороне от темы «отцов и детей». В центре драмы —
новое поколение, представленное Платоновым, поколение опустившееся,
безвольное и социально ущербное, растратившее свои силы в болтовне и
любовных похождениях. По характеру своему это драма традиционного
типа, с традиционным героем, персонифицирующим целое поколение,
к тому же в ней ясно сказывается влияние на молодого Чехова мелодрама­
тических эффектов.
Новаторские черты вырисовываются, однако, и в этой юношеской пьесе,
они сказываются прежде всего в новых принципах ведения действия.
Диалоги, воспроизводящие повседневную, бытовую, домашнюю, так ска­
зать «комнатную» речь, рассчитанные на впечатление полной жизненности
без театральных условностей, звучат дерзким вызовом узаконенным прин­
ципам театральной, препарированной речи, основанной на сцеплении
реплик, специально отобранных к тому же для развития сюжета и искусно
обслуживающих потребности драматического движения. С этим новатор­
ским заданием юный Чехов явно не совладал: увлекшись разработкой под­
черкнуто «ненужных» для театрального действия разговоров, он создал
пьесу настолько громоздкую и неуклюжую, что представление ее на сцене
оказалось физически невозможным; ее нужно было бы играть примерно
три вечера.
Во второй половине 80-х годов Чехов написал ряд водевилей, точнее —
одноактных комедий, по идейному содержанию и характеру комизма пере­
кликающихся с его юмористическими рассказами, а иногда и по сюжету
восходящих к ним. В водевилях и шутках проявилось блестящее мастерство
Чехова-драматурга и его новаторские устремления.
В одноактных комедиях Чехова, таких, как «Медведь» (1888) и «Пред­
ложение» (1888), всё стремится к развязке, всё находится в движении,
каждое ружье стреляет, по выражению самого Чехова. Известны требования,
которые он ставил водевилю и которые осуществил полнее всего именно
в названных пьесах: «1) сплошная путаница, 2) каждая рожа должна
быть характером и говорить своим языком, 3) отсутствие длиннот,
4) непрерывное движение» (1887). Второе требование — требование быто­
вой характерности — шло вразрез с водевильной традицией, как она сло­
жилась к 80-м годам, Чехов же осуществлял его неуклонно и этим обновлял
одряхлевший и измельчавший жанр сценической шутки. Характерно, что
в дальнейшем Чехов начинает отказываться и от своего четвертого требо­
вания — непрерывности движения. В более серьезных его комедиях, вроде
«Свадьбы» (1889—1890) и отчасти «Юбилея» (1891), стремительность
действия уже слабеет, появляются «длинноты», речи действующих лиц
больше служат целям характеристики среды, чем развитию сюжета, тради­


ЧЕХОВ

405

ционная водевильная театральность терпит явный ущерб, а в монологе
«О вреде табака» (2-я редакция) сходит на нет. Так, стремясь внести и
в водевиль жизнь в ее будничном течении, а не в специально избранных
необычных эпизодах, Чехов вольно или невольно начал разрушать даже
такую твердыню чистой театральности, как водевиль.
Однако подлинное новаторство Чехова-драматурга проявилось не
в комедиях-шутках, а в пьесах с серьезной общественно-политической
тематикой, во главе которых стоит знаменитая драма «Иванов» (1887).
В «Иванове» Чехов возвращается к герою, напоминающему Платонова из
пьесы без названия, к типу «лишнего человека» 80-х годов. Точнее, в «Ива­
нове» выведены два общественных типа, характерных для этого времени:
один — разочарованный «нытик», разъеденный специфическим «гамлетиз­
мом» 80-х годов, другой—честный эпигон шестидесятников, и оба отверг­
нуты. Один осужден за дряблость натуры, за «рыхлый мозг», другой — за
«деревянную честность»; оба они, по-своему, люди искренние и порядоч­
ные, и тем не менее ни один из них не выдерживает испытания жизнью,
им обоим чуждо трудное искусство непосредственного и самобытного отно­
шения к ее сложностям и загадкам. Приведенные выше слова Саши Лебе­
девой «Ах, господа! Все вы не то, не то, не то!..» могут быть отнесены
одинаково к Иванову и Львову, хотя сказаны и не по их адресу. В финаль­
ной сцене Саша говорит резкие слова осуждения обоим антагонистам, и
для Чехова эти слова имеют силу окончательного приговора. Нужно,
правда, отметить, что Чехов с большей снисходительностью относится
к Иванову, чем к Львову, потому что Иванов сумел сам осудить и каз­
нить себя. За это, хотя и условное, предпочтение Чехову пришлось выслу­
шать справедливые упреки демократической критики и тенденциозные
похвалы правого лагеря. Но, разумеется, не в установлении оттенка в от­
ношениях к Иванову и Львову главный смысл пьесы, а в осуждении того
и другого, как людей ненастоящих, живущих безрадостной жизнью и мыс­
лящих по шаблону.
В письме к Суворину от 30 декабря 1888 года Чехов подробно оста­
навливается на этой пьесе и дает такую оценку своим героям: «Иванов,
дворянин, университетский человек, ничем не замечательный; натура легко
возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и пря­
мая...» (XIV, 268).
Бесплодность прожитой Ивановым жизни Чехов объясняет отчасти
условиями русской социальной действительности, но вместе с тем он
не снимает с героя его личной вины за бесполезно прожитую жизнь, за то,
что он «едва дожил до 30—35 лет, как начинает уж чувствовать утомле­
ние и скуку» (XIV, 269). Чехов подчеркивает также, что всякие рацио­
нальные хозяйства, либеральные речи и письма никогда не выведут чело­
века на дорогу настоящей общественной деятельности, которая могла бы
заполнить жизнь, сделать ее осмысленной и полезной. Еще более сурово
судит Чехов в этом же письме о Львове: «Все, что похоже на широту
взгляда или на непосредственность чувства, чуждо Львову. Это олицетво­
ренный шаблон, ходячая тенденция» (XIV, 271).
В «Иванове» Чехов отказался от излишеств своей ранней драматур­
гической поэтики, он сконцентрировал действие вокруг главного героя,
именем которого названа пьеса, строго отобрал элементы бытовой речи
в пропорциях, необходимых для развития действия, и этим преодолел
юношескую неудачу. В «Иванове» намечаются уже новые сценические
черты, появляется особая тонкость и сложность в изображении внутрен­
него мира персонажей, возникают художественные особенности, предве­


406

ЧЕХОВ

щающие поэтику новой драмы, которую Чехову еще предстояло разрабо­
тать. Диалог в «Иванове» иногда строится таким образом, что
действующие лица с трудом поддерживают реплики своих собеседников
и в это время как бы прислушиваются к тому, что происходит в их
душевной глубине.
Так, в первом действии Анна Петровна разговаривает с доктором
Львовым, задает ему вопросы, поддерживает внешний разговор, но почти
не слушает собеседника и думает вслух о своем. Львов произносит одну
из своих обличительных тирад; Анна Петровна, не вникая в смысл его
слов, воспринимает только горячность тона, напоминающую ей интонации
Иванова, некогда пленившие ее:
«Анна Петровна (смеется). Вот точно так же и он когда-то
говорил... Точь-в-точь... Но у него глаза большие, и, бывало, как он
начнет говорить о чем-нибудь горячо, так они как угли... Говорите, гово­
рите! ..» (XI, 29).
Львов, махнув рукой, обрывает разговор; Анна Петровна, отвлекшись
от дорогих воспоминаний, так некстати возникших, реагирует уже на пря­
мой смысл сказанных Львовым слов, и разговор только тогда вступает
в обычную театральную колею и то ненадолго. Анна Петровна после
паузы задает Львову вопрос, ничем не связанный с темой их беседы, воз­
никший по какой-то случайной ассоциации мыслей: «Доктор, а братьев
у вас нет?», и после его ответа: «Нет», — плачет, точно именно это слово
причинило ей боль.
С внешне немотивированными словами иной раз идут рядом внешне
немотивированные действия. В последнем акте граф Шабельский вне­
запно начинает рыдать. Его собеседник Лебедев только что сказал ему не­
сколько резких слов, и можно было бы подумать, что Шабельский плачет
от нанесенной ему обиды. Так понимает дело простодушный Лебедев, так
и полагалось бы понимать по законам старой сценичности. Но дело не
в этом, Шабельский плачет оттого, что он вдруг вспомнил умершую Сарру,
а это воспоминание подействовало на него так сильно потому, что спле­
лось с ощущением собственного одиночества, ненужности, заброшенности,
непоправимо испорченной жизни. Этот эпизод предвещает опять-таки ха­
рактерную для зрелой драматургии Чехова новаторскую поэтику скрытых
душевных движений, внезапно прорывающихся наружу.
В следующем драматическом опыте, в «Лешем» (1889), Чехов ставит
перед собой задачу указать выход из того состояния жизненной неустроен­
ности и всеобщего разброда, о котором он говорил в своих рассказах и
пьесах. В этой пьесе ясно сказалось воздействие на Чехова идей Л. Тол­
стого, его критики современного строя и его доктрины совести и всеобщей
любви.
С одной стороны, Чехов сурово осуждает в этой пьесе хозяев совре­
менной жизни, людей состоятельных и образованных, за то, что оьи без­
жалостно губят радость и красоту человеческого существования. «... все вы
безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется; точно так
вы безрассудно губите человека, и скоро по вашей милости на земле не
останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собой...
Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга», — говорит
Чехов словами Елены Андреевны («Леший», XI, 385—386).
С другой стороны, Чехов взывает к милосердию и осуждает своих
героев за то, что в них мало любви и взаимного доверия. Так, умная и
добрая Соня смотрит на всех окружающих недоверчивым, подозритель­
ным взглядом. Незаурядный и интересный Хрущов, безукоризненно чест­


ЧЕХОВ

407

ный и поэтически возвышенный в своей бескорыстной страсти к лесам,
резко и грубо судит о людях и преследует несчастного Егора Петровича
оскорбительными подозрениями.
Как же выйти из этого ненормального состояния, как сделать жизнь
осмысленной и человечной? В «Лешем» Чехов дает на этот вопрос утопи­
ческий, наивный ответ: люди должны понять противоестественность сло­
жившихся между ними отношений, и всё сразу же примет иной вид; стоит
только захотеть, и люди обретут утерянную человечность в личных отно­
шениях: Елена Андреевна примирится с мужем, а тот поймет свою вину
перед ней (второй вариант развязки «Лешего»); Соня перестанет смот­
реть на людей подозрительными глазами и соединится с Хрущовым; Хрущов перестанет видеть в людях злые побуждения и помирится с оскорб­
ленной им Еленой Андреевной, а та с сердечной простотой протянет ему
руку и забудет прежние обиды. Добрый Вафля получит все основания
беспрерывно восклицать: «Это восхитительно!». Толчком к такой метамор­
фозе может послужить одно из тех несчастий, которые изменяют жизнь
и мировоззрение человека (в данном случае — это самоубийство Егора
Петровича).
Разумеется, такой ответ Чехова вполне и надолго удовлетворить не
мог; он мог иметь для него только временное значение.
Отразив лишь временный эпизод в идейных поисках Чехова, пьеса
«Леший» сыграла, однако, важную роль в развитии чеховского драматур­
гического метода. Чехов усилил в «Лешем» новаторские черты и сделал за­
метный шаг к изменению самого типа пьесы. Прежде всего он вернулся
к тому принципу ведения диалога, который был так широко и неумеренно
использован в юношеской драме без названия. Речи и разговоры, необхо­
димые для развития действия и для характеристики персонажей, в част­
ности для их психологического самораскрытия, возникают в «Лешем» на
равных правах с разговорами «случайными», «домашними». Это создает
впечатление пестрого течения обыденной жизни, а не какого-либо значи­
тельного, специально избранного жизненного эпизода. Так, в 1-м действии
Войницкий в разговоре с гостями в доме Желтухина обрисовывает свои
взаимоотношения с профессором и его молодой женой, что и служит экспо­
зицией действия. Но этот его рассказ вклинивается незаметно и без вся­
кого нажима в общую застольную беседу, для этой экспозиции совершенно
ненужную.
«Войницкий (Дядину): Вафля, отрежь-ка мне ветчины.
«Дядин: С особенным удовольствием. Прекрасная ветчина. Одно из
волшебств „Тысячи и одной ночи“. (Режег). Я тебе, Жорженька, отрежу
по всем правилам искусства. Бетховен и Шекспир так не умели резать.
Только вот ножик тупой. (Точит нож о нож).
«Ж е л т у х и н (вздрагивая) : Вввв! .. Оставь, Вафля! Я не могу этого!
«Орловский: Рассказывайте же, Егор Петрович. Что у вас дома
делается?
«Войницкий: Ничего не делается.
«Орловский: Что нового?
«Войницкий: Ничего. Все старо...» (XI, 370—371).
И далее следуют слова, вводящие зрителя в курс действия и подготов­
ляющие появление Серебряковых.
Так, рисуя подчеркнуто будничные бытовые эпизоды, на первый
взгляд совсем незначительные, заполненные пустяками, Чехов показывает
бытовой колорит эпохи, воссоздает типические обстоятельства современного
жизненного строя, в условиях которого думают, действуют и страдают его


408

ЧЕХОВ

герои. Задача Чехова не столько в том, чтобы рассказать историю этих
героев, сколько в том, чтобы показать общий характер взаимоотношений
между людьми. Поэтому роль главных персонажей значительно меняется
по сравнению с пьесами старого типа. Правда, в «Лешем» Чехов еще не
вполне расстается с фигурой центрального героя. В этом качестве высту­
пает Хрущов («Леший»), но он далеко не имеет той господствующей роли,
как, например, Платонов в юношеской драме или Иванов в пьесе, назван­
ной его именем.
Именем «лешего» новая пьеса названа бесспорно с меньшим осно­
ванием, чем предшествовавшая ей драма именем Иванова. Однако
главная новизна в обрисовке Хрущова заключается не в его равноправном
положении в кругу нескольких других персонажей, а в том, что он не
укладывается в рамки известных и отстоявшихся типов; это человек, ко­
торого нельзя отнести к какому-либо привычному разряду людей. Чехов
предвидит, что его новый герой может быть воспринят по-старинке, как
один из старых типов, как персонаж, которого можно охарактеризовать
каким-либо привычным социально-психологическим термином, и на про­
тяжении всей пьесы настойчиво полемизирует с таким возможным истол­
кованием этого образа. Соня пытается отнести Хрущова к какой-либо из
известных ей категорий, примеривая к нему то кличку «народника», то
«фразера», и ни одна из них к нему не подходит; сам Хрущов решительно
отвергает попытку приклеить к нему традиционный ярлык. Хрущов
иронизирует над Соней, подходящей к нему с предвзятыми мерками,
и вместе с Хрущовым сам автор иронизирует над своей героиней, за­
ставляя ее упорствовать в стремлении понять «лешего» в духе привыч­
ного шаблона. «Он прекрасно говорит,— размышляет Соня, — но кто
поручится мне, что это не фразерство? Он постоянно думает и говорит
только о своих лесах, сажает деревья. . . Это хорошо, но ведь очень может
быть, что это психопатия...» (XI, 398).
Человек сложен, говорит Чехов, он не укладывается в рамки несколь­
ких затвердевших театральных амплуа, как не укладывается он в рамки
нескольких прямолинейных и условных формул, в которые пытаются втис­
нуть всё многообразие человека либеральные публицисты с их рутинным
мышлением и поверхностным взглядом на мир. Нужно внимательно разо­
браться во внутреннем мире человека, изучить его до мелочей, не ограничи­
ваясь распределением людей по полочкам. Точно так же Чехов стремится
к тому, чтобы та жизненная обстановка, в условиях которой живут совре­
менные люди, была изображена не в общих чертах, а глубоко и всесто­
ронне, в крупных и мелких ее проявлениях.
Чехов стремился к тому, чтобы в искусстве жизнь была отражена
в мельчайших, как бы случайных деталях, из совокупности которых
должна возникнуть типическая картина жизненного уклада.
Стремление Чехова к воссозданию прежде всего типических обстоя­
тельств жизни было замечено современной критикой. Так, рецензент
«Театра и жизни», сравнивая «Лешего» с «Ивановым», писал: «По внут­
реннему содержанию своему „Иванов“ много ниже „Лешего“. Там — из­
вестный тип, тут целое общество, зараженное „повальной болезнью“»
(1889, № 439). Отмечено было и связанное с этим изменение роли глав­
ного героя. С. Васильев в «Московских ведомостях» сетовал на Чехова за
то, что тот «как будто опасается заняться одним лицом более нежели
остальными: все действующие лица находятся на одной плоскости».1
1 «Московские ведомости», 1890, № 1.


ЧЕХОВ

409

А. Плещеев в письме к Чехову от 24 марта 1890 года также укорял драма­
турга в том, что «Леший» «не есть вовсе центральное лицо и неизвестно
почему комедия названа его именем».1 Что касается необычной на сцене
непринужденности разговоров, как бы «случайных», «домашних», то об
этом писали почти все рецензенты, чаще всего с недоумением и осужде­
нием.
Упомянутый выше С. Васильев с удивлением указывал на то, что
все персонажи «неудержимо говорят, говорят все время, без умолку, не
стесняясь, по-домашнему, только и делают, что говорят, говорят, все, что
взбредет им на ум».
В журнале «Артист» эта особенность чеховского диалога была также
замечена и также неодобрительно оценена: все «казусы» комедии, отмечал
рецензент, «переплетены в массу семейных разговоров, крайне длинных
и утомительных».2
Между тем все знали уже пьесы Островского, где действующие лица
тоже говорят, «не стесняясь, по-домашнему». Но у Островского самая эта
домашняя речь наделена чертами бытовой характерности. При помощи
речи героев, хотя и простой, но резко своеобразной, блещущей яркими
красками социальных диалектов, драматург создавал выразительные жан­
ровые картины и сцены. Поэтому смысл и назначение домашних раз­
говоров его героев сразу становились ясны зрителям. У Чехова не было
таких заданий, как у Островского, поступки и разговоры его героев каза­
лись непривычными в своей простоте, доведенной до того предела, когда
театр уже как бы переставал быть театром.
В литературе не раз отмечалось, что предшественником Чехова
в области психологической драмы был Тургенев. В его комедиях, в осо­
бенности в «Месяце в деревне», сценический реализм достиг больших
высот.
Сюжеты Тургенева просты, близки к жизни, герои его пьес — обыден­
ные люди, их действия естественны, а разговоры непринужденны.
В пьесах Тургенева люди часто говорят о самом обыкновенном, а в репли­
ках отражаются их скрытые мысли и чувства, которые зритель должен
был угадывать. Всё это уже предвещало чеховскую драматургию.
Однако между пьесами Чехова и Тургенева было существенное отли­
чие, даже противоречие. Пьесы Тургенева при всей их сюжетной простоте
насыщены внутренним движением. В них развертываются сложные психо­
логические конфликты. Люди, изощренно эгоистические, запутавшиеся
в собственных душевных тонкостях, нередко вступают в борьбу с людьми
противоположного психического склада и друг с другом. Поэтому обык­
новенный застольный разговор может у Тургенева незаметно перейти
в тончайшую пикировку. Герои тургеневских пьес (Горский в «Где тонко,
там и рвется», Ракитин и Наталья Петровна в «Месяце в деревне»)
ведут мастерски рассчитанную игру, обманывают своих противников, раз­
гадывают их хитрые ходы, иногда одерживают победы, иногда терпят по­
ражения, но всегда находятся в состоянии борьбы. Таким образом, вну­
треннее движение не ослабевает у Тургенева на всем протяжении пьесы.
У Чехова не было ни словесных поединков, ни той острой психо­
логической борьбы, которая характерна для пьес Тургенева, в особенности
для «Месяца в деревне», произведения с наибольшей ясностью выра­
1 «Слово», сборник 2-й, М., 1914, стр. 279—281.
2 «Артист», 1890, № 6.


410

ЧЕХОВ

жающего тенденции тургеневской драматургии. Внимательно учтя турге­
невский опыт разработки психологической драмы, Чехов еще больше при­
близил театр к жизни в ее обычном будничном течении. Дело не в том, что
в его пьесах нет событий, они есть, даже резко драматические, как, напри­
мер, самоубийства. Но не эти эпизоды в центре внимания, не вокруг них
сосредоточено действие. Напротив, у Чехова больше всего захватывают
зрителя те эпизоды, в которых как будто ничего не происходит. Это пора­
зило современников и породило разговоры о том, что Чехов не хочет
знать законов драмы. Толки эти были так единодушны, что на несколько
лет отбили у Чехова охоту к серьезной драматургии.
Когда после значительного перерыва Чехов в середине 90-х годов,
в период той идейной «возмужалости», о которой шла речь выше, вновь
обратился к большой драме («Чайка»), перед ним в соответствии с общим
характером его взглядов и настроений той поры встала задача перенести
на подмостки прочно укрепившееся у него представление о коренной испор­
ченности жизни, о ее запутанности и сложности, о необходимости ее обнов­
ления, а также о том, что пути этого обновления найти нелегко, потому
что, как думалось Чехову, «никто не знает настоящей правды».
В основе «Чайки» лежит любовная история, обычная и простая до
банальности, и в рамках этой подчеркнуто простой любовной истории об­
наруживается необозримая сложность жизни, которая не может быть све­
дена к простому поучению, к дидактическому тезису. Все действующие
лица — совершенно обыкновенные люди, и хорошие, и плохие одновре­
менно, интересные и в то же время заурядные, не положительные и не от­
рицательные в обычном литературном или театральном смысле этого по­
нятия. Все они счастливы и несчастны, все удачливы и все неудачники,
каждый по-своему.
Треплев несомненно талантлив и чуток, но в то же время он неспра­
ведлив и завистлив; он считает себя новатором и сам видит в себе черты
рутинера, он пробивает себе дорогу в литературу и всё-таки оказывается
неудачником. Его антагонист Тригорин в соотношении с ищущим новых
путей Треплевым может показаться ограниченным и самодовольным за­
щитником обветшалых форм и течений в искусстве, в нем и в самом деле
есть черты эпигона, но вместе с тем он оказывается требовательным и
умным художником, он много и хорошо думает о коренных задачах искус­
ства и предъявляет себе как писателю такие же строгие и важные требо­
вания, какие предъявлял себе Чехов. Аркадина как будто мелкая, тщеслав­
ная женщина, скуповатая, завистливая, поглощенная собой и своей сла­
вой, и в то же время ее страсть к театру возвышенна и благородна;
при всем своем эгоизме она сердечно и просто относится к людям, нежно
любит сына, которого беспрерывно обижает, и искренно сочувствует
своему брату.
Так же, как характеры людей, сложны и запутаны при всей простоте
и ординарности человеческие судьбы. Тригорин обманул молодую де­
вушку, причинил ей большое страдание, но это же страдание вывело ее
на большую жизненную дорогу с борьбой, неудачами и достижениями. Ее
жизнь загублена и в то же время жизнь открыта перед ней, справится ли
она с жизненной борьбой или погибнет, как Треплев, — это решит буду­
щее. Точно так же остается неизвестным, справится ли Маша со своей
безнадежной любовью к Треплеву (она надеется на это) или же после
смерти Треплева ее жизнь будет окончательно изломана. Всё это должна
разрешить сама жизнь, и Чехов не говорит от ее лица. Он только показы­
вает, насколько современная жизнь сложна и трагична в своей запутан-


ЧЕХОВ

411

В. Ф. Комиссаржевская.
Фотография. 1890-е годы. С автографом.

ности. Жизнь продолжается за пределами чеховской пьесы, и действие
остается как бы незавершенным.
А. Ф. Кони, в числе немногих положительно оценивший «Чайку»,
в письме к Чехову специально отметил в качестве самой существенной
особенности пьесы тот факт, что она «прерывается внезапно, оставляя
зрителя самого дорисовывать себе будущее». «Так кончаются, — писал
он, — или лучше сказать, обрываются эпические произведения».1 Это же,
очевидно, чувствовал и сам Чехов, когда сказал о «Чайке»: «Вышла
повесть».
Непонятое тогда новаторство «Чайки» привело к тому, что на первом
представлении 17 октября 1896 года в Александрийском театре в Петер­
бурге она провалилась, даже несмотря на то, что в пьесе были заняты луч­
шие артистические силы: Комиссаржевская, Варламов, Давыдов и другие.
В этом были виноваты не только актеры, все в основном плохо игравшие
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений под редакцией А. В. Луначарского
и С. Д. Балухатого, т. IX, Гослитиздат, М.—Л., 1932, стр. 349.


412

ЧЕХОВ

(за исключением Комиссаржевской, о которой Чехов говорил, что «она
играет изумительно»), но и режиссеры, не сумевшие понять пьесу, пуб­
лика, привыкшая к традиционному репертуару. Провал пьесы в Петер­
бурге огорчил Чехова, но не убил его веру и в «Чайку», и в свои силы как
драматурга.
О своем настроении после премьеры Чехов рассказал в письме
от 22 октября 1896 года: «После спектакля я ужинал у Романова,
честь-честью, потом лег спать, спал крепко и на другой день уехал домой,
не издав ни одного жалобного звука... Я поступил так же разумно и
холодно, как человек, который сделал предложение, получил отказ и кото­
рому ничего больше не остается, как уехать. Да, самолюбие мое было
уязвлено, но ведь это не с неба свалилось; я ожидал неуспеха и уже был
подготовлен к нему...» (XVI, 370).
Чехов верил в то, что «Чайка» будет впоследствии признана. И дей­
ствительно, это произошло даже раньше, чем он мог рассчитывать.
В. Ф. Комиссаржевская писала Чехову вскоре: «Сейчас вернулась из
театра. Антон Павлович, голубчик, наша взяла1 Успех полный, единодуш­
ный, какой должен был быть и не мог не быть! .. Ваша, нет, наша
„Чайка“, потому что я срослась с ней душой навек, жива, страдает и
верует так горячо, что многих уверовать заставит».1
Но по-настоящему полно и глубоко сумел раскрыть новаторскую сущ­
ность «Чайки» только Московский Художественный театр, поставивший
ее в конце 1898 года.
«Ну, вы, конечно, знаете о триумфе „Чайки“, — писал Горький Чехову
в декабре 1898 года. — Вчера некто, прекрасно знающий театр, знакомый
со всеми нашими корифеями сцены, человек, которому уже под 60 лет,—
очень тонкий знаток и человек со вкусом — рассказывал мне со слезами
от волнения: «Почти сорок лет хожу в театр и многое видел! Но никогда
еще не видал такой удивительной еретически-гениальной вещи, как
„Чайка“». Это не один голос — Вы знаете. Не видал я „Чайку« на сцене,
но читал, — она написана могучей рукой! А Вы не хотите писать для
театра?!».2
Чехов вернулся к работе для театра, обогащенный опытом «Чайки»,
и следующая его пьеса была дальнейшим крупным шагом в развитии его
драматургии.
В «Дяде Ване» (1897) Чехов еще более усиливает ощущение не­
устроенности жизни. По словам Горького, пьеса Чехова вызывает чувство
«страха за людей, за нашу бесцветную, нищенскую жизнь».3 «Слушая
Вашу пьесу, — писал Горький Чехову, — думал я о жизни, принесенной
в жертву идолу, о вторжении красоты в нищенскую жизнь людей и о мно­
гом другом, коренном и важном».4 Жизнь даровитых и скромных людей,
достойных счастья, ушла на служение напыщенной бездарности, и этого
уже ничем поправить нельзя; лучшие годы дяди Вани прошли даром, без
смысла и цели. Кроткая и добрая Соня никогда не добьется личного
счастья, а человек, ею любимый, доктор Астров, обладающий всеми задат­
ками недюжинной натуры, опускается в уездной глуши, становится про­
винциальным чудаком, даже не без оттенка пошлости. Красота Елены
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений под ред. А. В. Луначарского и
С. Д. Балухатого, т. IX, стр. 348.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 28, стр. 53—54.
3 Там же, стр. 46.
4 Там же, стр. 52.


ЧЕХОВ

413

Андреевны не приносит счастья
ни ей самой, ни другим людям.
«В человеке должно быть все
прекрасно: и лицо, и одежда,
и душа, и мысли», — говорит
Астров, а Елена Андреевна
Каретаый рядъ. „ЭРМИТАЖЪ*.
этим требованиям удовлетво­
' ",l
рить не может. Она живет
Въ Четверть, 17«го Декабря,
праздной жизнью. «А праздная
ПОСТАВЛЕНО БУДЕТЪ, в* М ры
жизнь не может быть чистою».
А..
Все герои пьесы несчастны, за
Драла въ 4-хъ д£йстб1яхъ, соч. Антова Чехова.
исключением бездарного Сере­
ДШтзуюцйэ лвца;
брякова и благоговеющей перед
Ирина Николаевна Аркадива, по мужу
ним «старой галки» — либераль­
Треплева, актриса . .............................. 0. Л. Кдипперъ.
Конставтинъ Г&вриловячъ Треплевь. ея
ной барыни Марьи Васильевны.
сывъ.........................
...... В. Э. Мейерхольд*.
Петрь Николаевича Сорив*. ея брать . В. В. Лужсюй,
Все стремятся к счастью, меч­
Нина Михайловна ЗарШая..................... М П. Рокеаноеа,
тают о красоте жизни, много
Илья Аоаялсьсвичъ Шамр&евъ. управляю*
ной у Сорнва
.................................. А Р. Артем!,
думают о ней и все с тоскою
Полина Аздреевшц его жеяа................. Е. М. РаемяОД
Маша,
ихь
дочь.
.
.
...... М. П. Лилина,
и отчаянием убеждаются, что
Борись Алексеевич* Трягорннъ. ... К. С. СтамислАзекШ,
счастья нет.
ЕвгеиУ! Сергеевич* Дорог, врачь. . . А. Л. ВашневскШ,
Семеяь Семоновичь МелвШпко, учитель L А Тихожнровг.
На протяжении всей пьесы
Яков*. работник*
А. И. Андреев*,
Ноаарг................. -..................................... А. Л. Загаров*,
герои Чехова погружены в раз­
Горничная. ............. М. П. Николаева.
мышления о самом важном:
. Джетте происходить в* усадьб-fc Сорина.
' Между третьим* и четвертым* дГмствЬии проходить два года.
о счастье личном и общем, о не­
Режиссеры: К. С. Станиславой* и Вл. М. Яошфомнъ-Данчеяю.
устроенности жизни, и это про­
Дехорашя Ъго и 2-го дНстМй художиика В. А. Сввова.
рывается через те обычные
Парики и прически Я, Иванова. Декоративны« уарашешя
слова, которые они произносят.
цветами седовато ваведенш Ö. Ноева.
Елена Андреевна рассуждает
вслух о возможном браке Сони
с Астровым, но эти слова не
Программа первого представления пьесы
А. П Чехова «Чайка» в Московском
выражают ее затаенных мыслей.
Художественном театре. 1898.
«Нет, это не то, не то», — пере­
бивает она себя. Оказывается,
что она думала в это время о своем собственном увлечении Астровым,
Когда же она произносит слова об этом своем увлечении, в них опять
чувствуется другая, более широкая мысль о полном счастье, о вольной
жизни. «Улететь бы вольной птицей от всех вас, от ваших сонных физио­
номий. от разговоров, забыть, что все вы существуете на свете...»
(XI, 221).
Соня взывает к своему отцу о милосердии, напоминает ему о том,
что она с дядей Ваней работала на него «все ночи, все ночи», но за этим
простым смыслом житейских слов и упреков вновь стоит более значитель­
ное содержание, которое она сформулировать не в состоянии. Этот более
важный смысл ее слов относится опять-таки к иной жизни, с иными отно­
шениями между людьми. «Я говорю не то, не то я говорю, но ты должен
понять нас, папа» (XI, 230). Профессор Серебряков этого понять не в со­
стоянии, но зритель новой чеховской пьесы должен это понять.
Такое же значение имеют иной раз и поступки чеховских героев,
вроде выстрела Войницкого. Он сделал явно «не то», что ему самому
нужно было, но это «надо понять» как выражение тоски, злобы, недоволь­
ства собой, как ощущение глубокого разлада между жизнью, какова она
есть и какой могла и должна была бы быть. В «Трех сестрах» сестры
мечтают о переезде в Москву, а на самом деле речь идет, разумеется, не


414

ЧЕХОВ

о перемене места жительства, а об изменении самого жизненного уклада.
Простодушный Телегин в «Дяде Ване» говорит о том, что «давненько
у нас лапши не готовили», и вдруг внезапно врываются в его речь созре­
вавшие в это время в его душе слова о самом важном для него: «Сегодня
утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник мне вслед: „Эй,
ты, приживал!“ И так мне горько стало» (XI, 232).
Так причудливый переход от самого мелкого к самому большому, от
совсем незначительного к единственно важному подчеркивает, что герои
Чехова постоянно погружены в смутные и неясные, но глубокие размыш­
ления о сущности жизни и человеческих отношений, о своем несчастье и
о возможности полного счастья для человека.
Войницкий (в третьем действии) обещает принести Елене Андреевне
приготовленные для нее розы, «осенние, грустные розы», и уходит за ними
Соня произносит последние слова дяди Вани («осенние розы, прелестные
грустные розы»); вырывая их из контекста, она говорит эти слова, как
стихи, и, возведя их в поэтическое достоинство, под музыку этих слов по­
гружается вместе с Еленой Андреевной в размышление, внешне никак
больше не выраженное. А знаменитая фраза Астрова в последнем дей­
ствии о жаре в Африке служит лучшим примером выражения сложного
комплекса мыслей и чувств при помощи любых слов, внешне совсем бес­
содержательных. Раньше (в юношеской драме, в «Иванове») герои Чехова
вели разговоры, с точки зрения условной театральности «ненужные», не
выражавшие их внутреннего мира. Теперь они стали говорить о самом
важном, самом нужном, но не прямо, а косвенно. Так Чехов нашел разре­
шение противоречия между условно-театральными диалогами и домашней
комнатной речью. Привести эти две стихии в равновесие ему прежде не
удавалось. Теперь в «не тех» словах, т. е. в словах, косвенно выражающих
внутренний, душевный мир, он нашел необходимое ему равновесие и тем
завершил художественную систему новой драмы. «Ha-днях смотрел
„Дядю Ваню“, — писал Чехову Горький в ноябре 1898 года, — смотрел
и — плакал, как баба, хотя я человек далеко не нервный, пришел домой
оглушенный, измятый Вашей пьесой, написал Вам длинное письмо и —
порвал его. Не скажешь хорошо и ясно того, что вызывает эта пьеса
в душе, но я чувствовал, глядя на ее героев: как будто меня перепиливают
тупой пилой. Ходят зубцы ее прямо по сердцу, и сердце сжимается под
ними, стонет, рвется. Для меня — это страшная вещь, Ваш „Дядя Ваня“ —
это совершенно новый вид драматического искусства. . .»J
В «Трех сестрах» (1900—1901) продолжается та же тема «о жизни,
принесенной в жертву идолу», о «вторжении красоты в нищенскую жизнь
людей», о неизбежности изменения мира. В «Трех сестрах» уже раздаются
слова о «здоровой, сильной буре, которая идет, уже близка», но эти герои­
ческие слова произносит совсем не героический человек. Люди интелли­
гентные, мыслящие, в новой пьесе Чехова попрежнему бездеятельны, пас­
сивны и не способны к изменению жизни, к борьбе за это изменение.
Жизнь течет обычной чередой, разбивая мечты о счастье. Торжествуют
«шершавые животные», как Наташа и Протопопов, а люди, подобные Вер­
шинину или сестрам Прозоровым, оказываются побежденными грубой си­
лой мещанства, но, полные великих предчувствий, они не теряют веры
в лучшее будущее родной страны. С тревогой и волнением они думают и
говорят о личном счастье в соотношении с общим смыслом жизни. 1 узенбах убежден в том, что жизнь не имеет общего смысла, она следует своим
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 28, стр. 46.


ЧЕХОВ

415

Дача А. П. Чехова в Ялте.

таинственным законам, которых человек изменить не может; он должен
довольствоваться только своим личным счастьем, которое представляет
для него единственную радость, реально существующую во все времена.
Вершинин, напротив, говорит о недостижимости личного счастья для лю­
дей его времени и мечтает о счастье грядущих поколений: «И как бы мне
хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для
нас... Мы должны только работать и работать, а счастье — это удел на­
ших далеких потомков» (XI, 266—267). Его же поддерживает Маша, тоже
не принимающая личного счастья вне общего смысла жизни: «Или знать
для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава». Характерно, что
в этом споре сторонник эгоистически понятой идеи личного счастья одно­
временно отстаивает и мысль о неизменности жизни. «Не то, что через
двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же,
как и была» (XI, 266). А его противники, возражая ему, говорят о необ­
ходимости и неизбежности коренных перемен. При всем своем жертвенном
пессимизме они яснее чувствуют, куда идет жизнь. Правда, они только
говорят о грядущих переменах, сами же они не в состоянии ничего сделать
даже для изменения личной жизни, и в этом их трагедия. Они много и
хорошо говорят о труде, но и труд для них не целесообразная деятель­
ность, направленная на изменение мира, а некая жертва, которую они
готовы принести неведомому и далекому будущему. Мечты, предчувствия,
раздумья, надежды героев и в новой пьесе Чехова не всегда выражаются
непосредственно и прямо. Сказать ясно и прямо о самом важном чеховские
герои не могут отчасти из-за стыдливой деликатности, отчасти потому, что
их мысли и чувства не поддаются логическому определению.
Принцип косвенного выражения сложного душевного мира героев до­
стигает в «Трех сестрах» еще большего развития. В «Трех сестрах», как


416

ЧЕХОВ

и вообще в последних пьесах Чехова, люди часто уходят в себя, в свои
мысли, скрытые за словами, явно для них посторонними и случайными.
Так, Ирина в «Трех сестрах» задумчиво повторяет фразу, только что вы­
читанную в газете Чебутыкиным («Бальзак венчался в Бердичеве»), вкла­
дывая в эту нелепую фразу какой-то ей одной понятный смысл. В «Виш­
невом саде» один из самых лирических эпизодов пьесы разработан таким
необыкновенным способом: находящиеся на сцене персонажи самым про­
заическим образом и вместе с тем с глубокой значительностью называют
то, что они сейчас видят:
«Любовь Андреевна (задумчиво). Епиходов идет.
«Аня (задумчиво). Епиходов идет.
«Г а е в. Солнце село, господа.
«Т р о ф и м о в. Да» (XI, 334).
Погруженные в себя, герои чеховских пьес часто не реагируют на
слова своих собеседников и как бы не слушают их, но вместе с тем они
всё-таки чутко понимают друг друга, потому что, каждый по-своему, они
думают об одном и том же — о смысле жизни, личной и общей. Вся поэтика
чеховской драмы основана на том, что людям не нужно говорить в унисон,
чтобы понимать друг друга. В последних пьесах Чехова бытовые темы
возникают и потухают, перебивая одна другую, образуя пестрый, беспо­
рядочный и как бы случайный поток внешней жизни. В этот бытовой по­
ток из «подводного течения» пьесы врываются лирические возгласы, объ­
яснения в любви, разговоры о смысле жизни, слова о счастье. В «Трех
сестрах», в 3-м действии, сестры говорят каждая о своем, плача, перебивая
и почти не слушая одна другую, но все они говорят о самом важном, и
это одно ведет их к взаимному пониманию, самому сердечному и трога­
тельному. Приходит брат Андрей и произносит заранее приготовленную
«официальную» речь в оправдание Наташи, и тогда сестры действительно
не слушают его, безошибочно понимая, что эта речь не выражает истин­
ного существа его затаенных мыслей. Когда же эти мысли прорываются,
он сам говорит о том, что его не следовало слушать: «Милые мои сестры,
дорогие сестры, не верьте мне, не верьте. . .». Значит, при внешней раз­
общенности чеховские герои в этой сцене глубоко и тонко понимают друг
друга.
Это взаимное понимание персонажей чеховских пьес делает возмож­
ным внезапные разливы «подводного течения» в финале «Дяди Вани» и
«Трех сестер». Тогда исчезают бытовые речи, пропадают недомолвки,
паузы и слова — заместители скрытых чувств. Скрытое становится явным,
и люди начинают говорить о прошлом и будущем счастье, о близости об­
новления мира, о наступающем конце житейских несообразностей. Эти
монологи подчеркнуто литературны, декламационны. Течение пьесы пре­
рывается, и люди полным голосом говорят о том, что раньше на протяже­
нии всей пьесы выражалось намеками, недомолвками и паузами.
Новаторская драматургия Чехова, явившаяся продолжением традиций
классической русской драматургии, равно противостояла театру симво­
лизма с его отрешенностью от жизни, реакционной проповедью «мифотвор­
чества», культом узко личных переживаний. Драматургия Чехова, безгра­
нично расширившая возможности раскрытия психологии людей, их внут­
реннего мира, воспроизводила переживания героев как типические, тем са­
мым глубоко развертывая конфликты, возникавшие в действительности.
В драматических произведениях Чехов создал большое обобщение со­
временной ему жизни, отразив ее общий тон и характер, ее уклад, ее повсе­
дневность, ее течение. Тема «Чайки», «Дяди Вани», «Трех сестер» в сущ­


ЧЕХОВ

417

ности одна и та же:
нескладная,
убыточная
жизнь, сознание невоз­
можности жить попрежнему, бессилие изменить
эту жизнь и предчувствие
неизбежности, даже бли­
зости жизни иной. Оди­
наковы и герои этих пьес:
они хороши и дурны одно­
временно, временами они
возвышенны, глубоки и
в то же время способны
легко опускаться. Они не­
винные жертвы обстоя­
тельств и в то же время
они повинны в том, что
легко и без борьбы скло­
няются перед силой жи­
тейских отношений.
Чехов осуждает своих
героев за эту пассивность,
за склонность мириться
с обстоятельствами и соб­
ственным бессилием. Горь­
кий подчеркивал неодно­
кратно эту черту в отно­
шении Чехова к своим
героям. «Мимо всей этой
скучной, серой толпы бес­
сильных людей прошел
«Три сестры». С. Л. Книппер-Чехова в роли
большой, умный, ко всему
Маши. Московский Художественный
внимательный человек, по­
театр. 1902.
смотрел он на этих скуч­
ных жителей своей родины и с грустной улыбкой, тоном мягкого, но глу­
бокого упрека, с безнадежной тоской на лице и в груди, красивым искрен­
ним голосом сказал:
«— Скверно вы живете, господа».1
И чем яснее герои Чехова осознают, что они живут скверно, чем ярче
расцветает у них предчувствие жизни иной, с иными отношениями и иными
людьми, тем ближе они становятся автору. При всех своих слабостях,
герои чеховских пьес — это люди предчувствий и ожиданий. Какова будет
та жизнь, неизбежность наступления которой они чувствуют,—об этом
драматург предоставляет делать заключение от обратного самим зрителям.
Чехов предъявил своему зрителю, а значит, и театру большие тре­
бования. Зритель должен был понять, о чем говорят герои Чехова в то
время, когда они произносят ничего не значащие слова, и о чем они думают,
когда молчат или когда не слушают друг друга. Чтобы это стало воз­
можным, театр должен был дать почувствовать зрителям, что наряду с той
жизнью, течение которой они видят на сцене, равноправной героиней
чеховской пьесы является жизнь предчувствуемая, ожидаемая, которой
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 5, стр. 429.


418

ЧЕХОВ

«Три сестры». Сцена IV акта. Московский Художественный театр. 1902.

они не виДят вовсе и которая, однако, так же реальна, как и жизнь, про­
текающая на сцене. Словом, театр должен был от настоящего перекинуть
мосты в будущее. Это сумел сделать Московский Художественный театр.
К. С. Станиславский понял, что в чеховской драматургии речь идет не
только о Вершинине, Астрове и Прозорове, а и «о том Человеке, которому
нужны не три аршина земли, а весь земной шар» и «о новой прекрасной
жизни, для создания которой нам надо еще двести, триста, тысячу лет ра­
ботать, трудиться в поте лица, страдать».1
Таковы особенности драмы Чехова, как она сложилась в конце 90-х го­
дов и в начале нового века. В «Вишневом саде» чеховская драма допол­
нилась новыми чертами.

12
Вторая половина 90-х годов и начало нового века ознаменовались
в жизни Чехова некоторыми событиями и фактами, вносящими новые важ­
ные черты в его биографию.
В начале 1895 года 114 ученых, писателей и публицистов Петербурга
и Москвы подали новому государю (Николаю II) петицию о стеснениях
печати. Эта петиция была составлена в решительных тонах и начиналась
с заявления о том, что «профессия литературная» поставлена в Российской
империи «вне правосудия». «Мы, писатели, или совсем лишены возмож­
ности путем печати служить своему отечеству, как нам велит совесть и
долг, или же вне законного обвинения и законной защиты, без следствия
1 К. С. Станиславский. Моя жизнь в искусстве. Изд. «Academia», Л., 1933,
стр. 391.


Дядя Ваня», Сцена I акта. Московский Художественный театр. 1899.


420

ЧЕХОВ

и суда, претерпеваем кары, доходящие даже до прекращения целых изда­
ний».1 Подписи к этому прошению приложены были в алфавитном по­
рядке с тем, чтобы нельзя было обнаружить «зачинщиков» в случае, если
подача вызовет полицейские преследования. В числе подписавших пети­
цию значилось и имя Чехова.2 Участие в прямой оппозиционной демон­
страции— факт для Чехова необычный и, разумеется, не лишенный зна­
менательности.
Об оживлении политически оппозиционных настроений Чехова сви­
детельствовало и его отношение к нашумевшему в свое время во Франции
и далеко за ее пределами делу капитана французской армии Дрейфуса,
несправедливо обвиненного французской реакционно-антисемитской кликой
в государственной измене. В защиту Дрейфуса выступил Эмиль Золя со
страстным памфлетом «Я обвиняю», в котором доказывал виновность
военного министерства, французского генерального штаба, а также и суда,
незаконно приговорившего Дрейфуса за мнимую измену к пожизненной
ссылке. Золя за это выступление был привлечен к суду и обвинен в оскорб­
лении власти. Французские реакционеры обрушили на знаменитого писа­
теля целый поток лживых и клеветнических измышлений, а к француз­
ским реакционерам присоединились и их русские собратья, причем осо­
бенно усердствовало в преследовании Золя суворинское «Новое время».
Чехов, находившийся тогда во Франции, внимательно следил за делом
Дрейфуса и пришел к твердому убеждению в его полной невиновности.
Выступление Золя вызвало в нем горячее восхищение, а поведение «Но­
вого времени» он воспринял как проявление вопиющей и разнузданно­
грубой реакционности. «. .. Новое Время, — писал он брату 5 февраля
1899 года, — производит отвратительное впечатление. Телеграмм из Па­
рижа нельзя читать без омерзения, это не телеграммы, а чистейший подлог
и мошенничество. .. Это не газета, а зверинец, это стая голодных, кусаю­
щих друг друга за хвосты шакалов, это чорт знает что!» (XVIII, 64—65).
Решительное осуждение позиции «Нового времени» высказал Чехов
и в письмах к Суворину. Суворин писал о том, что Золя не к лицу роль
Вольтера. Чехов возразил на это: «Да, Золя не Вольтер, и все мы не Воль­
теры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек в том,
что мы не Вольтеры, уместен менее всего. Вспомните Короленко, который
защищал мультановских язычников и спас их от каторги». «И какой бы
ни был приговор, — писал Чехов 6 февраля 1898 года о суде над Золя,—
Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его
будет хорошая старость и умрет он с покойной, или по крайней мере облег­
ченной совестью» (XVII, 229). В этих последних словах Чехова, обра­
щенных к старику Суворину, можно видеть прямой укор своему корреспон­
денту, прямой намек на то, что его старость не может быть признана
«хорошей» и его совесть не будет покойна перед лицом смерти.
После этого объяснения отношения Чехова с Сувориным окончательно
разладились. «Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправ­
дывает бестактность своей газеты тем, что он любит военных, — не хочу,
потому что все это мне уже давно наскучило», — писал Чехов своему брату
Александру 23 февраля 1898 года (XVII, 235). Дружба Суворина поте­
ряла для Чехова отныне всякую цену. Что касается сотрудничества в «Но­
вом времени», то оно прекратилось еще раньше.
1 Самодержавие и печать в России. Берлин, 1898, стр. 4. Ср. переиздание этой
брошюры: СПб., 1906, стр. 29—30.
2 Подпись Чехова см. в берлинском издании на стр. 10, в петербургском — на

стр. 34.


А. П. Чехов.
Фотография. 1901. С дарственной надписью А. Ф. Кони.


422

ЧЕХОВ

1898 год принес Чехову блестящий триумф его «Чайки» в Москов­
ском Художественном театре. Теперь писатель был вполне вознагражден
за прежнюю неудачу пьесы. Он крепко связал свою судьбу драматурга
с Художественным театром и завязал интимно-дружеские отношения с его
актерами и замечательными руководителями, что не мешало, впрочем,
Чехову иной раз расходиться с «художниками» в трактовке собственных
пьес.
В том же 1898 году началось знакомство Чехова с Горьким, знаком­
ство сначала заочное. Чехов, заинтересованный произведениями Горького,
просил В. С. Миролюбова, издателя «Журнала для всех», прислать ему
книги молодого писателя. Это дало повод Горькому обратиться к Чехову
с письмом. «Собственно говоря, — писал он, — я хотел бы объясниться
Вам в искреннейшей горячей любви, кою безответно питаю к Вам со вре­
мен младых ногтей моих, я хотел бы выразить мой восторг перед уди­
вительным талантом Вашим, тоскливым и за душу хватающим, трагиче­
ским и нежным, всегда таким красивым, тонким».1 С этого времени между
Чеховым и Горьким началась переписка. Чехов ответил Горькому на одно
из его писем этой поры (конца 1898 года) таким суждением о его таланте:
«Вы спрашиваете, какого я мнения о Ваших рассказах. . . Талант несом­
ненный и при том настоящий, большой талант. Например, в рассказе
„В степи“ он выразился с необыкновенной силой, и меня даже зависть
взяла, что это не я написал. Вы художник, умный человек. Вы чувствуете
превосходно. Вы пластичны, т. е. когда изображаете вещь, то видите ее
и ощупываете руками. Это настоящее искусство. Вот Вам мое мнение, и
я очень рад, что могу высказать Вам его. Я, повторяю, очень рад, и
если бы мы познакомились и поговорили час другой, то Вы убедились бы,
как я высоко Вас ценю и какие надежды возлагаю на Ваше дарование»
(XVII, 375). В следующем году в Ялте писатели впервые встретились и
их отношения стали сердечными и близкими. С именем Горького связано
громкое общественное выступление Чехова.
В 1900 году Чехов был избран почетным членом Академии Наук,
в 1902 году этой же чести был удостоен Горький. Чехов сообщил это из­
вестие Горькому и первый поздравил его. Однако по распоряжению царя
избрание Горького было объявлено Академией Наук недействительным,
и Чехов, вместе с Короленко, в знак протеста вернул свой академический
диплом. В заявлении Чехова на имя президента Академии великого князя
Константина Константиновича были такие строки: «...в газетах было
напечатано, что ввиду привлечения Пешкова к дознанию по 1035 ст. вы­
боры признаются недействительными; причем было точно указано, что это
извещение исходит от Академии наук, а так как я состою почетным ака­
демиком, то это извещение частью исходило и от меня. Я поздравлял сер­
дечно и я же признал выборы недействительными — такое противоречие
не укладывалось в моем сознании, примирить с ним свою совесть я не
мог... И после долгого размышления я мог прийти только к одному
решению, крайне для меня тяжелому и прискорбному, а именно покор­
нейше просить Ваше Императорское Высочество о сложении с меня звания
почетного академика» (XIX, стр. 324). Отказ Чехова от академического
звания был воспринят как протест передового писателя против самодер­
жавного произвола.
В 1901 году Чехов женился на артистке Московского Художествен­
ного театра Ольге Леонардовне Книппер, но из-за жестокой чахотки, пер­
вые симптомы которой обнаружились у него еще в 1884 году, вынужден
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 28, стр. 41.


ЧЕХОВ

423

К. С. Станиславский.
Фотография. 1901.

был жить в разлуке с женой: она была связана с Москвой, Чехов же по
совету врачей должен был поселиться в Ялте. На ялтинский период падает
большая работа Чехова по подготовке собрания своих сочинений.
В 1899 году он продал свои сочинения А. Ф. Марксу и по 1901 год занят
был отбором своих произведений и тщательной стилистической обработкой
многих своих вещей, в особенности ранних.
Исторические события, свидетелем которых был Чехов в последние
годы жизни, глубоко захватили его. Русско-японская война и начавшееся
революционное брожение в стране вызывали у Чехова такой страстный
интерес, такое напряженное внимание, что многие добрые его знакомые
не узнавали в нем прежнего Чехова. С. Елпатьевский рассказывает в своих
воспоминаниях, как весной 1904 года Чехов восторженно расспрашивал его
«не о литераторах и не о свежих литературных новостях, которыми всегда
преимущественно интересовался, — а о том, что говорилось и чувствовалось
на Пироговском съезде врачей в Петербурге, о том, что делается в союзе
„Освобождение“, какое настроение в передовых общественных кругах
Москвы и Петербурга, когда и как ждут падения старого строя и какие


424

ЧЕХОВ

меры к тому принимаются». Сравнивая всё это с прежними настроениями
Чехова, Елпатьевский вспоминает, «как быстро уставал и как скучал он
так недавно от разговоров на политические темы, как называл меня опти­
мистом, когда я начинал говорить ему о глубоком сдвиге, о коренном из­
менении мыслей и чувства в низших и средних слоях населения. Теперь
выходило, что я скептик, и не я его, а он меня убеждал, что все скоро,
очень скоро образуется...»?
«По мере того, как сгущалась атмосфера и дело приближалось к рево­
люции, — свидетельствует о Чехове К. Станиславский, — он становился
все более решительным».
«В художественной литературе конца прошлого и начала нынешнего
века он один из первых почувствовал неизбежность революции», — писал
Станиславский в 1925 году и продолжал далее: «Человек, который задолго
предчувствовал многое из того, что теперь совершилось, сумел бы понять
все, предсказанное им».1
2
Но Чехову не удалось дожить до революционных событий. 2 июля
1904 года он умер вдали от родины, на немецком курорте Баденвейлер,
куда за три недели до смерти приехал на лечение. 9 июля Чехов был по­
хоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

13
Новые общественные настроения, обозначившиеся у Чехова в конце
90-х годов и в начале XX столетия, сказались и в его творчестве. В этом
отношении особенный интерес представляет группа рассказов 1898 года:
«Человек в футляре», «Крыжовник» и «О любви», своеобразная чеховская
трилогия, объединенная не сюжетно, а фигурами собеседников, рассказы­
вающих друг другу о различных жизненных случаях, имеющих общий
смысл.
Вся трилогия проникнута единой мыслью: «Нет, больше жить так не­
возможно».
Больше так жить невозможно прежде всего потому, что люди лишены
свободы и элементарных человеческих прав. Люди боятся громко говорить,
посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным,
учить грамоте, устраивать домашние спектакли, есть скоромное — боятся
всего, живут в судорожном страхе. Образ Беликова показывал, что реак­
ционная сила, угнетающая людей, мелка и низменна, труслива и умственно
убога. Человек в калошах и с зонтиком держит в подчинении целый
город, и его тлетворное влияние основано только на силе страха самих
повинующихся. Это род гипноза, стоит только сбросить его, и жизнь
изменит свои формы. В «Человеке в футляре» Чехов, вскрывая сущность
реакции, как бы обращается к людям с призывом к неповиновению, и
это новая черта его творчества. «Видеть и слышать, как лгут... и тебя же
называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, уни­
жения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных свободных
людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за
теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена — нет,
больше жить так невозможно!» (IX, 265). Чехов говорит об активном
сопротивлении угнетателям, взывает к гражданскому мужеству и застав1 С. Елпатьевский. Близкие тени. Изд. т-ва «Общественная
1909, стр. 91—92.
2 К. С. Станиславский. Моя жизнь в искусстве, стр. 486.

польза»,


ЧЕХОВ

425

Вл. И. Немирович-Данченко.
Фотография. 1900-е годы.

ляет своих героев произносить такие решительные, жесткие, как будто
нечеховские слова: «Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это
большое удовольствие» (IX, 264).
Такой же характер приобретает и чеховское повествование в «Кры­
жовнике». Опять рассказывается частный и мелкий случай, опять о чело­
веке в футляре, другом и более безобидном, а выводы формулируются
очень широкие, с яркой социально-политической окраской и с прямыми
призывами к возмущению.
«Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, неве­
жество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вы­
рождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на
улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч, живущих в городе, ни
одного, который бы вскрикнул, громко возмутился» (IX, 273).
Как в «Человеке в футляре», так и в «Крыжовнике» сила социальнополитического зла основана на молчаливой покорности угнетенных и не­
счастных, покорности, доходящей до гипнотической зачарованности сло­
жившимся порядком и узаконенными формами жизни: «. . . несчастные не­
сут свое бремя молча... Это общий гипноз». Тот же самый человек,
который в «Человеке в футляре» сказал о необходимости похоронить беликовых, произносит аналогичные слова и здесь, только в еще более ре­
шительном тоне: «Во имя чего ждать, я вас спрашиваю? Во имя каких


426

ЧЕХОВ

соображений? Мне говорят, что не все сразу, всякая идея осуществляется
в жизни постепенно, в свое время. Но кто это говорит? Где доказательства,
что это справедливо? Вы ссылаетесь на естественный порядок вещей, на
законность явлений, но есть ли порядок и законность в том, что я, живой,
мыслящий человек, стою надо рвом и жду, когда он зарастет сам, или за­
тянет его илом, в то время как, быть может, я мог бы перескочить через
него или построить через него мост? И опять-таки, во имя чего ждать?
Ждать, когда нет сил жить, а между тем жить нужно и хочется жить!»
(IX, 274).
Так формулируется — впервые с такой ясностью у Чехова — отказ от
идеи «естественных» изменений и утверждается необходимость немедлен­
ных и решительных исторических действий. Важно также и то, что у ге­
роев Чехова эти идеи появляются не как импульсивный порыв, не как
юношеское увлечение, а как мысли зрелые, глубоко продуманные и вы­
страданные, явившиеся в результате отказа от шаблонного либерального
постепенства. «Я тоже говорил, что ученье свет, что образование необхо­
димо, но для простых людей пока довольно одной грамоты. Свобода есть
благо, говорил я, без нее нельзя, как без воздуха, но надо подождать. Да,
я говорил так, а теперь спрашиваю: во имя чего ждать?» (IX, 274). Так
сам Чехов подчеркивает, что тот строй мыслей и чувств, который появился
в трилогии, представляет собою нечто принципиально новое, отличное от
того, что было раньше.
Что же мешает людям вступить на путь коренного изменения жизни?
Приверженность к личному счастью, к эгоистическому довольству.
«Счастья нет и не должно его быть, — говорит Иван Иванович, призываю­
щий к немедленным переменам, — а если в жизни есть смысл и цель, то
смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и
великом» (IX, 274). Вопрос социально-политический переходит в этиче­
скую плоскость, и этот этический аспект всё той же великой проблемы
изменения жизни разрабатывается в третьей части чеховской трилогии —
в рассказе «О любви». Там оказывается, что и в любви стремление к лич­
ному счастью не может служить прочной основой человеческого поведения
даже в том случае, если это стремление лишено грубо эгоистического
смысла, даже если оно принимает форму самой чистой заинтересованности
в личном счастье другого существа. Третий рассказчик, введенный в три­
логию, — Алехин боялся нарушить счастливое течение жизни близких ему
людей и тем вернее составил несчастье свое собственное и Анны Але­
ксеевны, в которую он был влюблен. Равным образом и Анну Алексеевну
мучил вопрос, принесет ли ее любовь счастье Алехину, не осложнит ли
она его жизнь, и без того тяжелую, и это, как оказывается, также было
ошибкой и невольной уступкой сложившемуся строю человеческих отно­
шений, основанных на одной только заботе о личном счастье, своем соб­
ственном или, что почти то же самое, на заботе о счастье близких себе
людей.
Как у Ивана Ивановича в «Крыжовнике» наступил кризис, приведший
его к переоценке своих социально-политических догм, устарелых и консер­
вативных, так у Алехина в рассказе «О любви» тоже наступает кризис,
приводящий его к отказу от моральных подпорок той же консервативной
системы взглядов и чувств. «Я понял, — говорит он, — что когда любишь,
то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от
более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их хо­
дячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе» (IX, 284). Боязнь несча­
стий ведет к высшему и самому полному несчастью — к неизменности


ЧЕХОВ

427

- Иркшо из* Саратова имеьяо от* Саши. ыЛ.к.*л*
j
?“Л*Ь веселым*, тавцуйщи«* почерком* окш
J
/
писал*, что nynnuecraie по Волг! ему удалось Л ,
с*ЗНЛл~
<
вполн-fe, ао что в* Саратов^ он* прихворнул*
'L V
U
немного и теперь дожить в* гостиниц*. Jg
J
•
F*
’

Г ?»

'/

(л
о.

J

,ту Jy y-.'’-A k. Uÿn^jUx-

""'' “ni,B|” *’’ Ç Охл

r-u? wJL<, ,
Ha.
^4,x)r,Ae O®>
*»
г
Г
, >
‘
omsflpHa
U u' Ju^-»
>y «у^у-Мо. ч
цп нннм »
-»WMtibiWw ч о ера щцД f ± ь
/
е
Л
\
Надя Ь^мшц не стада. спрашивать... Опа ’
&»’**-&•*Долго ходнМ по комнат*, слушая, кагъ плачет*
» нД?,ч К bWaiA
Шутка, потом* взяла телеграмму, прочла. СоГИ I
4
общалось, что вчера утром* в* Саратов* от*
vx-ute^-.b
uU,««.n^tyUxjuxJ
чахотки скончался Александр* Тимофеич*, или
1
л
> > Л
,
Р
попросту, Саи*.
fft t.1,_?
. <^»Д . »i^wLO
ч*.
(Сь>

“4—iüb^JLOpMXU^^pUç ■ У«||роя»у

?

Пабушка и Йена Изановка пошли в* цер-/ . , л
ко.ь зяквимп паяяз,^ а Над> долго
t ua.J
IaSässJ^xvt-- ,ЬГ“

>

.

taSTÄSSg —-м'-

’ *‘•***"’1 Æ »"* зд-feb «uMÜ^iSfc,
прежнее
прежнее стервано
оторвав» on
ап нов
им и BMejJO,
кстеао, iàôo
тени
"<‘”' рм
"еи" no
“a äпо°oropiuo ?
и йе
nenwi
разнесся
no •*»•
rtrpy. ô
Она
IflJfü fc*L «дейты« алчг*«^.
шла h*n Сашяну« комнату, mvvp
постояла
тут*.
/^
pmmnÄ милый
н.„...Л Саша!
п. . д) (ада
g
— Прощай,
впереди ей рисовалась жизнь ь» icm, ширйкал,
жияиъЛа
■ , просторная,
.
,*н ,эта
1Л жл<ин>»жай1да
ее.
кд ктиглдалд п> рйу уяю «ороо»ри^^

---

**«♦»**>.

Х_

fltfftpwaétfya............

i4 и^[ пи eyjuiQft )1И

L-,
i~

с»'--^"

\°'v

;

r“-*

^“•'riV

^’1ТСЛ(

u >слм**Ц **
А Н1А
U
'
{
/
|
<и
духЛА.
С
ч.сум-4 *]

At«.

Г

^у.
, • Т
'-ft

‘V-*"-'-

?,Л1
hl

-*«^*.4.^,

т-)~г

; "ТС

^с) А«?Л уТ“

KV

^ «“7;?

Она ноша к* ce6t наверх* укладываться,
о уа другой день утром* простилась со своими
яунокивула город*,—как* полагала, навсегда,
Аитоиъ Чехоаъ. .

у,

«-К (

I

«Невеста». Корректура второй редакции с правкой А. П. Чехова. Конец мая—начало
июня 1903 года.

жизни, к застою, к футлярному существованию. Боязнь перемен — такова
основа всего современного зла.
Радостный мотив близкого изменения жизни, назревающего обновле­
ния звучит и в одном из последних рассказов Чехова «Архиерей» (1902).
На первый взгляд это обычный чеховский грустный рассказ о нескладной
жизни недюжинного одаренного человека, которого «мелкое и ненужное
угнетало... своею массою». Однако традиционная чеховская тема разра­
ботана в этом рассказе необычно: действие происходит на пасху, в празд­
ник воскресенья, на фоне радостного пейзажа, когда «все было кругом при­
ветливо, молодо, так близко, все — и деревня, и небо, и даже луна, и хоте­
лось думать, что так будет всегда» (IX, 417). Преосвященный Петр на
протяжении рассказа много раз смеется и плачет от радости и с умиле­
нием воскрешает в своем воображении трогательные картины детства.
Кругом много печального, тяжелого, и строптивый отец Сысой имеет пол­
ное основание восклицать: «Не ндравится мне это!», а между тем весь
рассказ проникнут праздничным настроением, и, умирая, много думавший
и переживший человек видит обновление своей жизни. Ему чудится, «что
он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, по­


428

ЧЕХОВ

стукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он сво­
боден теперь, как птица, может идти, куда угодно!» (IX, 430).
Возможность порвать с прежней жизнью и «идти куда угодно» —
в этом видит теперь Чехов самое большое благо и даже первую обязан­
ность человека. В рассказе «Случай из практики» доктор Королев гово­
рит: «Хорошая будет жизнь лет через пятьдесят, жаль только, что мы
не дотянем. Интересно было бы взглянуть.
«— Что же будут делать дети и внуки?—спросила Лиза.
«— Не знаю... Должно быть, побросают все и уйдут.
«— Куда уйдут?
«— Куда? .. Да куда угодно, — сказал Королев и засмеялся. Мало ли
куда можно уйти хорошему, умному человеку» (IX, 313—314).
Но в этом рассказе никто никуда не уходит: ни Лиза, ни проповедник
этого «ухода» доктор Королев. Зато в последнем рассказе Чехова «Не­
веста» (1903) героиня решается порвать с прежней жизнью, бросает всё и
«уходит» в Петербург, на курсы. В. Вересаев рассказывает в своих вос­
поминаниях, что, прочитав «Невесту» в корректуре, он понял рассказ так,
будто Надя уходит в революцию. Чехов не опроверг такого понимания,
хотя в его рассказе об уходе в революцию прямо ничего не сказано.
Дело, однако, в том, что у Чехова уход героини из дома,, ее разрыв
с прошлым воспринимается только как первый шаг на пути к новому.
Перед героиней Чехова открываются широкие жизненные просторы, и
даже тот, кто был ее учителем и толкнул ее на новый путь, — студент
Саша, — даже и он остается позади. Его роль сыграна, он сделал свое
дело, нужное и важное, но он остается в прошлом; будущее принадлежит
не ему и ему подобным, а его ученице и другим новым людям, которые
пойдут дальше добрых и бескорыстных мечтателей прошлого поколения.
Критика отметила необычайный для Чехова мажорный тон его послед­
него рассказа и указала на то, что в «Невесте» нет никакой тревоги за
будущее героини, нет ни одного скептического штриха. «Главное — пере­
вернуть жизнь, а все остальное не нужно» (IX, 444), — говорит в этом
рассказе Саша, имея в виду личную жизнь Надежды, а Чехов придает
этим словам широкий и общий смысл. Таковы новые ноты, зазвучавшие
в последнем чеховском рассказе.
Эти новые настроения пронизывают и последнюю пьесу Чехова
«Вишневый сад». На первый взгляд это опять-таки обычная чеховская
пьеса, дающая картину нелепой, нескладной жизни. Нелепости, крупные и
мелкие, начинаются сразу после поднятия занавеса и проходят через всё
действие. Лопахин приехал встречать гостей и проспал поезд. Появляется
Епиходов — «двадцать два несчастья», это уже воплощенная нелепость.
Из реплик Ани выясняется нелепая жизнь Раневской в недавнем про­
шлом: одна, в Париже, среди чужих людей, какой-то патер, кругом неуютно,
накурено. Входит Шарлотта с нелепыми словами: «Моя собака и орехи
кушает». Обрисовываются странные, нелепые отношения Вари с Лопахи­
ным: «Все говорят о нашей свадьбе, все поздравляют, а на самом деле
ничего нет, все как сон». Следует сцена, выясняющая совершенную нераз­
бериху в хозяйственных делах и детскую беспомощность владельцев виш­
невого сада. Затем Гаев произносит нелепую речь, обращенную к шкапу.
Однако специфика «Вишневого сада» заключается не в этом. В отли­
чие от всех предшествующих пьес Чехова, в «Вишневом саде» все эти об­
разы нелепой и несчастливой жизни характеризуют не современную жизнь
вообще, а жизнь определенного исторического периода, уже закончивше­
гося, изжитого. «Вишневый сад» рисует не устойчивый образ жизни, а ее


ЧЕХОВ

429

историческое движение. Впервые появляется в чеховской пьесе четкая
схема сменяющихся социальных укладов: уходит в прошлое период виш­
невых садов, с его прежними, неразумными владельцами, пережившими
свое время; наступает эпоха деловых и практичных коммерсантов; ничего
подобного в прежних пьесах Чехова не было. В «Вишневом саде» господ­
ствует историческая необходимость. Все повинуются неумолимому закону
истории так полно, точно личная воля людей не играет решительно ника­
кой роли. Раневская и Гаев имеют много возможностей поправить свои
дела, но они слепо идут к своему краху. Лопахин не собирается стать но­
вым владельцем вишневого сада, но он становится им, точно против своей
воли, не испытывая при этом никакой радости и как бы подчиняясь силе
исторического процесса. Он вытесняет Раневскую и Гаева, не имея к этому
внутренней склонности. Он делает это не как личность, а как орудие исто­
рии. Все чувствуют это, и никто не обвиняет его. По личным своим
качествам он далеко не обычный купец. У него пальцы тонкие, как у ар­
тиста, и тонкая, как у артиста, душа. «Купца должен играть только Кон­
стантин Сергеевич <Станиславский>, — писал Чехов жене 28 октября
1903 года. — Ведь это не купец в пошлом смысле этого слова, надо сие
понимать» (XX, 167). Жизнь, которую ему предстоит построить, будет
груба, неартистична и тяжела. Он чувствует это, и потому положение его
еще более трагично, чем судьба побежденных им людей. У тех остается
поэзия воспоминаний, у него нет за душой ничего. Его период еще в рас­
цвете, а он уже мечтает о его конце: «О, скорее бы все это прошло, скорее
бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь»
(XI, 349).
Это первый шаг, который делает история в «Вишневом саде». Но она
делает в этой пьесе и следующие шаги. Появляются люди, которые чув­
ствуют себя вправе, хотя еще и не в силах, поднять борьбу и против
лопахинского периода с тем, чтобы решительно и радикально изменить
«нашу нескладную, несчастливую жизнь». Появляются предтечи будущего
строя отношений, строя счастливого и разумного. Таков Трофимов, роль
которого в «Вишневом саде» сродни роли Саши в рассказе «Невеста».
Сам по себе он мало интересен, он еще не воплощает будущего, он серый,
полинявший и преждевременно постаревший «облезлый барин». Это не
борец и не деятель, а говорун и «недотепа». Но его значение заключается
в том, что он слышит шаги исторического прогресса, ведущего за собою
человеческое счастье: «Вот оно счастье, вот оно идет, подходит все ближе
и ближе, я уже слышу его шаги» (XI, 337). Будущие деятели несомненно
оставят его далеко позади, хотя и будут вспоминать его как нечто благо­
родное, честное, но безвозвратно ушедшее.
В письме к О. Л. Книппер от 19 октября 1903 года Чехов писал
о Трофимове: «Ведь Трофимов то и дело в ссылке, его то и дело выгоняют
из университета, а как изобразить сии штуки?» (XX, 158). Изобразить
эту сторону жизни Трофимова Чехову не удалось, но и без нее читателю
и зрителю было ясно, что Трофимов представляет демократическую интел­
лигенцию, хотя и с неопределенным гуманизмом и неопределенной, рас­
плывчатой революционностью. Прозорливость Чехова заключалась в том,
что этой интеллигенции, как ни возвышалась она по своему историческому
значению над Лопахиными и Раневскими, Чехов не поручил дела борьбы
за будущее. Как на смену Раневской пришел Лопахин, так на смену Тро­
фимову придут другие люди. Этот новый шаг истории чувствуется
в «Вишневом саде», но он еще не сделан. Кто будут эти новые люди, кото­
рым предстоит сменить Лопахина, какую социальную силу они будут


430

ЧЕХОВ

олицетворять или выражать — этого Чехов не знал, хотя в 1903—1904 го­
дах, накануне первой революции, мог бы ее знать. Здесь сказалась уже
историческая ограниченность воззрений автора «Вишневого сада». Неза­
долго до появления «Вишневого сада» образ нового строителя жизни
возник уже в русской литературе — это был машинист Нил в пьесе М. Горь­
кого «Мещане», «честный, здоровый человек» с неистребимым желанием
«вмешаться в самую гущу жизни», твердо уверенный в том, что «наша
возьмет».
До этого Чехов в своем творчестве не дошел; даже и в последние годы
своей литературной работы он не связал своих надежд на изменение жизни
с людьми, подобными Нилу. Значение последнего периода творчества
Чехова заключается в том, что, если раньше он доверял неизбежное изме­
нение мира стихийному ходу жизни, то теперь он возложил свои расчеты
на целесообразную историческую деятельность.

14
За несколько лет до того, как Чехов начал свою литературную дея­
тельность, Лев Толстой сказал о пореформенной России, что в ней «все
переворотилось и только еще укладывается». В. И. Ленин в этих замеча­
тельных словах увидел ключ к пониманию многих — самых основных —
вопросов, волновавших Толстого. Чехов, писатель следующего поколения,
ясно увидел, как «все укладывается», и показал в своем творчестве, что
это происходило не так, как нужно было огромному большинству населе­
ния России. Широкие демократические массы — крестьяне, ремесленники,
трудовая интеллигенция, средний люд — были обмануты новым «уложив­
шимся» строем, все чувствовали тяжесть и давление, в большинстве своем
не понимая и причин этой тяжести и природы давления, впадали в от­
чаяние, возлагали надежды лишь на будущее, более или менее отдален­
ное, переходили от вспышек политической оппозиционности и стихийного
протеста к разочарованию в политических методах борьбы и к расчетам на
моральные рецепты спасения человечества, но все чувствовали, что
«больше так жить невозможно», что «главное — перевернуть жизнь».
Внешне всё было благополучно и мирно, протекал «мирный» период
капиталистического развития. Границы этого «мирного» периода капита­
лизма в общеевропейском масштабе В. И. Ленин обозначил датами 1871—
1914. Этот «„мирный“ капитализм создавал условия жизни, весьма и
весьма далекие от настоящего „мира“ как в военном, так и в общеклас­
совом смысле. Для 9/ю населения передовых стран, для сотен миллионов
населения колоний и отсталых стран эта эпоха была не „миром“, а гнетом,
мучением, ужасом, который был, пожалуй, тем ужаснее, что казался »ужа­
сом без конца“».1
Ощущение гнета, мучений и ужаса без конца при внешнем мире и
благополучии стало содержанием большинства произведений Чехова, осо­
бенно в 90-е годы. Этим основным содержанием своего творчества Чехов
настойчиво и систематично разрушал буржуазные иллюзии благополучия
и мира. Однажды Чехов так оценил роман Г. Сенкевича «Семья Полонецких»: «Цель романа: убаюкать буржуазию в ее золотых снах. Будь верен
жене, молись с ней по молитвеннику, наживай деньги, люби спорт — и твое
дело в шляпе на том и на этом свете. Буржуазия очень любит так назы­
ваемые „положительные“ типы и романы с благополучными концами, так
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 22, стр. 91.


ЧЕХОВ

431

как они успокаивают ее на мысли, что можно и капитал наживать и не­
винность соблюдать, быть зверем и в то же время счастливым» (XVI,
240). Цели творчества Чехова были противоположны задачам буржуазной
литературы. Чехов разрушал «золотые сны». У него не было ни «положи­
тельных типов» в духе буржуазной литературы, ни рассказов с благопо­
лучными концами. Он внушал мысль о том, что никто не может быть
счастливым в то время, когда звери в человеческом облике существуют
в качестве бытового явления. В этом и заключалась демократическая
сущность чеховского творчества, отражавшего мысли и чувства огромных
масс русского народа, подавленных специфическим гнетом и мучениями
«мирной» фазы капитализма.
На рубеже XX века эта «мирная» фаза подходила к своему концу,
«она заменилась эпохой сравнительно гораздо более порывистой, скачко­
образной, катастрофичной, конфликтной.. .»J
Начало нового периода сказалось в творчестве Чехова ощущением
близкого изменения всего строя человеческой жизни, острым чувствохМ
исторической неизбежности коренного обновления мира. Эти новые черты
в чеховском творчестве были исторически закономерны, поскольку на­
строения «ужаса без конца» перестали быть типичными для массы на­
селения.
Так отразились в творчестве Чехова общие социальные закономер­
ности его эпохи. Но они отразились у писателя в их специфически рус­
ской форме. Россия последней четверти XIX столетия отражена в расска­
зах и пьесах Чехова всеми своими сословиями и классами. В его произве­
дениях действуют помещики разных групп и степеней культурности, купцы
городские и деревенские, цивилизованные и «дикие», крестьяне богатые и
бедные, ремесленники и мастеровые разных профессий, каторжники и
ссыльные, люди социального «дна», чиновники всех рангов, духовенство
разных ступеней духовной иерархии, учителя, профессора, врачи (их осо­
бенно много), адвокаты, инженеры, писатели, актеры; изредка появляются
рабочие, хотя этот класс населения был менее других художественно изу­
чен и понят Чеховым. Русский город и русская деревня, столица и провин­
ция, разные края и области России — от Сахалина и Сибири до Кавказа
и Крыма, русский пейзаж и жанр — всё это уместилось в рамках чехов­
ского творчества. Великий патриот, Чехов всю жизнь думал и писал только
о России, до боли душевной волновала его судьба русских людей, живу­
щих в специфически русских условиях, исторических и бытовых.
Картины русской жизни, нарисованные Чеховым, приобрели мировое
значение. Капиталистические отношения проникли в эпоху Чехова во все
поры русского общества и пронизали всю жизнь сверху донизу, отрази­
лись в крупном и малом. Именно поэтому мельчайший факт стал доста­
точным материалом для суждения обо всем жизненном укладе. Изображая
Россию 80—90-х годов, отрицая уродливые формы, которые приняла рус­
ская жизнь в этот период, Чехов говорил о современном зле вообще, о тех
«мучениях» и «ужасах», которые порождены современным ему капитали­
стическим этапом жизни человечества.
Поэтому мировой смысл приобрела тоска чеховских героев, CTpaflàBших при виде повседневных ужасов «мирной» жизни, мировое значение
приобрело чеховское ощущение вопиющей неразумности всего существо­
вавшего строя жизни. Мировое звучание получили мечты Чехова о гар­
моническом будущем, о полном счастье, ожидающем человечество, и его
1 Там же.


432

ЧЕХОВ

нетерпеливом стремлении возможно скорее «перевернуть жизнь». В твор­
честве русского писателя это нетерпение должно было сказаться особенно
сильно и ярко, потому что именно Россия была в ту пору накануне народ­
ной революции.
В одной из своих статей М. Горький вспомнил слова, сказанные ему
однажды Н. Карониным: «Русский писатель всегда хочет написать что-то
вроде евангелия, книгу по всему миру: у нас этого все хотят, это общее
стремление...»? Чехов и писал такую книгу, «книгу по всему миру». Ее
продолжил подлинный преемник Чехова, творчески усвоивший его тради­
ции и передавший их социалистическому реализму, литературный выра­
зитель пролетарского периода русской истории — Максим Горький.

1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати

томах, т. 10,

1951, стр. 298.


л. толстой


Л. Н. Толсто й.
Портрет работы И. Е. Репина. 1887.


еятельность Льва Николаевича Толстого знаменует собой целую
эпоху в истории русской и мировой литературы.
Его мировое значение как художника и мировая известность
Ц как мыслителя и проповедника объясняются мировым значением
первой русской революции. Как гениальный художник, главный
период деятельности которого совпадает с эпохой подготовки русской
буржуазно-демократической революции, Толстой, указывает Ленин, не мог
не отразить «некоторые хотя бы из существенных сторон революции».1
Толстой вступил в литературу почти за десятилетие до отмены кре­
постного права. В это время завязывался тот узел общественно-экономи­
ческих противоречий, которые характеризуют эпоху, начавшуюся после
«крестьянской реформы» и продолжавшуюся вплоть до революции
1905 года. «Рисуя эту полосу в исторической жизни России, Л. Толстой. ..
сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения
заняли одно из первых мест в мировой художественной литературе. Эпоха
подготовки революции в одной из стран, придавленных крепостниками,
выступила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед
в художественном развитии всего человечества».2
Толстой отрицал революционные методы борьбы, но своими сильными
сторонами его творчество было близко революционным демократам — са­
мым передовым деятелям эпохи 60-х годов. Толстого приветствовал Не­
красов, видя в нем достойного продолжателя традиций Гоголя, а потом и
Чернышевский, назвавший его великой надеждой русской литературы.
Переход Толстого на позицию патриархального крестьянства явился
следствием воздействия на писателя социально-исторических процессов,
происходивших в русской жизни в эпоху 1862—1904 годов.
«Толстой, — говорит Ленин, — знал превосходно деревенскую Россию,
быт помещика и крестьянина. Он дал в своих художественных произве­
дениях такие изображения этого быта, которые принадлежат к лучшим
произведениям мировой литературы. Острая ломка всех „старых устоев"
деревенской России обострила его внимание, углубила его интерес к про­
исходящему вокруг него, привела к перелому всего его миросозерцания.
По рождению и воспитанию Толстой принадлежал к высшей помещичьей
знати России, — он порвал со всеми привычными взглядами этой среды и,
в своих последних произведениях, обрушился с страстной критикой на все
современные государственные, церковные, общественные, экономические
порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении
крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лицемерии, которые сверху
донизу пропитывают всю современную жизнь».3
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 179.
2 Там же, т. 16, стр. 293.
3 Там же, стр. 301.


436

Л. ТОЛСТОЙ

Деятельность Толстого как писателя и мыслителя протекала в период,
когда Россия крепостническая становилась Россией буржуазной, когда
В русском народе зрели силы для массовой революционной борьбы, свиде­
телем которой ему довелось быть. По словам Горького, Толстой «дал итог
пережитого за целый век и дал его с изумительной правдивостью, силой
и красотой».1

1
Лев Николаевич Толстой родился 28 августа (9 сентября) 1828 года
в Ясной Поляне. Родители его — отец Николай Ильич Толстой и мать
Мария Николаевна Волконская — происходили из родовитых дворянских
семей. Толстой не помнил своей матери: она умерла, когда ему не было
еще двух лет, но через всю жизнь он пронес ее светлый образ, который
возник в его сознании еще в детские годы.
В 1837 году внезапно скончался его отец. После смерти отца над ма­
лолетними детьми была назначена опека: тетка Толстого, Александра
Ильинична Остен-Сакен, и приятель его отца, Языков. Воспитательницей
будущего писателя стала дальняя родственница Толстых — Татьяна Але­
ксандровна Ергольская.
Детские и отроческие годы Толстой провел главным образом в Ясной
Поляне и в Москве. В 1841 году, после смерти А. И. Остен-Сакен, вся
семья переезжает в Казань, где жила новая опекунша, тетка Толстых —
Пелагея Ильинична Юшкова.
С переездом в Казань фактически начинается самостоятельная жизнь
юноши Толстого. В течение двух с половиной лет он готовился к поступ­
лению в Казанский университет и в сентябре 1844 года был зачислен на
восточное отделение философского факультета по турецко-арабскому от­
делу. Занятия в университете не увлекали Толстого. Внешне он вел в это
время жизнь, характерную для молодого человека его круга. Вместе с тем
он много читал, задумывался над самыми сложными вопросами жизни че­
ловека и общества.
Не выдержав экзамена за первый курс, Толстой в октябре 18-15 года
перешел на первый курс юридического факультета. Занятия на этом фа­
культете шли у него более успешно. На летнее время он уезжал в Ясную
Поляну и пытался сблизиться с крестьянами; думал о том, как улучшить
их жизнь, разрабатывал различные планы.
Летом 1846 года восемнадцатилетний Толстой заводит три тетради:
в одну записывает «Разное», т. е. «поэзию, философию и вообще вещи не
особенно красивые, но о которых приятно писать». Вторая носит назва­
ние— «Что нужно для блага России и очерк русских нравов», а третья —
«Примечания насчет хозяйства».2 С марта 1847 года он начинает вести
дневник и ведет его почти непрерывно в течение всей жизни.
На третьем курсе Толстой с большим увлечением писал работу на
заданную профессором Меером тему: «„Наказ комиссии о сочинении
проекта нового Уложения“ Екатерины II и сравнение его с книгой Мон­
тескье „Дух законов“»; выполнение этой работы явилось важным моментом
в его духовном развитии.
1 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат,
296.
8 «Литературное наследство», кн. 37—38, М., 1939, стр. 139—140.

М.,

1939,


Л. ТОЛСТОЙ

437

В апреле 1847 года Толстой оставляет университет и возвращаетсяв Ясную Поляну. Здесь он разрабатывает подробный план своих буду­
щих занятий, предполагает начать изучение языков, истории, географии,
математики, естествознания, заняться музыкой и живописью, составляет
для себя правила поведения, рассчитывает в будущем сдать кандидатские
экзамены, а затем и заняться хозяйством, улучшить жизнь крепостных
крестьян.
В октябре 1848 года Толстой едет в Москву. В начале 1849 года он
направляется в Петербург, где сдает экзамены по ряду предметов для
поступления в университет, но не доводит дело до конца. Толстой решает
поступить на военную службу, однако и от этой мысли отказывается.
Вернувшись в Ясную Поляну, он открыл школу для крестьянских
детей, потом поступил на службу в Тульское губернское правление.
Однако служба не давала ему никакого удовлетворения, занятия в школе
также вскоре стали обременять его.
В конце 1850 года Толстой вновь уезжает в Москву, где, как и
прежде, вращается в высшем светском обществе. Он продолжает вести
дневник, внимательно следит за литературой, делает выписки из прочитан­
ных книг, дает им свои оценки. К этому же периоду следует отнести за­
рождение первых его литературных замыслов.
Весной 1851 года Толстой вернулся в Ясную Поляну, где в это время
гостил его брат Николай Николаевич, служивший офицером на Кавказе.
29 апреля 1851 года оба брата выехали на Кавказ.
На Кавказе Толстой создал свои произведения, положившие начало
блистательной литературной деятельности.
Первое выступление Толстого в печати относится к 1852 году, когда
в «Современнике», редактировавшемся Некрасовым, появилась его повесть
«Детство». Автору повести исполнилось к тому времени 24 года. Имя его
в литературе никому не было известно, и он, не уверенный в успехе, под­
писал свое первое произведение буквами Л. Н.
«Детство» свидетельствовало не только о силе, но и о зрелости та­
ланта молодого писателя. Это было произведение сложившегося мастера,
оно привлекло к себе внимание читательской массы и литературных кру­
гов. Вскоре после опубликования «Детства» были напечатаны (в том же
«Современнике») новые произведения молодого писателя — «Отрочество»,
рассказы о Кавказе, а затем знаменитые «Севастопольские рассказы».
Толстой занял место в ряду виднейших писателей того времени.
Толстой начал работать над «Детством» в июле 1851 года. Через год
повесть была закончена и отправлена в «Современник». В январе 1852 года
Толстой был зачислен на военную службу. В армии он находился до осени
1855 года, принимал активное участие в героической обороне Севасто­
поля.
Толстой очень рано стал жить напряженной духовной жизнью.
Праздность, тщеславие, отсутствие каких-либо серьезных духовных инте­
ресов, неискренность и фальшь — вот те пороки, которые Толстой обли­
чает в «Детстве». Он задумывается над вопросом о высоком назначении
человека, хочет найти себе настоящее дело в жизни. Из этих попыток
пока что ничего не получается. Несмотря на это, рано пробудившиеся
у Толстого интересы к сложным идейно-нравственным вопросам не уга­
сали, не ослабевали. Эта напряженная работа мысли нашла отражение
в дневнике.
Первая дневниковая запись была сделана Толстым 17 марта
1847 года. Некоторое время спустя, 7 апреля того же года, он писал:


438

Л. ТОЛСТОЙ

«Я никогда не имел дневника, потому что не видал никакой пользы от
него. — Теперь же, когда я занимаюсь развитием своих способностей, по
дневнику я буду в состоянии судить о ходе этого развития».1
Дневник Толстой рассматривает как средство духовного и нравствен­
ного развития. Его второе назначение — служить практическим руковод­
ством в жизни. Третье назначение дневника становится ясно Толстому
лишь во второй половине 1850 года, уже тогда, когда у него было немало
литературных замыслов: «Последние три года, проведенные мною так
беспутно, иногда кажутся мне очень занимательными, поэтическими и
частью полезными; постараюсь пооткровеннее и поподробнее вспомнить
и написать их. Вот еще третье назначение для дневника» (т. 46, стр. 35).
В своих дневниках Толстой не только констатирует порочность
духовного и нравственного мира светских людей, но ищет и пути избавле­
ния от пороков. С его точки зрения, общество губит человека, убивает
в нем здоровые начала. Отсюда мысль о том, что человек должен вести
уединенный образ жизни, добиваться того, чтобы чувствовать себя неза­
висимым от окружающей среды.
С одной стороны, юноша Толстой стремится к усовершенствованию
своего духовного мира, а с другой — заботится о том, чтобы укрепиться
в той же самой среде, которая им осуждается. И он вырабатывает для себя
два ряда правил поведения: первый ряд — что нужно делать для того,
чтобы духовно и нравственно расти; второй — при помощи каких средств
он может укрепить свое положение именно как светский человек. В этом
сказывалось наличие еще прочной связи его со средой, становившейся
для него ненавистной.
Толстой ставит перед собой цель — всестороннее развитие личности.
В то же время он отдавал себе отчет в том, какие трудности стоят перед
ним, порой колебался, сомневался в избранном пути, иногда задумывался
над тем, не лучше ли ему вернуться на колею, по которой идут все люди
его круга.
Записи дневника помогают Толстому разбираться в том, каким зако­
номерностям подчинен каждый человеческий поступок, каждая человече­
ская мысль, каждое человеческое чувство. Это приводило к расширению
записей, которые в ряде случаев постепенно перерастали в литературные
замыслы. Ему становится ясным третье назначение дневника.
Вопросы, которых касался Толстой в своем дневнике, были постав­
лены всем ходом развития социально-исторической действительности.
Русская литература задолго до Толстого выдвинула тему неполноценности
идеологии и психологии господствующих классов, тему величия духовного
мира народа. В 40-е, а тем более в 50-е годы обе названные темы заняли
существенное место в творчестве выдающихся русских писателей. Разобла­
чению эксплуататорской морали и борьбе за новую мораль немало сил
отдавали Белинский и Герцен, а затем Чернышевский, Некрасов, Добро­
любов, Салтыков-Щедрин. Этому важному делу служила вся передовая
русская литература. Существенно отметить, что именно в статье о Толстом
Чернышевский писал: «Никогда общественная нравственность не дости­
гала такого высокого уровня, как в наше благородное время, — благород­
ное и прекрасное, несмотря на все остатки ветхой грязи, потому что все
силы свои напрягает оно, чтобы омыться и очиститься от наследных гре­
хов. И литература нашего времени, во всех замечательных своих произве­
1 Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 46, Гослит­
издат, М—Л., 1934, стр. 29. В дальнейшем цитируется это издание (тт. 1—87 и сл.»
1928—1954 и сл.). Ссылки на другие источники оговариваются особо.


Л. ТОЛСТОЙ

439

дениях, без исключения, есть
благородное проявление чи­
стейшего нравственного чув­
ства».1
Толстой,
показывает
Чернышевский, решал ту са­
мую задачу, которая стояла
перед всей русской передо­
вой литературой того вре­
мени. Но он решал ее посвоему. К выполнению своей
исторической миссии он гото­
вился на протяжении долгих
лет, изучая самого себя, лю­
дей различных званий и по­
ложений, жизнь страны, ее
культуру и прежде всего
литературу. Результаты не­
устанных наблюдений и раз­
мышлений он заносил в свой
дневник, делая в нем опреде­
ленные обобщения теорети­
ческого и художественного
порядка, — в этом смысле и
говорится здесь о дневнике
молодого Толстого как о
школе, в которой формиро­
вался его талант.
Борьба за новую мораль
требует глубокого анализа человеческой психологии. К овладению методом
психологического анализа постоянно призывал писателей Белинский.
Герцен еще в 1846 году писал о необходимости введения микроскопа
в изучение нравственного мира человека. С большой остротой ставит этот
вопрос Чернышевский. В той же статье о Толстом он пишет: «Знание
человеческого сердца, способность раскрывать перед нами его тайны —
ведь это первое слово в характеристике каждого из тех писателей, тво­
рения которых с удивлением перечитываются нами» (III, 427).
Толстой потому и был так восторженно встречен передовыми писа­
телями и критиками, что своими произведениями он с особой силой отве­
тил на важнейшие требования эпохи. Однако Толстой с восторгом был
принят и критикой либерального лагеря. Эта критика, в противополож­
ность критике революционных демократов, пыталась доказать, что произ­
ведения Толстого никак не связаны с эпохой и являются подтверждением
теории «чистого искусства». Об этом писали в своих статьях П. В. Аннен­
ков, А. В. Дружинин, С. С. Дудышкин. Чернышевский в своей статье
показал полную несостоятельность позиции критиков-либералов и охарак­
теризовал реалистический метод молодого писателя как выражение суще­
ственнейших требований эпохи нараставшего общественного подъема.
В ранние литературные произведения Толстого входит тот же круг
вопросов, которым насыщены его дневники. Для него литературные про­
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. III, Гослитиздат, 1944,
стр. 427. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVI, 1939—1953).


440

Л. ТОЛСТОЙ

изведения на первых этапах становятся как бы расширенным, художе­
ственно обработанным дневником. Одним из первых его произведении
является незаконченный рассказ «История вчерашнего дня», выросший
непосредственно из дневниковых записей.
В самом начале рассказа Толстой определяет цель, которой он хочет
достигнуть: проследить поступки и мысли человека за один день.
Наблюдения над собой и другими приводят Толстого к выводу, что
на каждый свой поступок человек смотрит не с одной, а с нескольких точек
зрения, прямо указывает на то, что нет ни одного такого поступка, совер­
шаемого тем или иным человеком, против которого он не мог бы выска­
заться. Но нет также ни одного такого поступка, которого человек не
мог бы одобрить. Таким образом, по отношению к каждому поступку есть
«за» и есть «против». Толстой признает за человеком свободу в его дей­
ствиях и в размышлениях. Но тут же он указывает и на обусловленность
каждого его поступка, каждого действия.
Мысль о цели в жизни начинает преследовать героя рассказа «Исто­
рия вчерашнего дня». Он хочет иметь великую, возвышенную цель
в жизни, но понимает, что ее нет у него, что он не способен осуществить
ее. И отсюда его мучения. Он то идет навстречу мысли о высокой цели
жизни, то прячется от нее. Наконец, в рассказе описано, как герой засы­
пает, испытывая наслаждение от того, что, наконец, погружается в сон и
наступает тот момент, когда можно уйти от преследующей его мысли
о цели, о смысле жизни.
Толстой считал, что только развитие всех умственных способностей
дает человеку истинное счастье. И поэтому в его произведениях мы нахо­
дим гимны человеческому уму. Но для Толстого ум человеческий — не
только благо, но и зло. Ум открывает человеку несовершенство окружаю­
щего мира и самого себя, дает возможность поставить перед собой высо­
кую цель, намечает путь для достижения совершенства. Поэтому он —
благо. Но этот путь на деле не ведет к совершенству, цель оказывается
неосуществленной. Поэтому ум человеческий — зло, несчастье, он превра­
щает жизнь человека, поверившего в силу ума, в сплошное мученье. Это
противоречивое отношение к деятельности человеческого ума выражает
и сильные, и слабые стороны мировоззрения великого писателя.
Дневники молодого Толстого со всей очевидностью показывают, что
существенные принципы его художественного метода сложились еще ДО’
того, как он выступил в печати. Они формировались в тесной связи
с теми процессами, которые происходили в это время в русской литера­
туре.
На Кавказе, а затем в Севастополе в постоянном общении с русским»
солдатами, людьми простыми и в то же самое время величественными,
крепли симпатии писателя к народу, углублялось его критическое отно­
шение к эксплуататорскому строю.
Начало литературной деятельности Толстого совпадает с началом но­
вого подъема освободительного движения в России. Тогда же начинал
свою деятельность и великий революционный демократ Чернышевский.
Чернышевский и Толстой стояли на различных идеологических позициях:
первый был сторонником революционного преобразования действитель­
ности, а второй отрицательно относился к революции. Вместе с тем Тол­
стой питал глубочайшие симпатии к народу, понимал весь ужас его поло­
жения, непрестанно думал о том, какими средствами можно облегчить era
участь. Симпатии Толстого к народу и понимание положения народа
нашли сильное и яркое отражение в самых первых толстовских произведе­


Л. ТОЛСТОЙ

441

ниях. Творчество молодого писателя неразрывно связано с начавшимся
демократическим подъемом в стране, с ростом всей передовой русской
литературы.
Проблема народа — основная проблема всего творчества Толстого.
Вскоре после окончания «Детства» Толстой задумал произведение
в четырех частях — «Четыре эпохи развития». Под первой частью этого*
произведения разумелось уже написанное «Детство», под второй—«Отро­
чество», под третьей — «Юность», под четвертой — «Молодость». Толстой
осуществил не весь замысел: «Молодость» не была написана вовсе,
а «Юность» он не довел до конца (для второй половины повести написана
вчерне только первая глава). Над «Отрочеством» Толстой работал с конца
1852 года по апрель 1854 года. «Юность» была начата в марте 1855 года^
окончена в сентябре 1856 года, когда прошло уже около года после воз­
вращения Толстого из армии.
В произведении «Четыре эпохи развития» Толстой намеревался по­
казать процесс становления человеческого характера — от самой ранней
детской поры, когда зарождается духовная жизнь, до молодости, когда она
вполне самоопределяется. В образе героя в значительной степени отра­
жены черты личности самого автора. «Детство», «Отрочество» и «Юность»
поэтому принято называть автобиографическими повестями. В то же время
этим повестям свойственна большая сила художественного обобщения.
Самый образ Николеньки Иртеньева является глубоко типичным. Тол­
стой показывает, как среда, в которой жил его герой, отрицательно влияет
на него и как герой пытается противостоять среде, возвыситься над нею.
Герой Толстого — человек сильного характера и выдающихся способ­
ностей.
Повесть «Детство», как и автобиографическую трилогию в целом,,
нередко называли дворянской хроникой, произведением, в котором поэти­
зируется дворянская усадьба. В действительности же основной пафос
этого произведения в другом. Толстой весьма далек от поэтизации доволь­
ства, которым был окружен Николенька Иртеньев.
Ведущим, основополагающим началом в духовном и нравственном
развитии Николеньки Иртеньева является его стремление к добру,
к правде, к истине и к торжеству любви между людьми. Духовный и нрав­
ственный рост героя повести раскрывается в двух планах: во-первых,
Толстой показывает, как герой познает самого себя, открывает в самом
себе всё новые и новые свойства; во-вторых, как окружающий мир по­
знается героем повести.
Николенька уверен, что он в детстве почти одинаково любил отца
своего и учителя Карла Ивановича, и ему казалось, что люди, которых он
одинаково любит, должны любить и друг друга. На самом деле Нико­
ленька устанавливает нечто совершенно другое. Он видит, что между от­
цом и учителем не только нет любви, но что отец проявляет к Карлу Ива­
новичу крайнюю несправедливость. И это доставляет Николеньке большое
огорчение.
Важное значение в сюжете и композиции повести имеет глава XIII —
«Наталья Савишна». Николенька уронил графин с квасом и облил ска­
терть. Узнав об этом, Наталья Савишна в присутствии родителей ничега
не сказала своему любимчику, а потом, когда они были одни, начала тереть
по его лицу мокрым, приговаривая: «не пачкай скатертей, не пачкай ска­
тертей!» Николенька страшно возмутился: «Как... просто Наталья гово­
рит мне ты, и еще бьет меня по лицу мокрой скатертью, как дворовогомальчишку. Нет, это ужасно!» (т. 1, стр. 38). Но как только Наталья Са-


442

Л. ТОЛСТОЙ

вишна обратилась к Николеньке с лаской, он сразу раскаялся и устыдился
своих прежних мыслей.
Герой Толстого вспоминает именно такие случаи из своей жизни,
в которых он стремится оправдаться перед самим собой.
Николенька замечает в каждом человеке неестественность и фальшь,
и это развивает в нем беспощадность к людям, а также к самому себе,
так как свойственную людям фальшь и неестественность он видит и
в себе. Он нравственно казнит самого себя за это.
Толстой показывает, как постепенно его герою становится ясным не­
соответствие внешней оболочки окружающего его мира и истинного его
содержания. Николенька уясняет, что люди, с которыми он встречается, не
исключая самых близких и дорогих для него людей, на деле вовсе не та­
кие, какими они хотят казаться. Так, в первой редакции повести Нико­
ленька говорит о своем отце: «...я не могу не судить его. — Как не
больно, не тяжело мне было по одной срывать с него в моих понятиях
завесы, которые закрывали мне его пороки, я не мог не сделать этого»
(т. 1, стр. 106).
Одним из выражений духовного роста героя следует признать разви­
тие в нем аналитической способности. Но эта же способность, содействуя
обогащению духовного мира ребенка, разрушает в нем наивность, без­
отчетную веру во всё доброе и прекрасное, что Толстой считал «лучшим
даром» детства. Это хорошо видно, в частности, из главы VIII — «Игры».
Дети играют, и игра доставляет им громадное наслаждение. Но они полу­
чают это наслаждение в той мере, в какой игра кажется им настоящей
жизнью. Как только утрачивается эта наивная вера, игра перестает до­
ставлять детям радость. Первым высказывает мысль о том, что игра не
есть настоящая жизнь, Володя, старший брат Николеньки. Николенька
понимает, что Володя прав, но тем не менее слова Володи его глубоко
огорчают.
Николенька размышляет: «Ежели судить по настоящему, то игры
никакой не будет. А игры не будет, что же тогда остается? ..» (т. 1,
стр. 27).
Николенька живет как бы в двух мирах — в мире детском и в мире
взрослых людей. Большое место в повести занимает описание чувства
любви к людям, и эта способность ребенка любить других, может быть,
больше всего восхищает Толстого. Но восхищаясь этим чувством ребенка,
Толстой показывает, как мир «больших», мир взрослых людей разрушает
это чувство, не дает ему возможности развиться во всей чистоте и не­
посредственности. Николенька был привязан к мальчику Сереже Ивину.
Но он так по-настоящему и не мог сказать ему о своей привязанности,
чувство это так и погибло в нем.
Отношение Николеньки к Иленьке Грапу обнаруживает другую черту
в его характере, опять-таки отражающую дурное влияние на него мира
«больших».
Герой Толстого был способен не тохько к любви, но и к жесто­
кости. Иленька Грап, мальчик из небогатой семьи, стал предметом насме­
шек и издевательств со стороны мальчиков круга Николеньки Иртеньева.
Николенька не отстает от своих друзей, но потом, как всегда, испытывает
чувство стыда и раскаяния.
Последние главы повести, связанные с описанием смерти матери ге­
роя, подводят как бы итог его духовному и нравственному развитию
в детские годы. В этих главах подвергаются бичеванию неискренность,
^фальшь и лицемерие светских людей. Николенька наблюдает за тем,


Л. ТОЛСТОЙ

443

как он сам и близкие ему
люди переживают смерть его
матери. Он устанавливает,
что никто из них, за исклю­
чением простой русской жен­
щины Натальи Савишны,
не был до конца искренен
в выражении своих чувств.
Отец по виду был потрясен
несчастьем, но Николенька
отмечает, что он не утерял
своей эффектности. И это за­
ставляло думать, что горе
отца не было «вполне чи­
стым горем». Даже в искрен­
ность переживаний бабушки
Николенька не до конца ве­
рит. Жестоко осуждает он и
себя за. то, что только на
одну минуту был целиком
поглощен своим горем.
Николенька устанавли­
вает причину этой неискрен­
ности, фальши светских лю­
дей: тщеславие.
Заключительные
стра­
ницы повести «Детство» ове­
яны глубокой грустью. Нико­
ленька находится во власти
воспоминаний о матери и
Наталье Савишне, уже умер­
ших к тому времени. Он уве­
«История моего детства». Первопечатный текст.
рен, что с их смертью отошли
«Современник», 1852, № 9.
в прошлое самые светлые дни
его жизни.
В высшей степени примечательно то обстоятельство, что образ На­
тальи Савишны Николенька ставит рядом с образом своей матери. Тем
самым он признает, что Наталья Савишна сыграла в его жизни такую же
важную роль, как и его мать, а может быть, еще важнее.
Образ Натальи Савишны не получил должного освещения в литера­
туре о Толстом. Существует весьма распространенное мнение, согласно
которому сущность характера Натальи Савишны — в ее рабской предан­
ности своим господам. Действительно, покорность — одна из существенных
черт ее психологии. Но в духовном и нравственном облике Натальи Са­
вишны есть и другие, не менее существенные свойства — прежде всего ее
нравственная чистота и безупречность, которая неизменно возвышает ее
над господами. Образ Натальи Савишны служит для Николеньки подтвер­
ждением того, что мир правды и добра существует и что есть пути к этому
миру.
Своего главного героя Толстой всегда изображал в процессе непре­
рывного духовного роста и постоянной внутренней работы. Этим опреде­
лились многие существенные черты толстовского художественного реа­
лизма, в котором на первом плане стояло изображение духовной жизни


444

Л. ТОЛСТОЙ

человека. По определению Чернышевского, прочно вошедшему в крити­
ческую литературу, Толстой, усвоив лучшие достижения своих пред­
шественников, с изумительным мастерством раскрывал в своих произ­
ведениях «диалектику души» человека. С его точки зрения, постоянный'
духовный рост человека не только не исключает, но предполагает кру­
тые перемены в своем внутреннем развитии. Он резко выделяет их при
изображении своих лучших героев, связывая, как правило, и с определен­
ными событиями в их жизни. Так, в сюжете повести «Детство» выделены
два момента: отъезд Иртеньевых в Москву и смерть Maman. С одним из
них — отъездом в Москву — связано нарушение первоначальной гармонии
в характере Николеньки, выразившееся в том, что он стал постепенно
утрачивать непосредственное чувство любви к людям; другим событием —
смертью Maman — подчеркнут перелом в понимании и оценке Николенькой
окружающих его людей: ему стало ясно, что они насквозь лживы и
фальшивы.
Во время работы над «Отрочеством» Толстой проявлял особый инте­
рес к различным философским вопросам, в частности к вопросу о цели
жизни. С точки зрения Толстого, человек, который желает достигнуть
совершенства, должен стремиться к тому, чтобы развить и укрепить веру
в торжество добра, правды, справедливости и любви между людьми,
а с другой — выработать в себе способность к аналитическому мышлению.
Только в этом случае он сможет и поставить перед собой высокую цель.
С этим связаны те две черты реализма Толстого, на которые было
указано Чернышевским: «.. . глубокое знание тайных движений психи­
ческой жизни и непосредственная чистота нравственного чувства. . .»
(III, 428). w
Толстой, таким образом, видел прямую связь между двумя способно­
стями человека: развитием его умственных сил и верой в правду и добро.
Вместе с тем ему казалось, что ум подрывает веру. Отсюда у него тяготе­
ние к вере, стремление заменить верой аналитическую способность ума.
Если судить по окончанию «Детства», можно прийти к заключению,
что перед героем Толстого в ту пору открывалось несколько выходов.
Увидев беспощадную силу аналитической способности, которая казалась
ему разрушительной, он мог отказаться от нее. Ему представлялся и такой
выход: он мог поставить перед собой цель — дальше развивать аналитиче­
скую или теоретическую способность, отказавшись от веры. Это, конечно,
привело бы его к пессимизму, тогда как, идя по первому пути, он при­
шел бы к поверхностному пониманию жизни. Наконец, перед героем Тол­
стого открывался третий путь: стремиться одновременно укреплять в себе
и теоретическую способность, и веру в торжество правды и добра на
земле. Герой Толстого пошел именно по этому пути. Для него наступает
такой период духовных и нравственных исканий, который можно было бы
назвать периодом поисков равновесия между аналитической способностью
и верой во всё прекрасное и доброе. Поиски этого равновесия и опреде­
ляют художественную структуру повести «Отрочество».
Сюжет «Отрочества», как и «Детства», — духовная биография Нико­
леньки Иртеньева. Критический пафос во второй повести гораздо выше.
Разлад Николеньки с окружающей средой ясно наметился уже в «Дет­
стве». Однако в ту пору этот разлад, осознанный в той или иной мере ге­
роем, практически слабо ощущался в его отношениях с людьми.
В «Отрочестве» же герой то и дело вступает в конфликты с ними. По*
этому сюжет «Отрочества» гораздо более напряженный, он охватывает и
более широкий жизненный материал.


Л. ТОЛСТОЙ

445

В «Детстве» Толстой показывает своего героя в узком семейном
жругу. Остальной мир для него в то время существовал лишь постольку,
поскольку он соприкасался с его семьей.
Первая глава «Отрочества» — «Поездка на долгих». Пока Николенька
Иртеньев видит «большой мир» только из окна кареты, на постоялых дво­
рах. Но он уже задумывается о нем и понимает, что существуют люди,
которые не имеют никакого отношения к его семье и которые никак не инте­
ресуются его семьей, а живут какими-то своими особыми интересами.
Соприкоснувшись с «большим миром», он думает о том, чтобы найти
свою собственную дорогу в нем, чтобы определить свой собственный жиз­
ненный путь.
Уже на этом этапе духовного развития у Николеньки появляется же­
лание заменить удовольствия светского человека, которыми пользовался
его брат, другими наслаждениями, в первую очередь уединением. По са­
мому замыслу произведения, братья Иртеньевы — характеры противопо­
ложные.
В одном из планов романа «Четыре эпохи развития» содержится
такой пункт: «Провести во всем сочинении различие братьев: одного на­
клонного к анализу и наблюдательности, другого к наслаждениям жизни»
(т. 2, стр. 243).
Наслаждаясь жизнью, Володя с ранних лет показывает себя таким,
какими были все люди его круга. Поэтому ему и живется так легко и
просто.
Николенька своим необычным поведением обращает на себя внимание
уже в детские годы. Он рано чувствует себя каким-то отщепенцем. Карл
Иванович, учитель братьев Иртеньевых, перед уходом из их дома расска­
зывает Николеньке грустную историю своей жизни. В результате всех
злоключений, выпавших на его долю, Карл Иванович выглядит не только
•человеком глубоко несчастным, но и отчужденным от мира. Выслушав из
уст своего учителя историю его жизни, Николенька почувствовал внутрен­
нюю близость к нему.
Вслед за главами, повествующими об истории Карла Ивановича, сле­
дуют главы: «Единица», «Ключик», «Изменница», «Затмение», «Мечты»,
и которых рассказывается история злоключений Николеньки Иртеньева.
Внутренняя связь истории учителя и ученика очевидна: оба они, несмотря
на различие в возрасте и положении, чувствуют свое одиночество.
Поступки и мысли Николеньки Иртеньева — это поступки и мысли ре­
бенка. Ничего неестественного в них нет. Мальчик не приготовил урока
и был за это наказан. По просьбе отца он пошел к нему в кабинет, там
заинтересовался портфелем, открыл его, а потом, стараясь закрыть
портфель, сломал ключик. Новый проступок. Во время игры мальчик
нечаянно наступил на платье гувернантке и оборвал его, чем поставил ее
в неудобное положение и доставил удовольствие девочкам. Во всем этом
нет ничего неправдоподобного. И великое искусство Толстого заключается
в том, что он через эти пустяковые случаи в жизни ребенка показывает
глубокий разлад его с окружающим миром.
Николенька сомневается в самых близких для него людях, сомне­
вается в существовании бога.
На смену Карлу Ивановичу, облик которого близок духовному миру
Николеньки Иртеньева, приходит новый гувернер француз St.-Jérôme. Ни­
коленька возненавидел его. Ненависть к St.-Jérôme для Николеньки как бы
олицетворяет ненависть ко всему миру больших — тому миру, к которому
принадлежали его родные. Это обстоятельство делало его раздражитель­


446

Л. ТОЛСТОЙ

ным, влияло на отношения с людьми, с которыми он непосредственно со­
прикасался, отсюда все его злоключения.
Раздражение против St.-Jérôme и против всех больших ставило Нико­
леньку в особое положение, делало его одиноким ребенком. После главы
«Ненависть», посвященной St.-Jérôme и объясняющей отношение Нико­
леньки Иртеньева к людям, его окружающим, идет глава «Девичья». Эта
глава начинается так: «Я чувствовал себя все более и более одиноким, и
главными моими удовольствиями были уединенные размышления и наблю­
дения» (т. 2, стр. 51). У него возникает тяготение к простым людям,
к дворовым.
Период отрочества герой Толстого прямо противопоставляет периоду
детства, с одной стороны, и периоду юности — с другой.
«Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей жизни,
тем тяжелее и труднее становится оно для меня. Редко, редко между вос­
поминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства,
так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хо­
чется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой
поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы ярким
светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполнен­
ной прелести и поэзии, поре юности» (т. 2, стр. 58).
Отрочество противопоставляется юности в том смысле, что в период
юности герой Толстого надеется найти утраченное равновесие между
аналитической способностью и верой во всё доброе и прекрасное. О вступ­
лении в юность говорится уже в заключительных главах «Отрочества».
Здесь опять-таки перед героем открывается несколько возможных путей.
Один путь, казалось бы весьма вероятный, — соединиться с миром про­
стых людей, который олицетворял всё доброе и прекрасное. Но до этого
было еще далеко. Мир простых людей пока существовал для героя только
как подтверждение того, что правда и добро не погибли.
В заключительных главах «Отрочества» начинаются поиски поло­
жительной деятельности, которая оправдывала бы высокое назначение
человека. И Толстой, и его герой пока ищут ее в обычной для них обста­
новке.
Первая глава повести «Юность» называется «Что я считаю началом
юности». Николенька заявляет, что дружба с Нехлюдовым, которая на­
чалась еще в период отрочества, открыла ему новый взгляд на жизнь, на
ее цель и назначение: «Сущность этого взгляда состояла в убеждении,,
что назначение человека есть стремление к нравственному усовершен­
ствованию и что усовершенствование это легко, возможно и вечно» (т. 2,
стр. 79).
Вторая глава «Юности» — «Весна» — прямо перекликается с одной из
начальных глав «Отрочества». В главе «Весна» проводится параллель
между тем, что происходит в душе героя, и тем, что происходит в природе.
В третьей главе — «Мечты» — герой раздумывает о том, как он изме­
нится, когда начнет осуществлять «новый взгляд» на жизнь, на ее цель и
назначение. Он знает, что тогда он сам будет себя обслуживать. Он по­
ступит в университет и будет ходить на занятия пешком. Если ему дадут
деньги на дрожки, он отдаст их бедным.
Затем его мечты переключаются в совершенно другой план. Он ду­
мает о том, как будет учиться в университете, аккуратно слушать лекции,,
опережать план занятий, как первым напишет диссертацию. Мечты заво­
дят его далеко. Он уже видит себя магистром, доктором, вообще каким-то
выдающимся человеком: «...сделаюсь первым ученым в России... даже


Юность». Черновой автограф Л. Н. Толстого.


448

Л. ТОЛСТОЙ

в Европе я могу быть первым ученым. Ну, а потом?—спрашивал я сам
себя, — но тут я припомнил, что эти мечты — гордость, грех, про который
нынче же вечером надо будет сказать духовнику, и возвратился к началу
рассуждений» (т. 2, стр. 83).
Этот вопрос: «Ну, а потом?» — напоминает сцену в «Войне и мире»,
когда Андрей Болконский, дойдя в своих мечтах до крайних пределов, тоже
говорит: «ну, а потом?».
Вопрос этот свидетельствует о неопределенности планов героя повести,
о том, что мечты его были оторваны от реальной действительности. Кроме
того, мечты — это гордость, они ставят его в ряд со всеми людьми, кото­
рые его окружают. Но тут же герой называет способность человека к меч­
там — благодетельной, утешительной, ибо она дает возможность человеку
противопоставить той действительности, которая неприятна, какую-то иную
действительность.
Для «Юности» чрезвычайно характерен голос раскаяния. Без пони­
мания этого момента нельзя понять особенности построения всей повести.
Герой «Юности» вспоминает: «Я даже наслаждался в отвращении к про­
шедшему и старался видеть его мрачнее, чем оно было. Чем чернее был
круг воспоминаний прошедшего, тем чище и светлее выдавалась из него
светлая, чистая точка настоящего, и развивались радужные цвета буду­
щего. Этот-то голос раскаяния и страстного желания совершенства и был
главным новым душевным ощущением в эту эпоху моего развития, и
он-то положил новые начала моему взгляду на себя, на людей и на
мир...» (т. 2, стр. 85).
Определив цель и назначение жизни, герой повести вскоре уясняет,
что он не способен практически осуществлять их.
Толстой всегда изображал своего главного героя многосторонне. Герой
«Юности» обрисован в трех аспектах.
Во-первых, он показан в стремлении понять и оправдать высокую
цель в жизни; во-вторых, как человек, не способный на данном этане
своего духовного развития достигнуть этой цели; в-третьих, в тяготении
к новым сферам жизни, к новым социальным кругам, часто враждебным
тому кругу, в котором он жил.
Действительный мир, в котором живет герой Толстого, начиная
с «Детства», всё более расширяется, и в «Юности» он дан в гораздо более
широком плане.
Реалистический метод Толстого в «Юности» приобретает новые черты,
обогащается новыми свойствами. Здесь более четко вырисовывается лич­
ность автора, его симпатии и антипатии, а критика изображаемой действи­
тельности получает сознательную социальную направленность. В «Юности»
ярче выявляется гуманистическое начало.
Три аспекта изображения героя составляют три линии повествования
в «Юности», определяют особенности ее сюжета и композиции, принципов
построения характера.
Существенное место в повести занимает образ Нехлюдова.
Нехлюдов считает, что он должен делать добро людям, принуждая
себя к этому. Так он принуждает себя полюбить Любовь Сергеевну, по­
дружиться с Безобедовым. Добродетель Нехлюдова фальшива, лицемерна.
В этом отношении примечательна сцена, когда Нехлюдов во время разго­
воров с Николенькой на возвышенные темы глушит кулаком Ваську по
голове, который не во-время принес матрац. Выходит, что когда Нехлю­
дов поступает по логике — это один человек, а когда в нем прорывается
настоящее барское нутро — он выглядит совершенно по-другому.


Л. ТОЛСТОЙ

449

Идеалы Николеньки Иртеньева и его старшего друга Нехлюдова Тол­
стой характеризует как барские по своей природе. Они порождены не зна­
нием жизни и не желанием изменить несправедливый порядок вещей, а же­
ланием показать себя с наилучшей стороны, свойственным именно барину,
помещику. Поэтому Толстой не верит в осуществимость идеалов Нехлю­
дова и Николеньки Иртеньева, осуждает эти идеалы, поднимаясь на уро­
вень социальной критики дворянской идеологии, хотя сам остается прочно
связанным с нею.
Главный порок героя «Юности» в том, что у него нет никакого дела
в жизни.
Последние главы повести посвящены университету. Предпоследняя
глава носит название «Новые товарищи». Здесь возникает именно третья
линия повествования — влечение героя к новым сферам, к новым людям.
В главах «Новые товарищи» и «Зухин и Семенов» рассказывается и о том,
как герой одновременно и тяготел к этим людям, и не мог с ними сой­
тись. Он великолепно видит достоинства их и в то же время не хочет при­
мириться с тем, что это люди совсем другого общественного положения,
хотя отлично знают иностранную литературу, не говоря уже о русской,
разбираются в музыке, а Оперов даже играет на скрипке.
Последняя глава — «Я проваливаюсь» — по своему названию имеет
некий символический смысл. Николенька «проваливается» не только на
экзамене, но и во всей своей жизни.
Толстой предполагал написать вторую половину «Юности», но до нас
дошел только план ее и первая глава в черновом виде.
Главный герой Толстого — исключительный человек. Он стремится
изменять и совершенствовать свой духовный мир, возвысившись над по­
рочной дворянской средой. При всем этом толстовский герой — лицо типи­
ческое: в нем воплощены черты, свойственные людям одинакового с ним
положения, в очень яркой, иногда даже в гиперболической форме.
Герой Толстого — это человек, ищущий истину, борющийся за нее.
Каждый раз оказывается, что та истина, которую он выработал, не яв­
ляется истиной, а представляет собой заблуждение. Отсюда его новое, еще
более горячее стремление к истине. Рисуя так своего героя, Толстой изо­
бражает действительность в самых глубоких ее разрезах.
Общеизвестно, что герой повестей Толстого «Детство», «Отрочество»
и «Юность» — лицо во многом автобиографическое. Однако Толстой за­
явил протест, когда в «Современнике» «Детство» было названо «Исто­
рией моего детства». Толстой придавал этому произведению обобщаю­
щее значение. Он, конечно, вполне сознавал, что его герой, Николенька
Иртеньев, может показаться исключительным человеком. И вначале он
хотел оправдать это исключительными обстоятельствами его жизни. В пер­
вой редакции «Детства» братья Иртеньевы — незаконнорожденные дети
небогатого помещика, в прошлом офицера, и помещицы, принадлежавшей
к высшим слоям дворянства. В окончательной редакции повести братья
Иртеньевы — выходцы из обыкновенной дворянской семьи. Толстой пошел
по более трудному пути. Рисуя необыкновенную судьбу своего героя, на­
ходившегося в обыкновенных обстоятельствах, он создавал типический
образ большой широты и глубины.
Основой для образа Николеньки Иртеньева Толстому послужил опыт
собственных духовных исканий, собственной духовной биографии. Только
в этом смысле образ Николеньки мы и называем автобиографическим.
Тот этап духовных исканий, который отражен в образе Николеньки,
был для Толстого периода написаний автобиографической трилогии давно


450

Л. ТОЛСТОЙ

пройденным. И это сказалось в самой структуре повестей. Между Нико­
ленькой Иртеньевым как действующим лицом и как рассказчиком установ­
лена дистанция во времени: он рассказывает о своем далеком прош­
лом, привнося в рассказ позднейший жизненный опыт. В результате
в произведении действительность изображается шире и глубже, нежели
ее мог наблюдать и оценивать Николенька Иртеньев как действующее
лицо.
Толстой подчеркивал некоторые преимущества автобиографического
жанра в сравнении с другими жанрами. Он считал, что произведение авто­
биографического жанра позволяет писателю с наибольшей силой указать
на человеческие слабости, носителем которых он является сам, и тем со­
действовать всем людям в борьбе с их собственными слабостями. Толстой
придавал особое значение литературе именно как средству самовоспитания
человека. Но автобиографический жанр, как убеждался Толстой, имеет и
некоторые неудобства, в частности дополнительные сложности в изобра­
жении характеров, особенно центрального характера, от имени которого
ведется повествование. Для наиболее глубокого изображения действитель­
ности в автобиографической трилогии понадобилось рядом с Николенькой
как действующим лицом ее поставить Николеньку рассказчика. Но и этим
нельзя было ограничиться. Толстой критически относился к своему герою.
Рассказ Николеньки в тех случаях, когда он иронизирует над собой,
строится так, что самый подбор фактов углубляет его саморазоблачение.
Словом, позицию автора в автобиографической трилогии нельзя полно­
стью отождествлять с позицией героя, хотя этот герой и является во мно­
гом лицом автобиографическим. Та ступень духовного развития Нико­
леньки Иртеньева, на которой он находится в период воспоминаний о своем
детстве, отрочестве и юности, рассматривалась Толстым лишь как опре­
деленный момент его идейной биографии. В этом смысле и следует гово­
рить об известном несовпадении позиции автора с позицией героя. Толстой
стремился объективировать его образ.
Принципы, выработанные Толстым в автобиографической трилогии
по изображению идейно близкого ему самому, во многом автобиографиче­
ского героя, развивались в его последующих произведениях. Этот герой
занимает центральное место в творчестве Толстого. Он изображался писа­
телем на основе опыта собственной духовной биографии, которая харак­
теризуется стремлением к разрешению кардинальных вопросов социально­
исторического развития России.

2
Военные действия на Кавказе, а затем и в Севастополе Толстой опи­
сал как очевидец и непосредственный их участник. Его военные, и в осо­
бенности «Севастопольские рассказы», имеют поэтому документальное зна­
чение. По своему построению они в некоторых отношениях приближаются
к жанру очерка. Но это — не очерки. Широта художественного обобще­
ния— преобладающая черта рассказов, явившихся одной из вершин
в творчестве писателя до «Войны и мира».
Проблематика военных рассказов органически связана с той, которая
глубоко волновала Толстого задолго до того, как он оказался на Кавказе,
а потом и в Севастополе, и которая нашла отражение в его автобиографи­
ческой трилогии.
Толстой сознавался, что одной из главных целей его приезда на Кав­
каз было желание избавиться от привычек, уже им самим осуждаемых.


Л. ТОЛСТОЙ

451

Он надеялся и на то, что на него благотворно будет действовать «роскош­
ная кавказская природа», и на то, что в нем «развернется лихость». Но
в июне 1851 года в своем дневнике он записывает, что кавказская природа
его не завлекает и лихость в нем не зарождается. Он попрежнему не удо­
влетворен собой, попрежнему горит желанием переделать себя, попреж­
нему ощущает, что для этого ему недостает твердой воли, настойчивости,
характера.
Наряду с замечаниями о том, что вследствие всего этого он не может
стать совершенным человеком, Толстой заносит в дневник и такие записи,
в которых утверждается, что он изменился, стал другим.
Думая о войне, он, конечно, не мог не поставить вопроса о своем отно­
шении к смерти, о том, что такое смерть и страшна ли она ему.
Он записывает в дневнике: «Я равнодушен к жизни, в которой слиш­
ком мало испытал счастья, чтобы любить ее; поэтому не боюсь смерти. —
Не боюсь и страданий; но боюсь, что не сумею хорошо перенести страда­
ний и смерти» (т. 46, стр. 90).
Толстой задумывается и над такими вопросами: что такое война?
кому она нужна? для чего она ведется? В общем плане он осуждает войну.
«Война такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, ста­
раются заглушить в себе голос совести. Хорошо ли я делаю?» (т. 46,
стр. 155).
Так, с одной стороны, война привлекает Толстого как испытание ха­
рактера человека, а с другой — возбуждает в нем уже в это время отвра­
щение, ибо она несет смерть и разрушение.
Если мы сопоставим по внутреннему содержанию военные рассказы
Толстого и его автобиографические повести, то увидим общность между
этими на первый взгляд совершенно непохожими произведениями. Глав­
ная проблема автобиографических повестей — проблема высокого назначе­
ния человека, которое он может оправдать лишь обладая твердой волей и
непреклонным характером. Эта же проблема, конечно, в другом виде при­
сутствует и в кавказских рассказах.
В автобиографических повестях Толстого преобладает материал
самонаблюдения. В кавказских же рассказах первенствует материал
наблюдений над другими людьми, хотя, разумеется, есть и материал
самонаблюдения, ибо авторское «я» занимает в них довольно значитель­
ное место.
Главная тема кавказских рассказов — тема храбрости. Она рож­
дена всем ходом идейно-нравственных исканий Толстого.
Храбрость невозможна без твердой воли, без устойчивого характера.
Качества, из которых складывается храбрость, как раз и необходимы были
Толстому и его героям, стремившимся к тому, чтобы оправдать свое высо­
кое назначение. И эти качества Толстой замечает в народе. Поэтому годы
пребывания на Кавказе, где он близко соприкоснулся с солдатской массой,
имели для него очень важное значение.
Толстой приходит к выводу, что существует два вида храбрости:
моральная и физическая. Под моральной храбростью он понимает такую,
которая диктуется понятиями долга перед отечеством, высоким сознанием,
чувством товарищества. В основе физической храбрости, с его точки зре­
ния, лежат низкие побуждения: например, офицер служит в армии по со­
ображениям выгоды, он рискует жизнью, находясь в бою, тем самым про­
являет храбрость, но эта храбрость не моральная, а физическая.
Второй аспект рассмотрения храбрости: каковы источники, ее поро­
ждающие? В рассказе «Разжалованный» Гуськов утверждает: храбрость


452

л. ТОЛСТОЙ

есть следствие ума и образованности, следовательно, она свойственна
только образованным людям.
Все три кавказских рассказа Толстого опровергают это положение.
Храбрость не есть следствие образования и ума. Сама жизнь вырабаты­
вает в человеке это свойство. Храбрость формируется не теоретическим,
а практическим путем. В рассказах Толстого утверждается, что не всякая
жизнь порождает в человеке храбрость, а только такая, которая с ранних
лет приучает человека бороться с трудностями, преодолевать их. И как раз
обстоятельства жизни образованных людей не учат этому.
Кавказские рассказы, будучи связаны внутренне с автобиографиче­
ской трилогией по проблематике, тем не менее существенно отличаются от
нее. Проблема храбрости в скрытом виде присутствует и в автобиографи­
ческой трилогии как производная от главной проблемы — проблемы высо­
кого назначения и высоких устремлений человека. Но в кавказских рас­
сказах проблема храбрости становится главной. Это во многом и пред­
определило их идейное и художественное своеобразие.
Сюжет и композиция в трилогии обусловлены стремлением Толстого
раскрыть характер главного героя во всей его сложности и противоречи­
вости, показать закономерность его духовного развития. Рассказ об этом
движении и развитии героя и составляет суть повествования трилогии.
В кавказских рассказах герои даны сформированными. Здесь цель повест­
вования заключается в том, чтобы показать, как раскрывается в исклю­
чительных условиях уже сложившийся, сформировавшийся герой.
Человеческие характеры в кавказских рассказах обрисованы отры­
вочно. Они служат автору либо подтверждением его определенных теоре­
тических положений, либо материалом для тех или иных выводов. Дей­
ствиями, поведением героев тех или других рассказов Толстой либо под­
тверждает свои логические построения, либо из поведения этих людей
делает определенные теоретические выводы. Поэтому в кавказских расска­
зах характеры классифицируются, как в теоретическом труде: уясняется
их отношение к главному понятию, понятию храбрости. В рассказе «Набег»
это понятие сначала рассматривается теоретически, а затем и в художе­
ственных образах противоположного характера: и в образе капитана Хлопова, который является носителем истинной храбрости, и в образе пору­
чика Розенкранца, воплощавшем ложную храбрость. В «Рубке леса» Тол­
стой развивает тему, поставленную в «Набеге». Этот рассказ в значитель­
ной степени построен на противопоставлении солдат как носителей истин­
ной храбрости офицерам, которые во многих случаях наделены ложной,
физической храбростью.
В кавказских рассказах автор стоит на тех же идеологических пози­
циях, что и в автобиографической трилогии, которая создается именно
в это же время. Для себя лично он здесь выясняет тот же вопрос, что и
в трилогии, — как достигнуть совершенства.
Для того чтобы осуществить эту цель, человеку, с точки зрения Тол­
стого, необходимо обладать двумя качествами: богатством внутреннего,
духовного мира, а кроме того, — твердой волей и решительным характе­
ром. Только первое качество он находит в себе, а второе видит в народе,
в тех солдатах, с которыми общается. Следовательно, храбрость для Тол­
стого, как и для его главного героя, есть выражение лучших человеческих
качеств. Носители этого качества — в первую очередь солдаты. Поэтому
в военных рассказах Толстой рисует образы солдат как подлинных,
истинных представителей нации. Толстой показывает не храбрость вообще,
а храбрость русских солдат, храбрость русского человека.


СЕВАСТОПОЛЬ
ВЪ АВГУСТ* 1855 ГОДА,
z

i

в» различны*» положен«»». Один», с» подвязанной какой-то
веревочкой рукой, с» шинелью в» накндку на весьма грязной
рубахк, хотя хулой и бледный, сидкл» бодро в» средник телкгн и взялся было га шапку, увид&е» «Фанера, но потом»,
вспомнив», вЬрио, чтооиьраненый, сдкдал» вид», как» будто
только хоткль почесать голову. .Другой, рядом» ст ним», ле­
жал» на самом» анк повозки ; видны был« только лвк руки,
которым« он» держался за грядки повозия, и поднятый колким,
как» мочалы, мотаюшяся »»разные стороны. Третей, с» опух­
шим» липом» и обвязанной головой, на которой сверху торчала
солдатская шапка, сидкгь с» боку, спустив» ногв к» колесу, и,
облокотись руками на колким, дремал»« казалось. К» немуто к обратился прокзяпЙ офицер».
«—Должников» * крикнул» ой».
«— Яо ! отвечал» солдат» » открывай глаза и снимая Фу~
ражку, таким» густым» и отрывистым» басом», как» будто чсловкк» двадцать солдат» крикнули вмкстк.
бразец»?:
— Когда
погда ты ранен», орагец»
,
Оловянные, заплывай« глаза солдата оживились} ~г
■имхкь узналж-своосоиьыщшра.
-**
— Здрав! я желаем», вашбородй! ткм» же отрывистым» басомъ'лхроговорщдгхннго.
~ Гдк ныньче полк» стоить?
— В» Сиваетополк стояли, в» середу переходить хоткли,
боро.це !
— Куда?
— Неизвестно... должно. на CuetpHyJO, аашбородш! Ныньче,
вашбпрод!о, прибавил» он» протяжным» голосом» и иадквая
шапку : — уже скроет» палнть стал» , все больше с» бомбоьъ,
ажно й» бухту доносит», нынче так» бьет^ что бяда, ажно....

К‘

р

А'

1°

В» к»кц1 августа, йо большой ущелистой севастопольской
дорог!. между Думской (’) и Бахчисараем», шагом», в» гуП ПвелВляап стаем»* г» Сеяхстотмл.
СТОЙ м жаркой пыли, кхала офицерская твдЬжкацта особенная. /гО
больше нпгдк не остр-кчястья тедкжка, составляющая wfefio
среднее между жидовской брнчкой. русской повозкой « корзинтккр
—.............
- —........ .
ТцЙ» поеозкк. спереди, яа корточках», смд1л»денынмк»’, е»
яанконоя» сюртук! и сдкилвигенея совершенно мягкой. быв­
'
Дальше нельзя было слышать, что говорил» солдат»; яо «о
шей офицерской оуражяк . фххярговдшзнА.возжанв; сзади, на
аь»ражен'|ю его лица и нозы видно было, что ок», с» нккоторой
узлах» и вьюках», покрыты^кроллокыюйьшисаыот.идкл» nt-*
злобой стралахпцзго человкка, говорил» вещи неуткшмзедьны».
хогмый офицер» и» лктиой Шинели. ОФИЦер» был», сколько
Про!зж>й оФицер». поручик» Козельцов», бы.»»оф«»«ерь не
можно было заключит» о нем» в» сидячем» положен««, невы­
дюжинный. Он» был» нс «уьткх» , которые живут» тяк»-то
сок» ростом», но чрезвычайно широк», и не столько от» плеча
м-дйлаю« ь ПР;ол не’тгйланхт» того-то, потому что так» живут»
До плече, сколько от» груди до сзШны/Ом» бЫД^Широк» « пло­
-, 1^-ф*А
Ьлмнф
д
-------* друпе;
ок» дклал» все, чтб ему хотклось, а други
тен». Шея и затылок» были у него очки» развиты и напружены,
о-ёр'ч
вл»и —
< улияпи*« *—
—у
А клали.I. то
. >- —
.... —- и бмля у вкроны, чтг^йвф хорошо. Erojгак» называемой тв.пи
— перехввтл
перстватл »»«уедмпм
в» средин! туловища
у
..........о боглт4£^ьк**«*--«»»рлиы«^--аи^ хоро.щоу^
натура была довольно
«wo не было, ио и »живота тоже я« было; нанрозик», он» был»
—х. —
---------- —
.........
-nk<». вгральь “
на» гнтарк, говорил» очек» бойко в писал» весьма
скор!« худ», особенно—
в» л»гцк,
покрытом»
нездоровым»
желто­
' легко , особенно
беняо казенный
казенные бумаг
бумаги, на которые набил» руку и»
ватым» загаром». Лицо его было бы красиво, если бы ие ка­
>ГТ^<ЙЯ»ПШЛ11ПЯМ^1|1Д1
свою бьпносп^з^ь^еЖхХЗимы^адъютаитпм».
; но болке всего за
кая-то одутловост ь ж мягки* кестарчесхйн крупны« морщины,
_____
мкчагельиа была J*» натура сажолюбшюй знертй , которая, ''
е.вшакш«« я увелвчивавпня черты и даватшя всему лицу общее
грубости. Глаза у него были неболь- «усА хотя и божке ссего основанная на Кой нелкой£каровитостп,
'
сыряжекк», мссзкжести й
*"
oâsia. деже
ллже наглые:
тел» очень
очень густы«,
гхстые. Л
J. ол
была сама по ссбк черта ркзкая я по|»азительиая. У него было , ,
о
иав кар.е, чрезвычайно бойкза,
длже
наглые;усы
наглые;
усы
т,испй йтаммви елпл&ь | bl Я- L
|А /у одно м.г» ткх» сзнолюб«й , которй
«о не широк« я обкусанные; я iподбородок» и особенно скулы
—
покрыты 4ылм чрезвычайно кркпкой,
ркпкой, метой
частой х черной двух' ; «»жизнью и koi орое чаще всего развимРгси в» одних» м$ж- ’
ских» и особенно военных» кружках» | æ» ов» ие пожевал» <С X
дневной бородой. Офицер» был» раней» tu мал, осколком» в»
другапз выбора, как»!первенствовать или уннчтожатьса^рмчс
i î XJ
голову, «а которой сщ« до опт» пор» он» носил» повязку, и

теперь, чувствуя себя ужее» иедклю совершенно здоровым», из»
еяЧФероводьскаго госпиталя клал» к» полку, который стоял»
гдк-то там», откуда слышались выстрклы, — но в» самом» ли
Сеаастополк, ид Скверной или на Никерманк, он» еще ни от»
кого ке мог» узнтть хорошенько. Выстрелы уже слышались,
особенно иногда, хотда ие пкшали горы или доносил» актер»,
чрезвычайно ясно, часто и, казалось, близко: то как» будто
взрыв» потрясал» воздух» и невольно заставлял» вздрагивать,
то быстро друг» за другом» елкдовзли менке сильные звуки,
как» барабанная дробь, перебиваемая иногда поразительным»
гулом», то все сливалось в» какой-то пореклтываюнййся треск»,
яохожтй на громовые удары, когда гроза во всем» разгар! и
только что полил» лявень. Sei говорили, да и слышно было,
что бсттбардйроваиш «дат» ужасное. Офицер» погонял» деньщякя: ему, казалось, хотелось как» япжяо скорей вр«!хать.
ГЙагстрьчу ему шел» большой обоз» русских» мужиков», привозазших» яровзамт» в» Севастополь , н теперь шедийй оттуда,
наполненный больными и ранеными солдатами'Нг-окрыг»зы<меетггл, матросами Ды-чеоаык»-нечвтт-J возонтеоямиуВ^и, шыха>:аппгоа1»» и сполченцамиЬаыбсфмавгасОфйцерская повозка
должна была остановитьсяJjffiuCyuiuxnr1,1' пснудан«н13>мч> об.такк
*'^1-*№*н»ше*мгФб*а*м*, и оонцер», щурясь н морщась огь
пыдмйнаб
[набивавшейся ему в» глаза и умяЛГ липнувшей
длао*^»
—
V» озлобленным» равнодушия» смотр кд» на л
ных.» н ранены*»| || игд«цш'11!Ч1 мши ищ и.

5

— А »то сь кашей роты солдатня» слабый, сказал» демьщнк», оборачиваясь к» барину и, указывая на повозку, 1апал«вижнуп» уачг.чыми, в» »то время воровияашуюся съ ними!
На повпзк!, спереди, екдкл» боком» русею» бородач» в»
полрковой шляп! и локте«» придерживая кнутовище, связы­
вал*. кнут». Зя ним»в»телкг!тряслись «exoaivb пять солдат»,

самолюб«« было двигателем» даже его виутреиних» «гобуждеulk : он» сам» с» собой любил» яервепстьовать над» лк'льми,
с» которыми себя сравнивал».
— Каюке! очень буду слушать , чтб Л«йл»а f) болтает»!

-

■

*

i’H

(•) Во »■мгаеь арщЩжк» ttoaoti.
полуп₽>Ор*г«л»мв, полу**.
пмм>о. и**ы«»юг* солдга Ы»е»»а к*« «ш* npHttta.
пробормотал» поручик», ощущая кзшую-тп тяжесть зпдтш на
сердцк и туманность мыслен, оставленных» в» нем» оядом ь
транспорта раненых» и словами солдата, значен» которых» не­
вольно усиливалось и подтверждалось звуках« бомбардиро­
вания. — Смлшаая зяю Насхва.... Пошел», Николаев»! трогай
же.... Что ты заснул»! прибавиль он» нисколько ворчливо на.
двяьщкка . поправляя полы шинели.
Возней задергалась, Николаев» зачмокал» | а повозочка по­
катилась рысью.
Только покормим» минутку я сейчас», иыиьче вечером»,
дальше, сказал» офицер».

II.
Уже »уЬжал »» уляцу^ разваленных» остатков» каменных»
стки» татарскигь домов» Дуванкя, поручись Козельцов», быль
задержан» транспортом!, бомб» и ядер», шедши^т» въ Сева­
стополь и столпившихся на лорогк.
Два пкхотмых» солдата сндкли як самой пыли яа камнях»
разааленнаго забора , около дороги, я 4лн арбуз» с» хлкбоаг».
— Далече идет«, землячек»? сказал» один» из»ни\»,вережеаыяад хлкб», солдату , который, с» небольшим» мкшжлп.
за плечами, остановился около них».
В» роту идем» из» губерии , отвкчалт» создать, глядя •>»
сторону от» арбузам поправляя мкшок» за спиной. — Нм вот»,

Севастополь в августе 1855 года». Корректура с правкой Л. Н. Толстого.

,V-


454

л. ТОЛСТОЙ

Реализм автобиографической трилогии и реализм военных расска­
зов — в своей основе один и тот же, но в военных рассказах он применен
по-особому, в нем появились новые черты, новые свойства.
Капитан Хлопов выступает перед нами как человек безукоризненной
честности, непоколебимой храбрости, который сам не замечает ее и потому
не считает ее наличие своим достоинством. Выделяя устойчивые свойства
психики и характера своего героя, писатель трактует их как выражение
общих устойчивых свойств русского национального характера. Капитан
Хлопов соотнесен и со своей эпохой, и со своим народом, но соотнесен
только в этом плане. Этот образ создан приемом «генерализации». Приемы
детализации в кавказских рассказах вообще отходят на второй план.
В «Севастопольских рассказах» за русскими солдатами сохраняются
те же качества, но в дополнение к этому они характеризуются еще как
самоотверженные защитники родины. Поэтому в «Севастопольских расска­
зах» возникает проблема исторической и социальной судьбы России. В пе­
риод создания этого цикла писатель работал над проектом реорганизации
русской армии. Он прекрасно видел замечательные черты русского сол­
дата и утверждал, что русский солдат может быть гораздо более храбр,
чем он есть, если положение в армии изменится.
Характеристика офицерства царской армии у Толстого очень резкая.
В большинстве случаев для офицера главная цель «суть приобретение
денег. Средства к достижению ее — лихоимство и угнетение» (т. 4,
стр. 292).
Еще более сурово характеризует Толстой генералов. Генерал — это,
за редким исключением, «существо отжившее, усталое, выдохнувшееся,
прошедшее в терпении и бессознании все необходимые степени унижения,
праздности и лихоимства для достижения сего звания — люди без ума, об­
разования, энергии» (т. 4, стр. 293).
Из всех своих наблюдений и размышлений писатель делает вывод:
«великие перемены ожидают Россию, нужно трудиться и мужаться, чтобы
участвовать в этих важных минутах в жизни России» (т. 47, стр. 37).
Тема исторической судьбы России занимает существенное место уже
в «Севастопольских рассказах».
В рассказе «Севастополь в декабре», рисуя образ человека, впервые
приехавшего в Севастополь и жадно всматривающегося в то, что проис­
ходит здесь, Толстой рисовал образ всего русского народа в его отноше­
нии к Севастопольской эпопее.
Герой рассказа, именуемый «Вы», создал себе определенное представ­
ление о защитниках Севастополя, еще не побывав в городе. В этих его
представлениях много наивного и просто неправильного. И вот он вступил
на землю Севастополя, своими собственными глазами увидел всё, что там
происходит, и ему стало ясно, что то, что он увидел, не соответствует уже
сложившимся у него представлениям о героизме защитников Севастополя.
Ему кажется теперь, что в Севастополе нет никакого героизма, что здесь
какая-то суета и даже беспорядочность: «Первое впечатление ваше непре­
менно самое неприятное: странное смешение лагерной и городской жизни,
красивого города и грязного бивуака не только не красиво, но кажется
отвратительным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы,
суетятся, не знают, что делать» (т. 4, стр. 5).
Это говорит тот, кто сопровождает человека, впервые оказавшегося
в Севастополе. На самом деле такого героя в рассказе нет. На месте его
может оказаться всякий защитник Севастополя, как на месте «осматри­
вающего» — всякий действительно русский человек. Рассказ ведется от


Л. ТОЛСТОЙ

455

имени защитников Севастополя. Он адресован всем русским людям. Тема
рассказа: Россия и Севастополь. Отсюда его эпический размах.
Но к России принадлежали и те силы, которые породили героизм
Севастополя, и те, по вине которых герои севастопольской эпопеи оказа­
лись в трагическом положении. Рассказ содержит в себе и обличительный
элемент. В частности обличается официальная печать, создавшая ложное
представление о Севастополе и его защитниках. Жертвой ее в известной
мере становились все русские люди, с нею и ведет борьбу Толстой, пока­
зывая истинный героизм и истинных героев.
Голос «сопровождающего» разъясняет: откиньте свои ложные пред­
ставления о героизме, вглядитесь в лица защитников Севастополя, и вы
увидите в этих простых людях настоящих, подлинных героев.
Потом «сопровождающий» приглашает «приехавшего» совершить
с ним путешествие по городу, зайти во внутреннюю часть города, в госпи­
таль, побывать на 4-м бастионе.
Разворачиваются одна за другой картины города-фронта. Но это не
просто зарисовки, хотя бы и гениальные. Перед читателем всё время стоит
образ человека, всей душой любящего свою родину, стремящегося понять
происходящее у него на глазах. Поэтому картины героического поведения
защитников Севастополя в рассказе Толстого полны глубокого философ­
ского смысла. Они подводят читателя к такому выводу: «Вы ясно поймете,
вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, кото­
рые в те тяжелые времена не упали, а возвышались духом и с наслажде­
нием готовились к смерти, не за город, а за родину» (т. 4, стр. 16). И вот
почти последние слова рассказа: «Надолго оставит в России великие следы
эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский...» (там же).
Второй рассказ — «Севастополь в мае» — пронизан критическим па­
фосом. В рассказе сделан упор на теневые стороны. Но выделив их, Тол­
стой так построил рассказ, что тема героизма — основная для первого рас­
сказа— не снимается и даже не затушевывается. Теневые стороны, кото­
рые Толстой вскрывает во втором рассказе, не ставят под сомнение то, что
стало известно читателю из первого рассказа. В рассказе «Севастополь
в мае» показаны громадные недостатки в армии. Вот почему Толстой и
спрашивает: нужно ли было это говорить, нужно ли было вскрывать тене­
вые стороны, когда речь идет об армии, защищающей Севастополь?
В рассказе осуждается война как явление противоестественное, чуждое
человеческому разуму. Мотив осуждения войны проходит через весь рас­
сказ. Выдвигаются различные аргументы. Первый аргумент — природа.
Несколько раз Толстой возвращается к описанию природы. Всякий раз он
подчеркивает, что природа способна дать радость жизни всем людям,
а война отнимает ее у людей, приносит бедствия народам и человечеству.
Следовательно, война противоестественна.
Толстой видел одно из назначений человека в том, чтобы делать добро
другим людям. Война же, с его точки зрения, ожесточает человека, пре­
вращает его в убийцу. Это второй аргумент осуждения войны.
Из этого видно, что рассказ «Севастополь в мае», конечно, не чужд
пацифистских ноток.
Осуждая войну как явление, противное человеческой природе, Тол­
стой как художник подходил к пониманию, что существуют войны неспра­
ведливые и справедливые. По Толстому, войны первого рода люди, без­
условно, должны категорически осуждать. На войны второго рода они
должны смотреть как на суровую необходимость и, осознав это, соответ­
ственно вести себя на войне, проявляя мужество и героизм в защите ро­


456

Л. ТОЛСТОЙ

дины, отечества. Но бывают такие люди, которые к войне относятся как
к средству наживы и карьеры. Вступив в армию, они ведут себя недостойно,
фальшиво. В момент опасности они показывают свое подлинное лицо. Как
правило, храбрость свойственна не им, а людям, которых они презирают, —
раньше всего простым солдатам.
Они идут на войну не для того, чтобы получить награды и чины,
а сознавая, что в этой войне решается судьба России. В рассказе «Сева­
стополь в мае» со всей силой звучит героическая тема.
Тщеславие, за которое Толстой обличает аристократов, порождается
праздностью, оно не только губит их, но и является одной из причин войн.
Каждый тщеславный человек, с точки зрения Толстого, в своей потен­
циальной возможности — изверг и может стать на путь завоевателя:
«Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего
честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика
Петрушова и поручика Антонова и т. д., всякий из них маленький На­
полеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек
сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жало­
ванья» (т. 4, стр. 53).
Так осуждение войны сливается с осуждением аристократов.
Своих лучших героев Толстой всегда ведет по трудному жизненному
пути, чтобы дать им возможность испытывать свой характер, закалять
свою волю, совершенствовать свой разум. Отрицательных героев Толстой
ставил в трудные положения затем, чтобы они сами засвидетельствовали
свое ничтожество.
Установка на испытание человека труднейшими обстоятельствами
жизни выдвигает в творчестве Толстого тему — человек перед лицом
смерти. В рассказе «Севастополь в мае» она появляется впервые. В по­
следующих произведениях писателя эта тема займет чрезвычайно важное
место. По мысли Толстого, сущность человека раскрывается в решающие
моменты его жизни, но с наибольшей глубиной тогда, когда человек стоит
перед лицом смерти, когда он как бы подводит красную черту под своей
жизнью.
Этот прием Толстого становится одним из основных в плане разобла­
чения представителей господствующих классов. Отсюда вырастет замеча­
тельнейшая повесть Толстого «Смерть Ивана Ильича».
Вспомним описание смерти Праскухина: «Кого убьет — меня или Ми­
хайлова? Или обоих вместе? А коли меня, то куда? в голову, так всё кон­
чено; а ежели в ногу, то отрежут, и я попрошу, чтобы непременно с хлоро­
формом, — ия могу еще жив остаться. А может быть одного Михайлова
убьет, тогда я буду рассказывать, как мы рядом шли, его убило и меня
кровью забрызгало. Нет, ко мне ближе — меня. Тут он вспомнил про
12 р., которые был должен Михайлову, вспомнил еще про один долг
в Петербурге, который давно надо было заплатить; цыганский мотив,
который он пел вечером, пришел ему в голову; женщина, которую он лю­
бил, явилась ему в воображении, в чепце с лиловыми лентами; человек,
которым он был оскорблен 5 лет тому назад, и которому не отплатил за
оскорбление, вспомнился ему, хотя вместе, нераздельно с этими и тыся­
чами других воспоминаний, чувство настоящего — ожидания смерти и
ужаса — ни на мгновение не покидало его» (т. 4, стр. 48).
Вот всё, что мог вспомнить этот человек в те минуты, когда он стоял
на грани жизни и смерти. Таков незавидный итог его жизни.
Тему рассказа «Севастополь в мае» можно было бы сформулировать
так: война — бедствие для человечества и только тот достойно ведет себя


А. ТОЛСТОЙ

457

на войне, кто не думает извлекать из войны какую-нибудь выгоду, делать
на войне карьеру.
Каждый из трех «Севастопольских рассказов» — законченное и само­
стоятельное художественное произведение. В то же время мы должны рас­
сматривать все эти рассказы как единое целое. Они объединяются и те­
мой, и проблематикой, и некоторыми особенностями художественного
построения. Основная тема их — героизм русского народа. Но в каждом
рассказе эта тема решена по-своему, каждый рассказ вносит нечто новое
в решение этой темы.
Тема долга — вот тема последнего севастопольского рассказа. Она
решается в двух образах: Володи Козельцова и его старшего брата. Образ
Володи — это первая стадия решения темы, Володя лишь готовит себя
к выполнению долга, проходя через нравственные страдания и испытания.
И эта черта, будучи индивидуальной особенностью Володи Козельцова,
в то же время в той или иной мере, в том или ином виде является харак­
терным свойством всех защитников Севастополя — от генерала до солдата
при всем несходстве их положений. Каждый из них стремится к тому, чтобы
сохранить мужество в самый страшный час своей жизни, думает о том,
как выполнить свой долг. Следовательно, переживания Володи являются
переживаниями типическими.
Старший Козельцов уже обладает всеми теми качествами, которые еще
только старается выработать в себе его младший брат. В образе старшего
Козельцова тема долга представлена на более высокой ступени развития.
Характерен, скажем, такой момент. Оба брата погибают, но старший Ко­
зельцов погибает как герой, а Володя умирает незаметно. Умирая, старший
Козельцов спрашивает у исповедующего его священника, выбиты ли все
французы из Севастополя, и священник, чтобы успокоить его, говорит
неправду — что русские войска заняли свои прежние позиции. Козельцовстарший умирает как герой, и, умирая, он думает о том, чтобы и его млад­
шему брату выпало такое же счастье.
При всем том старшему Козельцову дана в рассказе суровая харак­
теристика. Он самолюбив, даже себялюбив, презрительно относится к дру­
гим, любит во всем брать верх. Он свысока смотрит на солдатскую массу.
Но к солдатам своей роты Козельцов относится с уважением, ценит их
как товарищей по оружию. Они также с уважением относятся к нему. Ни­
каких иных точек соприкосновения между Козельцовым и солдатской мас­
сой нет.
В первом рассказе, освещающем тему русского героизма в общем
плане, действуют одни герои. Там мы не видим людей, которые вели бы
себя недостойно.
Герои второго рассказа распадаются на два лагеря — на героев и тру­
сов, причем героизм в основном присущ солдатской массе, а трусость —
преимущественно офицерам-аристократам. В третьем рассказе такого деле­
ния на героев и трусов нет. Здесь перед нами — люди, исполняющие
свой долг. Этот долг исполняют и солдаты, и офицеры. К офицерам
Толстой относится здесь мягче, чем во втором рассказе. Это нахо­
дит своеобразное выражение в такой сцене: офицеры играют в карты,
в этой игре принимает участие и старший Козельцов. Между играющими
в карты возникает недоразумение, которое перерастает в скандал. Тол­
стой не доводит до конца описания этой сцены: «Но опустим скорее за­
весу над этой глубоко-грустной сценой. Завтра, нынче же, может быть,
каждый из этих людей весело и гордо пойдет навстречу смерти и умрет
твердо и спокойно...» (т. 4, стр. 96).


458

Л. ТОЛСТОЙ

В первом и во втором «Севастопольских рассказах» храбрость русских
воинов объясняется их патриотизмом. Патриотизм — это самая высокая
побудительная причина героического поведения. Но наряду с патриотиз­
мом есть еще чувство воинского долга, причем всякий офицер или солдат,
героически защищающий Севастополь из чувства патриотизма, наделен
вместе с тем и чувством долга. Но человек может вести себя героически,
храбро, и не выработав в себе чувства патриотизма, а выработав только
чувство долга. Одним словом, чувство долга как побудительная причина
героического поведения является низшей ступенью по сравнению с чув­
ством патриотизма. И поскольку в первых двух рассказах поведение сол­
дат и офицеров объясняется с этой точки зрения, постольку там чувство
долга выступает как низшее чувство в сравнении с чувством патриотизма.
Оно не осуждается, но и не поэтизируется. А в третьем рассказе поэти­
чески воспевается именно чувство долга: старший Козельцов героически
сражается с врагом из чувства долга, не ставшего еще патриотическим
чувством, но умирает как патриот.
Своеобразие проблематики третьего «Севастопольского рассказа» и
предопределило своеобразие его художественного построения. Тема ге­
роизма взята здесь как тема долга, а тема долга разрабатывается преиму­
щественно в психологическом плане: как формируется качество, необ­
ходимое человеку для выполнения его долга. Это и обусловило необходи­
мость выдвижения индивидуальных героев — братьев Козельцовых. И хотя
рассказ ведется преимущественно о судьбах этих двух героев, но интерес
читателя, его внимание приковано не к ним, а к тем событиям, в которых
они участвуют. В рассказе, в центре которого стоят два главных героя,
не исчезают и те два образа, о которых говорилось при характеристике
рассказа «Севастополь в декабре». Эти образы сохранены и в последнем
«Севастопольском рассказе», хотя они где-то глубоко скрыты и обнаружи­
ваются только к концу.
Таким образом общая тема «Севастопольских рассказов» — это эпиче­
ская тема: Россия и Севастополь. Образ повествователя — это образ пред­
ставителя защитников Севастополя, образ, под которым можно подразу­
мевать каждого из них.

3
В ноябре 1855 года Толстой приехал из Севастополя в Петербург,
где впервые встретился с представителями различных литературных кру­
гов. Он был окружен всеобщим вниманием.
Уже после появления первых его произведений для всех стало очевид­
ным, что в лице Толстого на литературную сцену вступил крупный талант,
писатель-новатор. Всё же тогда было еще не ясно, какую позицию он зай­
мет в происходящей и всё более обостряющейся литературно-политической
борьбе. Каждый из борющихся лагерей имел некоторые основания на­
деяться привлечь его на свою сторону. Вот почему его имя так часто фигу­
рирует в переписке и литературно-критических статьях тех лет.
Ожесточенная борьба за Толстого между либералами и революцион­
ными демократами разгорелась в 1856 году. В течение этого года критикилибералы напечатали о нем несколько статей весьма комплиментарного
характера. В самом конце года появилась замечательная статья Чернышев­
ского, не оставившего камня на камне в доказательствах либералов, что
Толстой своим творчеством подтверждает теорию «чистого искусства».
Борьба за Толстого — очень существенный момент в литературно-полити­


Л. ТОЛСТОЙ

459

ческой жизни той эпохи. Но при всем том она не имела сколько-нибудь
определяющего влияния на позицию Толстого. Он не примкнул ни к тем,
ни к другим, а шел своим особым путем, самостоятельно осмысляя решаю­
щие события эпохи, в центре которых он теперь оказался.
1856 год — существенная грань в развитии литературной и обществен­
ной деятельности молодого писателя. В этом году он завершает работу
над некоторыми произведениями, задуманными еще на Кавказе, в част­
ности над «Романом русского помещика». Окончательно отработав ряд
глав романа, он выпускает их под названием «Утро помещика». Произве­
дение это было отмечено Чернышевским как выдающееся достижение реа­
лизма Толстого. В том же 1856 году Толстой вступает в новую полосу
идейного развития — тогда серьезные перемены наметились в развитии
всей передовой русской литературы.
В 1855 году появляется диссертация Чернышевского «Эстетические
отношения искусства к действительности». В ней великий критик с мате­
риалистических и революционно-демократических позиций как бы подво­
дит итог достижениям предшествующего этапа развития русской литера­
туры и эстетической мысли и намечает пути дальнейшего движения их
вперед. В 1856 году выходит сборник стихотворений Некрасова, явившийся
крупнейшим достижением поэта. На протяжении всего 1856 года в «Совре­
меннике» Чернышевский печатал «Очерки гоголевского периода русской
литературы», первый из которых появился в декабрьской книжке журнала
за 1855 год. Как и знаменитая диссертация, «Очерки гоголевского периода
русской литературы» — произведение огромной исторической важности,
манифест реалистической литературы, вступающей в новую эпоху своего
существования. В том же 1856 году в письмах к Некрасову Чернышевский
решительно заявляет, что Некрасов способен «быть в поэзии создателем
совершенно нового периода» (XIV, 323), а в статье о Толстом называет
Толстого великой надеждой русской литературы. К 1856 году относится
и рецензия Чернышевского на «Стихотворения Н. Огарева», в которой
говорится о том, что литература должна создать образ нового героя. Не
называя имен писателей, которые способны сделать это, Чернышевский
утверждает (это место было исключено из окончательного текста статьи),
что такие писатели есть, что они «идут вперед, по всей вероятности пове­
дут за собою и литературу» (III, 847).
В 1856 году появляются «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина,
которые дали основание Чернышевскому сказать, что Щедрин, опираясь
на традиции Гоголя, сделал шаг вперед в сравнении с Гоголем в развитии
русского реализма.
К середине 50-х годов, в обстановке общественного подъема и под
воздействием критики революционных демократов, преодолевая временные
колебания в сторону славянофилов, выходит на широкую дорогу реалисти­
ческого творчества Островский: он создает такие шедевры своей драма­
тургии, как «В чужом пиру похмелье» и «Доходное место», а тремя годами
позже — «Г розу».
Вторая половина 50-х годов — расцвет
творчества Тургенева.
В 1856 году напечатан его роман «Рудин», в 1859-м — «Дворянское
гнездо», в начале 1860-го — «Накануне».
В противоположность большинству крупнейших русских писателей
Толстой во второй половине 50-х годов переживал творческий кризис.
И это объясняется его особой позицией.
Некрасов и Салтыков-Щедрин выступают в своем творчестве этих
лет в основном с позиций революционной демократии.


460

Л. ТОЛСТОЙ

Островский, не разделяя идеи революции, с полным сочувствием ри­
совал в своих пьесах растущий протест масс.
Тургенев как писатель в это время проявлял наибольший интерес
к таким личностям, которые являлись носителями самых передовых идей
эпохи.
Сочувственно изображая этих людей, он сам как общественный дея­
тель не только не примыкал к ним, но вступал в борьбу с ними. В эти годы
Тургенев тесно сближается с либералами и в конце концов в 1860 году
порывает с «Современником», вдохновителями которого были вожди рево­
люционной демократии — Чернышевский и Добролюбов.
В 50-е годы Толстой, подобно Тургеневу, одновременно и глубоко со­
чувствует положению крепостного крестьянства и озабочен судьбою дво­
рянства, при этом взгляды двух писателей далеко не совпадали. В отличие
от Тургенева, в общем остававшегося на позиции наблюдателя борьбы
вокруг крестьянского вопроса, Толстой стал непосредственным и самым
активным участником ее. Он стремился найти такое решение крестьян­
ского вопроса, которое могло бы послужить примером для всех дворян,
для самого правительства. При этом им руководила как забота об улучше­
нии положения крестьянства, так и забота об исторической судьбе дво­
рянства. Он хотел совместить несовместимое. Естественно, что все его
планы и намерения терпели крах.
Этим и объясняется тот кризис, который Толстой переживал. Суть
дела в том, что в противоположность тому же Тургеневу Толстой как
художник в качестве основных проблем выдвигал всегда те проблемы, ко­
торые определяли его собственное жизненное поведение. Тургенев сделал
главными героями своих лучших романов Инсарова и Базарова, людей,
внутренне далеких от него.
Для Толстого это было совершенно невозможно.
Первые произведения Толстого пронизаны критическим пафосом
к моральным устоям дворянства. Толстому представлялось, что лучшие
из дворян найдут свое спасение в сближении с простыми людьми, с наро­
дом. Вера в здоровые нравственные и духовные основы народа — вторая
существенная черта творческих устремлений молодого Толстого.
Толстой считал, что задача духовного сближения с народом будет раз­
решена лучшими представителями дворянства лишь при том условии, если
они в корне изменят свой образ жизни. Согласно его представлениям,
помещик должен был трудиться вместе с крестьянами, заботиться не
только о своем, но и в не меньшей степени об их благе. В «Романе рус­
ского помещика», задуманном еще в 1852 году, он и намеревался пока­
зать деятельность помещика, поставившего перед собой именно такую
цель и приступившего к ее реализации. Этот роман был назван догмати­
ческим произведением, которое, по мысли писателя, должно было являться
своего рода практическим руководством для гуманных помещиков. Харак­
терно, что именно на 1856 год приходится наиболее напряженная работа
над романом. Толстому так и не удалось закончить его. Не написал Тол­
стой и последней части «Четырех эпох развития» — «Молодости». По всей
видимости, замысел ее слился с замыслом «Романа русского помещика».
В обоих произведениях решались одни и те же вопросы.
Говоря о неуклонном подъеме творчества Толстого с момента его вы­
ступления в литературе и вплоть до 1856 года, следует иметь в виду нара­
стание в его произведениях критического пафоса по отношению к дворян­
ству и всё более и более глубокое раскрытие психологии простых людей
и образа их жизни.


Л. ТОЛСТОЙ

461

В 1856 году Толстой создает два произведения, в каждом из которых
одно из указанных начал достигает наиболее высокого для всего его
творчества пятидесятых годов уровня: в «Юности» — критический пафос
по отношению к дворянской морали, а в «Утре помещика» — изображение
народа.
Завершая работу над «Романом русского помещика», Толстой, с одной
стороны, как бы подводил итоги тем идейным и художественным иска­
ниям, которые нашли отчетливое выражение в его работе над автобиогра­
фической трилогией и военными рассказами, а с другой — вступал в сле­
дующую фазу своего развития. Новые тенденции в его творчестве
определялись самим характером русской социально-исторической действи­
тельности того периода, хронологическими границами которого являются
окончание Крымской войны и начало революционной ситуации 1859—
1861 годов.
Указанный период был для Толстого одним из наиболее слож­
ных и трудных на всем протяжении его литературной и общественной дея­
тельности. Редко когда впоследствии испытывал он на себе такое сильное
давление идеологии и жизненных интересов помещичьего класса. Именно
после возвращения из Севастополя у него начался своеобразный роман
с «бесценным триумвиратом» (Анненков, Дружинин, Боткин), в основном
закончившийся в 1859 году.
«Утро помещика» — этапное произведение. В связи с появлением его
Чернышевский заметил, что Толстой умеет переселяться в душу поселян.
Продолжая метафору Чернышевского, можно было бы сказать, что, пере­
селяясь в душу поселян, иначе сказать крестьян, Толстой увидел в ней
такие свойства, которые со всей очевидностью показывали невозможность
союза между помещиком и крестьянином. Замысел романа сложился
у Толстого еще до возвращения из Севастополя. Выводы же, к которым
он пришел в нем, окончательно определились только в результате поездки
в Ясную Поляну летом 1856 года. Эти выводы оказались в решительном
противоречии с позициями самого Толстого как помещика, еще не желав­
шего уступать своих «прав». Естественно, что при таких обстоятельствах
писатель не мог прямо и непосредственно продолжать линию, наметив­
шуюся в «Утре помещика».
Толстой всегда остро ощущал потребности эпохи. Это распростра­
няется и на тот период, о котором здесь идет речь, что подтверждается
и его перепиской тех лет, и художественным творчеством, в частности та­
кими произведениями, как повесть «Два гусара» (1856) и рассказ «Лю­
церн» (1857).
Первое произведение является началом длительной борьбы писа­
теля с идеологией либерализма, а второе — с фальшивой и лживой
буржуазной «цивилизацией» и «демократией».
Во второй половине 50-х годов Толстой неоднократно возвращался
к работе над ранее задуманными «Казаками». И это — одно из свиде­
тельств того, что проблема единения лучших представителей дворянства
с народом попрежнему волновала его.
Повесть «Утро помещика» представляет собою важнейшее достижение
всей русской литературы в разработке образа народа. Ко времени вступ­
ления Толстого в литературу передовые русские писатели добились зна­
чительных успехов в этом отношении. Не надо, однако, забывать того
обстоятельства, что еще Белинскому приходилось доказывать право писа­
теля делать героями своих произведений наряду с представителями гос­
подствующих сословий людей низших званий, в частности мужиков. Вели-


462

Л. ТОЛСТОЙ

кой заслугой Гоголя Белинский считал то, что свое творческое внимание
он обратил на народную массу, на «толпу», как выражался критик.
Критики либерального лагеря, в первую очередь Дружинин и Аннен­
ков, высказывались в том духе, что крестьяне не являются выразителями
общенациональных начал и что, следовательно, на материале крестьянской
жизни нельзя создать типических образов.1 Эту мысль Анненков разви­
вал в статьях о Николае Успенском и Помяловском, а Дружинин — в статье
о популярном в то время в России английском писателе Краббе. Лживые
и реакционные теории критиков-либералов опровергались всем ходом раз­
вития русской литературы. Передовые русские писатели всегда видели
в крестьянине человека, представляющего свою нацию в определеленный
исторический период ее жизни наравне с лучшими людьми, принадлежа­
щими к другим сословиям. Именно — наравне. Крестьянин есть равно­
правный человек, которому доступно всё человеческое, — такая мысль про­
водится даже в лучших произведениях литературы 40-х годов, посвящен­
ных народу.
Толстой идет по пути своих предшественников, но он идет гораздо
дальше их. Для него вопрос стоит не так, что и крестьянин есть человек,
а так, что человек есть прежде всего крестьянин, т. е. тот, кто трудится,
и является в первую очередь человеком. В произведениях Толстого кре­
стьянин становится как бы своеобразной мерой для оценки человеческой
личности.
Толстой в сравнении, например, с Тургеневым проник более глубоко
в сущность крестьянской жизни и крестьянского мира не потому только,
что превосходил его своим талантом, а главным образом потому, что за­
нимал иные, отличные от тургеневских, общественно-политические пози­
ции, к тому же опираясь в изображении крестьян на свой опыт делового
общения с ними в период, непосредственно предшествующий отмене кре­
постного права.
В самом деле, сопоставим «Утро помещика» с рассказом Тургенева
«Хорь и Калиныч». В тургеневском рассказе крестьянин Хорь наделен
незаурядным умом, способностью задумываться над вопросами, недоступ­
ными часто и людям из привилегированных сословий. В образе Хоря рас­
крыты громадные потенциальные возможности народа. Но Хорь живет
в исключительных, не характерных для крепостного крестьянства усло­
виях. Поставив своего героя в эти условия, Тургенев выполнял одно из
важнейших требований эстетики революционных демократов. Белинский
призывал передовых писателей для изображения лучших свойств народа
прибегать к такому приему, который и осуществлен Тургеневым в рассказе
«Хорь и Калиныч».
Толстой в «Утре помещика» достигает еще больших результатов,
рисуя образы рядовых представителей крестьянства в обыкновенных для
них условиях жизни. Образ крестьянина Чуриса, так высоко оцененный
Чернышевским, с неменьшей силой, нежели образ Хоря, воплощает в себе
замечательные черты русского национального характера. Чурис не рассуж­
дает на темы, не имеющие прямого отношения к его собственной жизни.
Сила его ума, благородство натуры и твердость характера открываются
нам в разговоре крестьянина с помещиком.
1 Показательно, что при восторженном отношении к Толстому вообще, Анненков
дал отрицательную оценку повести «Утро помещика», назвав ее «вещью довольно по­
средственной» (Письмо Е. Я. Колбасина к Тургеневу. «Тургенев и круг „Современника“»,
Изд. «Academia», М.—Л., 1930, стр. 298).


Л. ТОЛСТОЙ

463

Л. Н. Толстой.
Фотография. 1861.

Во время своего пребывания летом 1856 года в Ясной Поляне Толстой
с необычайной отчетливостью понял, в чем состоит источник непримиримо
враждебного отношения крепостного крестьянства к помещичьему классу.
Он признал, что крестьяне правы в этой своей ненависти, что они будут
правы даже и тогда, когда перережут помещиков. По мнению Толстого,
если это случится, вина будет лежать на самих же помещиках: значит они
не удовлетворили справедливых требований крестьян. Толстой считал, что
крестьянское восстание — вещь вполне возможная. Но он надеялся на то,


464

Л. ТОЛСТОЙ

что его можно избежать, если правительство и помещики пойдут на опре­
деленные уступки крестьянам. Эту противоречивую мысль он высказывал
в своих письмах и дневниках. Отпечаток ее лежит на «Утре помещика»,
на образах его основных героев, на глубоком понимании писателем обще­
ственных конфликтов, а также на наивном, в конечном итоге реакционном,
представлении о возможности их устранения. Все планы Нехлюдова об
установлении «дружеских» отношений между помещиком и крестьянином
жизнь разбивала в прах. В крестьянах, с которыми он встречался, чувст­
вовалась сдержанная сила и затаенный гнев, как будто ждущие момента
для того, чтобы взорваться. «Утро помещика» рисует такой глубокий кон­
фликт психологий двух противоположных миров, крестьянского и поме­
щичьего, который не мог иначе разрешиться как только столкновением их.
Но Толстой, будучи еще очень прочно связан с жизненными позициями
и идеологией дворянства, искал всяческие меры для предотвращения кре­
стьянского восстания. Он не мог в это время дальше работать над обра­
зом крестьянского мира в его столкновении с миром помещичьего класса,
так как реалистический путь создания образа русского крестьянства всту­
пил в решительное противоречие с классовыми предрассудками и симпа­
тиями писателя.
Толстой равно не мог отступить от реализма в изображении деревни,
как и порвать со своими классовыми позициями.
Одновременно с Толстым реалистические принципы изображения на­
рода, в частности крестьянства, развивали Некрасов и Салтыков-Щедрин.
Образы крестьян у Некрасова и Салтыкова-Щедрина свободны от недо­
статков, свойственных образам Толстого. Некрасов и Салтыков-Щедрин
показывали крестьян в столкновении с помещиком, с чиновником, с куп­
цом, с кулаком, с попом — со всеми его угнетателями. Это объясняется
характером отношения Некрасова и Салтыкова-Щедрина к основным со­
циально-историческим конфликтам эпохи. Они сходились с Толстым в том,
что оценивали растущие противоречия между помещичьим классом и кре­
стьянством как почву, которая может породить крестьянское восстание.
Но тогда как Толстой направлял свои усилия на то, чтобы найти пути и
средства для, так сказать, мирного улаживания конфликта, Некрасов и
Салтыков-Щедрин всеми силами стремились поднять в крестьянстве спо­
собность к революционным действиям.
В «Утре помещика» развитие и углубление толстовского реализма
сказывается как в образах крестьян, так и в образе помещика. Нехлюдов
пытается разобраться в основном вопросе эпохи — в вопросе о взаимоотно­
шениях помещика и крестьянина — и в понимании его обнаруживает боль­
шую силу ума, трезвость мысли, умение бесстрашно смотреть в глаза
истине, как бы она горька для него ни была, чем его предшественник
Николенька Иртеньев. Слабость Николеньки в годы юности состояла в том,
что его поведение не соответствовало тем правилам и требованиям, кото­
рые он сам же намечал для себя и предъявлял к себе. Слабость Нехлю­
дова в другом — он плохо знает жизнь крестьян, которую решил изменить.
Представления о жизни у того и другого не соответствуют ее истинному
содержанию. Их развитие и совершается по линии преодоления этого не­
достатка.
Помимо «Утра помещика», Толстой завершил в 1856 году работу над
«Юностью», написал «Метель» и «Двух гусаров».
Рассказ «Метель» представляет серьезный интерес прежде всего
с точки зрения уяснения особенностей метода психологического анализа
у Толстого.


Л. ТОЛСТОЙ

465

Рассказ «Записки маркера» был написан еще в 1853 году и тогда же
отправлен в «Современник», в котором и был опубликован в первой
книжке за 1855 год. Цензура согласилась на опубликование рассказа лишь
после изъятия из него целого ряда мест. Полный текст рассказа был на­
печатан в 1856 году, возможно, после произведенной дополнительной
правки.
В «Записках маркера» ставится одна из центральных проблем твор­
чества Толстого — проблема воспитания человека. Герой рассказа—чело­
век с большим запасом внутренних, духовных сил, с чистой душой и чи­
стыми помыслами. Он оказывается, как и все лучшие герои Толстого,
в среде, которая губительно действует на всё, что есть в нем хорошего.
Возникает конфликт, аналогичный тому, который лежит и в основе авто­
биографической трилогии. Но тогда как герой автобиографической трило­
гии находит в себе необходимые силы для того, чтобы бороться за разви­
тие собственной личности, герой рассказа «Записки маркера» гибнет,
оказавшись не в силах противостоять пагубно на него действующей среде.

4
В мае 1856 года Толстой получает отставку по службе в армии и
уезжает в Ясную Поляну. Встретившись лицом к лицу с крестьянами и
с их жизнью, он понял, как наивны были его представления о деревне. Он
понял также и то, что сам сильно переменился с того момента, когда не­
сколько лет назад в связи с поездкой на Кавказ покинул деревню. Необ­
ходимость освобождения крестьян от крепостной зависимости для него
теперь — очевиднейшая истина.
В Ясной Поляне Толстой составляет письмо на имя председателя
Департамента законов Государственного Совета Блудова. Письмо это —
важнейший документ для изучения взглядов Толстого на крестьянский
вопрос.
Но значение его этим не исчерпывается. Оно помогает уяснению
существенных особенностей творчества писат? .я
этот период, его взгля­
дов на русский национальный характер.
Крестьяне отвергли проект Толстого об ич освобождении, хотя он как
помещик шел на большие уступки. Он не мог не задуматься над тем, по­
чему всё это происходит. Сначала ему показалось, что крестьяне не пони­
мают того блага, которое он им предлагает «Не хотят свободу», — запи­
сал он 4 июня (т. 47, стр. 79). Но прошло пять дней, и он увидел
ошибочность своего вывода. 9 июня он писал: «Крестьяне по своей
всегдашней привычке к лжи, обману и лицемерию, внушенной многолет­
ним попечительным управлением помещиков, говоря, что они за мной
счастливы, в моих словах и предложениях видели одно желание обмануть,
обокрасть их. Именно: они твердо убеждены, что в коронацию все кре­
постные получат свободу, и смутно воображают, что с землей, может быть,
даже и со всей — помещичьей; в моем предложении они видят желание
связать их подпиской, которая будет действительна даже и на время сво­
боды» (т. 60, стр. 65).
Приведенный отрывок — великолепный комментарий к «Утру поме­
щика».
Характеристику крестьянской психологии Толстой начинает с уста­
новления недоверия крестьян к помещику, объясняя само это недоверие
экономическими отношениями между поместной усадьбой и крепостной


466

Л. ТОЛСТОЙ

деревней. Интерес Толстого к крестьянскому вопросу, желание практи­
чески разрешить его применительно к собственному имению, таким обра­
зом, способствовали тому, что он лучше узнавал жизнь и народ. Ему ста­
новилось ясно, что крестьяне не только не доверяют помещику, но и не­
навидят его, готовы при удобном случае расквитаться с ним. Вопрос о том,
нужно или не нужно освобождать крестьян от крепостной зависимости,
для Толстого теперь не стоял вовсе. Его волновал другой вопрос: как их
освободить — с землей или без земли? Он считал бесспорной истиной то,
что земля — собственность помещиков. С его точки зрения, следовать
исторической справедливости — значит освободить крестьян без земли.
Характерно, однако, что он беспокоится не о том, чтобы убедить крестьян
в отсутствии у них прав на землю, но о том, чтобы освободить их с зем­
лею. Он выставляет самый убедительный для помещичьего класса довод:
не отдадите землю — будет восстание, а если оно будет, то не крестьян
вините, а самих же себя и правительство. «И кончится тем, что нас пере­
режут»— вот неопровержимый аргумент (т. 60, стр. 89).
Для Толстого русский народ одновременно и кроткий, и революционно
боеспособный. Основанием для утверждения, что он кроток, служат дей­
ствительно присущие ему черты отсталости и социальной запуганности.
Толстой не мог подняться до рассмотрения этих черт народа как явлений,
исторически сложившихся и, следовательно, преходящих, ибо, стремясь
сблизиться с народом, он хотел видеть в нем только хорошее, привлека­
тельное. Помимо того, его собственные идеологические позиции диктовали
ему идеализацию отсталости и забитости крестьянства. К выводу же о том,
что в народе заложена возможность вступить на путь революционных дей­
ствий, Толстой приходил в результате глубокого анализа его условий
жизни и психологии.
В начале 1857 года Толстой выехал за границу, где находился около
полугода. Он побывал в Германии, во Франции, в Швейцарии, значитель­
ную часть времени провел в Париже.
Буржуазно-демократические «свободы» при всей их лживости и лице­
мерности позволяли ему с еще большей ясностью, нежели раньше, ощу­
тить весь ужас положения в России. С другой стороны, лживость и лице­
мерность буржуазных «свобод» укрепили в нем отрицательное отношение
к политической деятельности.
Критическое оружие Толстого в борьбе с капитализмом впервые от­
тачивалось в странах Западной Европы, во время его первого загранич­
ного путешествия. История с бродячим музыкантом послужила сюжетом
для рассказа «Люцерн», который Ленин называет первым, когда перечис­
ляет произведения Толстого, выражающие одновременно и его ненависть
к капитализму, и борьбу с ним с позиций «вечных истин».
В середине 1857 года Толстой возвратился в Россию, которая теперь
производила на него еще более мрачное впечатление: «В России скверно,
скверно, скверно. В Петербурге, в Москве все что-то кричат, негодуют,
ожидают чего-то, а в глуши тоже происходит патриархальное варварство,
воровство и беззаконие. Поверите ли, что, приехав в Россию, я долго бо­
ролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привы­
кать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей
жизни» (т. 60, стр. 222). В подтверждение своих мрачных мыслей Толстой
приводит ряд случаев, имевших место в течение всего одной недели: ста­
рая барыня на улице избила свою прислугу; становой пристав предложил
Толстому привезти воз сена, иначе угрожал наказать одного его крестья­
нина; чиновник избил 70-летнего старика только за то, что тот нечаянно


Л. ТОЛСТОЙ

467

Вид на усадьбу Ясная Поляна. Фотография. 1908.

«зацепил за него»; бурмистр Толстого, надеясь угодить ему, послал под­
выпившего садовника босиком по жнивью стеречь стадо и радовался, что
ноги садовника покрылись ранами. Аналогичные записи встречаются и
в дневнике писателя. 6 августа: «Противна Россия. Просто ее не
люблю». 8 августа: «Прелесть Ясная. Хорошо и грустно, но Россия про­
тивна, и чувствую, как эта грубая, лживая жизнь со всех сторон обступает
меня. Зорина прибили на станции, я хотел заступиться, но Василий объ­
яснил мне, что для этого надо подкупить Доктора. — И много такого он
говорил мне. Бьет, сечет» (т. 47, стр. 150).
Совершенно очевидно, что в письмах и дневниках Толстого речь идет
о России официальной, о ее общественном и государственном строе. К на­
роду русскому любовь его не уменьшилась, а возросла. Толстой еще за­
долго до поездки за границу задумывался над вопросом о несовершенстве
социально-политического строя в России.
Критика существующих порядков исходила в то время от представите­
лей разных лагерей. Не говоря уже о революционных демократах во главе
с Чернышевским, с критикой выступали и славянофилы, и либералы-за­
падники. Стремясь разобраться в политической обстановке, Толстой про­
являл живой интерес к различным общественно-политическим группиров­
кам и к их деятельности.
К славянофилам Толстой относился отрицательно, у него есть лишь
несколько более или менее сочувственных о них замечаний, в частности
о их взглядах на семейный быт. Иногда ему казалось, что они выгодно
отличаются от либералов-западников любовью к своему, к русскому. Но
эти отдельные сочувственные замечания о славянофилах не характерны
для позиции Толстого, которая ни в чем не соприкасалась с их позицией.


468

Л. ТОЛСТОЙ

Критическое отношение к славянофилам усиливается и возрастает по
мере того, как Толстой лучше узнает положение дел в России. Неудачную
попытку договориться с крестьянами об их освобождении он рассматри­
вает как самое убедительное доказательство полной несостоятельности
теоретических построений славянофилов. В письме к Н. А. Некрасову и
И. Ф. Горбунову от 12 июня 1856 года содержатся такие строки: «Уж
поговорю я с славянофилами о величии и святости сходки мира. Ерунда
самая нелепая. Я Вам покажу когда-нибудь протоколы сходок, которые
я записывал» (т. 60, стр. 69).
Толстой отмечает два главных и основных порока в мировоззрении и
общественно-политическом поведении славянофилов: первый тот, что они
цепляются за прошедшее, второй — что не знают народа.
Характерны следующие его высказывания о славянофилах:
«Одно из главных зол, с веками нарастающих во всевозможных про­
явлениях, есть вера в прошедшее. Перевороты геологические, историче­
ские необходимы. — Для чего строят дом в 1856 году с греческими колон­
нами, ничего не поддерживающими?» (т. 47, стр. 68).
«Славянофилы мне кажутся не только отставшими, так что потеряли
смысл, но уже так отставшими, что их отсталость переходит в нечестность»
(т. 60, стр. 156).
Иным было отношение Толстого к либералам-западникам. Главных
представителей этого лагеря — Дружинина, Боткина и Анненкова — он
именует «бесценным триумвиратом». Он часто пишет к ним письма, во­
сторженно отзывается о них в письмах к другим лицам. Принято думать,
что в течение определенного времени он даже находился под их большим
влиянием. Это не соответствует действительности. Толстой всегда сохра­
нял свою самостоятельную позицию. Его внимание к либералам, как уви­
дим дальше, свидетельствует лишь о том, что он рассчитывал найти в них
поддержку в своих попытках противодействовать обострению политической
борьбы в литературе и обществе. Поездка в Западную Европу способство­
вала усилению его критического отношения к существующим порядкам,
утвердила на позиции отрицания политики. Несомненно, что в лице либе­
ралов он надеялся найти единомышленников только в этом вопросе и ни
в чем другом. Интересно, что с середины мая и по конец октября
1856 года, когда Толстой находился в Ясной Поляне, он написал всего два
небольших письма Дружинину, а Боткину и Анненкову — ни одного.
Другим адресатам Толстой написал за это время около двух десятков пи­
сем. Интересно и другое — в письмах к Дружинину ни слова не говорится
о том, что так волновало Толстого, об его отношениях с крестьянами. Он
не находил нужным обсуждать с ним эту тему, а касался только литера­
турных вопросов.
Будучи в Ясной Поляне, Толстой не хотел писать либералам о том,
как идут его дела, так как жизнь беспощадно опровергала всё то, о чем
они говорили ему в Петербурге и Москве. Он так и пишет Е. Ковалев­
скому: «Как я занялся делом в подробности и увидел его в приложении,
мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Пе­
тербурге от всех умных людей об эманципации. Когда-нибудь расскажу
вам все и покажу журнал моих переговоров с сходкой. — Вопрос стоит
вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше? (ведь мы хотим
сделать лучше, чем во Франции и Англии), а как решить скорее?» (т. 60,
стр. 89). Под «умными» здесь разумеются либералы. В другом месте, на­
зывая Боткина, Анненкова и Дружинина своими литературными друзьями,
Толстой сознается, что «умные разговоры» с ними наскучили ему (т. 60,


Л. ТОЛСТОЙ

469

Башни въездных ворот в усадьбу Ясная Поляна. Фотография. 1908.

стр. 147). «Гиль» — это в первую очередь беседы Толстого с Кавелиным,
ум которого он еще совсем недавно называл «прелестным». Вскоре он
станет для него олицетворением тупости.
Из этого ясно, что уже в середине 1856 года Толстой знал подлин­
ную цену либералам. И тем не менее в течение ряда лет, вплоть до
1859 года, он внешне находится с ними в дружеских отношениях, рассмат­
ривает их в известной степени как своих идеологических союзников. Ему
в этот период казалось, что политика начинает подчинять себе и губить
искусство и что последнее, подчинившись политике, вырождается и гибнет.
Он считал, что необходимо обрести прочные опоры, непоколебимые убе­
ждения для защиты искусства. Прежде всего с этой стороны и интересо­
вали его либералы. Но Анненков, например, мало устраивал его и в этом
отношении, ибо, как ему казалось, он жадно следил за современностью,
боясь отстать от нее. «Вообще надо вам сказать, — писал он Боткину и
Тургеневу осенью 1857 года, — новое направление литературы сделало то,
что все наши старые знакомые и ваш покорный слуга сами не знают, что
они такое, и имеют вид оплеванных» (т. 60, стр. 233—234). Только от
Дружинина Толстой в восторге. «Дружинин также умен, спокоен и тверд
в своих убеждениях... Дружинин непоколебим» (там же). У Дружинина
он, по его словам, отдыхает.
Так выглядят либералы, в частности Дружинин, в письмах Толстого.
Несколько иначе характеризуются они в его дневниках:
7 ноября 1856 года: «вечером Дружинин и Анненков, немного тяжело
с первым».
8 ноября: «Был у Дружинина и Панаева, редакция „Современника*
противна».


470

Л. ТОЛСТОЙ

13 ноября: «в 4-м часу к Дружинину, там Гончаров, Анненков, все
мне противны, особенно Дружинин» (т. 47, стр. 98—99).
В дневниках содержатся и восторженные отзывы о либералах, прежде
всего о том же Дружинине, но всё же отрицательных оценок и количе­
ственно больше, и, кроме того, они весомее, значительнее.
Чем же объяснить такое расхождение между высказываниями Тол­
стого о либералах в его письмах, с одной стороны, и в дневниках —
с другой?
Думается, что дело тут в следующем: в письмах Толстой говорит не
столько о действительном содержании деятельности либералов, сколько
о том, какую роль, с его точки зрения, она должна была играть. А в днев­
никах он оценивает их конкретные поступки и действия. И эти оценки
глубоко проницательны. Толстой, например, присутствует при разговоре
Дружинина с Григоровичем и потом делает такую запись в дневнике:
«Дружинин не уважает достоинства человека в своих отношениях с Григо­
ровичем» (т. 47, стр. 200). Сам Толстой иногда оказывался в положении
Григоровича, встречаясь с Дружининым. Он отмечает, что Дружинин
однажды уклонился от разговора с ним, вообще невнимателен к нему.
Толстой констатирует высокомерие Дружинина, его равнодушие к людям,
к тому, что происходит вокруг него.
Наиболее сложным было отношение Толстого к революционным де­
мократам. Он, конечно, не мог не осуждать их политической деятельности.
Но тогда как либералов Толстой презирает за их бесполезность для обще­
ства, в революционных демократах он видит серьезную угрозу будущему
России. Толстому, безусловно, была ясна связь между ростом в народной
массе недовольства существующим положением и деятельностью револю­
ционных демократов. С представителями либеральной идеологии он считал
возможным вступать в союз, а представителей революционной демократии
рассматривал как своих прямых политических противников. При всем том
в революционных демократах он чувствовал большую силу. Он восхищался
статьями Белинского о Пушкине, в его дневниках мы встречаемся с востор­
женными записями о Чернышевском.
Эта двойственность позиции Толстого в отношении к революционным
демократам понятна. Революционные демократы — истинные деятели
своей эпохи, подлинные защитники народа. Толстой так или иначе должен
был почувствовать это. Но он не только не мог сойтись с ними, но не­
избежно должен был считать их своими противниками: его отношение
к политической деятельности было противоположно позиции революцион­
ных демократов в этом вопросе.
Вторая половина 50-х годов — время, когда самые различные слои
населения, в особенности крестьянство, а также различные общественнополитические группировки ожидали более или менее значительных пере­
мен в жизни страны. Тогда много говорили о будущем России. Этого
вопроса не могли обойти ни славянофилы, ни либералы. Присматриваясь
к ним, Толстой не мог не заметить, что как те, так и другие нисколько
не озабочены судьбою и будущим русского народа. Они не знают ни его
самого, ни его потребностей. Славянофилы выставили своим знаменем
общину, показав при этом себя людьми, которые не только не думают
о развитии народного самосознания, но всё делают для того, чтобы
воспрепятствовать его росту. Толстой прекрасно понимал это. В июле
1856 года, находясь в Ясной Поляне и повседневно общаясь с крестьянами,
он писал в своем дневнике: «Община до такой степени стеснительна, что
всякий член ее, ежели только он немного выходит из животного состояния,


Л. ТОЛСТОЙ

471

стремится выйти из нее» (т. 47, стр. 189). Либералы вообще хотели пред­
ставить дело таким образом, что речь может идти только о частных
исправлениях существующих общественных и экономических порядков.
К тому же необходимость этих исправлений они мотивировали не столько
потребностями самой русской действительности, сколько тем, что она
должна стать одинаковой с западноевропейской. Толстой отметил это
устремление либералов и высмеял их.
Толстой задумывался и над общественным идеалом революционных
демократов, но не понял и не принял его. В ноябре 1856 года, уже воз­
вратившись из Ясной Поляны в Петербург, он сделал такую запись
в своем дневнике: «Есть два либерализма — один, который желает, чтобы
все люди были равны мне, чтобы всем было так же хорошо, как мне,
другой, который хочет, чтобы всем было так же дурно, как мне. Первый
основан на нравственном христианском чувстве, желании счастья и добра
ближнему, другой—на зависти, на желании несчастья» (т. 47, стр. 199).
Заметим, что для Толстого в это время «либерализм» имел не тот нега­
тивный смысл, который приобрел позже, а был равнозначен требованию
серьезных изменений жизни в интересах народа. Он не без гордости
заявляет, приехав в Ясную Поляну, что настроен очень «либерально».
Так вот, под первым «либерализмом», т. е. таким, который заинтересован
в том, чтобы уравнять бедных с богатыми, он разумеет свою собственную,
по сути дела утопическую, реакционную программу, рассчитанную на
установление союза барина и мужика, а под вторым — революционную
демократию. Об этом с достаточной ясностью говорит сопоставление при­
веденного места из дневника с письмом к Некрасову от 2 июля 1856 года.
В указанном письме Толстой нападает на то положение в эстетике рево­
люционных демократов, которое требовало от реалистической литературы
гнева и возмущения против отрицательных явлений действительности.
Некрасов написал Толстому, что литература тем лучше будет выполнять
свой долг, чем больше будет злиться: «И когда мы начнем больше злиться,
тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою
родину».1 Сознательное отрицательное отношение революционных демо­
кратов к помещичьему строю в целом Толстой пытался истолковать как
неискреннее, не свойственное людям, находящимся «в нормальном положе­
нии». Требование революционных демократов лишить помещиков их со­
стояния и за этот счет повысить благосостояние народа он расценивал
как желание сделать одинаково несчастными всех — и богатых, и бедных.
В определении будущего позиции Толстого отличались от позиций
и славянофилов, и либералов.
Толстой был противником всякой догмы, хотя нередко и проповедовал
различные догматические учения. «Ум, который я имею и который люблю
в других, — тот, когда человек не верит ни одной теории; проводя их
дальше, разрушает каждую и, не доканчивая, строит новые», — так писал
он в июле 1857 года в «Записной книжке» (т. 47, стр. 212). От этого он
никогда не отказывался. Ему хотелось самому лично всё испытать, во всем
убедиться. Это в сильнейшей степени отразилось на поисках им идеала.
По возвращении из-за границы Толстой иногда был склонен думать,
что от всех невзгод, даже при отсутствии идеала, можно укрыться в мире
искусств и поэзии. Тут, по его мнению, можно было не видеть ни стано­

1 Н. А. Некрасов, Полное собрание сочинений, т. X, Гослитиздат,
стр. 284.

1952,


472

Л. ТОЛСТОЙ

вого, даже от помещика требующего взятку, ни бурмистра, который рас­
правляется с крестьянами. Характерно, что этим словам предшествуют
следующие: «... в России жизнь постоянный, вечный труд и борьба
с своими чувствами» (т. 60, стр. 222). Эти слова коренным образом про­
тиворечат утверждению, что мир искусства может послужить убежищем
от всех социальных невзгод. Таким образом, в одном и том же письме
Толстой высказывает два положения, каждое из которых взаимно исклю­
чает другое. Нет ничего поэтому удивительного в том, что спустя при­
мерно два месяца Толстой осудил свою мысль об уходе в мир искусства.
В письме к своей родственнице графине А. А. Толстой он писал: «Вечная
тревога, труд, борьба, лишения — это необходимые условия, из которых не
должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек. Только
честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что назы­
вают счастьем» (т. 60, стр. 230). Нельзя не заметить, что мысль о труде
во втором письме прямо перекликается с аналогичной мыслью в первом, и
выражены они в сходных словах. Тем не менее во втором письме осуждено
одно из положений первого письма, в нем Толстой сознается, что в его
взглядах на жизнь произошла перемена, Он отрекается от мысли
устроить счастливый и честный мирок, в котором «можно было бы спокойно,
без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку» (т. 60,
стр. 231). Он формулирует в этом письме представление о подлинно чело­
веческой жизни; «Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться,
ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно
бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость» (там же).
В первом письме он пытался так или иначе определить идеал. Ему тогда
казалось, что, не имея возможности представить себе идеал как развитие
реальной действительности, человек может создавать его независимо от
действительности, уходить в мир фантазии. Теперь он думает, что на
такой путь становиться нельзя, что такой путь может вызвать безразличие
к тому, что делается в мире. Взамен осужденного идеала он не выдвинул
во втором из двух названных писем иного, который бы представлялся
ему более совершенным.
Вопрос об идеале затрагивается и в письме Толстого к Боткину и
Тургеневу (октябрь 1857 года). Он рассказывает своим адресатам, что,
возвращаясь из-за границы, по дороге домой «строил планы будущей
жизни». Он сообщает, что придумал себе «далекую от действительности
прекрасную жизнь», но тут же отказался от нее, так как наткнулся на
«тяжелую действительность». Ему осталось одно из двух: «карабкаться
вверх по этой грязи или идти в обход». Он сознается, что нередко «выби­
рал обход: философия (не изучаемая, а своя нелепая, вытекающая из
настоящей душевной потребности), религия такая же и искусство, послед­
нее время, вот были мои обходы». Толстой, конечно, не точен, утверждая,
что для него характерны были именно «обходы». Но они всё же были,
и то, что он понимал это, свидетельствует о том, что и «обходы» исполь­
зовались им для движения к высокой цели. Сказав про «обходы», он
спешит добавить, что больше не будет прибегать к их помощи, что этим
ничего не достигнешь, так как «тяжелая, нелепая и нечестная действитель­
ность не случайность, не досадное приключение именно со мною одним,
а необходимый закон жизни» (т. 60, стр. 232).
Признание силы и могущества действительности звучит здесь как
отказ от движения к идеалу, минуя действительность. Но идеал не форми­
руется. Пока только намечаются в самой общей форме пути и средства
его достижения: бесстрашное исследование действительности, неустанный


л. толстой

473

труд, смелое стремление к высокой цели через преодоление ошибок и
заблуждений.
Всё же и в дальнейшем Толстой не смог прямо двигаться к идеалу.
Он и впоследствии пользовался «обходами», которые были несколько
иными по своей природе. Иногда мысленно он создавал такой идеал,
на осуществление которого явно не надеялся. Об этом свидетельствует его
письмо от 14 апреля 1858 года опять-таки к А. А. Толстой. В письме
рассказывается о том, с каким настроением он ехал в Ясную Поляну и
какое настроение создалось у него, когда он приехал на место. Письмо это
одновременно полно грусти и надежды. Ему грустно потому, что он никак
не может найти душевного равновесия. Но он не отчаивается его найти,
глубоко верит в это. По дороге его пугало предстоящее одиночество, от
этого ему становилось «все грустнее и грустнее». Когда же он приехал
в деревню, то ему показалось, что он вдовец, потерявший недавно семью.
«И действительно, это семейство моего воображения жило там». Он жа­
леет своего старшего сына, жену, которая «была славная, хотя странная
женщина». «Вдовцом» называл он себя в том смысле, что его мечты, пред­
ставления об идеале умирают раньше, чем он даже попытается осуществить
их. Важно, что Толстой признает наличие у него такого идеала, который
не находит подтверждения в действительности; важно, что, ощущая
потребность в идеале, он не может создать его, опираясь на реальную
действительность. Так опять возникает надобность в «обходе», т. е. в со­
здании неосуществимого идеала. Толстой обращается к своей адресатке:
«... научите, что делать с собой, когда воспоминания и мечты вместе
составят такой идеал жизни, под который ничто не подходит, все стано­
вится не то, и не радуешься и не благодаришь бога за те блага, которые
он дал, а в душе вечное неудовольство и грусть» (т. 60, стр. 260).
Но зачем же нужен был Толстому такой идеал? Почему он, понявший
непреложную силу законов жизни, не мог отмести его?
Перед ним вставал этот вопрос: «Бросить этот идеал — скажете вы. —
Нельзя. Этот идеал не выдумка, а самое дорогое, что есть для меня
в жизни».
Однако, написав эти слова, Толстой тут же, видимо, снова задумался
над тем, как ему быть с его неопределенным, неясным для него самого
идеалом. И он пишет дальше: «Иногда приходит в голову отслужить по
всему панафиду, да тогда уж других молитв в душе не останется»
(т. 60, стр. 260).
Толстой вырабатывал свой идеал, никогда не забывая о реальной
исторической действительности. Он жаждал такого идеала, который выра­
жал бы его духовные потребности и при этом соответствовал бы реальному,
подчиненному определенным закономерностям ходу жизни. На этом пути
он встречался с непреодолимыми для него трудностями, перед которыми,
однако, не отступал. Исходя из своего понимания действительности, он
пытался так или иначе сформулировать свой идеал, затем соотнести его
с тою же действительностью, что позволяло выяснить его односторонность,
ошибочность, неосуществимость (отсюда требование права на достижение
цели через преодоление ошибок: «надо рваться, путаться, биться, оши­
баться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать. ..»). При­
знавая всякий раз в том или ином виде сформулированный идеал несо­
стоятельным, он тем не менее не отказывается от новых попыток создать
его. Так и следует понимать выражение: идеал — это «в душе вечное
недовольство и грусть». Вот почему, сказав, что ему иногда приходит
мысль, не лучше ли отслужить «панафиду» по идеалу, раз нет возможности


474

Л. ТОЛСТОЙ

достигнуть такого, который бы удовлетворял его, он продолжает, что и
такой идеал выбросить нельзя, надо добиваться того, чтобы заменить
несостоятельный истинным. Даже несостоятельный идеал он отказывается
признать выдумкой. Для него это «самое дорогое» в жизни не в том
смысле, что он не может расстаться с ним, а в том, что добыл его вели­
кими трудами и сможет превзойти только новыми громадными усилиями.
Поиски идеала, страстное желание определить его диктовались Тол­
стому заинтересованностью в судьбе народа и отвращением к «застарелой
мерзости и лжи». Трудности, которые он встретил на этом пути, коре­
нятся прежде всего в том, что не была еще расторгнута его связь с поме­
щичьим классом, и также в отрицательном отношении к политической
деятельности. Но именно потому, что, думая об идеале, Толстой всегда
помнил при этом о народе, он в поисках идеала никогда не порывал
с реальной действительностью, ибо всякое отступление от нее вело к заб­
вению истинного положения народа.
Таким образом, между тем пониманием идеала, которое было у Тол­
стого, и тем, которого придерживались либералы, лежит целая пропасть.
Решительно расходился Толстой с либералами и в оценке общественного
назначения искусства.
И либералы, и Толстой часто говорили о «примиряющей роли» искус­
ства, о том, что искусство должно возбуждать не злобу, а любовь к жизни.
Казалось, что либералы и Толстой говорят об одном и том же. На самом
деле речь шла о разных вещах. Навязывая искусству «примиряющую
роль», либералы рассчитывали добиться того, чтобы оно внушало мысль
о социальном мире между классами-антагонистами, обходило социальные
противоречия и конфликты. Критики-либералы в своих статьях искажали
смысл выдающихся произведений русской литературы. Так, например,
Дружинин в статье о «Военных рассказах» Толстого и «Губернских очер­
ках» Салтыкова-Щедрина извращает и то, и другое произведение. Дружи­
нин пишет, что Щедрин является прекрасным знатоком русской действи­
тельности и потому-де отрицательные явления он изображает не как
типические, а как единичные. По мысли Дружинина, Щедрин, обличая
отдельных взяточников, в целом с любовью рассказывает о мире чиновни­
ков. Дружинин дал совет Щедрину глубже присмотреться к этому миру,
он уверен, что в нем можно найти таких же хороших людей, каких нашел
Толстой в военном сословии — среди офицеров и солдат: «В гражданской
провинциальной деятельности откроются герои превосходного и худого
свойства, свои Хлоповы, Розенкранцы, Козельцовы, Вланги, Гальцыны,
Праскухины. . . Вместо анализа первого ощущения под пулями, мы увидим
рассказ о первом ощущении при расследовании какого-нибудь преступле­
ния; вместо поэтических ночей на биваке, пойдут ночлеги в деревнях и
селах, посреди новых лиц, товарищей по занятию, поселян и чиновников,
честных служителей Фемиды и зловредных крючкотворов».1
Своей статьей Дружинин хотел сбить с толку и читателя, и самого
писателя. Невозможно было поверить, чтобы Щедрин понравился Дружи­
нину. Однако дружининская статья — по своему тону похвальная. Ругать
Щедрина было опасно. Так можно было раскрыть свое подлинное суще­
ство, которое либералы усиленно маскировали. Но в статье Дружинина
Щедрин истолковывается таким образом, что выглядит либералом. Дру­
жинин пользуется явно демагогическими приемами.
1 А. В. Дружинин, Собрание сочинений, т. VII, СПб., 1865, стр. 256.


л. толстой

475

Фальшивой и лживой является также статья Дружинина о романе
Гончарова «Обломов». Дружинин дает весьма высокую оценку этому
роману, говорит об обломовщине, о необходимости преодолеть ее. Затем
делается такой поворот: обломовщина выражает-де собою сущность рус­
ского национального характера, его духовную незрелость; следовательно,
к Обломову нужно относиться как к ребенку, его необходимо любить; пре­
одолевать обломовщину — значит из ребенка превращаться во взрослого
человека.
В итоге Дружинин звал не к борьбе с обломовщиной, а к примирению
с ней, он совершенно извращал глубокий социальный смысл образа
Обломова.
Толстой считал, что искусство имеет своей целью заставить человека
любить жизнь; представляя же отрицательные явления как положитель­
ные, оно изменяет своему призванию. Являясь противником крестьянского
восстания, он, в отличие от либералов, не призывал литературу не заме­
чать общественных противоречий. Напротив, с его точки зрения, социаль­
ного мира тем скорее можно добиться, чем глубже будут обрисованы те
причины, благодаря которым крестьянин ненавидит помещика. Толстой
оказывался на позициях утопизма, когда он говорил о будущем, объявлял
возможность заключения союза между барином и мужиком. Когда же он
переходил к изображению современной ему действительности, а это всегда
было главным в его деятельности, он твердо стоял на позициях реализма.
В связи с этим у Толстого принципиально иное отношение к классическим
произведениям русской литературы, чем у либералов. Он очень высоко
ценил «Обыкновенную историю» Гончарова, «Доходное место» Остров­
ского, ценил их за те именно достоинства, которыми они в действитель*
ности обладали. Так, например, Толстой указывал на такие недостатки
в пьесе Островского «Доходное место», устранение которых не ослабило бы
критического пафоса этого произведения, а углубило бы его.
Свою безжизненную теорию либералы пытались подкрепить творче­
ством крупнейших писателей, в том числе и Толстого. Анненков утвер­
ждал, что его произведениям чужды «пятна современности». Либералы,
написавшие ряд статей о Толстом, оказались неспособными определить
сущность его таланта, на что и указал в своей статье Чернышевский.
В рассуждениях о том или ином писателе они обходили эпоху, к которой
он принадлежал, народ, который его породил. В связи с этим они были
лишены даже возможности поставить вопрос о том, чем данный писатель
обогатил национальную или мировую литературу.
Суждения Толстого о литературе и искусстве развивались в другом,
прямо противоположном плане. Он считал, что литература ставит и решает
именно те вопросы, которые являются главными для данного народа и
в данную эпоху его исторической жизни. Художник, с его точки зрения,
не имеет права оставаться в стороне от той деятельности, которою занят
весь народ. «Нет человека, который бы мог обойти матерьяльную сторону
жизни, а у нас она — мужики, также как англичанину банк» (т. 47,
стр. 190—191). Искусство должно сообщать человеку нечто важное,
именно его касающееся, иначе оно будет просто не нужно ему. А для того
чтобы оно исполняло эту роль, художник обязан знать жизнь своего на­
рода, быть в постоянном контакте с эпохой. «Романы учат знать людей»
(т. 47, стр. 193), — напоминает себе Толстой в тот же период, а это был пе­
риод его дружеских отношений с «бесценным триумвиратом». Он требует
от художника постоянного труда, непрерывных усилий, направленных на
то. чтобы разобраться в окружающем мире. Работая, художник узнает


476

Л. ТОЛСТОЙ

лучше мир и людей, он делает благо и себе, так как познание мира совер­
шенствует его, и другим людям, так как помогает им познавать и мир, и
самих себя.
Толстому чужд эгоизм, в какой бы жизненной сфере он ни про­
являлся, тогда как эстетика и этика либералов грубо эгоистична. Исход­
ным пунктом всех суждений Толстого является идея о высоком назначе­
нии человека, о том, что человек всеми своими помыслами и действиями
оправдывает свое призвание, лишь делая добро людям. При этом он сам
должен испытывать счастье. Если же этого нет — значит, он не вырабо­
тал в себе качеств, необходимых человеку, который достоин этого звания.
Филантропическую деятельность, идущую вразрез с истинными побужде­
ниями ума и чувств, Толстой решительно отвергает. Отвратительно
получается, когда человек, в духовном и нравственном отношении невзыска­
тельный к самому себе, не обладающий значительными духовными потреб­
ностями и запросами, начинает, жертвуя собою, делать добро другим лю­
дям. Ничего, кроме лжи и лицемерия, из этого получиться не может.
Вспомним, с какой ядовитостью описан в «Юности» друг Николеньки
Иртеньева — Нехлюдов и всё его лицемерное «логическое семейство».
Человек обязан сосредоточиваться прежде всего на самом себе, на своем
собственном духовном мире, развитие и совершенствование которого ока­
жется невозможным без участия в делах общих, без потребности служить
людям, обществу, народу, человечеству. Человек обязан достигнуть такого
положения, чтобы, думая о себе, он непременно думал и о других. Толстой
боролся не за то, чтобы человек, не чувствуя в себе этой потребности,
служил своим ближним, а за то, чтобы он вырабатывал в себе такое мироотношение, которое бы не позволяло ему не служить им.
Этика Толстого своими существенными сторонами соприкасается
с этикой революционных демократов, с их учением о разумном эгоизме.
В обоих случаях утверждается, что человек бывает лично счастлив, когда
он не пренебрегает счастьем других людей, заботу о нем считает своей
первейшей обязанностью. Этика Толстого, как и этика революционных
демократов, одной своей стороной повернута против той проповеди о ве­
ригах долга, которая звучала, например, со страниц романов и повестей
Тургенева. Толстой и революционные демократы, признавая, что человек,
отдавая всего себя служению другим людям, остается в каком-то опреде­
ленном смысле «эгоистом», отстаивали полноценность его чувств и пере­
живаний, духовное богатство его личности. Другой своей стороной этика
Толстого и этика революционных демократов повернуты против этики
тех же самых либералов, этики грубого эгоизма и индивидуализма.
Отмечая сходство этики Толстого с этикой революционных демокра­
тов, ни в коем случае нельзя забывать об их глубоком различии. Револю­
ционные демократы, говоря о выгодах для человека одновременно отстаи­
вать свое счастье и счастье других людей, о невозможности иным путем
добиться своего собственного счастья, признавали тем самым единство
интересов угнетенной массы, коллективность в борьбе за эти интересы.
По существу они материалистически решали вопрос, делая упор именно
на массе, на ее праве бороться за счастье, под которым они пони­
мали прежде всего материальные условия жизни. Толстой иное разумел
под счастьем. Отправным пунктом его рассуждений на эту тему в 50—70-е
годы была забота о счастье гуманного дворянина. В представлении Тол­
стого этот последний, стремясь к собственному счастью, естественно пони­
мает под ним не материальные блага, а гармонию своего духовного мира;
лишь в поисках этой гармонии он приходит к мысли, что ее невозможно


Л. ТОЛСТОЙ

477

достигнуть, не сделав счастливыми других людей, от него зависящих и
переживающих материальные тяготы. В противоположность этике револю­
ционных демократов в этике Толстого вопрос о материальном благе воз­
никает как производный от других вопросов. В связи с этим этика Тол­
стого отрицает борьбу людских масс за преобразование общественного
строя, провозглашая основной задачей преобразование духовного мира
отдельного человека. В определении путей достижения человеческого
счастья — главный пункт расхождения между этикой Толстого и револю­
ционных демократов.
Этика непосредственно связана с эстетикой, что всегда подчеркивал
Толстой. В своих суждениях об искусстве и литературе он ставит перед
художниками как одну из важнейших задач — задачу изображать жизнь
народа одновременно и в реальном положении его, и в стремлении к высо­
кому идеалу, но самый путь достижения последнего при этом мыслится
туманно, расплывчато, противоречиво, в целом неверно. Эстетика Толстого
имеет прямое сходство с эстетикой революционных демократов раньше
всего в истолковании изображения реального положения народа и духов­
ной жизни человека. Толстовское понимание задач искусства и литера­
туры в то же время в существенных пунктах противостоит пониманию их
революционными демократами. Например, Толстой считал, что художник
не должен делать предметом изображения гнев народа против угнетате­
лей; революционные демократы, напротив, настаивали на том, что
в этом — одна из главных задач художника.
Толстой всегда оставался противником такого искусства, которое мо­
билизует людей на политическую борьбу. Но особенно активно выступал
он против него во второй половине 1850-х годов: в то время крестьянское
восстание стояло в порядке дня, а он всеми силами старался предотвра­
тить его. И хотя либералы были для него и во второй половине 50-х го­
дов неизмеримо более далеки, чем революционные демократы, он вступает
в «союз» с первыми для того, чтобы нападать на вторых. При этом он
полностью сохраняет свою особую, самостоятельную позицию, в сущности
противоположную позиции либералов.

5
Толстой почти во всех своих выдающихся произведениях вел беспо­
щадную борьбу с либералами. Ленин видел в этом одну из его великих
заслуг.
Повесть «Два гусара», написанная в 1856 году, — едва ли не первое
произведение, в котором Толстой выступил с критикой идеологии либе­
рализма. Эта повесть внешне не связана с основной линией творчества
Толстого 50-х годов. Герои повести — отец и сын Турбины — внутренне
далеки от писателя, хотя отцу он явно отдает предпочтение. Лучший
герой Толстого — это человек большого интеллекта, глубоко не удовлетво­
ренный собою и всем окружающим. Отношение его с эпохой всегда очень
сложное. Он является одновременно и продуктом, и судьей ее. Думается,
этим и объясняется один из принципов изображения Толстым лучшего
своего героя: не столько герой раскрывается через эпоху, сколько эпоха
через героя. В повести «Два гусара» Толстой применяет иной, прямо
противоположный принцип. Здесь его интересуют прежде всего особенности
двух эпох, типическими представителями которых выступают старший и
младший Турбины.


478

Л. ТОЛСТОЙ

В рассказе о старшем Турбине отсутствует его обобщенная характе­
ристика, рассказ о Турбине-младшем именно с нее начинается. Старший
Турбин и не обличается и не поэтизируется. Он — уродливое явление
прошедшей эпохи, но вместе с тем и величественное. Он то, что называется
«широкой натурой», которая, однако, управляется не разумом, а стра­
стями. Это-то и породило как достоинства Турбина-отца, так и недостатки.
У него не было никакой определенной цели в жизни, и это, конечно, не
могло импонировать Толстому. Отмеченная особенность старшего Турбина
не дала возможности развиться хорошим задаткам, заложенным в его
натуре. С другой стороны, эпоха, которую Толстой называет наивной, не
привила старшему Турбину узкого практицизма. Он — праздный, но сво­
бодный человек. Поэтому Толстой снисходителен к нему. Иначе он отно­
сится к сыну, изображая его нередко сатирическими красками. Обобщен­
ная его характеристика понадобилась для того, чтобы со всей ясностью
и отчетливостью выставить его отрицательные черты. Он погублен своей
эпохой. Натура его по своим возможностям, видимо, мало чем отличается
от натуры отца. В повести указывается на наследственную даровитость
младшего Турбина, на его умственные способности. Героями повести не
случайно являются отец и сын: подразумевается, что это два человека
с одинаковыми возможностями, живущие в разные эпохи и потому ока­
завшиеся совершенно разными.
Сущность характера того и другого героя раскрывается в параллель­
ных эпизодах. Первый из них: игра в карты. Турбин-отец отнимает у шу­
лера деньги, чтобы возвратить их проигравшемуся корнету Ильину. На­
сколько отец благороден, настолько же сын его мелочен и ничтожен.
Он играет в карты с вдовушкой, за которой ухаживал когда-то его отец,
и выигрывает у нее тридцать два рубля с полтиной ассигнациями. Второй
эпизод: свидание. В поведении Турбина-отца, встретившегося с моло­
денькой в то время вдовушкой, сказалась необузданность и сила его ха­
рактера; в поведении Турбина-сына, который решил поухаживать за хоро­
шенькой дочкой постаревшей вдовушки, — трусость и ничтожество. Здесь
в ироническом, даже сатирическом плане дана та ситуация, которая позже
будет разработана Тургеневым в «Асе» уже без всякой иронии.
Тип либерального деятеля сразу стал Толстому в общем ясен и не­
приятен, как только он столкнулся с ним. Его раздражала вся та шумиха,
которая была поднята вокруг вопросов, связанных с крестьянской рефор­
мой. С присущей ему проницательностью и требовательностью от человека
предельной искренности он не мог не заметить, что все славословия либе­
ралов— сплошное лицемерие. В его представлении деятельная натура —
это человек, который не доволен прежде всего самим собою, взыскателен
к самому себе. От либералов же так и несло самодовольством. Ему каза­
лось, что тип либерала вызван к жизни именно предреформенной эпохой.
Отсюда — и суровая ее критика. Так возникает параллель между двумя
Турбиными. У Толстого появляется интерес к истории. Одна из причин
обращения его к эпохе 1812 года состоит в том, что она представлялась
ему такой, когда для развития умственных интересов людей были от­
крыты более широкие просторы. В «Двух гусарах» об этом сказано еще
недостаточно определенно, а в набросках романа о декабристах — реши­
тельно и категорически. Так устанавливается преемственность между
этими двумя произведениями. Повесть «Два гусара»—первое звено, веду­
щее к замыслу «Войны и мира».
Теперь становится очевидным то обстоятельство, что проблематика
«Двух гусар» находится в прямой связи с проблематикой «Утра поме­


Л. ТОЛСТОЙ

479

щика», автобиографической трилогии и военных рассказов. В «Двух гуса­
рах» либерализм осужден Толстым с тех самых позиций, которые слу­
жили для него основанием при создании образа деятельной натуры, близ­
кой и родственной ему самому. Образ этот проходит через автобиографи­
ческую трилогию, военные рассказы, «Утро помещика», где он достигает
ясности и силы.
Во второй половине 50-х годов Толстой проявлял усиленный интерес
к вопросам эстетики. Его внимание занимали главным образом два во­
проса: о месте искусства в общественной жизни и об отношении искусства
к действительности. В свете той позиции, на которой он стоял в эти годы,
интерес его к указанным проблемам вполне понятен.
Рассказ «Люцерн» (1857) и повесть «Альберт» (1857—1858)
являются своего рода художественными трактатами об искусстве.
«Люцерн» написан от имени князя Нехлюдова, путешествовавшего
по Европе. В основу рассказа положен действительный случай, описанный
самим Толстым в письме к Боткину от 26 июля 1857 года. В рассказе
подчеркнуто, что случай этот гораздо значительнее событий, о которых
пишут историки, и что их обязанность записать его «огненными, неизгла­
димыми буквами».
Князь Нехлюдов шел по набережной и увидел певца, поющего
песенки. Толпа людей жадно слушала его. Она была преображена искус­
ством певца, полностью захватившего и самого рассказчика.
«Все спутанные, невольные впечатления жизни вдруг получили для
меня значение и прелесть. В душе моей как будто распустился свежий
благоухающий цветок. Вместо усталости, рассеяния, равнодушия ко всему
на свете, которые я испытывал за минуту перед этим, я вдруг почувство­
вал потребность любви, полноту надежды и беспричинную радость жизни.
Чего хотеть, чего желать? сказалось мне невольно, вот она, со всех сто­
рон обступает тебя красота и поэзия. Вдыхай ее в себя широкими пол­
ными глотками, насколько у тебя есть силы, наслаждайся, чего тебе еще
надо! Всё твое, всё благо...» (т. 5, стр. 8).
Публика, с жадностью слушавшая певца, осталась неблагодарной, ни­
как не вознаградив его за то наслаждение, которое от него получила. Бо­
лее того, она стала издеваться над ним, когда он обратился с протянутой
шапкой. В рассказе дважды повторяется почти одна и та же фраза:
«Толпа загоготала от радостного смеха».
Неблагодарность людей к художнику, давшему им наслаждение
искусством, равнодушие к человеку, безразличие к его судьбе есть след­
ствие антигуманистического начала в буржуазном обществе, возникшего
как результат испорченности людей, которые замыкаются в себе
и остаются безразличными к человеку.
Рассказ «Люцерн» примечателен еще и тем, что в нем впервые опре­
деляются основные признаки того, что мы называем «толстовщиной» —
вера в «вечный дух», в «вечные нравственные начала». Когда В. И. Ленин
пишет в своих статьях о толстовщине, то первым в ряду тех произведений,
в которых сказалась она, назван «Люцерн». Ленин пишет: «В „Люцерне0
(писано в 1857 году) Л. Толстой объявляет, что признание „цивилиза­
ции“ благом есть „воображаемое знание“, которое „уничтожает инстин­
ктивные, блаженнейшие первобытные потребности добра в человеческой
натуре“. „Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель,—
восклицает Толстой, — Всемирный Дух, проникающий нас“».1
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 30.


480

Л. ТОЛСТОЙ

Толстой решительно отвергает буржуазные «свободы», ибо они губят
искусство, ибо «равенство», провозглашенное в буржуазном обществе,
является мнимым и лицемерным. В самом деле, восклицает Толстой, какое
тут равенство, если «лакей одет лучше певца и безнаказанно оскорбляет
его», если всякий, у кого есть деньги и чины, может презирать тех, у кого
их нет.
Основная проблема рассказа «Люцерн» — искусство и общество.
Судьба художника, бродячего певца и музыканта, не служит предметом
самостоятельного повествования. Он приходит неизвестно откуда и ухо­
дит неизвестно куда. Рассказ начинается задолго до его появления и про­
должается после того, как он «скрылся в темноте». Бродячий музыкант —
лишь пример бесчеловечного отношения буржуазного общества к искус­
ству.
«Люцерн» построен на материале западноевропейской капиталистиче­
ской действительности. Толстой ставит названную проблему в общем
плане — в плане раскрытия враждебности капитализма искусству. Поэтому
рассказ перерастает в памфлет громадной обличительной силы. Художник,
бродячий певец и музыкант, изображенный в рассказе «Люцерн», стоит
как бы вне того социального, в корне враждебного ему мира, с которым
он лишь временами сталкивается. В силу этого его натура более или менее
цельная. Он нищий, часто бывает голоден, но он всё-таки чувствует отно­
сительную независимость от мира, который так жестоко с ним обходится.
Когда ему отказывают в вознаграждении за его песни, он благодарит лю­
дей, которые ему ничего не дали, и спокойно уходит в другую сторону.
Он обвиняет не их, а себя. Если люди не откликнулись, не поблагодарили
его за его песни, значит сила его искусства недостаточно велика. Так вы­
соко стоит этот человек. Так безразличен он к миру, который губит всё
лучшее ради наживы; так верит он в силу искусства.
Повесть «Альберт» строится иначе. Она основана на материале рус­
ской жизни, к которой Толстой относится хоть и очень критически, но не
так, как к капиталистическому миру Западной Европы, целиком отвергае­
мому. Самый материал повести, следовательно, обязывал писателя пере­
нести центр внимания с изображения объективной действительности, как
это было в «Люцерне», на художника, его психологию. В «Люцерне» глав­
ная тема — «искусство и общество», а побочная — «общество и худож­
ник». В «Альберте» — наоборот.
Герой повести «Альберт», замечательный музыкант, не принимает
зла окружающего его мира. Он удаляется в мир мечты, создаваемый си­
лою фантазии, силою искусства. Этим миром он радует и самого себя, и
людей, с которыми соприкасается. Но, создав свой особый мир, нисколько
не похожий на тот, от которого он отрешился, художник не может про­
жить без этого последнего. Возникает конфликт между художником и
обществом. Художник независим от мира действительного в своих мыслях,
но в конкретных действиях, в повседневной жизни он не может обойтись
без него. Ему нужны деньги, ему нужна скрипка, для того чтобы на ней
играть, ему, наконец, нужны люди, которые слушали бы его игру. Дей­
ствительность возвращает художника к себе. С этого собственно и начи­
нается повесть. Художник, казалось бы, ушедший в своих мечтах от дей­
ствительности, всё-таки попадает к ней в плен. Здесь он чувствует себя
человеком ничтожным, таким же, как все остальные. В его представле­
ниях он возвышается над всеми остальными людьми только до тех пор,
пока остается в мире фантастики, который, как он думает, не подчинен
никаким законам. Считая себя представителем этого мира, он спокойно


Л. ТОЛСТОЙ

481

ворует деньги, крадет скрипку, чувствует себя великим, честным и хоро­
шим человеком. Но как только он переносится в мир реальной действи­
тельности, то для него сразу становится ясно, что он вор, пьяница, бес­
честный человек; в этом мире для него обязательны те же законы, кото­
рым подчиняется поведение всех других людей.
В рассказе несомненно есть стремление возвысить мечту над дей­
ствительностью. Но рядом с этим стремлением — другое: показать, что
мечта, оторванная от действительности, не связанная с нею, не имеет ни­
какой цены, губительна для человека. Альберт проходит по улицам Пе­
тербурга и слышит какой-то голос, который говорит ему: «проходи своей
дорогой, а то не дойдешь». Перед ним всё время две дороги: дорога мечты,
своя дорога, и дорога действительности, на которую его вернул Делесов.
Умирая, Альберт слышит два голоса: голос Петрова, художника, и голос
Делесова, у которого он жил, т. е. голос мечты и действительности.
Петров говорит о том, что Альберт велик, а Делесов — что он жил нече­
стно. Альберту кажется, что оба говорят правду. На самом деле, конечно,
и тот, и другой не правы.
Позицию Толстого в «Альберте» можно охарактеризовать так: дей­
ствительность отвратительна, поэтому правы художники, противопостав­
ляющие миру действительности мир мечты, но мир мечты нереален, по­
тому художник совершает преступление, когда он игнорирует мир дей­
ствительный.
В повести «Альберт» Толстой существенно отступает от тех принци­
пов построения характера, которые были им выработаны в предшествую­
щих произведениях. Характер Альберта строится так, что раскрытие
закономерности его судьбы, определяемой закономерностями самой реаль­
ной действительности, отходит на второй план.
Наряду с искусством, своего рода убежищем от нелепой и нечестной
действительности, Толстой в конце 50-х годов считал природу. Он неодно­
кратно писал об этом в своих письмах. «Природа больше всего дает
это высшее наслаждение жизни, забвение своей несносной персоны»
(т. 60, стр. 188). «Я, должен признаться, угорел немножко от весны
и в одиночестве. Желаю вам того же от души. Бывают минуты счастья
сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья» (т. 60,
стр. 265).
В связи с пониманием природы как одного из условий морального
здоровья человека у Толстого появился замысел рассказа «Три смерти».
Идею рассказа он изложил в письме к А. А. Толстой от 1 мая 1858 года:
«Моя мысль была: три существа умерли — барыня, мужик и дерево.—
Барыня жалка и гадка, потому, что лгала всю жизнь и лжет перед
смертью. Христианство, как она его понимает, не решает для нее вопроса
жизни и смерти. Зачем умирать, когда хочется жить? В обещания буду­
щие христианства она верит воображением и умом, а всё существо ее ста­
новится на дыбы, и другого успокоения (кроме ложно-христианского)
нету, — а место занято. — Она гадка и жалка. Мужик умирает спокойно,
именно потому, что он не христианин. Его религия другая, хотя он по
обычаю и исполнял христианские обряды; его религия — природа, с кото­
рой он жил. Он сам рубил деревья, сеял рожь и косил ее, убивал баранов,
и рожались у него бараны, и дети рожались, и старики умирали, и он
знает твердо этот закон, от которого он никогда не отворачивался, как
барыня, и прямо, просто смотрел ему в глаза... Дерево умирает спокойно,
честно и красиво. Красиво, — потому что не лжет, не ломается, не боится,
не жалеет» (т. 60, стр. 265—266).


482

Л. ТОЛСТОЙ

Толстой хотел показать, что человек тем более является человеком,
чем ближе стоит он к природе, и — наоборот. В рассказе «Люцерн» он
вопрошал: «кто больше человек и кто больше варвар» — знатный лорд
или бесприютный бродячий музыкант? Ответ был ясен: признавалось
неизмеримое человеческое превосходство музыканта. В рассказе «Три
смерти» подлинным человеком оказывается простой мужик, а не богатая
и образованная барыня. По замыслу рассказ должен был утверждать
идею величия природы по отношению к человеческому обществу, на деле
получилось произведение с ярко выраженной социальной тенденцией.
В ходе изложения становится совершенно очевидным, что изломанность
барыни, фальшь ее натуры, неискренность ее поведения — вовсе не след­
ствие того, что она далека от природы. Это — следствие условий ее поме­
щичьей жизни, которая коверкает человека, лишает его прямоты и искрен­
ности. Мужик умирает, не боясь смерти, прямо глядя ей в глаза, вовсе
не потому, что он не разлучен с природой, а потому, что таким его воспи­
тала вся обстановка крестьянской жизни.
А. А. Толстая склонна была думать, что рассказ «Три смерти» на­
писан с «христианской точки зрения». Толстой утверждает, что в нем нет
ничего христианского. Более того, говорит он, своим острием рассказ на­
правлен против христианских догм, против лживой христианской морали:
барыне не хотелось умирать, и она за утешением обращалась к религии,
которая не могла дать ей иного успокоения, кроме того, что внушала
верить в загробную жизнь; против такого успокоения «все существо ее
становилось на дыбы». Таким образом, несостоятельность религиозных
догм доказывается здесь самой человеческой натурой, ее здоровыми
потребностями.
Разъяснив смысл своего рассказа, Толстой тут же сознается, что в нем
самом «есть, и в сильной степени, христианское чувство» (т. 60, стр. 266)
наряду с чувством «правды и красоты». Чувство «правды и красоты» суть
иное обозначение той самой «вечной тревоги», о которой говорится в раз­
личных письмах Толстого этой поры, — его стремление постигнуть истину,
найти ответы на самые волнующие вопросы- Под «христианским чувством»
он разумеет нечто противоположное чувству «правды и красоты».
Если рассказ «Три смерти» написан преимущественно на основе чув­
ства «правды и красоты», то роман «Семейное счастье» (1859) представ­
ляет собою попытку найти для своего героя такое положение, которое бы
гарантировало ему спокойствие, о котором с осуждением говорится
в письме к А. А. Толстой по поводу рассказа «Три смерти».
Герой «Семейного счастья» — гуманный, добрый помещик, который
поселился в деревне, чтобы заниматься своим прямым делом, заботясь
и о себе, и о крестьянах. В этом духе он воспитывает и Машу — свою
будущую жену. Всё это сближает героя «Семейного счастья» с героями
предшествующих произведений Толстого и прежде всего с Нехлюдовым
из «Утра помещика».
Но между Сергеем Михайловичем и Нехлюдовым имеется и принци­
пиальное различие. Нехлюдов хорошо еще не знает, как ему нужно жить,
он только ищет путей правильной жизни, а Сергей Михайлович убежден,
что нашел их. Вот как он сам об этом говорит своей возлюбленной:
«Я часто теперь не сплю по ночам от счастья и всё думаю о том, как мы
будем жить вместе. Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что
нужно для счастья» (т. 5, стр. 100). Далее он разъясняет то, что пони­
мает под счастьем: «Тихая уединенная жизнь в нашей деревенской
глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать


Л. ТОЛСТОЙ

483

добро, к которому они не привыкли, потом труд, труд, который, ка­
жется, что приносит пользу, потом отдых, природа, книга, музыка, любовь
к близкому человеку, вот мое счастье, выше которого я не мечтал»
(там же).
Из этих слов видно, что герой «Семейного счастья» хочет строить
тот «счастливый мирок», о котором Толстой писал в письмах к А. А. Тол­
стой в 1857 и к Чичерину (1858).
Толстой в это время ищет убежища от социальных бурь, которые на­
чинали разыгрываться вокруг него. Он хотел найти его в искусстве,
в природе, а также в помещичьей усадьбе.
Роман «Семейное счастье» написан от имени героини, хотя носите­
лем главной идеи произведения является герой. Это очень существен­
ный момент. Сергей Михайлович, убежденный в том, что он создал себе
«счастливый мирок», вместе с тем не уверен в его прочности. Он боится
прикоснуться к нему своими воспоминаниями о прошлом, своими размыш­
лениями о настоящем. Поэтому рассказ не может вестись от его имени.
Тогда бы его прошлое ворвалось в этот рассказ и разрушило «счастливый
мирок». Но прошлое героя — еще не самое страшное для него. Страшнее
было другое. Как помещик Сергей Михайлович встречается ежедневно
с крестьянами. Но в романе об этом ничего не говорится. О них нельзя
было бы умолчать, если бы Сергей Михайлович сам рассказывал о своей
жизни. Толстой знал по опыту, что если встать на путь изображения
крестьян, то от «счастливого мирка», которого так жаждет его герой, не
останется камня на камне. Толстой настойчиво подчеркивает, что его герой
стремился обойти те вопросы, которые могли бы вызвать тревогу и бес­
покойство в его душе. Естественно, что крестьянский мир остается за
пределами романа.
Роман «Семейное счастье» не мог быть написан также и от имени
автора. Герой — лицо, весьма близкое самому автору. Если бы повество­
вание вел сам автор, он неминуемо раскрыл бы противоречивую сущность
героя: и его желание построить «счастливый мирок», и понимание, что
это невозможно. Толстой решил показать в своем романе только одну
сторону героя — его желание достигнуть счастья и покоя.
И это сузило идейную проблематику романа. То, что Сергей Михай­
лович хотел выдать за счастье, на деле явилось отрицанием истинной
жизни, всякого движения вперед. И Маша это поняла: «Хуже всего для
меня было то, что я чувствовала, как с каждым днем привычки жизни
заковывали нашу жизнь в одну определенную форму, как чувство наше
становилось несвободно, а подчинялось ровному, бесстрастному течению
времени» (т. 5, стр. 111).
Самые живые страницы романа — это те, где Маша заявляет протест
против экспериментов Сергея Михайловича по устройству «счастливого
мирка», изолированного от большого, живого, действительного мира.
Еще не успев напечатать «Семейное счастье», Толстой понял, что
роман совершенно не удался. Он резко осудил свое произведение в пись­
мах к Боткину и Дружинину.
Романом «Семейное счастье» заканчивается тот период идейных и
творческих исканий Толстого, когда он пытался укрыться от социальных
бурь и потрясений то в мире искусства, то в мире природы, то просто
в дворянской усадьбе.
В середине 1859 года Толстой вступает в новую полосу идейных
исканий. С настроениями, которыми был порожден роман «Семейное
счастье», он решительно порывает. Самая логика идейно-художественного


484

А. ТОЛСТОЙ

развития писателя, обусловленная теми процессами, которые совершались
в социально-исторической действительности, вела его к этому.
1859 год — это год бурного подъема общественного движения в Рос­
сии, начало революционной ситуации.
В ряде писем, относящихся к осени 1859 года, Толстой заявлял, что
он решился оставить литературную деятельность. Некоторые из его адре­
сатов, как, например, Дружинин, полагали, что он собирался так посту­
пить только потому, что к нему охладела публика. В действительности
дело было в другом. Толстому стало ясно, что тот путь, которым он шел,
начиная с 1857 года, не может доставить ему успеха как художнику. Так,
затрагивая этот вопрос в письме к Дружинину от 9 октября 1859 года,
он замечает: «Добро бы было содержание такое, которое томило бы, про­
силось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так.
А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу
руки не поднимаются» (т. 60, стр. 308).
То. что Толстой называет отречением от литературы, на самом деле
было поисками новых путей для литературной деятельности, которую он
как раз в это время называет «лучшей в мире». Толстой сознается, что
самая попытка отречься от литературной деятельности оставила в нем
пустоту, которую он «старался заткнуть чем-нибудь» (т. 60, стр. 316).
Так подготовлялась у него мысль о школьных занятиях с крестьян­
скими детьми. К концу 1859 года он приступил к этим занятиям.
В феврале 1860 года в письме к Фету, в обоснование своей новой деятель­
ности, он выдвинул следующее положение: «Не нам нужно учиться, а нам
нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем»
(т. 60, стр. 325).
В июле 1860 года Толстой выехал за границу с тем, чтобы навестить
больного брата Николая и ознакомиться с постановкой дела народного
образования. За границей он провел свыше девяти месяцев, побывав за
это время в Германии, Франции, Италии, Бельгии, Англии. Толстой слу­
шал лекцию Диккенса о воспитании, неоднократно встречался с Прудоном,
с польским революционером Лелевелем, много внимания уделял изучению
постановки дела в школах.
В октябре 1860 года умер брат Толстого Николай. Толстой был по­
трясен его смертью, и впоследствии воспоминания о ней нашли отражение
в описании смерти Николая Левина в «Анне Карениной».
Самым значительным событием поездки Толстого за границу было
его знакомство с Герценом (в начале марта 1861 года). В течение при­
мерно двух недель Толстой и Герцен часто встречались. Как видно из
писем Толстого к Герцену, в своих беседах они затрагивали коренные
вопросы общественного развития. Толстой отводит упрек Герцена в том,
что он не знает России. «Нет, знаю свою субъективную Россию, глядя на
нее с своей призмочки» (т. 60, стр. 374). Комментатор этого письма
в Юбилейном издании Толстого утверждает, что «субъективной Россией»
Толстой называл русский народ.1 В действительности же в письме речь
идет о том, что Толстой видит Россию не так, как Герцен — по-своему,
субъективно. В представлениях о России Толстого и Герцена, при всем
различии, было, однако, и не«то общее. Не соглашаясь с Герценом в во­
просе о дальнейших путях развития, Толстой считал, что необходимо впе­
ред «идти не останавливаясь» (там же). В письме к Герцену Толстой дает
1 См. Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, юбилейное издание, т. 60,
стр. 375.


Л. ТОЛСТОЙ

485

оценку манифесту царя от
19 февраля 1861 года: «Мужики
ни слова не поймут, а мы ни
слову не поверим. — Еще не
нравится мне то, что тон мани­
феста есть великое благодеяние,
делаемое народу, а сущность
его даже ученому крепостнику
ничего не представляет, кроме
ЯНВАРЬ.
обещаний» (там же). Толстой
I
сообщил Герцену, что он «за­
теял месяца 4 тому назад роман,
содерж аще :
героем которого должен быть
1. Къ пуЛликъ.
возвращающийся
декабрист»
2. О народномъ образован! и.
3 0 значенш oimcanirt школь л паролиЫхъ кшп ъ.
(там же). Из этого видно, что
4« Ясно-Полянская школа за Но»йpi. и Декабрь мКжсм.
роман был начат как раз в то
&. Попытка учительства къ Я—кой ашиъ. М- Б.
6. Житовская школа за два мъсаца. И. И. Лакеем rvci.i
время, когда Толстой писал
7 Киши Ламинцовской волости. А. Ш.
разным лицам об «отречении»
от литературной деятельности.
За границей Толстой рабо­
тал над рядом художественных
произведений, в частности над
«Казаками» и над «Поликушкой», задумал по приезде на
родину издавать педагогиче­
ский журнал. В апреле он воз­
вратился в Россию и сразу по­
Титульный лист журнала «Ясная Поляна»,
дал прошение на имя министра
издававшегося Л. Н. Толстым. 1862.
просвещения о разрешении из­
давать журнал «Ясная Поляна», в мае занял должность мирового посредника, которую исполнял около i [•ода, вызывая всеобщее недовольство
местных дворян и восхищение крестьян.
В связи со своей деятельностью как мирового посредника и с изда­
нием журнала Толстой оказывается на подозрении у царского правитель­
ства. В июле 1862 года в Ясной Поляне в отсутствие Толстого жандарм­
ским полковником Дурново совместно с крапивинским исправником и ста­
новым был произведен обыск, продолжавшийся два дня. Толстому стало
это известно, когда он, возвращаясь из поездки в Поволжье, приехал
в Москву. В письме к А. А. Толстой он выразил негодование и возмуще­
ние: «Как то я писал вам о том, что нельзя искать тихого убежища
в жизни, а надо трудиться, работать, страдать. Это всё можно, но ежели
бы можно было уйти куда-нибудь от этих разбойников с вымытыми
душистым мылом щеками и руками, которые приветливо улыбаются.
Я, право, уйду, коли еще поживу долго, в монастырь, не богу молиться —
это не нужно по-моему, а не видеть всю мерзость житейского разврата —
напыщенного, самодовольного и в эполетах и кринолинах» (т. 60,
стр. 429).
Начатая в 1859 году педагогическая деятельность Толстого продол­
жалась около трех лет. Журнал «Ясная Поляна» издавался в 1862—
1863 годах, всего вышло двенадцать книжек. Первая книжка его вышла
в свет в феврале 1862 года. В статье Толстого «О народном образовании»
была подвергнута убийственной критике казенная педагогика, игнорирую­
щая живые интересы и потребности народа. Та часть статьи, где Толстой

ЯСНАЯ ПОЛНА


486

Л. ТОЛСТОЙ

развивал положительно программу, полна глубоких противоречий. Так,
в статье одновременно утверждается и то, что народ должен учиться тому,
чему он хочет, и то, что никому не известно, «в чем должно состоять
образование народа» (т. 8, стр. 24). В другой статье—«О методах обу­
чения грамоте» — Толстой в сущности приходит к утверждению, что об­
разование не только бесполезно, но просто вредно для народа.
На первые две книжки журнала «Ясная Поляна» «Современник»
поместил рецензию Чернышевского, которого сам Толстой просил об этом.
Рецензия резко разделяется на две части. В первой речь идет о постановке
дела обучения в яснополянской школе, где нет никакого принуждения.
Чернышевский сочувственно говорит об этом. Вторая, основная, часть
статьи посвящена педагогическим теориям Толстого, которые Чернышев­
ский в целом осуждает. Революционные демократы стремились использо­
вать школу, как средство политического воспитания людей, подготовки их
к революционным действиям. Поскольку статьи Толстого были напеча­
таны без подписи автора, Чернышевский говорит о них, как о редак­
ционных.
Толстой ответил Чернышевскому статьей «Воспитание и образова­
ние», написанной в заостренно полемической форме.
Программный характер носят статьи Толстого «Кому у кого учиться
Писать, крестьянским ребятам у нас, или нам у крестьянских ребят?»
и «Прогресс и определение образования». В первой из них утверждается:
«Идеал наш сзади, а не впереди. Воспитание портит, а не исправляет лю­
дей. Чем больше испорчен ребенок, тем меньше его нужно воспитывать,
тем больше ему нужно свободы» (т. 8, стр. 323). Что касается парадо­
ксального вопроса, заключенного в заглавии статьи, ответ на него давался
примерно такой: поскольку главное для писателя — умение видеть мир
таким, каков он есть, этому умению он должен учиться у крестьянских
ребят, которые смотрят на всё чистыми и светлыми глазами. Во второй
из названных статей Толстой выступает против идеи прогресса, доказы­
вая, что он вовсе не является обязательным законом для всего человече­
ства. Толстой ссылается на восточные народы, которых будто бы совер­
шенно не коснулся прогресс. Цитируя это место из статьи Толстого,
Ленин писал:
«Вот именно идеологией восточного строя, азиатского строя и
является толстовщина в ее реальном историческом содержании».1
В это время Толстой много работает и как писатель. В 1861 —1862 го­
дах он пытался написать цикл рассказов из деревенского быта. Проблема
отношения классов, крепостного крестьянства и дворянства, отступает
в сознании Толстого этого периода на задний план. Здесь причина
того, почему не был осуществлен цикл рассказов из деревенского быта.
«Поликушка» — единственное законченное произведение этого цикла.
Много работал Толстой над повестью «Идиллия» — в более поздних
редакциях «Тихон и Малания». Но эту повесть ему закончить не уда­
лось.
В «Поликушке» Толстой намерен был показать крестьянина лишь
как жертву проникновения денег в деревню. Но когда он приступает
к реализации своего замысла, то делает другое: судьба Поликея рисуется
им как типическая судьба крепостного крестьянина. Картина жизни кре­
постной деревни, нарисованная Толстым в «Поликушке», имеет и много
общего с той, которая была им нарисована в «Утре помещика», и в то же
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 31.


Л. ТОЛСТОЙ

487

время отличается от нее. Общим для этих двух произведений является
то, что и в том, и другом показаны нищета и бесправие крестьян, рас­
слоение деревни, нарождение кулацких элементов; общим является также
нескрываемая любовь автора к забитым, бедным крестьянам, его вера
в здоровые нравственные качества русского народа, крестьянства. Но
произведения эти написаны были с различными целями. Вследствие этого
каждое из них, помимо того, что их объединяет, имеет и свои особенные
черты. «Утро помещика» превосходит «Поликушку» по силе описания
враждебности идеологии крестьян и помещиков. «Поликушка» стоит выше
«Утра помещика» в смысле раскрытия трагического характера судьбы кре­
постного крестьянина.
Наиболее значительное из всех произведений, над которыми работал
Толстой в начале 60-х годов, — повесть «Казаки». Замысел ее относится
еще к 1852 году. На протяжении десяти лет Толстой неоднократно обра­
щался к повести, но никак не мог ее завершить. Она так и появилась
в печати в незаконченном виде: Толстой отдал ее Каткову для опублико­
вания в «Русском вестнике» в уплату долга. «Казаки» были напечатаны
в 1863 году.
Идея произведения, над которым Толстой работал с таким напряже­
нием, длительное время оставалась для него не вполне ясной. 18 августа
1857 года он записал в дневнике, что своей Кавказской повестью «совсем
недоволен. Не могу писать без мысли. А мысль, что добро — добро во
всякой сфере, что те же страсти везде, что дикое состояние хорошо — не
достаточны» (т. 47, стр. 152).
На первый взгляд, в «Казаках» Толстой шел не вперед, а назад.
В самом деле, в отличие от Нехлюдова, Оленин не занимается улучше­
нием крестьянского быта. В «Казаках» нет картин бедствия крепостного
крестьянства. И несмотря на это, «Казаки» явились новой ступенью
в развитии мировоззрения и реализма Толстого.
То, что в «Романе русского помещика» мыслилось как должное —
обеспеченная жизнь трудовых масс, — в «Казаках» показано как сущее.
Толстой, казалось бы, облегчил своему герою путь для достижения гар­
монии в своем сознании. Совесть его перед казаками чиста. Но и казаки
совершенно независимы от него. В противоположность Нехлюдову, перед
которым крестьяне склонялись как рабы перед господином, Оленин в лице
казаков видит людей, в сущности равных себе. Как и его предшественник
Нехлюдов, он — личность в духовном отношении дисгармоничная. И эту
дисгармоничность он стремится устранить путем установления некоего
равновесия между своим мироотношением и миропониманием и мироотношением и миропониманием казаков. Перед писателем встала необходимость
определить сущность того и другого мироотношения и миропонимания.
Основная тема «Казаков» — это возвеличение духовного мира людей
труда и развенчание духовного мира привилегированных сословий. Тол­
стой сделал упор на поэтизации трудовой жизни и психологии простых
людей, складывающейся на ее основе. Казаки — люди вольные, независи­
мые, с развитым чувством собственного достоинства, и это отличало их
от рядовых крестьян крепостной деревни. В то же время казак — это
тот же крестьянин, живущий своим собственным трудом и не предста­
вляющий себе иного образа жизни. Условия, в которых жили казаки,
были исключительными в сравнении с условиями жизни крепостной де­
ревни, но их психология — типичная для трудящихся слоев населения.
В плане литературных традиций произведением, наиболее близким
«Казакам», являются повести Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки»,


488

Л. ТОЛСТОЙ

которые так горячо одобрил Белинский именно за то, что в них была
верно воспроизведена идея народной жизни. Гоголю пришлось перенести
действие своих повестей в XVIII столетие, Толстому — в станицу терских
казаков.
Разумеется, было бы наивно говорить о зависимости в этом отноше­
нии Толстого от Гоголя. Речь должна идти о другом — в каких направле­
ниях передовая русская литература искала пути и способы для создания
образа народной массы, соответствующего великим возможностям, зало­
женным в ней самой. Повести Гоголя рисуют поэтический образ народа,
преимущественно взятый сам по себе. Повесть Толстого дает этот образ
в непримиримом конфликте с образом противостоящего ему мира. Со­
циальный конфликт в повести Толстого необычайно глубок. Он воплощен
прежде всего в отношениях Оленина и Марьяны. Их «роман» предвещает
в какой-то мере «роман» Нехлюдова и Катюши Масловой в «Воскресе­
нии». Марьяна не может понять Оленина так же, как не могли понять
крепостные мужики Нехлюдова в «Романе русского помещика». Марьяна
судит об Оленине не по тому, что он думает о себе, а по тому, к какому
социальному миру он принадлежит. Ей нет дела до его духовных и нрав­
ственных исканий, ее правоту понимает и сам Оленин. Следовательно, он
уже начинает догадываться, что несет перед народом ответственность за
принадлежность к привилегированному сословию.
В целом образ Оленина — шаг вперед сравнительно с образом Нехлю­
дова, но в одном отношении первый образ ниже второго. Нехлюдов имел
перед собою практическую цель, Оленин ее не имеет, — это настойчиво
подчеркивается на самых же первых страницах повести. Характер Оле­
нина в основном раскрывается в лирическом плане — через его отношения
с Марьяной. Лирическая линия — ведущая в повести. Но наряду с ней
развивается и эпическая линия, которая начинается с четвертой главы и
продолжается до девятой включительно, а затем — сливается с лириче­
ской.
Мир казачьей станицы Толстой рисует, как ту почву, которая взра­
стила характер Марьяны. Образ дяди Ерошки — олицетворение филосо­
фии этого мира, образ Лукашки — его практики.
Казачья станица в ее социально-бытовой характеристике совершенно
не интересует Оленина, и если он иногда задумывается над тем, не
стать ли ему казаком, наподобие Лукашки, то только потому, что видит
в этом единственную возможность находиться постоянно вблизи Марьяны.
Этим и следует объяснить то, что образ Марьяны дан преимущественно
через восприятие Оленина, а образы дяди Ерошки, Лукашки — путем
непосредственной авторской характеристики.
При первой же встрече с Олениным дядя Ерошка гордо заявляет
ему: «Я тебя всему научу». Крепостной крестьянин не мог так сказать
своему барину. Воздействие народного сознания на лучшего героя, близ­
кого самому Толстому, в «Казаках» гораздо более активно, нежели в пред­
шествующих его произведениях. Мудрость дяди Ерошки — мудрость тру­
дового человека. Он — гуманист и язычник, стихийный материалист. Он
проповедует идею братства народов, резко осуждает жестокость войны,
которая велась тогда на Кавказе. Вместе с тем он чувствует, что его
собственная жизнь не вполне согласуется с его пониманием жизни.
Он сам сделал немало зла людям. И когда Оленин спросил его, прихо­
дилось ли ему убивать людей, он закричал на Оленина: «Что спраши­
ваешь? Говорить не надо. Душу загубить мудрено, ох, мудрено!» (т. 6,
стр. 59).


Л. ТОЛСТОЙ

489

Дядя Ерошка, прожив большую жизнь, начинает чувствовать, что
условия, в которые он поставлен, исказили в некоторых отношениях его
облик как трудового человека.
Оленин покидает станицу, непонятый Марьяной, как покинул кре­
постную деревню Нехлюдов, непонятый мужиками. Повесть «Казаки» не
имеет конца, как не имеет его и «Утро помещика». Это означало, что тому
и другому герою Толстого предстояли новые жизненные испытания, перед
ними открывались новые жизненные горизонты. После образа Нехлюдова
в творчестве Толстого закономерно возник образ Оленина, который в зна­
чительной степени подготовил образ Пьера Безухова.
Нехлюдов понял, что какую бы заботу помещик ни проявлял о своих
крепостных крестьянах, он не достигнет дружественных отношений с ними.
Оленин пошел еще дальше. У него вполне сложилось убеждение, что
его мироотношение и миропонимание, его жизненные позиции в чем-то
глубоко несправедливы, и народ, в глазах Оленина олицетворяющий добро
и справедливость, не хочет признать его своим равноправным членом.
А без этого признания он не мог спокойно жить.
В «Казаках» мастерство Толстого, особенности его реализма с наи­
большей силой проявились в построении образа Оленина. За исключением
дяди Ерошки, все казаки воспринимают Оленина как типичнейшего пред­
ставителя господствующего класса. Он и был таковым в значительной
степени. В то же время Оленин обладал и некоторыми положительными
чертами, прежде всего искренним стремлением сблизиться с народом. Но
это стремление было настолько еще туманным и неопределенным даже
для самого Оленина, что оно воспринималось всеми как чудачество. Взаимо­
отношения с дядей Ерошкой и раскрывают во всем духовном строе Оле­
нина ростки нового, смысл которых еще не вполне ясен даже ему самому.
Признание дядей Ерошкой благородных порывов Оленина как бы ос­
вящало их, давало Оленину уверенность в плодотворности своих духовных
и нравственных исканий.
Оленин тяготится теми особенностями своей психологии, которые
являются типичнейшими для его класса, дворянства. И это не только не
снижает типичности образа Оленина, но во многом повышает ее.
Идея «Казаков» — поэтизация трудовой жизни и порожденного ею
мироотношения и миропонимания — складывалась в процессе многолетней
работы над повестью.
Если в «Казаках» Оленин соотнесен с трудовой жизнью и трудовой
психологией казаков одной только станицы, занимающей к тому же исклю­
чительное положение по отношению к крепостной деревне, то в «Войне и
мире» Пьер Безухов, продолжающий линию исканий Оленина, соотнесен
уже с целой Россией.
Наряду с военными, в особенности «Севастопольскими рассказами»,
«Казаки» явились ближайшим подступом к «Войне и миру».

6
Над «Войной и миром» Толстой работал с 1863 по 1869 год. Перво­
начально он думал написать роман о декабристах, которым в 1856 году
было разрешено вернуться из ссылки. К этому времени приурочивалось и
повествование. Вскоре Толстой должен был передвинуть начало повество­
вания к 1825 году для того, чтобы показать политическую деятельность
своего героя, определившую весь его дальнейший жизненный путь. Однако


490

Л. ТОЛСТОЙ

и такое начало было признано неподходящим: оставался неосвещенным
период формирования характера и мировоззрения героя.
Так перед Толстым возникла задача изображения эпохи Отечествен­
ной войны против Наполеона — войны 1812 года.
В связи с этим изменялся и самый замысел произведения. Интерес
к эпохе, к действиям народных масс становился главенствующим.
Основное творческое задание, которое определилось в ходе работы
Толстого над «Войной и миром», — раскрытие сущности русского нацио­
нального характера.
Повествование в «Войне и мире» начинается с 1805 года. «1805 год» —
под таким заглавием появились первые двадцать восемь глав произведения
Толстого в январской книжке журнала «Русский вестник» за 1865 год.
Толстой заявляет, что он начал свой роман не с 1812, а с 1805 года из-за
чувства застенчивости: «... совестно было писать о нашем торжестве
в борьбе с Бонапартовской Францией, не описав наших неудач...» (т. 13,
стр. 54). Но дело, конечно, не только в этом. Идея произведения требо­
вала перенести начало повествования к событиям 1805 года, на что далее
и указывает сам Толстой: «Ежели причина нашего торжества была не слу­
чайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то ха­
рактер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и пораже­
ний» (там же).
Предчувствие «великих перемен», ожидающих Россию, всегда отли­
чало Толстого. Об этом он писал еще в дни героической защиты Севасто­
поля.
Пытаясь проникнуть в будущее своей страны, Толстой основывается
как на ее настоящем, так и на прошлом. Известно, что его привлекал це­
лый ряд исторических тем, в том числе и тема Петра Первого. Замысел
исторического произведения, посвященного эпохе Отечественной войны
против Наполеона, совершенно закономерно возник в творческом сознании
Толстого.
Историческая тема занимала существенное место в передовой русской
литературе: достаточно указать здесь на такие произведения предшествен­
ников Толстого, как «Борис Годунов» и «Капитанская дочка» Пушкина,
как «Тарас Бульба» Гоголя. Пушкин и Гоголь обращались к истории за­
тем, чтобы, осмысляя великие события прошлого, глубже уяснить сущность
современной им эпохи. Выражая идеи первого поколения русских револю­
ционеров-декабристов, Пушкин выдвинул в своем творчестве тему рево­
люции. В связи с этим перед ним встал вопрос о роли народных масс
в историческом движении. В «Борисе Годунове» проводится мысль о ре­
шающем значении «народного мнения» в общественно-историческом про­
цессе. Однако сам народ как действующий субъект истории в трагедии
не показан. В «Капитанской дочке» нарисована картина стихийного движе­
ния народных масс против своих угнетателей и создан образ их руководи­
теля — Пугачева. Позиция Пушкина в «Капитанской дочке» противоре­
чива. Он одновременно и явно сочувствует крестьянскому движению,
видя в нем силу, способную сломать строй рабства и угнетения, чего не
смогли сделать декабристы, и рассматривает его как разрушительную сти­
хию. Гоголь, не ставя в своем творчестве непосредственно тему революции,
углубил разработку темы народа в историческом движении. В «Тарасе
Бульбе» он создал коллективный образ народа, отстоявшего свою нацио­
нальную независимость, особенно подчеркнув в народе его высокий разум,
героизм и преданность родине, т. е. такие качества, которые внушали мысль
о его способности подняться на борьбу за социальную свободу.


Л. ТОЛСТОЙ

491

Опыт Пушкина, Гоголя и Лермонтова в разработке исторической темы
явился школой для передовых писателей на новом этапе развития рус­
ской литературы.
После поражения царизма в Крымской войне в стране бурно росло
общественное движение, в результате чего к концу 50-х годов сложилась
революционная ситуация. Особое значение в литературе и критике этого
времени приобретает проблема изображения сознательного борца за инте­
ресы народа, проблема изображения народных масс, в которых зрела спо­
собность бороться за коренное изменение собственного положения. Эти
проблемы настойчиво, глубоко и с огромным политическим пафосом разра­
батывались Чернышевским и Добролюбовым. Передовые писатели эпохи,
так или иначе содействуя подъему общественного движения, обращались
не только к настоящему, но и к прошлому. Герцен печатал в это время
в «Полярной звезде» «Былое и думы». В той же «Полярной звезде»
в 1859 году появилась поэма Некрасова «Белинский». Островский
в 1856 году задумывает пьесу на историческую тему «Козьма Захарьич
Минин-Сухорук». В марте 1861 года Толстой в письме к Герцену сообщает
о зарождении у него замысла романа о декабристах.
Революционная ситуация 1859—1861 годов не переросла в револю­
цию. Первый демократический натиск был отбит царизмом. Реакция раз­
вернула наступление на демократию по всему фронту. В этих условиях
передовые общественные деятели эпохи, у которых имелась возможность
продолжать свою деятельность, отдавали себе отчет в том, что их ответ­
ственность за воспитание масс не уменьшилась, а возросла.
Пафосом борьбы с реакцией и разоблачения реакционной сущности
правительственных реформ пронизаны такие произведения Некрасова, как
«Благодарение господу богу», «Из автобиографии генерал-лейтенанта Рудометова 2-го», «Мороз, Красный нос», «Песни о свободном слове» и сати­
рический цикл «О погоде», «Балет», «Газетная». В произведениях поэта,
написанных в период наступления реакции, не ослабли, но усилились рево­
люционные мотивы. Характерно, что тема революции решалась им и на ма­
териале прошлого. В 1870 году он создает поэму «Дедушка», а в 1871-м —
поэму «Русские женщины». Обе поэмы посвящены декабристам. Проблема
преемственности революционных поколений для Некрасова имела громад­
ное значение.
В «Письмах из провинции» (1868—1869) Щедрин настойчиво доказы­
вал, что народ представляет собою главную силу истории, что неудача пер­
вого демократического натиска объясняется отсталостью сознания народа и
что первоочередная и самая важная задача передовых людей заключается
в том, чтобы помочь ему преодолеть его отсталость. В решении ее сам Щедрин опирался не только на факты современности, но и на уроки истории.
Именно в конце 60-х годов создает он свой гениальный роман «История
одного города».
Некрасов и Щедрин — революционные демократы; задачи, которые
были поставлены эпохой перед передовой литературой, они решали, руко­
водствуясь тем, что служат делу революции.
Но делу освобождения народа служили и те писатели, которые не яв­
лялись сторонниками революционной демократии, например, Островский,
а порою и вступали с ней в открытую борьбу, например, Тургенев и Тол­
стой, при всем отличии их друг от друга.
Добролюбов писал, что Островский выразил в своем творчестве стрем­
ления и потребности, «которыми проникнуто всё русское общество, кото­
рых голос слышится во всех явлениях нашей жизни, которых удовлетво­


492

Л. ТОЛСТОЙ

рение составляет необходимое условие нашего дальнейшего развития».1
Особое внимание драматург уделял росту самосознания в народе. Именно
поэтому ему удалось создать такой выдающийся образ, как образ Кате­
рины. Начиная с середины 50-х годов, драматург широко вводит в свое
творчество историческую тематику. На протяжении 50—60-х годов он со­
здает такие исторические пьесы, как «Козьма Захарьич Минин-Сухорук»
(1856—1861), «Воевода», или «Сон на Волге» (1865), «Дмитрий Самозва­
нец и Василий Шуйский» (1866).
В целом «Война и мир» не только не противостоит произведениям
Щедрина и Некрасова, но во многих существенных пунктах близка им.
Немало точек соприкосновения можно было бы-установить между творче­
ским пафосом Толстого и Островского.
Глубоко постигнув психологию народа уже в самом начале творче­
ского пути (вспомним отзыв Чернышевского об «Утре помещика»), Тол­
стой в обстановке общественного подъема 60-х годов полностью отдавал
себе отчет в том, что народ мечтает о лучшей жизни, стремится к ней. И
он сочувствовал этому стремлению, хотя был решительно против Осуще­
ствления его революционным путем.
В поисках ответов на вопросы, поставленные временем, Толстой обра­
щался к выяснению сущности русского национального характера, опираясь
при этом на традиции Пушкина, Гоголя, Лермонтова. Широко известно,
например, его признание, что зерном, из которого выросла «Война и мир»,
явилось стихотворение Лермонтова «Бородино».
Средством испытания для отдельных людей и для целых социальных
групп в «Войне и мире» выступает прежде всего война. Тема войны здесь
органически сливается с темой мира. Война — самая строгая проверка ду­
ховных свойств людей, того, насколько в них развито чувство националь­
ного достоинства. Но это чувство складывается и развивается на протя­
жении всей жизни человека в условиях мирного времени.
Отсюда и жанровые особенности «Войны и мира». Это одновременно
и национально-героическая эпопея, в которой создан величественный образ
русского народа, показан его подвиг в защите родины и освобождении на­
родов Европы от ига Наполеона, и реалистический роман, раскрывающий
самые глубокие социально-исторические конфликты, присущие дореформен­
ной России.
Создание «Войны и мира» — великий творческий подвиг Толстого.
Трудности, стоящие перед ним, были тем более значительны, что он решал
одновременно задачу изображения и судеб отдельных людей во всей их
конкретности как носителей типических черт, и жизни народа за целую
эпоху. Ему нужно было выработать такую структуру произведения, какой
не знала до него мировая литература.
Именно в годы работы над «Войной и миром» Толстой усиленно ду­
мает над вопросом о природе романа как особого жанра. Толстой находит,
что русские романисты гораздо более свободны от канонов жанра, нежели
романисты Западной Европы. Так именно и надо понимать слова Толстого
из его статьи по поводу «Войны и мира»: «Мы, русские, вообще не умеем
писать романов в том смысле, в котором понимают этот род сочинений
в Европе...» (т. 13, стр. 54).
Различие между русским и западноевропейским романами не исклю­
чает определенного взаимодействия между ними. Безусловно, западноевро1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т.
1935, стр. 330.

II, Гослитиздат, М.,


Л. ТОЛСТОЙ

493

т. < ч

1
!

«Война и мир». Черновой автограф Л. Н. Толстого. Начало романа в первой
редакции.

пейский роман сыграл очень большую роль в становлении, а затем и в раз­
витии русского реалистического романа. Достаточно здесь напомнить роль
Байрона («Дон-Жуан»), Вальтер Скотта, а также западноевропейских пи­
сателей XVIII века в творческой деятельности Пушкина, в его работе
над романами в стихах и в прозе. В последующее время опыт западноевро­
пейского романа учитывали все выдающиеся русские романисты, подтвер­
ждением чему может служить, в частности, отношение Достоевского к Баль­
заку, Толстого — к Стендалю, Диккенсу, Теккерею, к ряду английских и
французских романистов XVIII столетия.


494

л толстой

Но всё это не мешало, а способствовало русскому реалистическому
роману с первых шагов развития обнаружить всю силу своего идейного и
художественного своеобразия, вытекающего из особенностей социально­
исторических и национальных условий, его породивших. В то время как
лучший герой западноевропейского романа XIX века, с отвращением от­
носясь к прозе буржуазного мира, по своим духовным и нравственным за­
просам, за очень редким исключением, сам в общем не выходил за эти
горизонты, лучший герой русского романа того же столетия, начиная
с пушкинского «Евгения Онегина», был так или иначе, прямо или кос­
венно связан с процессами, обусловившими освободительное движение
в стране, и изображался в соответствии с требованиями народной жизни.
Вследствие этого наиболее выдающиеся русские романы эпичны по своему
содержанию и форме. Чертами подлинного эпоса обладает «Евгений Оне­
гин», являющийся, по определению Белинского, энциклопедией русской
жизни. Однако эпическое задание в пушкинском романе исполняется во
многом лирическими средствами.
Из всех последующих русских романов романы Толстого в наиболь­
шей степени эпичны. Его любимый герой, неудовлетворенный окружающей
средой и самим собою, стремится к оправданию своего высокого человече­
ского назначения и одновременно к тому, чтобы иметь право чувствовать
себя перед народом ни в чем не виновным. Он идет к благородной цели
по необычайно трудному пути, который хотя, в силу ошибочности ряда
существенных его предпосылок, и не мог завершиться успехом, но всё же
постоянно толкал его на более широкое знакомство с жизнью и более глу­
бокое ее осмысление.
Следовательно, сама природа образа главного героя Толстого эпична*
а потому эпичны по своему размаху и способам изображения жизни и его
романы. В этом есть своя закономерность, ибо Толстой гениально отразил
в своем творчестве целую эпоху в жизни русского народа — эпоху подго­
товки первой русской революции.
Так, испытав влияние западноевропейского романа, русский роман за­
тем сам являлся для него в некотором роде образцом.
Толстой говорил, что в «Войне и мире» им руководила мысль народ­
ная. Она лежит в основе всего произведения, но в каждом из четырех томов
проявляется различно. «Мне кажется, — писал Толстой в одном из на­
бросков предисловия к «Войне и миру», — что ежели есть интерес в моем
сочинении, то он не прерывается, а удовлетворяется на каждой части этого
сочинения и что вследствие этой то особенности оно и не может быть на­
звано романом» (т. 13, стр. 56). Каждый из четырех томов «Войны и
мира» обладает своей относительной определенностью и законченностью*
но в то же время вполне уясняется лишь в неразрывной связи со всеми
остальными, так как является частью целого.
Содержание первого тома концентрируется вокруг событий, связан­
ных с войной 1805 года.
Тема войны в «Войне и мире» возникает впервые в разговорах при­
дворных особ. О нашествии Наполеона в то время еще никто не говорил.
Но в самом имени его царь и верхи дворянства видели угрозу монархии*
крепостническому строю. Вот причина, благодаря которой царское прави­
тельство вступило в войну с Наполеоном, отправив в заграничный поход
свои войска. Всё дело кончилось полным крахом из-за предательства
Австрии, союзницы России, и полной бездарности Александра I, который
сам взялся управлять сражением, отстранив Кутузова. Сценой разгрома
русских войск в Аустерлицком сражении заканчивается первый том.


Л ТОЛСТОЙ

495

Основной пафос первого тома — критический. Критика направлена
в первую очередь против правительственных и близких царскому прави­
тельству сфер. По их вине была затеяна антинародная война, закончив­
шаяся провалом. Антинародная сущность людей, принадлежащих к этим
сферам, вскрывается в их поведении в мирных условиях. Так сливается
здесь тема войны с темой мира.
Народная мысль, положенная в основу произведения, в первом томе
его проявляется в позиции писателя и по отношению к правительственным
и близким к ним сферам, которые он беспощадно осуждает, и по отноше­
нию к основной массе русской армии, с точки зрения которой ведется это
осуждение.
В первом томе «Войны и мира» Толстой рисовал и образы истинных
представителей нации. К ним относится прежде всего образ капитана Ту­
шина, скромного русского офицера, не замечавшего своего геройского по­
ведения, так оно было естественно для него. Характерно, что за свой под­
виг капитан Тушин получил от начальства не награду, а выговор. Так да­
леко было это начальство от солдатской массы и лучшей части офицеров,
так не способно оно было разобраться в сущности дела. Из всего штаба
лишь один Андрей Болконский смог оценить героизм капитана Тушина и
всей команды его батареи, отличившейся в Шенграбенском сражении.
Сцена самого этого сражения, нарисованная в «Войне и мире», служит как
бы иллюстрацией к мысли Толстого, что сущность национального харак­
тера с особой силой раскрывается в трудных обстоятельствах.
Значительным достижением Толстого в плане разработки героиче­
ского характера является образ капитана Тимохина.
Главы, рисующие Аустерлицкое сражение, — композиционный узел
первого тома. Крушение стратегии царя, явившегося причиной бессмыс­
ленной гибели многих тысяч русских солдат и офицеров, сделало совер­
шенно очевидной пропасть, отделявшую царский двор и тех, кто его под­
держивал, от народа. Идея всего тома получила в заключительной кар­
тине свое окончательное выражение.
В Аустерлицком сражении тяжелое ранение получил Андрей Болкон­
ский. Он находился на грани жизни и смерти. И в этот момент наступил
крутой перелом в его душевном состоянии. Ему вдруг стало ясно, что цель,
к которой он стремился, — стать великим полководцем — утратила для
него всякий смысл. Этот перелом в душевном состоянии Андрея Болкон­
ского психологически оправдан тем, что он смотрел на всё земное глазами
человека, оказавшегося на грани жизни и смерти. Но указанный перелом
имеет и другое, более глубокое объяснение. В свете того, что произошло
на Аустерлицком поле сражения, Андрей Болконский, мечтавший стать
великим полководцем, неизбежно должен был по-иному взглянуть на свое
будущее.
Мысли о мире и покое, зародившиеся в душе Андрея Болконского
в тот момент, когда он после ранения лежал на поле сражения, служат как
бы связующей нитью между первым и вторым томом.
Второй том охватывает промежуток времени между войной 1805 и
войной 1812 года. Сцены мирной жизни в первом томе в значительнейшей
части связаны с высшими столичными кругами. Во втором — высшие сто­
личные круги отступают на задний план, а главенствующее место отво­
дится Пьеру Безухову и Андрею Болконскому, семьям Ростовых и Бол­
конских. Замечательный образ горячо любимой автором России, которой
вскоре предстояло пройти через великие испытания, Толстой создает во
втором томе своего романа.


496

Л. ТОЛСТОЙ

Второй том «Войны и мира» — самый поэтический. Здесь даны ве­
ликолепные картины русской природы — поездка Андрея Болконского
в Отрадное, лунная ночь в Отрадном, возвращение его домой, охота Рос­
товых, святочные катания.
Композиционный узел второго тома — роман Наташи Ростовой и
Андрея Болконского. Центральные из тех сцен, в которых с наибольшей
силой выступает поэтический образ России, так или иначе соотнесены
с романом Наташи Ростовой и Андрея Болконского.
Роман этот, выявив лучшие черты героев как истинных представите­
лей русской нации, психологически предопределил трагический исход
судьбы Андрея Болконского. Тяжело переживая разлуку со своим жени­
хом, Наташа встретилась в этот момент с Анатолем Курагиным и увлек­
лась им. С князем Андреем она порвала. Если вспомнить, что встреча
с нею вернула когда-то его к деятельной жизни, то легко себе представить,
какое значение могла иметь для него потеря Наташи. Непосредственная
причина трагического исхода судьбы Андрея Болконского — Анатоль
Курагин, один из представителей мира зла, того мира, который порождает
трагедии не только отдельных людей, но и целых народов. К тому же
миру, по Толстому, принадлежал и Наполеон.
Разрыв с Наташей послужил лишь психологической мотивировкой
окончательного разлада Андрея Болконского с жизнью. Более глубокие
причины этого разлада — в другом.
Если в первом томе преобладает пафос критический, то во втором —
поэтический. При этом следует отметить, что в первом томе довольно
сильно звучат поэтические мотивы, а во втором — критические. Сделав эту
оговорку, можно сказать, что в третьем и четвертом томах романа пре­
обладает пафос героический.
Картина Бородинского сражения, нарисованная Толстым в третьем
томе, — композиционный центр не только этого тома, но и всего произве­
дения в целом. Во время Бородинского сражения были приведены в дей­
ствие потенциальные силы русского народа, раскрыта самая глубокая
сущность его — патриотизм.
Таким образом, каждый из четырех томов романа имеет свою осо­
бенность. Но совершенно ясно, что и первый, и второй том выражают
лишь отдельные стороны идеи целого произведения: идеи величия рус­
ского народа. Трагический смысл Аустерлицкого сражения выступает со
всей очевидностью только в свете хода и результатов сражения на Боро­
динском поле. С другой стороны, Бородино придает полную ясность основ­
ным мотивам и второго тома. Наконец, оно открывает перспективу для
народной войны, рассчитанной на уничтожение врага — тема четвертого
тома романа.
Мысль народная, положенная в основу всего произведения, в каждом
отдельном томе его проявляется по-своему, своей особой стороной. От осу­
ждения правящих классов с позиций народа к поэтизации его героического
облика — таков ход повествования, определивший собою структуру про­
изведения.

7
В «Войне и мире» насчитывается несколько сот действующих лиц.
Каждое из них неповторимо в своем внешнем и внутреннем облике. При
всем этом основных героев романа-эпопеи условно можно объединить в две
группы. К одной из них будут относиться те, которые, по терминологии


Л. ТОЛСТОЙ

497

Толстого, ведут искусственную жизнь, к другой — которые живут есте­
ственной жизнью,
С первых же страниц романа Толстой рисует столичную знать за­
остренно сатирически. Эти люди фальшивы и пусты, они думают
о карьере, наживе, личных удовольствиях. Само сравнение вечера Анны
Павловны с прядильной мастерской достаточно определенно говорит об
отношении Толстого к столичной знати: «Вечер Анны Павловны был пу­
щен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели». Раз­
говоры на вечере носят чисто механический характер. Оживление насту­
пает лишь там, где появляется Пьер Безухов, который, по словам Андрея
Болконского, «один живой человек среди всего нашего света» (т. 9,
стр. 13, 36).
Принцип изображения представителей столичной знати как людей,
ведущих искусственную жизнь, Толстой осуществляет последовательно
на протяжении всех четырех томов романа. Он показывет, что духовный
мир их до крайности убог, что интересы общие совершенно чужды им.
Причина всего этого, как думает Толстой, та, что они совершенно оторваны
от трудовой жизни народа.
В представлении Толстого столичная знать — отрицательная величина
в обществе. Так он и изображает ее.
На жизненном пути Андрея Болконского становятся Ипполит и Ана­
толь Курагины. Ипполит оскорбляет Андрея Болконского грубым и вызы­
вающим ухаживанием за его женой; Анатоль — одна из причин крушения
его жизни.
Семья Курагиных причинила много страданий и Пьеру Безухову.
Анатоль вовлекал его в различные скандальные истории. Тяжелые
нравственные мучения пережил Пьер Безухов, женившись на Элен Курагиной.
Встреча с Анатолем Курагиным осталась мрачной страницей в жизни
и Наташи Ростовой, и Марьи Болконской.
Представители столичной знати — носители зла. Это выражено сло­
вами Пьера Безухова, обращенными к жене:
«— Где вы, там разврат, зло...» (т. 10, стр. 363).
Пьер говорит это в тот момент, когда узнает, что Анатоль Курагин
намеревался похитить Наташу Ростову.
Понятно, что судьбы таких людей, как Курагины, Друбецкие, даются
лишь в столкновении с судьбами любимых героев Толстого и не состав­
ляют предмета самостоятельного повествования, их роль как отрицатель­
ной величины в обществе подчеркнута сюжетом произведения.
Положительные герои Толстого живут напряженной духовной жизнью,
они постоянно развиваются и изменяются. В этом интерес их судеб, ко­
торые показаны в романе как бы в их непрерывности. Отрицательные ге­
рои Толстого всегда одинаковы в своей духовной убогости, они не разви­
ваются, а только приспособляются к изменяющимся условиям жизни.
Среди отрицательных героев, пожалуй, один только подвержен внут­
ренним изменениям — Борис Друбецкой. Но эти изменения особого по­
рядка: они раскрывают постепенное утрачивание подлинных человеческих
качеств, усвоенных им от семьи Ростовых, в которой он проводил много
времени в детские и юношеские годы.
Отрицательные персонажи «Войны и мира» по своей духовной сущ­
ности мало чем отличаются друг от друга, что не мешает Толстому, при
их изображении последовательно осуществлять принцип индивидуализации.
У каждого из них свои особенности, свой собственный жизненный путь,


498

л. ТОЛСТОЙ

выражающий ту или иную сторону, тот или иной момент мира зла, пред­
ставителями которого все они являются.
Князь Василий Курагин, Адольф Берг, Борис Друбецкой изображены
как беспринципные карьеристы. Но тогда как сущность князя Василия
Курагина прикрыта светским «воспитанием», высоким положением в обще­
стве, сущность Адольфа Берга совершенно обнажена, он воспринимается
почти как карикатура на князя Василия. Помимо этого, рисуя образ
Берга, Толстой подчеркивает его безразличие к судьбам России как чело­
века не русского по своему происхождению. Князь Василий Курагин не­
редко выдает себя за патриота. Сопоставление с Адольфом Бергом пока­
зывает цену его «патриотизма». Борис Друбецкой, принадлежа к той же
категории людей, своей индивидуальной судьбой отличается и от того,
и от другого.
Отчужденность людей этого круга от народа подчеркнута еще и тем,
что в их разговорах преобладает французская речь. Многими из них рус­
ский язык воспринимается как иностранный: так, например, Ипполит
Курагин по-русски говорил «таким выговором, каким говорят французы,
пробывшие с год в России» (т. 9, стр. 26). Этим прежде всего объясняется,
что французский язык занимает такое значительное место в «Войне и
мире». Рисуя образы представителей столичной знати, Толстой как бы де­
монстрирует различные стороны и ступени распада человеческой лич­
ности.
Василий Курагин — деятельная натура, но деятельность его носит су­
губо корыстный характер. Сыновья ничем не хотят заниматься, так как
их высокое положение в свете обеспечивается положением отца. Ипполит
стоит на грани идиотизма, Анатоль мало чем отличается от своего брата.
Сам отец называет одного из своих сыновей, Ипполита, дураком спокой­
ным, а другого, Анатоля, — дураком неспокойным.
Если в сыновьях князя Василия Курагина определяющие их черты —
праздность и тунеядство, то в дочери, Элен Курагиной, — цинизм. Даже
Анатоль способен в какой-то мере увлекаться, Элен руководствуется лишь
расчетом. Образ Элен в наибольшей степени олицетворяет искусственность
жизни столичной знати, которая ценила только внешний блеск, прида­
вала значение только показному. Элен слывет не только красавицей но и
умнейшей женщиной, хотя даже самому непроницательному человеку было
ясно, что она глупа.
Столичное дворянство взято Толстым как бы в застывшем состоянии:
описаны лишь взрослые, вполне сложившиеся люди, нет ни одного образа
ребенка или юноши, не описано ни смерти, ни рождения человека. Элен
Безухова умирает страшной, загадочной смертью, которая привлекает вни­
мание не сама по себе, а именно тем, что она загадочна. Светские люди
не способны по-человечески испытывать ни инстинные радости, ни истин­
ные огорчения. В них всё фальшиво.
Жизнь людей, которым недоступны подлинные человеческие интересы,
будучи бессодержательной, вместе с тем и преступна. Им чуждо чувство
родины, самое глубокое из человеческих чувств. Князь Василий Курагин
показан в романе как представитель государственной власти, нисколько
не озабоченный судьбами народа. Как царский двор в миниатюре, опи­
саны Толстым великосветские салоны. Изображен в «Войне и мире» и
непосредственно царский двор. Характерно изображение столичного, пра­
вящего Петербурга в момент, когда Наполеон подходил к Москве: «...спо­
койная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни,
петербургская жизнь шла по-старому; и из-за хода этой жизни надо было


Л. ТОЛСТОЙ

499

делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положе­
ние, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот
же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и
интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы
напомнить трудность настоящего положения» (т. 12, стр. 3).
Толстой создает ярко сатирический образ графа Растопчина, градо­
начальника Москвы, который в период нашествия Наполеона распростра­
нял по Москве свои балаганные афишки, написанные псевдонародным
языком, глубоко чуждые народу своим показным, ложным «патриотизмом».
Для Толстого искусственная жизнь — это жизнь людей, сосредото­
чивших все свои усилия на том, чтобы достигнуть высокого положения
в обществе, и не брезгующих никакими средствами. В большинстве — это
столичная знать.
К людям, которые ведут естественную жизнь, Толстой причислял
всех тех, кто заботится в первую очередь об удовлетворении своих духов­
ных запросов. Таким людям, утверждает Толстой, доступны истинные
радости и страдания, им доступна и подлинная поэзия, выразителями ко­
торой они сами являются.
Само собой разумеется, что разделение людей на две категории, про­
изводимое Толстым, несостоятельно. Оно в сущности и носит в романе
условный характер. Именуя жизнь столичной знати искусственной, Тол­
стой как художник рисует убедительнейшую картину распада человеческой
личности в условиях праздности, тунеядства, беспринципного карьеризма.
Задолго до написания «Войны и мира» Толстого волновал вопрос о ду­
ховной ущербности дворянства, о том, каким путем его лучшие предста­
вители могут избавиться от свойственных помещичьему классу недостат­
ков. Он видел спасение для них в сближении с народом, с природой,
с трудом. Поместную усадьбу, деревню он описывает с большой любовью
и в произведениях 50-х годов, и в «Войне и мире».
Большое место в «Войне и мире» отведено семье Ростовых. Образ
Наташи Ростовой — самый поэтический в романе. В этом образе выра­
жена поэзия детства и юности, прелесть молодости с ее жаждой счастья
и любви. Наташа великолепно чувствует русскую природу, русское искус­
ство, идущее из глубин народной жизни. Это народное искусство и
способность чувствовать и понимать его усвоено Наташей от са­
мого народа. Вспомним сцену у дядюшки — пляску Анисьи Федоровны,
крепостной крестьянки, и графини Наташи Ростовой. Выросшей в дворян­
ской усадьбе, ходившей в шелку и бархате графине удалось, пишет Тол­
стой, «понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке,
и в матери, и во всяком русском человеке» (т. 10, стр. 266).
Сила народного чувства, заложенного в Наташе, особенно ярко про­
явилась в тот момент, когда она настояла, чтобы все подводы, на которых
было уложено имущество Ростовых, были освобождены для раненых.
Рядом с Наташей выступает вторая героиня романа — Марья Болкон­
ская. В романе ей принадлежит немногим меньшее место, чем Наташе Ро­
стовой. С обеими героинями мы встречаемся и в эпилоге романа.
Наташа и Марья, близко сойдясь у постели умирающего князя Андрея,
полюбили друг друга. После его смерти они долго не могли расстаться,
поняв, что каждая из них дополняет другую, что в каждой из них есть
что-то такое, чего недостает другой, но что она так ценит. Они делились
воспоминаниями о своем прошлом. И вот «Наташа прежде с спокойным
непониманием отворачивавшаяся от этой жизни преданности, покорности,
от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанною


500

л. толстой

любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и
поняла непонятную ей прежде сторону жизни» (т. 12, стр. 178). Княжна
Марья также стала духовно богаче от общения с Наташей. «Для княжны
Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже
открылась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслажде­
ние жизни» (т. 12, стр. 178—179).
При создании образов положительных действующих лиц Толстой
применяет иной принцип индивидуализации, показывая отличительные
признаки духовного облика каждого из них.
Как и Наташа Ростова, Марья Болконская наделена высоким чувством
патриотизма. Она восприняла его прежде всего от своего отца и брата.
«Она невольно думала их мыслями, чувствовала их чувствами» (т. 11,
стр. 149). Когда ей сообщили, что приближаются французы, она решила
немедленно уехать «...они мне будут рассказывать о победах над рус­
скими» (там же).
Наташа Ростова и Марья Болконская — не просто две героини
«Войны и мира», они — два идеала женщины в представлении Толстого.
Жизнелюбие Наташи, с такой силой им воспетое, Толстой как бы отчасти
хочет нейтрализовать «христианским самоотвержением» княжны Марьи.
Слабость мировоззрения Толстого обнаруживается и в образе Наташи,
и в образе Марьи, в последнем значительно сильнее.
В образе Наташи Ростовой до известной степени отразилась филосо­
фия пассивизма Толстого, его отрицательное отношению к учению рево­
люционных демократов о разумном эгоизме. Толстой открыто говорит,
что его героиня не отличалась умом, но обладала исключительной чут­
костью. При создании образа княжны Марьи на Толстого, художникареалиста, несомненно очень сильное давление оказала его философия аске­
тизма.
Несмотря на тот отпечаток, который наложила реакционная филосо­
фия на образы Наташи и княжны Марьи, оба они принадлежат к числу
самых значительных женских образов у Толстого и вообще в русской
литературе.
Образ Наташи, ставшей женой Пьера, некоторыми своими сторонами
связан и с другими программными положениями реакционной философии
Толстого: обязанность женщины только рожать детей, кормить их и не
иметь никаких самостоятельных умственных интересов.
Ошибочность такого понимания назначения женщины Толстой сам же
и обнажил, создав образ Марьи Болконской, воплотивший поэзию духов­
ных наслаждений, которые с возрастом, в частности с выходом замуж, не
прекращаются, не приостанавливаются, а получают новый толчок к своему
развитию.
В «Войне и мире» ценность человеческой личности, принадлежащей
к дворянской среде, вытекает из ее отношения к родине и народу. Лучшие
люди из дворянства восприняли всё хорошее от народа, с которым они
связаны общей заинтересованностью в судьбе родины. Но этим дело не
исчерпывается. К ним предъявляется и такое требование, как подтвержде­
ние близости к народу и единства с ним всей своей повседневной жизнью
и во всех сферах своей деятельности. Некоторые, как, например, Наташа
Ростова и Марья Болконская, в той или иной мере стихийно отвечают
этому. Другие, в частности старый князь Болконский, являются принци­
пиальными аристократами в своем общественном поведении.
По Толстому, доказать свое единство с народом лучшие представители
дворянства не могли, не совершив того или иного подвига, который должен


л. толстой

501

«Война и мир». Ростовы на охоте. Акварель Д. Н. Кардовского.
1911.

был состоять в преодолении норм поведения, выработанных их классовой
принадлежностью. Перед возможностью совершить такого рода подвиг
оказалась Марья Болконская в момент богучаровского бунта.
Выяснив неожиданно для себя, что крестьяне голодают, она была
удивлена и потрясена этим обстоятельством и тут же распорядилась име­
нем только что умершего отца и находящегося в армии брата открыть
амбары и дать крестьянам хлеб. Крестьяне отказались взять помещичий
хлеб, расценив распоряжение Марьи Болконской как хитрую уловку по?
мещицы. Подвиг не был совершен, но сама попытка совершить его очень
важна. Наташе удается то, что не удалось Марье Болконской. Подвиг
Наташи — поступок патриотки, не имеющей никакой связи с практикой
взаимоотношений помещика и крестьянина. В то же время этот подвиг
характеризует ее как человека, способного преодолевать нормы поведения
представителей помещичьего класса.
Рисуя взаимоотношения между помещичьим классом и крестьянством,
Толстой устанавливает, что эти два класса разделены целой пропастью,
вследствие чего создалось социальное неблагополучие в стране. Наибо­
лее глубоко это ощущают Пьер Безухов и Андрей Болконский. Их идейно­
нравственные искания порождены именно этим ощущением. Они в сущ­


502

Л. ТОЛСТОЙ

ности оказываются в конфликте с помещичьей идеологией, от которой
в то же-время еще не в состоянии отказаться.
Ощущение социального неблагополучия в определенном смысле (при­
менительно только к положению в собственном хозяйстве) свойственно
и Николаю Ростову. По своему генезису образ Николая Ростова во мно­
гом близок образам Пьера Безухова и Андрея Болконского, но по идей­
ному наполнению и принципам построения в основном противоположен им.

8
В образах Андрея Болконского и Пьера Безухова, с одной стороны,
и Николая Ростова — с другой, Толстой в двух направлениях ищет от­
вета на .один и тот же вопрос: какими должны быть отношения между
помещичьим классом и крестьянством? В представлении самого Толстого
Николай Ростов является героем, в известном отношении равноправным и
равнозначным Андрею Болконскому и Пьеру Безухову. Ему уделено при­
мерно такое же внимание: он проходит через всё произведение и в эпи­
логе выступает как антипод Пьера Безухова, будучи его ближайшим
другом.
Ощущение социального неблагополучия в стране отражено на первых
страницах романа, главным образом в разговорах Андрея Болконского и
Пьера Безухова. Николай Ростов в это время ведет безмятежную жизнь,
ни над уем не задумываясь. В этом отношении он совершенно не похож
на лучших героев Толстого, таких, например, как Николенька Иртеньев,
Дмитрий Нехлюдов, Дмитрий Оленин, которые с первых шагов своей со­
знательной жизни ставили перед собою самые сложные вопросы. И тем
не менее, рисуя образ Николая Ростова, Толстой окружает его поэтиче­
ской атмосферой и при этом противопоставляет образам. Пьера Безухова и
Андрея Болконского.
Одновременно со своим товарищем детства, Борисом Друбецким, Ни­
колай Ростов оказался в армии. Для Бориса, поставившего себе цель —
сделать карьеру, служба в армии — одна из возможностей достигнуть ее.
Собственно, Борис Друбецкой даже не почувствовал перехода к армей­
ской жизни. В армии он думает о том же, о чем думал до армии — о спо­
собах сделать карьеру.
Чувство долга, совершенно не свойственное Борису Друбецкому,
чрезвычайно характерно для Николая Ростова и Андрея Болконского,
хотя они совершенно различно понимают это чувство. Николай Ростов
понимает его элементарно, даже примитивно: «— Наше дело исполнять
свой долг, рубиться и не думать, вот и всё...» (т. 10, стр. 150). В образе
Николая Ростова воплощена романтика военного подвига. Вместе с тем
понимание долга Николаем Ростовым характеризует его именно как сред­
него человека из помещичьей среды, не идущего в своих рассуждениях
дальше вопроса о поведении отдельного солдата или офицера, об образ­
цовом выполнении присяги.
У Андрея Болконского представление о долге органически слито
с представлением о величии России. Для него выполнить свой долг —
это значит одержать блестящую победу над противником, прославить
русское оружие, русскую армию, русский народ.
Весь пафос жизни Николая Ростова — поступать честно в рамках
общепринятых норм. Именно поэтому такое большое место в его жизни
занял вопрос об отношениях с Соней и Марьей Болконской. Пьера Безу­


Л. ТОЛСТОЙ

503

хова и Андрея Болконского подобный вопрос не мог бы так долго и глу­
боко волновать. Пафос их жизни в другом.
После женитьбы на Марье Болконской Николай Ростов целиком от­
дался управлению своими имениями. В отличие от Пьера Безухова и
Андрея Болконского, общий вопрос о судьбе дворянства и крестьянства
его нисколько не занимает. Он думает только о том, как бы наладить свое
собственное хозяйство и отношения со своими собственными крестьянами.
И тут он достигает, как об этом рассказывается в романе, больших успе­
хов. Его удовлетворяют общепринятые принципы ведения хозяйства и
отношений с крестьянами. Он старается только честно выполнить их.
Он — принципиальный консерватор и нескрываемо враждебно относится
ко всяким нововведениям. Замечательно сказала о Николае Ростове его
сестра Наташа, которая так хорошо его знала:
«— У Николеньки есть эта слабость, что если что не принято всеми,
он ни за что не согласится».
В споре с Пьером, который, по словам Николая, называл присягу
«условным делом», Николай доказывал, что он, не задумываясь, будет
исполнять ее, хотя бы ему пришлось пойти и против самых близких лю­
дей. Рассказывая об этом жене, Николай выдвигает как самый важный
аргумент против позиции Пьера слова: «долг и присяга выше всего»
(т. 12, стр. 288).
Основная линия идейных и нравственных исканий в «Войне и мире»
воплощена в образах Пьера Безухова и Андрея Болконского. Но Толстой
не вполне уверен, что это единственно возможная линия и что она при­
ведет к успеху. В связи с этим он противопоставляет жизненное поведе­
ние Пьера Безухова и Андрея Болконского, с одной стороны, и Николая
Ростова — с другой. Первые два героя — выдающиеся люди; третий —
обыкновенный, рядовой человек.
Пьер Безухов и Андрей Болконский — противники общепринятых
норм; Николай Ростов — сторонник их. Пьер Безухов и Андрей Болкон­
ский убеждены в том, что положение в стране можно изменить к лучшему
путем изменения общепринятых норм; Николай Ростов держится проти­
воположной точки зрения. Пьер вступает в члены тайного политического
общества; Николай заявляет ему, что по приказу Аракчеева, ни на секунду
не задумавшись, он выступит с эскадроном и будет рубить всех, кто про­
тиводействует правительству, пусть среди них и окажется его лучший друг,
Пьер Безухов.
Николай Ростов всегда занимался только тем, что лично его каса­
лось; Пьер Безухов и Андрей Болконский исходили в своей деятельности
из оценки общего положения в стране. Кругозор Николая Ростова —
собственная усадьба или во время пребывания в армии — Павлоградский
полк. Кругозор Пьера Безухова и Андрея Болконского — вся страна или
даже весь мир. Вот почему образ Николая Ростова не стал и не мог стать
равноправным и равнозначным образам Пьера Безухова и Андрея Болкон­
ского. Следя за судьбой двух последних героев, мы следим и за судьбою
России, русского народа. В судьбе же Николая Ростова мы видим лишь
отражение судьбы среднего представителя помещичьего класса.
Колебания Толстого между образами Пьера Безухова и Андрея Бол­
конского, с одной стороны, и образом Николая Ростова — с другой, —
это колебания между потребностью, диктуемой ему самой живой действи­
тельностью, преодолеть помещичью идеологию и чувством еще прочной
связи с нею. Конечно, связь Толстого с помещичьей идеологией легко
обнаружить и в образах Андрея Болконского и Пьера Безухова, но веду­


504

Л. ТОЛСТОЙ

щее начало в них — неудовлетворенность дворянской идеологией. Напро­
тив, ведущее начало в образе Николая Ростова — защита интересов по­
мещичьего класса. Как уже сказано, в представлении Толстого Николай
Ростов — обыкновенный, средний человек и рядовой помещик, но при этом
честно исполняющий свой долг. Толстому как представителю помещичь­
его класса казалось, что положение незамедлительно изменится к лучшему,
как только помещики сами по-настоящему займутся своими собственными
делами. Проводя эту мысль, Толстой рисует Николая Ростова как поме­
щика-крепостника, как верноподанного царского правительства.
В споре с Пьером Безуховым, который говорил, что «все гибнет»,
Николай Ростов доказывал, что «никакого переворота не предвидится»,
что никакой опасности нет, что она — плод воображения Пьера.
Позиция Николая Ростова не одобрялась не только Пьером Безу­
ховым, но также сестрой Николая, Наташей, и его женой, Марьей, кото­
рая, несмотря на свою любовь к нему, была очень далека от него. Когда
Николай говорил жене о своих успехах в хозяйстве, ей «хотелось сказать
ему, что не о едином хлебе сыт будет человек, что он слишком много при­
писывает важности этим делам; но она знала, что этого говорить не нужно
и бесполезно» (т.12, стр. 289).
При всей общности, объединяющей образы Андрея Болконского и
Пьера Безухова, между ними есть и существенное различие. И те черты,
которые сближают Андрея Болконского и Пьера Безухова, и те, которыми
один из них отличается от другого, с предельной отчетливостью прояв­
ляются во время их спора в Богучарове, куда Пьер приехал навестить
своего друга после поездки по своим имениям в Киевской губернии.
Спор шел о самом главном — о цели жизни. Пьер видит ее в служении
другим, Андрей в том, чтобы самому честно жить.
В практическом отношении Андрей Болконский стоит неизмеримо
выше Пьера. Достаточно сказать, что Пьер, думающий, что он живет для
других, делая им добро, глубоко заблуждается. Он был уверен, что во
время поездки по своим имениям в Киевской губернии облегчил участь
крестьян. На самом деле, всё, что он сделал для них, нисколько не улуч­
шило их положения. И Толстой откровенно иронизирует над своим ге­
роем, рассказывающим о своих «успехах» и не подозревающим, как далек
он от истины. С Адреем Болконским ничего подобного не могло бы слу­
читься.
В споре о целях жизни Андрей и Пьер подняли вопрос о том, как
следует относиться к крестьянину. Позиция Пьера ясна и определенна:
крепостное право должно быть уничтожено. Позиция Андрея Болконского
насквозь противоречива. Он за то, чтобы освободить крестьян от крепо­
стной зависимости. Но он считает, что это следует сделать не ради них
самих, а ради их владельцев, т. е. помещиков, которых, по его мнению,
крепостное право губит нравственно. Эта мысль, свидетельствующая
о несомненной и прочной связи Андрея Болконского с идеологией дворян­
ства, как увидим, не исчерпывает его отношения к крепостному крестьян­
ству.
Пьер Безухов вменяет в обязанность дворянину возводить в деревнях
школы и больницы. Андрей Болконский против этого. Учить мужика, го­
ворит он, — это значит выводить его «из его животного состояния» в то
время, как для него «единственно возможное счастье — есть счастье жи­
вотное». Все жестокие слова Андрея Болконского о крестьянине вызваны
не враждебным отношением к крестьянину, а скорее тем, что он не знает,
как помочь и ему, и самому себе.


Л. ТОЛСТОЙ

505

Наивность — неотъемлемое, существенное свойство Пьера. И всё же
в конечном итоге прав был Пьер с его наивной верой.
В «Войне и мире» мало места отведено изображению жизни крепост­
ного крестьянства. О нем сравнительно мало говорят и главные герои
романа. При всем том крестьянский вопрос — один из основных стимулов
их идейно-нравственных исканий, хотя они сами и не сознают этого. Их
возмущает общее положение в стране, придавленной крепостным правом.
И они ищут выхода. В своем идейно-нравственном развитии Пьер Безу­
хов и Андрей Болконский по сути дела стремятся преодолеть помещичью
идеологию, но не в силах этого сделать. Их многое сближает, но в то же
время между ними огромное различие. Они одинаково отрицательно от­
носятся к существующим условиям жизни, но по-разному думают о том,
как и где можно найти выход. Каждый из них ищет его в реальной
жизни — и это одна из предпосылок богатства жизненного содержания
в «Войне и мире».
Мысль Андрея Болконского по преимуществу устремлена на то, чтобы
обнажать несовершенства существующего мира; мысль Пьера направлена
прежде всего на то, чтобы найти пути его усовершенствования.
Пьер обращался к Андрею: «надо жить, надо любить, надо верить».
Князь Андрей хотел поверить: он «вздохнул и лучистым, детским,
нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся, восторженное, но всё роб­
кое перед первенствующим другом, лицо Пьера.
«— Да, коли бы это так было!—сказал он» (т. 10, стр. 117).
Князю Андрею казалось, что он слишком много знает для того,
чтобы поверить Пьеру, хотя и хотел поверить. Та вера в лучшее будущее,
которой придерживается Пьер, не могла удовлетворить Андрея Болкон­
ского.
Не веря в лучшее будущее, Андрей Болконский считает себя не
в праве дальше жить. На Бородинском поле, накануне великого сражения
он говорит Пьеру:
«— Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу,
что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от
древа познания добра и зла» (т. 11, стр. 209).
Зло жизни Пьер Безухов видел не менее остро, нежели Андрей Бол­
конский. Но, как и его «первенствующий друг», Пьер не знал реальных
путей для устранения общественного зла. Ему становилось «страшно жить
под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни» (т. 10, стр. 296), и он
хотел так или иначе освободиться от них, порою даже забыть их, — и
здесь, в частности, надо искать корни его наивности.
Итак, оба любимых героя Толстого не удовлетворены действитель­
ностью своего времени. Оба они хотели бы ее видеть не такой, какой она
была. Им обоим недоступно понимание того, как ее нужно и можно изме­
нить. Но тогда как один из них, Пьер, верит в возможность этого изме­
нения, другой, Андрей, не верит, но при этом считает, что человек обязан
стремиться к оправданию своего высокого назначения.
Андрей Болконский по характеру своего идейно-нравственного облика
на своем жизненном пути сталкивается по преимуществу с Россией офи­
циальной. Изображая своего героя, пытавшегося осуществить высокое при­
звание человека, Толстой подвергает убийственной критике сначала сферы
высшего военного командования, а потом — высшей бюрократии. И пред­
ставители военного командования, и представители бюрократических
сфер, как, например, Сперанский, осуждаются Андреем Болконским за то,
что их деятельность ни в какой мере не отражает потребностей народной


506

Л. ТОЛСТОЙ

жизни. Андрей Болконский, успев разочароваться в административных
сферах, вспоминал, как на различных заседаниях, участником которых он
был, «старательно и продолжительно обсуживалось все касающееся формы
и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось
всё, что касалось сущности дела». Андрей Болконский вспомнил «о том,
как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и француз­
ского свода, и ему стало совестно за себя». Он вспомнил «мужиков, Дронастаросту, и, приложив к ним права лиц, которые он распределял по па­
раграфам, и ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься та­
кою праздной работой» (т. 10, стр. 209).
Основной двигатель всей деятельности Пьера — это желание помочь
другим людям. Но кто они, эти другие люди, которые нуждаются в по­
мощи? Пьер не ставит перед собой такого вопроса. Характерно, однако,
что когда он пытался перейти от слов к делу, его внимание было обра­
щено на положение крепостных крестьян, его усилия были направлены на
облегчение их участи. Значит, другими людьми, забота о которых не да­
вала покоя Пьеру, и были крестьяне, значит, этим обстоятельством и были
порождены все его высокие стремления, хотя сам он и не подозревал этого.
Толстой верил в победу начал добра и справедливости, и эта вера
воплощена прежде всего в образе Пьера Безухова, но писатель не видел
реальных путей для этой победы, аналитическая сила его разума носила
несколько односторонний характер, и это нашло свое воплощение в образе
Андрея Болконского.
Однако проблема соотношения ума и веры решается не только путем
противопоставления Андрея Болконского Пьеру Безухову, но и путем изо­
бражения внутреннего мира каждого из них. Андрей Болконский велико­
лепно понимает, что без надежды на лучшее будущее невозможно жить.
Он хотел, но не мог верить в то, во что верил Пьер. И по-своему он был
прав. Вот почему Пьер уверен, что если бы его друг остался в живых, то
был бы, как и он, членом тайного политического общества. Согласно ло­
гике романа, безысходно трагическое положение, в котором под конец
жизни оказался Андрей Болконский, не является основанием для осужде­
ния людей, подобных ему, а только указывает на то, какие колоссальные
трудности стояли перед ними.
Двигаясь в своем духовном развитии по пути преодоления помещичьей
идеологии, Андрей Болконский и Пьер Безухов пытаются с бесстрашной
честностью осмыслить основные конфликты эпохи. Рассказывая об этом,
создавая замечательные образы этих двух героев, Толстой тем самым спо­
собствует созданию образа России и русского народа.
Андрей Болконский не нашел возможности для применения своих сил
и способностей в сферах России официальной, т. е. реакционной. Он
в сущности оказался во враждебных отношениях с нею. Раскрывая эту
сторону в своем герое, Толстой воспроизводил определенные черты Рос­
сии реакционной. Но Андрей Болконский замечает черты и другой Рос­
сии, демократической, которая хотя и остается для него весьма далекой,
но которой он несомненно сочувствует. Он видел героизм русских солдат
и простых русских офицеров, противостоящий бесплодной, бездарной и
враждебной армии и народу работе военных штабов. Образы таких офи­
церов, как капитан Тушин и капитан Тимохин, которые являются истин­
ными представителями русской храбрости, даны в значительной степени
через восприятие Андрея Болконского.
Наблюдения, размышления, жизненные встречи Пьера Безухова спо­
собствуют созданию в «Войне и мире» образа России демократической.


Л. ТОЛСТОЙ

507

Описание его поездки по имениям, расположенным в Киевской губернии,
дают яркое представление о жизни крепостного крестьянства. Многие
сцены, рисующие и то, как Москву покидают ее жители, и то, как в нее
входит наполеоновская армия, сразу же встречающаяся с народным гне­
вом, выступают перед нами, преломленные сквозь сознание Пьера Безу­
хова. В Москве, оставленной ее жителями и подвергшейся вражескому на­
шествию, Пьер ведет себя как представитель стихийных сил народа.

9
Мысль о судьбе России, о ее историческом предназначении пронизы­
вает гениальный роман Толстого от первой до последней страницы. Тол­
стой был уверен в великом будущем России, русского народа. Обращался
ли он к изображению событий, свидетелем и участником которых был сам
(как, например, в «Севастопольских рассказах»), или описывал далекое
прошлое («Война и мир»), он постоянно интересовался вопросом о том,
какие силы служат опорой для русского государства, действительно возвы­
шают его, а какие, наоборот, являются для него помехой. В «Войне и
мире» Толстой поднимается на новую ступень в сравнении со всем пред­
шествующим творчеством в понимании и в изображении русского нацио­
нального характера. В романе значительно усилилась критика привилеги­
рованных классов и стоящего на защите их интересов государственного
строя.
Наибольшее внимание уделено здесь изображению представителей раз­
личных слоев дворянства. И несмотря на это, мысль о народе — решающая
в «Войне и мире». Толстой отчетливо сознавал, что усилиями народа дви­
жется и развивается национальная жизнь, что, будучи создателем всех
материальных ценностей, народ в то же время служит источником, почвой
для возникновения и всех духовных ценностей.
Однако, признавая народ не только творцом истории, но и судьей ее,
Толстой вплоть до конца 70-х годов не мог порвать с дворянством, не мог
отказаться от реакционной мысли о союзе между дворянством и крестьян­
ством. Для того чтобы такой союз стал возможен, нравственный мир кре­
стьян, с точки зрения Толстого, должен был остаться в прежнем состоя­
нии, а нравственный мир помещичьего класса необходимо было существен­
ным образом изменить. В этом одна из причин того, почему дворянские
персонажи занимают главное место в произведениях Толстого первых де­
сятилетий его литературной деятельности. Примечательно всё же, что
лучшие черты своих лучших героев, принадлежащих к дворянству, Тол­
стой всегда объяснял благотворным влиянием на них народной жизни.
Поэтому в образ народа в «Войне и мире» включаются в той или
иной мере образы лучших представителей дворянства, в частности Пьера
Безухова и Андрея Болконского, Наташи Ростовой и Марьи Болконской.
Наташа Ростова и Марья Болконская безотчетно испытывают влияние
народной жизни. Пьер Безухов и Андрей Болконский, так или иначе, от­
дают себе отчет в том, что в отрыве от народа человек не может оправдать
своего высокого назначения. Мысль о народе — главенствующая в их
идейно-нравственных исканиях. Особенно это относится к Пьеру Безухову.
Характеристика его духовного мира, его идейной биографии будет в то же
время и характеристикой известных сторон народной жизни. Один из
существенных принципов толстовского реализма — изображение народной
жизни сквозь призму идейных исканий лучшего героя. Игнорирование


508

Л. ТОЛСТОЙ

этого обстоятельства и породило предрассудок, будто в «Войне и мире»
обойден вопрос о положении крепостного крестьянства.
Коллективный образ народа, включая в себя определенные черты
индивидуальных героев, в том числе и тех, которые принадлежат к го­
сподствующим сословиям, мыслится, однако, как образ самой народной
массы.
Его следует рассматривать как нечто единое и целостное, притом
в движении и развитии. Только в этом случае, собственно, и можно гово­
рить об образе в подлинном смысле этого слова. При иной постановке
вопроса речь может идти лишь о тех или иных свойствах народа, отра­
женных на страницах романа.
В первом томе «Войны и мира» к наиболее ярким сценам, рисующим
характер русского человека, принадлежит сцена боевого действия батареи
капитана Тушина. Сцену эту следует рассматривать с двух точек зрения.
В силу антинародной политики царя русская армия оказалась вдали от
родины, на территории государства, изменившего России, вступившего
в сговор с ее противником — Наполеоном. Русские полки попали в траги­
ческое положение: им угрожал полный разгром. Но Кутузов нашел выход,
поручив немногочисленному отряду Багратиона задержать главные силы
наполеоновской армии с тем, чтобы могла отойти основная масса русских
войск. Багратион великолепно выполнил поручение Кутузова. Успех был
достигнут. Андрей Болконский как участник сражения заявляет Багра­
тиону, что этим успехом отряд был обязан в первую очередь батарее ка­
питана Тушина. Капитан Тушин — подлинный герой Шенграбенского сра­
жения. Характерно, однако, что он действовал как герой только потому,
что до него не дошло приказание начальства. Капитан Тушин — обыкно­
венный, ничем не выдающийся офицер, каких было много в русской
армии. Обыкновенны и его солдаты. Они — как все. Из этого вытекает, что
так действовать, как действовала батарея капитана Тушина, могла бы
вся русская армия, если бы она не была скована пагубными для нее рас­
поряжениями высшего начальства. Важно отметить также и то, что после
сражения командование вызывает капитана Тушина не как героя, совер­
шившего замечательный подвиг, а как нарушителя приказа.
С другой стороны, значение отмеченной сцены заключается в том,
что она открывает глаза Андрею Болконскому на самого себя, помогает
ему понять собственные заблуждения. Он мечтал о славе, хотел достигнуть
ее путем составления и осуществления гениального стратегического плана.
Он думал, что дело в одном человеке, в великом полководце. Практика
убедила его в ином. Исход сражения был определен действиями простых
людей. Разрыв Андрея Болконского со своими честолюбивыми мечтами
после Аустерлицкого сражения был неизбежен.
Критический пафос, являющийся преобладающим в первом томе
«Войны и мира», достиг наибольшего звучания в изображении Аустерлиц­
кого сражения.
Во втором томе на первый план выступает пафос идейных и нрав­
ственных исканий Андрея Болконского и Пьера Безухова, а в связи
с этим и поэтизации русской жизни. Образ народа развивается и углуб­
ляется.
Особенное значение имеют страницы, рассказывающие о поездке
Пьера Безухова по его имениям в Киевской губернии, о встрече его
с Андреем Болконским. Здесь нет ни капитана Тушина, ни его солдат,
но эти эпизоды романа перекликаются с описанием действий батареи ка­
питана Тушина. В том-то и состоит особенность коллективного образа на-


Л. ТОЛСТОЙ

509

«Война и мир». Отъезд Ростовых из Москвы. Акварель Д. Н. Кардовского. 1911.

рода, что он складывается из образов отдельных лиц, часто между собою
ничем не связанных.
Поездка Пьера по имениям Киевской губернии — отнюдь не случай­
ный, а глубоко закономерный и в высшей степени важный эпизод в «Войне
и мире». Пьер не исправил положения, не улучшил условий жизни своих
крестьян. О Пьере как помещике-филантропе Толстой пишет с нескрывае­
мой иронией. Управляющие и приказчики беззастенчиво обманывают его.
Толстой когда-то сам верил в успех помещичьей филантропии, что подтвер­
ждается его замыслом «Романа русского помещика». Но роман не был на­
писан, а из «Утра помещика» видно, как жизнь разрушала иллюзии Тол­
стого. Он уже тогда увидел бессилие своего героя-филантропа, но в то
время еще не потерял окончательно веры в то, что тот добьется постав­
ленной цели, пройдя суровую школу жизни. Что касается предприятий
Пьера Безухова по улучшению жизни крестьян, то Толстой совершенно
не верит в них. Взгляд его на положение в стране за время, прошедшее
с момента написания «Утра помещика» до начала работы над «Войной и
миром», несоизмеримо расширился. Дмитрий Нехлюдов думал только
о своей усадьбе и своих крестьянах. Пьер Безухов задумывается не только
о судьбе страны, но даже о судьбах всего мира. Для Пьера деятельность
по улучшению жизни своих крестьян — лишь отдельный момент, кото­
рому он не мог целиком отдаться. Этот момент гораздо более важен для
обоснования сущности его идейно-нравственных исканий, нежели для ха­
рактеристики его деятельности.
В «Утре помещика» даны глубоко разработанные образы кре­
стьян, в описаниях же поездки Пьера по своим имениям нет индивидуаль­
ных образов крестьян, дана лишь общая картина нищей и угнетенной кре­
постной деревни. Это производит не менее, а более тягостное впечатление.
Страдают и мучаются не отдельные крестьяне, а вся деревня, символизи­
рующая крепостную Россию.


510

Л. ТОЛСТОЙ

В третьем и четвертом томах преобладает героический пафос. Основ­
ным носителем героического начала, как и раньше, является народ. Но
теперь героизм народа, взявшего в свои руки судьбу родины, приобретает
массовый характер. Вообще в этот ответственнейший момент для России
значительно повышается его инициатива, общественная активность. Он за­
думывается теперь над вопросом и об изменении своей собственной судьбы.
В безразличии дворянства к судьбе родины народ увидел его слабость, что
давало надежду на успех в борьбе за свое освобождение от гнета. Но ему
были неясны пути этой борьбы.
Картина бунта богучаровских крестьян служит как бы прямым про­
должением картины, в которой изображалась рабская жизнь крепостных
деревень, принадлежащих Пьеру Безухову. Деревни Пьера находились
в Киевской губернии, деревни Болконских, примыкавшие к их имению
Богучарово, — в средней полосе России. Но как в тех, так и в других
царила нищета и рабство. Закон крепостничества был одинаково гибель­
ным для всего закабаленного крестьянства. Оно повсеместно страдало.
Изобразив с этой стороны богучаровских крестьян, Толстой расширил
и углубил в своем романе картину жизни в крепостнической России
вообще. Он показал здесь и реальное положение крестьянства, и могучий,
неугасимый порыв его к лучшей, свободной жизни.
В отличие от других крестьян, богучаровские крестьяне редко встре­
чались с помещиком: Богучарово — «заглазное имение» Андрея Болкон­
ского. Вообще в окрестностях Богучарова было мало помещиков. Отсюда
и особенности богучаровских крестьян. Они выделялись и своим говором,
и одеждой, и нравами; и хотя они были трудолюбивы, старый князь Бол­
конский не любил их, как он говорил, за их «дикость». Словом, это были
крестьяне, которые благодаря некоторым особым обстоятельствам, даже
внешне никогда не мирились со своим рабским положением. Именно за
эту черту их характера они и были прозваны старым князем Болконским
дикими. Андрей Болконский, временно проживая в Богучарове, кое-что сде­
лал для облегчения их жизни: он построил больницы, школы, уменьшил
оброк. Однако это не только не смягчило их нрава, но еще более обо­
стрило его. «Между ними всегда ходили какие-нибудь неясные толки, то
о перечислении их всех в казаки, то о новой вере, в которую их обратят,
то о царских листах каких-то, то о присяге Павлу Петровичу в 1797-м году
(про которую говорили, что тогда еще воля выходила, да господа отняли),
то об имеющем через семь лет воцариться Петре Федоровиче, при кото­
ром всё будет вольно и так просто, что ничего не будет» (т. 11,
стр. 142).
В жизни крестьян Богучарова «были заметнее и сильнее, чем в дру­
гих, те таинственные струи народной, русской жизни, причины и значение
которых бывают необъяснимы для современников» (там же). Следова­
тельно, стремление к вольной жизни в силу особых обстоятельств, более
ярко выразившееся у богучаровских крестьян, было присуще всему кре­
постному крестьянству. Оно, это стремление, всякий раз проявлялось
в народе, как только для этого наступал подходящий момент, т. е. обста­
новка, способствовавшая повышению инициативы и активности народа.
Толстой рассказывает о неудачной попытке богучаровских крестьян пересе­
литься на «теплые реки». Многие из них сами вернулись на старое место,
были наказаны, сосланы в Сибирь, другие умерли по дороге от голода и
холода. Но ничто не могло подавить в народе «подводных струй», кото­
рые собирались для того, чтобы вновь проявиться «неожиданно и вместе
с тем просто, естественно и сильно» (т. 11, стр. 143). В 1812 году, по


Л. ТОЛСТОЙ

511

словам Толстого, для тех, кто близко соприкасался с народом, «заметно
было, что эти подводные струи производили сильную работу и были
близки к проявлению» (там же). Богучаровские крестьяне не разобрались
сначала в подлинных намерениях наполеоновской армии. Поэтому они ре­
шили оставаться на месте, когда она двигалась в глубину России. Им ка­
залось, что в такое время легко и просто освободиться от помещичьего
гнета. На этой почве и возникает бунт в Богучарове, во время которого
обнаружилось подлинное отношение крестьян к помещикам.
Богучаровские крестьяне — родные братья солдат Аустерлицкого
сражения, крестьян, живущих в деревнях Пьера Безухова, ополченцев
Бородина. В целом это — русский народ в различных проявлениях своей
сущности. В сцене бунта богучаровцев со всей силой и очевидностью рас­
крыт тот социальный конфликт между помещичьим классом и крестьян­
ством, который ощущается в романе с первых же страниц и постепенно
углубляется.
Бунт был быстро и легко подавлен Николаем Ростовым. Мало того,
что крестьяне не оказывают ему никакого сопротивления, они как будто
даже выражают сожаление по поводу того, что не сразу подчинились тре­
бованию Алпатыча. Сожаление крестьян было искренним. Из этого можно
сделать различные заключения. Можно говорить, что Толстой показал и
силу, и слабость крестьян, взбунтовавшихся против помещичьей власти
и испугавшихся самого бунта. Возможен и другой аспект рассмотрения
указанной сцены. Богучаровские крестьяне, как и все простые русские
люди, — истинные патриоты своей родины. Они склонялись к тому, чтобы
для достижения своего векового стремления — вольной жизни — восполь­
зоваться появлением на русской земле наполеоновской армии лишь до того
момента, пока им не стала ясна цель последней. После этого они должны
были стать лишь непримиримыми врагами захватчиков. Вследствие этого
столкновения между Николаем Ростовым и крестьянами не могло быть.
Бунт был подавлен, но причина, вызвавшая его, оставалась в полной
силе. Можно вполне допустить, что участники богучаровского бунта ока­
зались в рядах народного ополчения, которое на Бородинском поле высту­
пило на защиту Москвы и России. Отсюда напрашивается такое заключе­
ние: готовясь перед Бородинским сражением пролить кровь за родину,
всем народом навалиться на врага, крестьяне, ставшие ополченцами, тем
самым показывали способность не только отстоять русскую землю от ино­
земных захватчиков, но и в будущем сделать свою жизнь вольной и сво­
бодной. Истинный патриотизм невозможен у людей, не поднявшихся до
понимания своего человеческого достоинства.
Коллективный образ народа в «Войне и мире» растет и возвышается
от события к событию, участником которых является народ.
В первых двух томах «Войны и мира» показана связь угрозы исто­
рической судьбе России с тяжкой социальной судьбой народа.
В третьем и четвертом — перед нами народ, взявший на себя ответ­
ственность за исход войны, в которой решался вопрос о национальной
независимости и государственной самостоятельности России. Кутузов был
поставлен во главе армии волею народа. Как главнокомандующий он и
был выразителем и исполнителем его воли, составляя единое целое
с армией и нароцом.
И тут напрашивается одно совершенно закономерное заключение:
если судьба России является незыблемо прочной, когда она находится
в руках народа, значит нужно сделать, чтобы всегда так было, а для этого
необходим иной общественный и экономический порядок.


512

Л. ТОЛСТОЙ

Такого вывода в романе нет, но он подсказывается всей логикой его
образов, прежде всего логикой коллективного образа народа. Создав за­
мечательный образ народа-победителя, Толстой будил в самом народе
мысль о коренном изменении его социальной судьбы.
Образ народа в «Войне и мире» дается в двух планах: как образ рус­
ской нации и как образ народной массы, противостоящей чуждой ей госу­
дарственной системе управления. Грань между этими двумя образами
условна, но она всё-таки явно ощутима, и о ней ни в коем случае нельзя
забывать. В образ народа как нации входят и образы представителей дво­
рянства, причем не только такие, как Болконские, Ростовы, Пьер Безу­
хов, но и такие, как та московская барыня, которая еще в самом начале
войны со «своими арапами и шутихами» уехала в саратовскую деревню,
образы купечества (купец Ферапонтов) и т. д.
Героический образ народной массы со всей отчетливостью просту­
пает уже в первом томе романа, и он противостоит безразличному отно­
шению высших слоев общества к судьбам России. Именно народ показы­
вает наибольшую непримиримость к национальному гнету, и в этом об­
наруживаются зреющие в нем способности свергнуть социальный гнет.
Ненависть к захватчикам испытывали все русские люди, но богатые и
бедные испытывали ее по-разному. Русский народ не дрогнул оттого, что
на его землю вторгся неприятель, не растерялся. Он «спокойно ждал своей
судьбы, чувствуя в себе силы в самую трудную минуту найти то, что
должно было сделать. И как только неприятель подходил, богатейшие
элементы населения уходили, оставляя свое имущество; беднейшие оста­
вались и зажигали и истребляли то, что оставалось» (т. 11, стр. 277).
Бесспорно, самый яркий образ среди партизан — образ крестьянина
Тихона Щербатого. Он, конечно, принадлежит к самой трудовой части
населения. «Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, ни­
когда не отставая от кавалерии... Тихон одинаково верно, со всего раз­
маха раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им
тонкие колушки и вырезывал ложки» (т. 12, стр. 132).
Активность и героизм народа в «Войне и мире» изображаются как
качества, неуклонно развивающиеся в нем. Сначала перед нами разверты­
ваются картины, рисующие героическое поведение солдат и офицеров как
представителей русского народа. Потом, на Бородинском поле сражения
героика русской армии сливается с героикой самого народа: ополченцы —
это ведь те же самые крестьяне, которые еще вчера в своих руках держали
косу и плуг, а сегодня — боевое оружие. Следующая ступень героизма
народа — его действия в партизанских отрядах.
Одновременно с нарастанием героизма русского народа, вступившего
в беспощадную борьбу с врагом, всё более и более прояснялись цели и
идеалы, во имя которых он боролся. Сначала — это независимость родины,
потом — и мечты об освобождении от социального гнета. Картины бунта
богучаровских крестьян с достаточной силой свидетельствуют об этом.
Идея вольной, свободной жизни никогда не умирала в народе.
В образе народа, разумеется, отражены и слабые стороны мировоз­
зрения Толстого. Толстой колеблется в своем отношении к социальным
идеалам народа. Он видит полную обоснованность и правомочность их, но
в то же время надеется на мирное разрешение конфликта между поме­
щичьим классом и крестьянством. Отсюда двойственность в изображе­
нии богучаровского бунта: правы и крестьяне, осмелившиеся не подчи­
ниться распоряжению помещицы, прав и Николай Ростов, усмиривший
бунт. Толстой вместе с тем любовно говорит об отсталости народа,


л. толстой

513

о свойственных отдельным его слоям настроениях рабской покорности, тер­
пения к окружающему злу. Так возникает фигура Платона Каратаева
В Каратаеве абсолютизированы привитые веками рабства и угнетения не­
достатки в сознании и общественном поведении народа. Образ Платона
Каратаева неразрывно связан с философией фатализма, которая пропо­
ведуется в «Войне и мире». Источник этой философии — те стороны со­
знания патриархального крестьянства, .которые порождаются его вековым
рабством, угнетением, разобщенностью. Было бы, однако, неправильно
рассматривать философию фатализма только как проповедь примирения
со всеми тяготами жизни. В этой философии есть и другая сторона: чув­
ствуя свое бессилие изменить ход жизни, человек начинает полагаться
на то, что она изменится сама собою и в том направлении, которое соот­
ветствует его интересам.
Таким образом, и в толстовской философии фатализма отражена не­
удовлетворенность народа своим положением. Но поскольку философия
фатализма полностью отрицает значение воли человека в общественно­
историческом процессе, постольку по своему конечному смыслу она реак­
ционна.
Многие существенные представления Толстого о жизни народа, раз­
виваемые в «Войне и мире», соответствуют передовым идеям эпохи. Но
в образ народа Толстой вносит противоречия, свойственные его мировоз­
зрению и жизненным позициям. Он изображает как положительные каче­
ства народа его отсталость, терпение к окружающему злу.

10
В «Войне и мире» наряду с вымышленными лицами действуют лица
исторические. Прежде всего это — Кутузов, Наполеон и Александр I.
Образы их создавались Толстым с такой установкой, чтобы они соответ­
ствовали и реальным жизненным фактам, и идейно-художественной кон­
цепции романа.
Наиболее неясный среди них образ Александра I. Существует мне­
ние, что царь идеализирован в «Войне и мире». П. Вяземский придержи­
вался противоположного взгляда: он считал, что Толстой развенчал его
и тем самым погрешил против исторической истины. Как увидим ниже,
ни то, ни другое мнение не соответствует действительности. Толстой на­
рисовал в своем романе образ царя таким, каким представляли его себе
самые различные люди.
Великосветское петербургское общество в восторге от Александра I.
Анна Павловна Шерер называет его «милым императором», убеждена, что
он «спасет Европу», верит в его «высокую судьбу», ставит его имя рядом
с именем самого бога.
Второй, основной, аспект освещения Александра I — восприятие его
Николаем Ростовым. Николай боготворит царя, он влюблен в него и го­
тов во всякую минуту пожертвовать своей жизнью за него. При появле­
нии царя он не просто в общем хоре солдат и офицеров кричал «ура»,
а хотел этим криком повредить что-нибудь в себе, чтобы вполне выразить
свой восторг. И это, конечно, характеризует самого Николая, а не царя.
Для Николая Ростова, как человека формально понятого долга, доказать
свою любовь к царю, свою готовность умереть за нею — значит выпол­
нить свои самые высшие человеческие обязанности.
Представление Николая Ростова о царе — самое распространенное.
Оно в то время разделялось огромной массой населения страны. Для нее


514

Л. ТОЛСТОЙ

царь был олицетворением самой России, ее славы и могущества. Она ве­
рила в Россию, в русское оружие, а потому и в царя.
Николай Ростов, говорится в «Войне и мире», действительно был
влюблен «и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего
торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, пред­
шествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской
армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего
царя и в славу русского оружия» (т. 9, стр. 311).
Аустерлицкое сражение уронило царя в глазах тех девяти десятых
армии, которые были в него влюблены, хотя и менее восторженно, чем
Николай Ростов. Но последний не изменил своего отношения к царю. Попрежнему обожая его, он теперь сливался с самыми консервативными эле­
ментами общества. Характерно, что Николай совершенно не описан как
участник Бородинского сражения.
Третий аспект освещения Александра I — отношение к нему Андрея
Болконского, который прямо нигде не рассуждает о царе. Тем не менее его
позиция в этом вопросе совершенно ясна. Вот два эпизода, раскрывающие
сущность дела.
Русский и австрийский императоры устраивают смотр войскам перед
Аустерлицким сражением. Николай Ростов не может оторвать глаз от
Александра I. Но когда он на минуту взглянул в сторону, то заметил фи­
гуру Андрея Болконского, «лениво и распущенно сидящего на лошади»
(т. 9, стр. 299).
Деталь достаточно красноречивая. Андрею Болконскому претил весь
тот дух легкомыслия, который вносило в войска присутствие царя, вся
та шумиха, которая была поднята вокруг его персоны, отвлекала от
дела, от подготовки к бою и, следовательно, ничего хорошего не пред­
вещала.
Второй эпизод. Дело происходит на балу в Петербурге. Появление
царя подавляюще подействовало на всех присутствующих. Андрей Бол­
конский, нисколько не смутившись, наблюдал за другими. В этот момент
Пьер, сам не танцевавший, указал ему на Наташу Ростову, которую никто
не приглашал. Теперь он из наблюдателя превратился в действующее
лицо, и тут у него появилось желание «поскорее разорвать этот досад­
ный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя» (т. 10,
стр. 203). Именно «досадный ему круг смущения». Чувство то же самое,
что и в первый раз, — раздражение и против самого царя, и против тех,
кто сделал из него идола и слепо поклоняется ему.
Образу царя в романе противостоит образ Кутузова, в создании ко­
торого Толстой опирается на опыт предшествующей русской литературы,
в первую очередь на опыт Пушкина. Он изображает Кутузова как под­
линно народного полководца, достигая в этом отношении громадной ху­
дожественной силы. Вместе с тем здесь обнаружились и слабые стороны
мировоззрения писателя. В образе Кутузова дало себя знать противоре­
чие между философскими установками, которые Толстой проводит
в «Войне и мире», и принципами его реализма.
В философском плане Толстой стремился установить некие «конечные
причины», определяющие развитие стран и народов, человечества в целом.
Известно, что он не мог найти этих причин. Толстой, указывает Ленин,
«рассуждает отвлеченно, он допускает только точку зрения „вечных“ на­
чал нравственности, вечных истин религии, не сознавая того, что эта
точка зрения есть лишь идеологическое отражение старого („переворотив­
шегося“) строя, строя крепостного, строя жизни восточных народов». Для


Л. ТОЛСТОЙ

515

Толстого, говорит Ленин, «определенная, конкретно-историческая поста­
новка вопроса есть нечто совершенно чуждое».1
Те или иные философские цели Толстой ставил перед собою почти
в каждом своем значительном художественном произведении. Однако
в тех случаях, когда он изображал частную жизнь людей (как, например,
жизнь Оленина в «Казаках»), указанные цели не всегда даже формулиро­
вались, часто они только подразумевались и должны были находить осу­
ществление в самих художественных образах В результате отвлеченные
цели в его произведениях, как правило, отступали на задний план перед
изумительными картинами реалистически изображаемой действительности.
В «Войне и мире» линия философских рассуждений сохранила само­
стоятельное значение, будучи в то же время органически связана с линией
художественного повествования. В основе сюжета «Войны и мира» — не
только частные судьбы частных людей, но и судьбы народов и госу­
дарств. Повествуя о великих исторических событиях, Толстой показывал,
как внезапно, быстро и круто они могут изменить положение той или иной
страны, того или иного народа. Отсюда и интерес его к причинам, поро­
ждающим войны, а также к законам, подчиняющим военные действия, ход
и исхга военных сражений. Толстой видел, что в ходе войны исключитель­
ную роль играла воля людей, воля народа и армии, воля и талант полко­
водца. Поэтому наряду с вопросами о причинах возникновения войн Тол­
стого в процессе работы над «Войной и миром» интересовал в такой же
степени вопрос о том, чему подчиняется и чем управляется воля человека,
что она представляет собою.
Этим определяется значение философских отступлений в «Войне и
мире». После описания Бородинского сражения они начинают занимать
преобладающее место в сравнении с художественным повествованием.
В целом силою и правдою своего искусства Толстой преодолевает
собственные философские заблуждения. Но отпечаток ошибочности их ле­
жит и на его реализме, на ряде его выдающихся образов, в частности,
как это было показано, на образах Наташи Ростовой и Марьи Болконской.
В образе Кутузова скрещиваются обе линии, параллельно развиваемые
в последних двух томах «Войны и мира», третьего и особенно четвер­
того, — линия художественного повествования и линия философско-исто­
рических отступлений.
Естественно, что это внесло противоречие в образ великого русского
полководца. Некоторые черты, которыми наделил Толстой Кутузова, не
соответствуют его историческому облику. Толстой нередко подчеркивает,
что Кутузов считал бесполезным вмешиваться в ход событий, что он
«презирал и знание и ум, и знал что-то другое, что должно было решить
дело» (т. 11, стр. 170).
Толстовский Кутузов постоянно чувствует свою ответственность пе­
ред народом, он глубоко переживает неудачи наших войск. Величественна
и в сущности трагична фигура Кутузова перед Аустерлипким соажением.
Он был на грани того, чтобы отказаться выполнять приказ царя вести
русские полки в наступление, которое — Кутузов знал это — могло закон­
читься лишь их полным разгромом. И в этой широте взгляда, глубине
понимания событий — его величие. Кутузов не смог противостоять царю,
но всем своим поведением показал, что без его вмешательства русскую
армию ожидала бы совсем иная участь, чем та, которая постигла ее на
поле Аустерлица.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 30.


S16

Л. ТОЛСТОЙ

Вступая в прямое противоречие со своими философскими положе­
ниями, Толстой рисует Кутузова как полководца, действующего по зара­
нее обдуманному плану, как подлинного организатора победы русских
войск над наполеоновской армией. Значение воли, ума и полководческого
таланта Кутузова Толстой особенно подчеркнул в его решении дать Боро­
динское сражение.
Образ Кутузова находится в тесной связи с образом русской армии,
который создается на страницах «Войны и мира».
Сила армии, как она изображается Толстым, прежде всего в ее сол­
датах. Дело не только в том, что солдаты составляют основную массу
армии, а главным образом в том, что чувство долга, определяющее каче­
ство военного человека, коренится в самой сущности их, часто может
быть даже не вполне осознанное ими самими. Толстой видит в этом пре­
имущество их патриотизма перед патриотизмом таких людей, как, напри­
мер, Пьер Безухов или Андрей Болконский. Для Пьера Безухова и
Андрея Болконского патриотизм — это такое качество, которое они должны
вырабатывать в себе непрерывной борьбой с собой, с окружающей
их средой, постоянным и упорным напряжением мысли. Другое дело — про­
стые солдаты, представители народной массы. У них нет мучительных
поисков родины, потому что родина — это они сами.
Моральное состояние армии упирается в моральное состояние народа,
истинными представителями которого являлись солдаты. Образ народа и
в этом отношении возвышается над всеми другими образами романа.
У Толстого было противоречивое отношение к войне. С философской
точки зрения он отрицал всякую войну как явление, противное человече­
ской природе. По-иному складывалось дело, когда речь шла не вообще
о войне, но об определенной, конкретной войне. Суждения такого рода
были у Толстого нередко глубоко проницательными. Так, война с напо­
леоновской армией, в которой Россия отстаивала свою независимость,
была для него справедливой. Эта позиция Толстого приближалась к по­
зиции революционных демократов. Чернышевский писал, что «человеку
трудящемуся разорительна всякая война; полезна для него только та
война, которая ведется для отражения врагов от пределов отечества»
(IV, 488). Толстой близок революционным демократам и в оценке роли
народа в Отечественной войне 1812 года.
Если в противопоставлении Кутузова и Александра I отражена
враждебность государственного и общественного строя России русскому
народу, то противопоставление Кутузова Наполеону отражает противо­
положность целей русской и французской армий. В основу построения
образа Наполеона, как и образа Кутузова, положен принцип соотнесения
личности с историческими событиями, выявление ее роли и места в исто­
рическом процессе. В этом смысле образы двух главнокомандующих
коренным образом отличаются от образа Александра I, который дан
в сниженном, бытовом плане. Больше всего мы его видим на балах. Это
блестящий светский кавалер. Собственно, и на войне он ведет себя, как
на балу, занятый тем, какое впечатление он производит на окружающих.
Характерно, что в философских отступлениях имя Александра I встре­
чается гораздо реже, нежели имя Наполеона и Кутузова.
Образ Наполеона, как и образ Кутузова, строится на стыке двух
потоков — художественного повествования и историко-философских рассу­
ждений. Но тогда как образу Кутузова свойственны известные противо­
речия, образ Наполеона един и целостен. На историко-философские рас­
суждения в «Войне и мире» нельзя смотреть, как на сплошное заблужде­


Л. ТОЛСТОЙ

517

ние. В них содержится и положительный момент. Они направлены против
субъективистского понимания исторического процесса. В них доказывается,
что развитие общества подчинено объективным закономерностям, сущ­
ность которых Толстой, однако, понимает неправильно, совершенно отри­
цая, в частности роль личности в истории. Последнее, глубоко ошибочное
положение Толстой пытался проиллюстрировать деятельностью Кутузова.
И отсюда — противоречие в образе великого русского полководца. Дей­
ствиями Наполеона Толстой подкреплял в основе своей правильное поло­
жение, направленное против культа личности. В результате рассказ
о действиях Наполеона (в художественном повествовании) и рассуждения
о нем (в историко-философских отступлениях) сливались в одно целое.
Армия Наполеона не имела благородных целей в войне. В силу этого
побудительной причиной ее действий стала личность самого Наполеона.
Армия верит только в него. Он верит только в себя. Это порождает его
позу. Он актер, вынужденный играть роль великого человека. Полагаясь
во всем только на себя и внушая эту мысль всей армии, он совершенно
равнодушен к солдатам, к армии в целом. Простое человеческое чувство
лишь однажды проникло в его душу, когда он после Бородинского сраже­
ния увидел страшное поле, покрытое трупами и ранеными, когда ему стало
известно о гибели двадцати знакомых генералов и когда он убедился
в «бессильности своей прежде сильной руки». В день Бородинской битвы
«ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он
полагал свою заслугу и величие» (т. 11, стр. 256).
В Кутузове Толстой подчеркивает гуманизм. Наполеон же трактуется
им как носитель антигуманистического начала: он не мог понимать «ни
добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые
были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего
человеческого, для того, чтобы он мог понимать их значение» (т. 11,
стр. 257—258).
В литературе было немало споров относительно принципов изобра­
жения Наполеона в «Войне и мире». Толстого упрекали в том, что он
отступил от исторической правды, что его Наполеон не имеет ничего
общего с действительным.
Конечно, толстовский Наполеон — образ открыто тенденциозный, но
при этом глубоко реалистический. Толстой смело, даже дерзко снимает
с французского императора ореол, которым тот был окружен в западно­
европейской художественной, исторической и мемуарной литературе.
Наполеон Толстого — образ полемический. Но дело было не в том, что
писатель по каким-то соображениям решил опровергнуть истолкование
деятельности Наполеона, даваемое западноевропейскими писателями.
Цели Наполеона были неодинаковы в различные периоды его жизни.
В «Войне и мире» перед нами Наполеон на закате своей славы. Его
прогрессивные войны были уже позади. Теперь он вел захватническую
войну.
При создании образа Наполеона Толстой широко пользуется сред­
ствами сатиры. Толстовский Наполеон вызывает гнев как человек, кото­
рый стремится навязать свою волю великому народу и при этом остается
равнодушным к смерти и страданиям людей, в том числе собственной
армии. Толстовский Наполеон смешон как человек, думающий, что он
управляет историей, тогда как на деле он совершенно бессилен перед ее
законами.
Буржуазная историография и литература прославляли Наполеона как
героя, который «все может» и которому «все позволено». Вот где разгадка


518

Л. ТОЛСТОЙ

того, почему фигура Наполеона привлекла внимание русской литературы
60-х годов. Наполеон занимает существенное место и в романе Достоев­
ского «Преступление и наказание», писавшемся в то время (1865—1866),
когда Толстой работал над «Войной и миром». С разных позиций
и по-разному, но как Толстой, так и Достоевский созданием образа
Наполеона осуждают буржуазный индивидуализм, взгляд на историю как
на результат деятельности отдельных личностей.
При создании образов исторических деятелей Толстой пользовался
особыми приемами индивидуализации. Личные, человеческие качества
каждого из них определялись прежде всего тем, в каком соотношении
с историческими событиями он находился. Александр I — наивен и чув­
ствителен (увидев раненых солдат, он тут же заболел), это качества
человека, который не может оказать никакого воздействия на истори­
ческие события. Толстой настойчиво подчеркивает его юношескую внеш­
ность, а в одном месте уподобляет царя четырнадцатилетнему мальчику.
Личные качества Наполеона — честолюбие, равнодушие, фальшь и само­
уверенность— характеризуют его как исторического деятеля, который
считает, что всё зависит только от его воли. Кутузов как человек во всем
противоположен Наполеону: он спокоен, порою даже намеренно вял,
несмотря на то, что обладает исключительным темпераментом; он чуток
и внимателен к солдатской массе и совершенно равнодушен к славе, ему
Чужда всякая поза; не будучи излишне самоуверенным, он действует
всегда твердо и уверенно. В личных качествах Кутузова раскрываются
черты полководца, сила которого в знании массы, в понимании ее благо­
родных целей.
«Война и мир» — крупнейшая веха в развитии мировоззрения и реа­
листического метода Толстого.
В предшествующих «Войне и миру» произведениях реализм Толстого
развивался в основном по таким линиям: по линии критического изобра­
жения дворянской среды с ее лживой и фальшивой моралью, с духовной
опустошенностью, порожденными праздностью и тунеядством; по линии
создания образов лучших представителей дворянства, которые, осуждая
окружающую их среду, прилагали все свои духовные усилия к тому,
чтобы своей жизнью оправдать высокое назначение человека; наконец,
по линии изображения представителей народа и самих народных масс.
Главные герои «Войны и мира», Пьер Безухов и Андрей Болконский,
задумываются над самыми сложными вопросами социальной и истори­
ческой судьбы своей страны. Именно поэтому они становятся, сами того
еще не вполне сознавая, на путь преодоления помещичьей идеологии.
По глубине отражения действительности, понимания человеческого
характера, по широте охвата жизни «Война и мир» знаменовала собою
новую веху в развитии реализма всей мировой литературы. Роман Тол­
стого произвел колоссальное впечатление не только в России, но и за
рубежом. О «Войне и мире» с восторгом говорил в своем письме к Тур­
геневу такой выдающийся французский писатель, как Флобер.
Появление «Войны и мира» вызвало ожесточенную борьбу в лите­
ратуре и критике того времени. Реакционная критика обрушилась на
Толстого с клеветническими нападками, обвиняя его, в частности, в том,
что он дал искаженную картину героической эпопеи 1812 года (статьи
А. Норова «„Война и мир“ с исторической точки зрения и по воспоми­
наниям современников», П. Вяземского «Воспоминания о 1812 годе»
и др.). Прогрессивная критика не смогла дать должного отпора реак­
ционной критике. Статья Писарева «Старое барство», в которой дан инте­


л. толстой

519

ресный анализ ряда образов, прежде всего образов Бориса Друбецкого
и Николая Ростова, не была закончена, в ней отсутствовал анализ общей
проблематики и структуры романа. А такой критик прогрессивного крыла,
как Шелгунов, резко и справедливо выступив против реакционной фило­
софии Толстого (статья Шелгунова называется «Философия застоя»),
не сумел подняться до правильной оценки гениального романа в целом.
«Война и мир» завершает целый этап в идейно-художественном раз­
витии Толстого. Один из признаков толстовского реализма этого периода
состоит в таком построении образа главного героя, при котором духовный
мир его раскрывается путем соотнесения с духовным миром народа, путем
выяснения его отношения к исторической и социальной судьбе России.
Поскольку герои Толстого считают, что народу принадлежит решаю­
щая роль в историческом развитии страны, постольку они признают его
жизнь единственно значимой.
«Анна Каренина» — это уже новая ступень в развитии толстовского
реализма. Построение образа одного из главных героев романа, Констан­
тина Левина, определяется тем, что вся его духовная биография связана
с непрерывными усилиями понять экономическую структуру общества,
выяснить, в чем причина ее непригодности.

11
Сразу после окончания «Войны и мира» Толстой заинтересовался
эпохой Петра Первого и намеревался посвятить ей свое новое произве­
дение.
Сначала он предполагал писать пьесу о Петре, но вскоре отказался
от этой мысли и приступил к работе над романом. Первое свидетельство
о начале содержится в дневнике жены писателя, С. А. Толстой (дата
записи—15 февраля 1870 года): «Я застала его за чтением истории
Петра Великого — Устрялова. Типы Петра Великого и Меншикова очень
его интересуют. О Меншикове он говорил, что чисто русский и сильный
характер, только и мог быть такой из мужиков. Про Петра Великого
говорил, что он был орудием своего времени, что ему самому было мучи­
тельно, но он судьбою назначен был ввести Россию в сношение с Евро­
пейским миром».1
В дальнейшем идея будущего романа принимала всё более опреде­
ленные очертания. Толстой признал, что Петр совершил «великое необ­
ходимое дело», что он открыл путь к европейской цивилизации. Однако
он был очень далек от мысли о механической пересадке ее на русскую
почву. По словам Толстого, он понимал, что «не нужно брать цивили­
зацию, а только ее орудия, для развития своей цивилизации» (т. 48.
стр. 123).
Русский народ, по утверждению Толстого, так именно и поступает.
Он — подлинный творец истории, создатель всех ее богатств. Всякая иная
историческая концепция вызывала отпор со стороны писателя. Особенно
показательна в этом отношении его запись (дата — 4 апреля 1870 года),
вызванная чтением многотомного труда известного историка Соловьева.
Толстой возмущается тем, что в этом труде всё плохое приписывается
русскому народу, а всё хорошее — царскому правительству. Но если, го­
ворит Толстой, русский народ умел только грабить и не умел ничего
1 С. А. Толстая. Дневники, 1860—1891. Изд. М. и С. Сабашниковых, 1928,
стр. 31.


520

Л. ТОЛСТОЙ

создать, то «кто производил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом
весь этот народ? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щего­
ляли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили
послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, бара­
нов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспи­
тывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиоз­
ную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался
России, а не Турции и Польше? Народ живет, и в числе отправлений
народной жизни есть необходимость людей разоряющих, грабящих, роско­
шествующих и куражущихся. И это правители — несчастные, должен­
ствующие отречься от всего человеческого» (т. 48, стр. 124).
В итоге роман о Петре вырисовывался в сознании Толстого в сущ­
ности как роман о русском народе — движущей и созидательной силе
истории.
В течение 1870 года, усиленно занимаясь изучением эпохи Петра
Первого, Толстой несколько раз приступал непосредственно к писанию
романа, но дальше отдельных набросков не пошел. В 1871 году он был
занят «Азбукой» и над романом не работал. В течение 1872 и начала
1873 года он опять работает над романом о Петре. О нем он часто пишет
в своих письмах к различным лицам. Что-то подсказывало ему, что роман
не получится.
Так это и случилось. С марта 1873 года Толстой целиком отдался
работе над «Анной Карениной», задуманной еще три года назад. Этот
переход от одного романа к другому явился неожиданностью даже для
Софьи Андреевны, следившей за каждым движением творческой мысли
Толстого. Остается предположить, что в то время, koi да писатель был
занят романом о Петре, прежний замысел не переставал тревожить и вол­
новать его.
«Анна Каренина» создавалась в период 1873—1877 годов. С тече­
нием времени замысел претерпевал большие изменения. Менялся план ро­
мана, расширялись и усложнялись его сюжет и композиция, менялись
герои и самые имена их. Громадную эволюцию пережил и образ главной
героини. Анна Каренина, какой ее знают миллионы читателей, мало
похожа на ее предшественницу из первоначальных редакций. От редакции
к редакции Толстой духовно обогащал свою героиню и нравственно воз­
вышал ее, делал всё более привлекательной. Образы же ее мужа и Врон­
ского, который в первых вариантах носил другую фамилию, изменялись
в обратном направлении, т. е. духовный и нравственный уровень их сни­
жался.
Но при всех изменениях, внесенных Толстым в образ Анны Карени­
ной, в нем до конца сохранились черты, о которых говорится в дневнике
Софьи Андреевны. И в окончательном тексте Анна Каренина остается,
по терминологии Толстого, одновременно и «потерявшей себя», и «не ви­
новатой» женщиной. Она отступила от своих священных обязанностей
матери и жены, но у нее другого выхода не было. Поведение своей героини
Толстой и оправдывает, и в то же время осуждает.
В образе Анны Карениной развиваются и углубляются поэтические
мотивы «Войны и мира», в частности сказавшиеся в образе Наташи Росто­
вой; с другой стороны, в нем временами уже пробиваются суровые нотки
будущей «Крейцеровой сонаты».
Сопоставляя «Войну и мир» с «Анной Карениной», Толстой заметил,
что в первом романе он любил мысль народную, а во втором — семейную.
Эти слова не могут служить основанием для противопоставления «Анны


Л. ТОЛСТОЙ

521

«Анна Каренина». Черновой автограф Л. Н. Толстого.

Карениной» «Войне и миру». В «Анне Карениной» Толстой не только не
отошел от проблемы народа, так широко разработанной в «Войне и мире»,
но значительно углубил ее. Сопоставление «Анны Карениной» с «Войной
и миром», сделанное самим Толстым, надо, очевидно, понимать так:
в «Войне и мире» непосредственным и одним из главных предметов пове­
ствования была именно деятельность самого народа, самоотверженно за­
щищавшего родную землю, в «Анне Карениной» — преимущественно се­
мейные отношения героев, взятые, однако, как производные от общих со­


522

л. толстой

циально-исторических условий. Вследствие этого проблема народа
в «Анне Карениной» получила своеобразную форму выражения, она дана
главным образом через духовные и нравственные искания героев.
В «Анне Карениной», как и в «Войне и мире», с одной стороны, обли­
чается искусственная жизнь, лишенная подлинных человеческих интере­
сов, а с другой — возводится в поэтический идеал жизнь естественная,
полная не только радостей, но и страдания.
Вместе с тем между этими двумя романами есть и существенное раз­
личие. В первом из них мир зла открыто противопоставлен миру добра и
красоты. Во втором соотношение между ними дано по-другому. Князь
Василий Курагин, изображаемый в «Войне и мире» в качестве типичного
представителя мира зла, наделен всяческими пороками. Иначе поступает
Толстой с Карениным, который олицетворяет собою мир зла в «Анне
Карениной». Внешне он ведет себя безукоризненно, и не только в этом
смысле не страдает никакими пороками, но наделен «правом» осуждать
свою жену за «недостойное поведение».
Однако всё, что относится к истинно человеческим чувствам, для него
чуждо и непонятно. В этом первоначальный источник страданий Анны:
он душил в ней всё человеческое. Но в этом же и причина тех мучитель­
ных переживаний, которые выпали затем на долю самого Каренина, от­
толкнувшего от себя жену. Разлад, наметившийся между супругами после
поездки Анны в Москву и встречи с Вронским, Каренин не мог ни устра­
нить, ни даже понять, не переключившись хотя бы в какой-то степени из
сферы, где владычествует форма, в сферу живых человеческих отношений.
Он всё время думал об Анне только как о жене, с чисто формальной точки
зрения, а ему следовало понять ее как человека. Но это было недости­
жимо для него: чтобы судить о другом человеке, нужно было ему самому
стать человеком. Он же, по словам Анны, — не человек, а машина.
И в этом его своеобразный трагизм.
Князь Василий Курагин всем своим поведением заслуживает полного
осуждения со стороны читателя. Что касается Каренина, он поставлен
в такое положение, которое подводит его самого к пониманию ник­
чемности прожитой жизни. От Каренина намечается прямой путь
к Ивану Ильичу и подобным ему персонажам из произведений позднего
Толстого.
Таким образом, разоблачение мира зла в «Анне Карениной» углуб­
ляется. Здесь уже намечается возможность показать, как отдельные пред­
ставители этого мира становятся на путь саморазоблачения, осуждения и
самих себя и в особенности условий, которые извратили их человеческую
сущность.
Углубляется в «Анне Карениной» и изображение мира добра, и кра­
соты. Образ Анны Карениной имеет несомненное сходство с образом
Наташи Ростовой. Обе они — и Наташа, и Анна — стремятся к полноцен­
ному человеческому счастью. Но тогда как Наташа достигает его (как ей
это представляется и как думает об этом Толстой), Анна погибает на пути
к счастью.
Мир добра и красоты в «Анне Карениной» гораздо более тесно пере­
плетается с миром зла, нежели в «Войне и мире». Анна появляется в ро­
мане «ищущею и дающею счастье». Но на ее пути к счастью встают
активные силы зла, под влиянием которых в конечном счете она и гибнет.
Судьба Анны поэтому полна глубокого драматизма. Напряженным дра­
матизмом проникнут и весь роман, многие его образы, в том числе и
образ Каренина.


Л. ТОЛСТОЙ

523

Душевное смятение, сопровождающее Анну до конца ее дней, обна­
руживается уже во время ее первой поездки в Москву, т. е. в самом на­
чале романа. Тревога охватывала ее тем сильнее, чем упорнее она хотела
отделаться от нее. По дороге в Петербург она уже настолько овладела
собою, что стала читать книгу. Но чтение не доставляло ей удоволь­
ствия. Необходимость следить за тем, как живут другие люди, ее раз­
дражала. И это происходило оттого, что «ей слишком самой хотелось
жить».
Силой своей любви к Вронскому Анна была поднята на такую вы­
соту, с которой заново открывалась ей ее собственная жизнь. Воз­
вратившись в Петербург, в первые минуты она была разочарована
даже в сыне. Сын напомнил ей о действительности, тогда как она находи­
лась во власти мечты. Но сын был так прелестен, что в какой-то мере
примирял ее с действительным миром. Другое дело — муж. На первый
взгляд может показаться, что Анна увидела всю непривлекательность
мужа лишь по возвращении из Москвы. Но это не так. Толстой довольно
ясно дает понять читателю, что Анна и раньше способна была видеть
мужа таким, каков он был, но умышленно закрывала глаза.
Первые дни по возвращении из Москвы в Петербург Анна непре­
станно примеривала себя к старым, ставшим уже привычными, условиям
жизни. Это был период, когда она как бы проверяла возникшее чувство
к Вронскому. Душевный мир Анны раздваивался, она много думала
о муже, защищала его якобы от каких-то нападок, не подозревая, что на
него никто не нападал, кроме нее самой. Это был ее суд над Карениным,
причем такой, на котором ей едва ли не с одинаковой силой хотелось и
обвинять Каренина, и оправдывать его. В душевном смятении Анны
отражалась борьба привычки жить по-старому, т. е. притворяться,
что живешь, с пробудившейся потребностью жить новой, истинной
жизнью.
Но как бы ни старалась Анна убедить себя, что она должна жить
по-старому, из этого ничего не получалось. Выбор был уже сделан, про­
стые и глубокие человеческие чувства брали верх над всеми остальными,
и Анна, не желая думать об этом, неуклонно шла навстречу своему счастью
и своей гибели. Тот путь, на который вступила Анна после своей встречи
с Вронским, приводит ее к конфликту с мужем, со светским обществом и,
наконец, с самим же Вронским.
У Каренина не было никаких подозрений относительно поведения
жены до тех пор, пока он не услышал осуждения ее другими. Каренин был
взволнован, но не тем, что он усомнился в любви Анны к себе, а тем, что
Анна своим поведением дала повод к сплетням и пересудам, что она нару­
шила нормы супружеского поведения в свете. Ночью, когда Анна верну­
лась домой, между супругами произошло объяснение, положившее начало
их вражде.
Анна оказалась в таких условиях, когда она не могла быть до конца
правдивой. Каренин же был формально прав. Следовательно, положение
его было более выгодно. Он, Каренин, просит Анну, чтобы она говорила
правду. И Анна готова была откликнуться на его призыв, как бы забыв,
что он все-таки машина, а не человек. Но последней фразой Каренин вы­
дал себя. Он сказал: «Я муж твой и люблю тебя». Слово «люблю» воз­
мутило Анну, ибо чувство любви, как и всякое истинное человеческое чув­
ство, было чуждо ее мужу.
Анна лгала и мучилась сознанием, что она лжет. Каренин же лгал,
не замечая этого. Ложь Анны — вынужденная, ибо она противоречит


524

Л. ТОЛСТОЙ

самому существу ее натуры. Ложь Каренина, напротив, — неотъемлемое
его свойство.
Может быть наибольшие мучения Анна испытывала как раз оттого,
что она, по ее собственным словам, попала в положение «лжи и обмана».
Вронский, успев убедиться, что его отношения с Анной ничего .об­
щего не имеют с обычным светским «романом», хочет добиться ясности
в них. И тут он встречается с препятствием, аналогичным тому, с кото­
рым встретился Каренин. Анна уклонялась от обсуждения с Вронским
создавшегося положения, из которого нужно было как-то выйти. Он
чувствовал, что Анна закрывала для него какую-то часть своей души.
Образ Анны двоился в его представлении: перед ним была не только
та Анна, которую он любил, но и та, которую он не знал и не надеялся
узнать.
После того, как Анна сообщила ему о своей беременности, Вронский
стал настаивать на том, чтобы кончить с неясностью и ложью. Оч был
убежден, что это можно сделать легко и просто. Анна думала иначе. То,
что Вронскому представлялось вполне ясным и определенным, ей казалось
запутанным и неясным. Она понимала свое положение не так, как он, и
не хотела говорить ему тех слов, которых сама боялась.
Так между Анной и Вронским вырастает стена.
Развод Анны с Карениным, думал Вронский, положит конец всей
неясности, запутанности и лжи. Каренин не давал развода. Следовательно,
заключал Вронский, надо было добиться его. Между тем, Анна не была
так решительно настроена. Суть дела в том, что ее пугал развод. Но как
раз этого она и не могла сказать Вронскому. Анна была не только любя­
щей женщиной, но и нежной матерью. И даже самый удачный исход дела
наложил бы мрачную тень на всю ее жизнь.
Для Анны оставить всё по-старому — значит потерять Вронского,
а сделать по-новому — потерять сына. Она не может сделать ни того, ни
другого. Когда она говорит с Вронским, то часто невольно становится на
позицию защиты «старого», когда же встречается с Карениным, ей так
или иначе приходится защищать «новое».
Каренин объявил ей, что она преступная жена и мать, и потребовал
от нее соблюдения внешних приличий.
Вслед за тем состоялось новое объяснение Анны с Вронским. Анна
надеялась, что Вронский скажет ей о готовности бросить всё ради нее, и
тогда она также пожертвует всем.
Но, увидев Вронского, Анна сразу почувствовала, что он принял вну­
треннее решение не жертвовать ради нее своим положением и карьерой.
Ей стало ясно, что обманута ее последняя надежда. И потому на все уго­
воры его добиваться развода она почти с упреком бросала ему:
«—А сын?».
Та внутренняя борьба, которой всё время был охвачен душевный мир
Анны, в известной степени была борьбой между матерью и любящей жен­
щиной. И мы не можем сказать с полной уверенностью, кто из них побе­
дил— мать или любящая женщина. Толстой не дает ответа на этот во­
прос. Могла победить та, могла победить и другая. В данном случае побе­
дила мать, но это оказалось возможным потому, что Вронский не оправдал
надежд Анны. А что было бы, если бы он их оправдал? Очевидно то, что
победа осталась бы за любящей женщиной. Так оно и случилось впослед­
ствии. Чувства матери и любящей женщины, испытываемые Анной, Тол­
стой показывает как равноценные. В Анне мать так же чиста и благо­
родна, как и любящая женщина.


л. толстой

52$

Основываясь на рассказах матери Вронского, Анна создает о нем
представление как о герое, т. е. человеке, способном на самопожертвование
Первая же встреча с Вронским укрепила в ней это представлением Врон­
ский пожертвовал крупную сумму семье погибшего железнодорожного сто­
рожа. На деле Вронский не был героем. Поняв это, Анна не решилась вы­
нести свое новое, более справедливое суждение о нем. Для нее это было
невозможно: с Вронским она связывала свое будущее.
Вронский — типичный представитель столичной аристократии, «один
из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской». В нем
много блеска, который и обманул Анну. Он полон высокомерия и презре­
ния к людям, не занимающим высокого положения в свете. Он сам не
отдавал себе отчета в этих качествах и подумал о них только тогда, когда
оказался в положении низшего, сопровождая иностранного принца.
Принц «был очень глупый, и очень самоуверенный, и очень здоровый, и
очень чистоплотный человек, и больше ничего». Вронский видел, что принц
не заискивал перед высшими, «был свободен и прост в обращении с рав­
ными, и был презрительно равнодушен с низшими». Принц показался
Вронскому карикатурой на него самого.
Таков по сути дела Вронский. Карьера была для него важнее всего.
Однажды обошли его по службе. Самолюбие было ущемлено, и, встретив­
шись с Анной, он надеялся, что роман с ней возвысит его в глазах обще­
ства, возместит то, что было потеряно в сферах служебной деятель­
ности. К чувству Вронского примешивался расчет, который и оправдался
на первых порах. Роман с Анной сначала действительно возвысил его
в глазах людей его круга. И это отвлекало его внимание от карьеры.
Так Вронский был выбит из колеи обычной для него жизни, и все
попытки войти в нее ни к чему не привели. Но от этого он как человек
стал не хуже, а лучше. Однако и в таком, несколько приукрашенном виде,
Вронский слишком далек от идеала Анны.
Поворот в развитии судьбы Анны наступил в период тяжелой бо­
лезни. Самым страстным желанием ее теперь было получить прощение
у Каренина для себя и для Вронского, помирить мужа и любовника. Ка­
ренин простил и жену и ее любовника.
Анна не считала свой жизненный путь правильным. Она знала, что
религия на стороне Каренина. Но у нее была своя мера для того, чтобы
оценить каждый свой поступок, и мера — очень строгая: ее любовь и ма­
теринское чувство, два великих чувства, которые остаются для нее несо­
единимыми. И когда Анна просит прощения у Каренина, она вовсе не
думает о загробной жизни. Думая о смерти, она хочет соединить то, чего не
удалось ей соединить в жизни, и на минуту достигает этого. С Вронским
у нее связано представление о себе как о любящей женщине, с Карени­
ным— как о безупречной матери их сына, как о некогда верной жене.
Анна хочет одновременно быть и тою. и другою. В полубессознательном
состоянии, она говорит, обращаясь к Каренину:
«Я всё та же... Но во мне есть другая, я ее боюсь, — она полюбила
того и хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была
прежде. Та не я. Теперь я настоящая, я вся» (т. 18, стр. 434).
«Вся», т. е. и та, которая была прежде, до встречи с Вронским, и та,
которой она стала потом.
Но Анне еще не суждено было умереть. Она не успела еще испытать
всех страданий, выпавших на ее тяжелую долю, не успела она также
испробовать и всех дорог к счастью, к которому так рвалась ее жизнелю­
бивая натура.


526

Л. ТОЛСТОЙ

Перед Анной открывалось теперь несколько возможных путей
в жизни: во-первых, она могла примириться с Карениным и вновь стать
его верной женой (Каренин всё простил ей); во-вторых, получить от Ка­
ренина развод (Каренин готов был дать ей развод); в-третьих, остаться
в прежнем положении, какое сложилось после ее встречи с Вронским;
в-четвертых, не разводясь с Карениным, уйти к Вронскому.
Анна избрала последний путь. Вновь сделаться верной женой Каре­
нина она не могла. Даже на пороге смерти она понимала, что это было
невозможно. Положение «лжи и обмана» она также не способна была бо­
лее переносить. Остается ответить на вопрос — почему же она не захотела
взять развод, вполне ее устраивающий?
Анна отказалась от развода потому, что согласие Каренина на раз­
вод с оставлением ей сына было великодушием с его стороны. Если бы
Анна воспользовалась его великодушием, она бы почувствовала себя
в нравственном отношении ниже Каренина, виноватой перед ним: она сде­
лала его несчастным, а он открывал ей дорогу к счастью. Анна же всё
время думает, что ради ее счастья никто не должен приносить никаких
жертв.
Если бы Толстой заставил Анну взять развод в тот момент, когда
муж давал ей его, ее судьба, начиная с этого момента, перестала бы быть
типической. Это означало бы, что у Анны нашелся выход, что перед нею
открылся путь к счастью, как она его понимала. Между тем, этого пути
у нее не было и не могло быть.
То, что Каренин простил Анну и Вронского, было его ошибкой, слу­
чайностью, никак не обусловленной его характером. Так это понимает и
сам Каренин. По сущности своей жизни и занятий он не мог быть добрым
человеком, если бы даже в нем и пробуждалось иногда желание делать
людям добро. У постели больной жены Каренин «первый раз в жизни
отдался тому чувству умиленного сострадания, которое в нем вызвали
страдания других людей и которого он прежде стыдился, как вредной
слабости». Единственный раз Каренин попытался сделать добро, но из
этого ничего не вышло. Вскоре он почувствовал, что дело не в его благих
намерениях. Ему стало ясно, «что кроме благой духовной силы, руково­
дившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная
сила, которая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того
смиренного спокойствия, которого он желал».
Следя за судьбой Анны, мы с горечью замечаем, как рушатся одна
за другой ее мечты.
Одной из них была ее мечта уехать с Вронским за границу и там
забыть про всё. Рухнула и эта мечта. Не нашла своего счастья Анна и за
границей. Действительность, от которой она хотела уйти, настигла ее и
там. Вронский скучал от безделья и тяготился, а это не могло не тяго­
тить Анну. Но самое главное — на родине остался сын, в разлуке с кото­
рым она никак не могла быть счастливой.
В России ее ожидали мучения еще бо\ее тяжкие, чем те, которые она
переживала раньше. То время, когда она могла мечтать о будущем и тем
самым в какой-то степени примирять себя с настоящим, прошло. Действи­
тельность теперь представала перед ней во всем своем страшном облике.
По мере развития конфликта ей открывается смысл всего происшед­
шего.
Так, Анна, узнавая петербургскую аристократию, подразделяла ее на
три круга: первый круг — это сослуживцы Каренина, к которым она вна­
чале питала почти набожное уважение. Познакомившись ближе с этим


л. толстой

527

кругом, она потеряла к нему всякий интерес. Ей стало известно, «кто за
кого и как и чем держится, и кто и с кем и в чем сходится и расходится».
Второй круг был тот, с помощью которого Каренин сделал свою карьеру.
В центре этого круга стояла Лидия Ивановна. Первое время Анна доро­
жила этим кружком, имела даже друзей в нем. Вскоре, однако, он стал
невыносим для нее. «Это был кружок старых, некрасивых добродетель­
ных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин». Анна
поняла, что все они лицемерят, притворяются, что добродетельны, а на
самом деле злы и расчетливы. Анна порвала с этим кружком после своего
знакомства с Вронским. Встречаясь с ним, она оказалась втянутой в тре­
тий круг, центром которого была Бетси Тверская. Княгиня Бетси внешне
противостоит Лидии Ивановне, с ее набожностью. Бетси не скрывает
своего вольного поведения, но собирается в старости стать такой же, как
Лидия Ивановна. Поведение княгини Бетси Тверской и графини Лидии
Ивановны — это две стороны одной и той же медали. Признание Бетси,
что она в старости станет похожей на Лидию Ивановну, бросает яркий
свет на образ жизни и ее самой, и Лидии Ивановны: им обеим необходима
маска лицемерия. Лицемерно было общество всех трех кругов, с которыми
сталкивалась Анна. С каждым поворотом своей трудной судьбы она всё
более убеждалась в этом. Она искала честного, бескомпромиссного счастья.
Вокруг же себя она видела ложь, лицемерие, ханжество, явный и скрытый
разврат. И не Анна судит этих людей, а эти люди судят Анну. Вот в чем
ужас ее положения.
Потеряв для себя сына, Анна осталась только с Вронским. Следова­
тельно, привязанность ее к жизни наполовину уменьшилась, так как сын
и Вронский были для нее одинаково дороги. Здесь разгадка того, почему
она теперь стала так дорожить любовью к себе Вронского. Для нее это
была сама жизнь.
Но Вронский с его эгоистической природой не мог понять Анны. Анна
была с ним и потому мало интересовала его. Он теперь погрузился в свои
собственные интересы. Между Анной и Вронским теперь всё чаще и чаще
возникали недоразумения. Причем формально Вронский, как и ранее Ка­
ренин, бывал прав, Анна не права. Однако суть дела заключалась в том,
что поступками Каренина, а затем и Вронского руководило «благоразу­
мие», как понимали его люди их круга; поступками же Анны руководило
ее большое человеческое чувство, которое никак не могло согласоваться
с «благоразумием». В свое время Каренин был напуган тем, что в «свете»
уже заметили отношения его жены с Вронским и что это грозит сканда­
лом. Так «неблагоразумно» вела себя Анна! Теперь общественного скан­
дала боится Вронский и причину этого скандала видит всё в том же «не­
благоразумии» Анны.
В поместье Вронского разыгрывается в сущности заключительный
акт трагической судьбы Анны Карениной.
Анна, человек сильный и жизнелюбивый, казалась многим и даже
хотела самой себе казаться вполне счастливой. В действительности она
была глубоко несчастна. Последняя встреча Долли и Анны как бы подво­
дит итог жизни той и другой. Анна, стремившаяся к счастью, не достигла
его и погубила свою жизнь. Долли, смирившись со своим положением не­
счастливой жены, познала счастье матери. По дороге в имение Вронского
Долли с завистью думает об Анне, на обратном пути — с сожалением. Но
Долли ни в чем не осуждает Анну, Анна же не испытывает никакого чув­
ства зависти к Долли. У каждой из них своя особая судьба, и каждая не
могла бы оказаться на месте другой. Обе они честно прожили свою


528

Л. ТОЛСТОЙ

жизнь и обе — несчастливы, но каждая несчастлива по-своему. Судьбу
Долли и судьбу Анны Толстой рисует как два противоположных варианта
судьбы русской женщины. Одна смирилась и потому несчастлива, другая,
напротив, осмелилась отстаивать свое счастье и тоже несчастлива.
В образе Долли Толстой поэтизирует материнское чувство. Ее
жизнь — подвиг во имя детей, и в этом смысле своеобразный укор Анне.
Анна чувствует, что никто, включая и ее собственного сына, не про­
стит ей того, что она осмелилась отстаивать и защищать свои чистые и
святые человеческие чувства, не побоялась для этого разорвать узы не­
справедливого, унижающего ее человеческое достоинство брака. Анна по­
нимает, что счастья ей не будет и тогда, когда она соединит для себя
Вронского и сына, хотя бы уже по одному тому, что сам сын ее не одобрит
этого. Соединив для себя сына и Вронского, Анна, казалось бы, уравно­
весит в себе чувства матери и любящей женщины. Но это только так
казалось. Анна была уверена в том, что если бы ее брак с Вронским
состоялся и если бы Каренин ей отдал сына, в ней всё-таки перевес
взяли бы чувства любящей женщины: она знала, что этот брак был бы не
в интересах сына.
Перед нами новый пример широты и глубины освещения и раскрытия
Толстым судьбы своей героини. Ей мог представиться случай устроить
свою судьбу так, как она хотела. Но, во-первых, это была бы только слу­
чайность, осуществившаяся вопреки всей логике событий, взятых в широ­
ком социально-историческом плане; во-вторых, если бы эта случайность
как возможность (в размышлениях Анны) стала случайностью в действи­
тельности, самый характер, самая судьба Анны не перестали бы быть
трагическими: счастье ее в настоящем было бы отравлено всем ее тяжелым
прошлым, и неловкостью перед сыном, и мучительным сознанием велико­
душия Каренина, отдавшего ей сына, и многим другим.
Может возникнуть вопрос: зачем понадобилось Толстому заставлять
героиню перед самой смертью думать, что ее наилучшая мечта могла бы
осуществиться, если совершенно очевидно, что на это можно было рассчи­
тывать лишь как на чистейшую случайность, и если это всё равно
ничего бы по существу не изменило, не принесло бы ей счастья?
Ответить на этот вопрос можно так: если бы Анна Каренина не обду­
мала того, что с ней было бы в случае осуществления ее наилучшей
мечты, оставалась бы возможность предполагать, что при некотором изме­
нении обстоятельств ее жизни, прежде всего при получении удовлетворяю­
щего ее развода от Каренина, она могла бы избежать трагической гибели.
Обнажая причины, которые привели его героиню к гибели, Толстой
выступает с обвинением против определенного строя жизни, направлен­
ного на подавление человеческой личности.
За несколько минут до смерти Анна думает: «Все неправда, все ложь,
все обман, все зло1 ..». Поэтому ей и хочется «потушить свечу», т. е. уме­
реть. «Отчего же не потушить свечу, когда смотреть больше не на что,
когда гадко смотреть на все это?»

12
Как и Анна Каренина, Константин Левин появляется в романе вполне
сложившимся человеком. Тем не менее духовный мир его подвержен по­
стоянным изменениям, он — в движении и развитии.
В духовном облике Левина сочетаются черты подлинного демокра­
тизма с чертами дворянской идеологии. Левин вырос и воспитался в уело-


Л. ТОЛСТОЙ

529

виях помещичьей среды, усвоив многие ее взгляды и привычки. Вместе
с тем он человек богатого жизненного опыта. Левин обладал бесстрашно
честным умом, сближаясь в требовательности к себе, в стремлении прове­
рить каждое свое убеждение практикой живой жизни с представителями
передовой мысли.
Коренное противоречие между реакционным идеалом и реальной дей­
ствительностью логикой развития самой действительности ставит Левина
в трагическое положение. Уже будучи счастливым семьянином, он боялся
носить с собой ружье или веревочку, дабы не покончить самоубийством.
Трагедия Константина Левина воспринимается им самим как отраже­
ние общих процессов, происходящих в России. Константин Левин — не
только помещик, с трудом справляющийся со своим хозяйством, но и
серьезный мыслитель.
Образ Левина — новая ступень в развитии центрального образа
в творчестве Толстого. Николенька Иртеньев, не удовлетворяясь окру­
жающей его средой, еще только искал такой сферы в жизни, где бы он
с пользой мог приложить свои усилия. Нехлюдов из «Утра помещика»,
как ему казалось, нашел ее. Он решил, что должен делать добро другим,
в первую очередь крепостным крестьянам. Но он ничего не добился, так
как крестьяне не поверили в его добрые намерения. Неудача постигла и
Оленина, который долго примеривал себя к условиям жизни простых
людей, — казаки отвергли его попытки стать членом их общины. В срав­
нении с образом Нехлюдова образ Оленина — несомненно движение впе­
ред. Но в «Казаках» Толстой непосредственно не решал вопроса о судьбе
крепостного крестьянства. В «Войне и мире» этот вопрос был снова
поставлен. Один из центральных идейных узлов романа составляют иска­
ния Пьера Безухова и Андрея Болконского, порожденные социально­
историческими обстоятельствами эпохи. Однако основные усилия Пьера и
Андрея направлены не на то, чтобы найти решение крестьянского вопроса,
а на то, чтобы выработать правильное представление о жизни и в связи
с этим определить свои собственные жизненные позиции. Константин Ле­
вин отличается от Пьера Безухова и Андрея Болконского тем, что сущ­
ность его идейных исканий составляют попытки решить крестьянский
вопрос уже в пореформенную эпоху как основной вопрос экономического
развития страны.
Левин, как и Нехлюдов («Утро помещика»), — помещик, он живет
у себя в усадьбе и непосредственно занимается хозяйством. Но в отличие
от Нехлюдова, который ставил перед собой очень узкую задачу — облег­
чить участь своих крепостных крестьян, — Левин в конечном итоге смо­
трит на свои собственные помещичьи занятия как на эксперимент, кото­
рый мог бы в случае его удачи послужить основанием для решения
крестьянского вопроса во всей России. В образе Левина отражена суще­
ственнейшая черта пореформенной эпохи как переломной в истории Рос­
сии. Давая характеристику этой эпохи, В. И. Ленин приводит слова героя
Толстого о ней: «У нас все переворотилось и только укладывается».
Те проблемы, которые являются центральными для «Анны Карени­
ной», были выдвинуты самим ходом истории, самой эпохой. Поэтому они
нашли отражение в творчестве не только Толстого, но и других крупней­
ших писателей того времени: Некрасов в 1876 году заканчивает поэму
«Кому на Руси жить хорошо», а Тургенев — роман «Новь», СалтыковЩедрин с 1875 года начинает печатать главы «Господ Головлевых»,
Глеб Успенский с 1877 года, года окончания «Анны Карениной», присту­
пает к работе над циклом «Из деревенского дневника».


530

Л. ТОЛСТОЙ

Каждый из писателей по-своему увидел эпоху, сосредоточил свое
творческое внимание на тех или иных сторонах ее, но эпоха была одна и
та же — переломная в истории России. Некрасов развернул грандиозную
картину жизни русского народа, его бедствий и страданий, его величия,
накопления в нем революционной энергии. Логикой всех образов поэмы
он показал неизбежность революционного взрыва. Тема революции стоит
и в романе Тургенева, но ей дано противоречивое решение: как правди­
вый художник Тургенев в той или иной мере раскрывает закономерность
зарождения революционных идей, но разделяя политические взгляды
либералов, он пытается доказать их несостоятельность. Салтыков-Щедрин,
как и Некрасов, стоявший на позициях революционно-демократической
идеологии, в романе «Господа Головлевы» рисует картину гибели дворян­
ства. Глеб Успенский в цикле «Из деревенского дневника» описал поре­
форменную деревню, в которой, сочетаясь с властью помещика, вступила
в силу власть денег.
В центре романа Толстого — взаимоотношения помещика и крестьян
в новых, пореформенных, условиях жизни. Изображая эти взаимоотноше­
ния, Толстой подводит своего героя к вопросу о необходимости корен­
ного преобразования общественно-экономического строя, о «бескровной
революции» не только в масштабах России, но и «всего мира».
В представлении Левина Кити была идеальной девушкой, и только
на ней он мог жениться. И если Кити отказала ему, значит, он не до­
стоин ее — так думает Левин. Он решает «биться, чтобы лучше, гораздо
лучше жить».
Через некоторое время Кити с радостью приняла предложение
Левина. Они были счастливы.
Рисуя трудный путь того или иного своего героя, Толстой нередко
показывал, как часто герой заблуждается в поисках выхода из создав­
шегося положения. Поездка за границу не была выходом для Анны
так же, как и женитьба для Левина. Толстой этим подчеркивает, что тот
или иной его герой со сложной духовной биографией не сразу осознавал
свое истинное положение, что он шел к этому через цепь неудач, имею­
щих частное значение.
Потерпев неудачу, Левин глубже задумался над своей жизнью, вы­
яснил то главное, что его беспокоило и чего нельзя было устранить удач­
ной женитьбой. Он понял, что его главное стремление — достигнуть та­
кого положения, когда бы он мог перед народом «чувствовать себя вполне
правым».
Левин упорно занимается хозяйством, он пишет книгу, пытаясь вы­
яснить тот путь, по которому деревня должна развиваться в новых усло­
виях. Он всё время присматривается к тому, как идет дело у других поме­
щиков. Он устанавливает как непреложный факт исторический крах
дворянства. Его глубоко волнует и огорчает это обстоятельство, тем более,
что за счет разорения дворянства наживаются темные дельцы, вроде
купца Рябинина. Левин мог бы еще смириться с обеднением дворян­
ства, если бы дворянские земли попадали в руки к мужикам.
С хозяйством у него не ладилось, и он всё более убеждался, что и
не наладится. Главная причина тому — нежелание крестьян работать на
помещика.
В результате собственного опыта ведения хозяйства, размышлений
над книгой, которую он писал, в итоге всех наблюдений Левин приходит
к выводу, что интересы помещика и крестьянина фатально противопо­
ложны и что это является причиной упадка дворянского землевладения.


л. толстой

531

Итог наблюдений и размышлений Левина, его мучительная борьба
с самим собою приближают его к мысли разорвать все связи со своим
классом и встать на сторону крестьянства, которому он так симпати­
зирует.
К Левину вполне применимы ленинские слова о самом Толстом: он
«... знал превосходно деревенскую Россию, быт помещика и крестьянина».1
«Острая ломка всех „старых устоев“ деревенской России обострила его
внимание, углубила его интерес к происходящему вокруг него.. .».2
Образ Левина отражает тот этап в идейных исканиях Толстого,
когда он стоял уже перед фактом разрыва со своим классом, но оконча­
тельного шага в этом направлении сделать еще не мог.
Толстой наделил своего героя такими качествами, благодаря которым
он, согласно концепции писателя, мог достичь совершенства. Это — ни
перед чем не останавливающаяся аналитическая способность ума и вера
в торжество добра и правды на земле. Левин таким выглядит при своем
появлении в романе, таким мы его покидаем и в конце романа. Однако
на разных этапах его идейного развития вера в добро и правду находится
у него в различных соотношениях с аналитической способностью.
В тот момент, когда он понял, что интересы мужиков «самые спра­
ведливые» и при этом не перешел на их сторону, а настаивал на руково­
дящей роли дворянства в русском обществе, — в этот момент в своем
жизненном поведении он капитулировал перед беспощадными выводами
разума. Левин пытался достигнуть компромисса, захотел примирить
непримиримое. Между тем способность на компромиссы была совершенно
чужда его натуре, прямой и честной. Убедившись в неосуществимости
примирения интересов помещика и крестьянина, Левин, сам того не заме­
чая, переводит вопросы, которые его так мучили, из социального плана
в моральный. Так возникает перед ним проблема смысла жизни, проблема
смерти и бессмертия. Рассуждения на эту тему были со стороны Левина
бессознательной попыткой выйти из того тупика, в котором он оказался.
Но он ничего не достиг этим. Те проблемы, на которых он теперь сосре­
доточил свое главное внимание, обернулись для него также своей траги­
ческой стороной. Не решившись сделать определяющих для его жизни
выводов, Левин как бы поставил преграду перед своим умом и отдал
предпочтение вере. Но сильный и честный ум Левина, так прочно свя­
занный с реальной действительностью, преодолевал преграды, возникав­
шие перед ним. У постели умирающего брата, Николая, Константин Левин
«ужаснулся не столь самой смерти, сколько жизни без малейшего знания
о том, откуда, для чего, зачем и что оно такое». Попытка Левина укрыться
от самых страшных для него вопросов закончилась крахом. Эти вопросы
снова возникали перед ним, хотя и в совершенно другой форме. Проблема
смысла жизни, смерти и бессмертия в конце концов становится для него
проблемой, как дальше жить, как вести хозяйство, как относиться к кре­
стьянам. На все эти вопросы он не находит ответа. И это доводит его
до отчаяния. Никогда не утрачиваемая Левиным вера в разумность жизни
спасает его от того шага, который был сделан Анной Карениной. Левин
решает обратиться за помощью к крестьянину Фоканычу, хочет у него
научиться жить. Не найдя выхода с помощью разума, он решил, что смо­
жет найти его с помощью веры, ибо Фоканыч считался праведником.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 301.
2 Там же.


532

Л. ТОЛСТОЙ

Мы оставляем Левина на распутье. Но всякому ясно, по какому пути
Левин мог бы пойти в дальнейшем — только вместе с народом.
Идейные искания Левина осуществляются в конкретных общественно­
исторических условиях. В ту эпоху неблагополучие в стране замечали
люди самых разных убеждений, в их числе и либералы. Левин постоянно
наблюдал за ними и убеждался на каждом шагу, что они нисколько не
заинтересованы в помощи народу. Критика либерализма пронизывает
весь роман, начиная от его первых страниц, на которых читатель знако­
мится с высказываниями Левина о бесплодности и бесполезности земства.
Особой остроты эта критика достигает в описании дворянских выборов
в городе Кашине. Н. Страхов в письме к Толстому от 16 марта 1877 года,
сообщая о том, как в Петербурге встречена «Анна Каренина», отмечал:
«...Вам досталось за выборы; как они чутки и обидчивы — удиви­
тельно!».1 Страхов имел при этом в виду либеральную печать.
В «Анне Карениной» Толстой разоблачает самый тип психологии
либерала как пустослова, как человека, деятельность которого всегда
будет бесплодной, потому что он занимается ею формально, не вкладывая
в нее никакого личного интереса. А по Левину, человек только тогда
добьется чего-либо в жизни, когда он лично заинтересован в том деле,
которое делает.
Типичным либералом в «Анне Карениной» выведен «одноутробный
брат» Левина — Кознышев. Он много лет работал над книгой и написал
никчемное произведение, он охотно рассуждает о народе, совершенно
не зная его.
Константин Левин сталкивается не только с реакционерами и либе­
ралами, но также с представителями революционной мысли в лице своего
брата Николая Левина. Характерно, что по отношению к Сергею Ивано­
вичу Кознышеву Левин чувствует внутреннюю отчужденность, а по отно­
шению к Николаю — глубокую симпатию. Его что-то постоянно влекло
к нему, как будто он в чем-то хотел перед ним оправдаться.
Константин Левин во многом близок писателю. Но его нельзя ото­
ждествлять с самим Толстым. Толстой не щадит своего любимого героя,
всё время выставляет его слабости, особенно главную из них — желание
сохранить свои помещичьи привилегии. Недаром Николай Левин бросает
брату обвинение в том, что он хочет «балансировать между коммунизмом
и определенными формами», что он не просто эксплуатирует мужиков,
«а с идеею». Константин Левин чувствовал правду в этих словах.
При всех своих недостатках Константин Левин возвышается над
всеми героями романа, в том числе и над своим братом Николаем Леви­
ным. Сила Константина Левина — в его знании народа, в прочной связи
с народом. Слабость Николая Левина как представителя крайне ради­
кальной мысли в том, что он не знает народа; отсюда — фантастичность
и неосуществимость его социальных проектов. В образе Николая Левина
Толстой выразил свою неприязнь к революционным теориям.
Знание народа и прочная связь с народом — вот стимул идейного
развития Константина Левина. Естественно поэтому, что в «Анне Каре­
ниной» народ изображен довольно широко. Сцены народной жизни,
занимающие очень важное место в романе, как правило, связаны с идей­
ными исканиями Левина, и в этом их своеобразие. Толстой не рисует
здесь картин нищеты и бесправия народа. Он показывает народ прежде
всего со стороны его трудовой деятельности, со стороны его здоровых
1 Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым. СПб., 1913, стр. 109.


Л. ТОЛСТОЙ

533

нравственных основ. Некоторые исследователи, основываясь на этом,
утверждают, что Толстой в «Анне Карениной» идеализирует жизнь
крестьянства. При этом «Анне Карениной» противопоставляется поэма
Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» как произведение, дающее реали­
стическую картину жизни русского крестьянства.
Подобный взгляд на роман Толстого является в корне ошибочным.
Исследователи, придерживающиеся его, игнорируют своеобразие реализма
Толстого, не учитывают того, что основную идейную проблематику он
решает в связи с идейными исканиями главных героев. Так, в «Анне
Карениной» проблема взаимоотношения помещичьего класса и крестьян­
ства — основная проблема эпохи — находит свое разрешение в образе
Константина Левина, на личном опыте убедившегося в фатальной непри­
миримости интересов помещика и крестьянина и признавшего, что спра­
ведливость на стороне последнего.
Показывая непримиримое отношение крестьян к Левину как к поме­
щику, Толстой с громадной силой реализма раскрывает бесправие и
нищету крестьян. Субъективно Левин хотел добра своим крестьянам, но
всё же он больше заботился о себе, чем о них. И крестьяне это велико­
лепно понимали. Они не верили в благие намерения барина, видя в нем
своего угнетателя. Даже Иван-скотник, которого Толстой называет
«наивным мужиком», не поддается на уговор Левина «принять с семьей
участие в выгодах скотного двора». Когда Левин говорил об этих выго­
дах, «на лице Ивана выражалась тревога и сожаление, что он не может
всего дослушать, и он поспешно находил себе какое-нибудь не терпящее
отлагательства дело».

13
Образы Анны и Левина, являясь главными в романе, определили собою
и его художественную структуру — сюжет и композицию.
Сюжетом мы называем изображенный в произведении жизненный кон­
фликт— его зарождение (завязка), развитие (включая и моменты кульми­
нации) и разрешение (развязка). В построении сюжета раскрывается
мастерство писателя, своеобразие и сила его таланта, характер и широта
мировоззрения. По тому, как художник построил сюжет, мы судим о его
способности проникать в суть общественных противоречий, ибо последние
всегда служат основою сюжета.
Напряженные искания духовно высоко развитой и необычайно требо­
вательной к себе личности — один из самых существенных признаков сю­
жетного построения крупнейших произведений Толстого, отличающихся
глубоким драматизмом. Причем этот драматизм состоит, как правило, не
в столкновении антагонистических характеров, а в том, что данный чело­
веческий характер (или в редких случаях — данные) не может примирить
достижимого с желаемым. Лучший герой Толстого — максималист в своих
требованиях и желаниях, он хочет развить в себе самые высокие человече­
ские достоинства. Таковы все герои, духовно близкие самому Толстому.
Так или иначе, но каждый из них понимает, что образ его жизни нахо­
дится в противоречии с правдою и справедливостью, и в связи с этим стре­
мится привести свою жизнь в соответствие с требованиями правды и спра­
ведливости. Судьею в этом деле он ставит в конечном счете простого чело­
века. Героя Толстого, как видим, можно назвать и человеком, не знающим
компромиссов. Он потому-то, в частности, и подвергает себя суду народа,
что народ не мирится с компромиссами.


534

Л. ТОЛСТОЙ

Будучи максималистом в требовании к себе и в постановке цели жизни,
лучший герой Толстого не в силах был добиться того, что намечал. И он
как человек, не способный идти на компромиссы, оказывался в трагически
безысходном положении. Вспомним жизненный путь каждого из тех героев,
которые уже назывались здесь, и это станет вполне ясно.
Тот художественный метод, который выработал Толстой, приводил его
к величайшим достижениям как в области изображения человеческого
характера, так и общественной среды, включая и общественный строй.
.Предъявив к себе максимальные требования и поставив перед собой усло­
вие не идти ни на какие компромиссы, толстовский герой в ходе своих
идейно-нравственных исканий всё более убеждался в том, какая страшная
пропасть отделяет его от низкой и пошлой среды.
Драматизм сюжетного развития в крупных произведениях Толстого,
особенно же в романах, таким образом, выражается одновременно и в про­
тиворечиях духовного мира лучших героев, и в их столкновениях с больщими общественными кругами.
Лучшие герои Толстого, начиная с Николеньки Иртеньева (автобио­
графическая трилогия) и кончая Дмитрием Нехлюдовым («Воскресение»),
близки самому автору и, следовательно, духовно родственны между собою.
Но поскольку каждый из них отражает лишь тот или иной момент
в идейно-нравственном развитии писателя, постольку он — вполне само­
стоятельное лицо, воплотившее в себе черты определенной эпохи. А это
значит, что принципы сюжетного построения произведений Толстого, бази­
рующиеся в первую очередь на судьбах главных героев, и сходны между
собою, и в то же время оригинальны в каждом отдельном случае.
Можно определенно сказать, что поиски лучшими толстовскими
героями выхода из того духовного и нравственного тупика, в котором они
оказывались, являются первоосновой в построении крупнейших произве­
дений Толстого. Но это общее начало всякий раз проявляется по-своему.
Основой сюжета повести «Казаки» служат духовные искания Оленина,
который показан в повести вне типичных для него условий жизни. Сюжет­
ные линии Пьера Безухова и Андрея Болконского, представляющие суще­
ственную часть сюжета «Войны и мира», развиваются иначе: оба героя
изображаются в постоянном взаимоотношении с обстановкой и людьми
их круга. В «Казаках» Толстой интересовался своим героем преимуще­
ственно со стороны пересмотра им самим своего собственного духовного
мира в сопоставлении с духовным миром простых людей. В «Войне и мире»
он уже не ограничивается этим: здесь его интересует также и то, как его
герои ищут для себя дела, достойного человека. Из этого следует, что
образы главных героев в «Войне и мире» раскрыты глубже, нежели в «Ка­
заках». Более глубокое раскрытие человеческого характера повлекло за
собой соответствующие изменения и в принципах построения произведе­
ния — положения, полные внутреннего драматизма, сделались неотъемле­
мой чертой сюжета «Войны и мира». В то время, как Оленин страдает
главным образом оттого, что в своем отношении к миру не может достиг­
нуть величия и простоты, свойственных дяде Ерошке, Марьяне и Лукашке,
Пьер Безухов и Андрей Болконский наибольшие мучения испытывают
от сознания, что общественно-практическая деятельность, оправдывающая
высокое назначение человека, остается для них недостижимой.
Драматизм судьбы главных героев «Войны и мира» был значительно
превзойден в «Анне Карениной». Стремясь достигнуть гармонии в своем
духовном мире и обрести дело, которое возвышает, а не унижает человека,
Пьер Безухов и Андрей Болконский оставляли в стороне вопрос об эко­


Л. ТОЛСТОЙ

535

номических основаниях своего бытия. Напротив, Константин Левин как
раз на решении этого вопроса сосредоточивает свое внимание. Для него
найти правду и справедливость — это раньше всего перестроить условия
своей жизни таким образом, чтобы можно было чувствовать себя ни в чем
не виноватым перед народом. Он потому и поставил перед собою такую
цель, что, внимательно наблюдая за жизнью помещика и крестьянина,
пришел к выводу, что правда и справедливость на стороне последнего.
Как и лучшие герои предшествующих произведений Толстого, Левин не
достигает поставленной цели. Это заставляет его еще внимательнее всмо­
треться в жизнь двух антагонистических классов. И вполне естественно,
что вопрос о перестройке собственного хозяйства перерастает для него
в вопрос об изменении общественно-экономического устройства всей
страны, об ее исторической судьбе. Вследствие этого драматизм его лич­
ной судьбы приобретает более напряженный характер.
Константин Левин так же, как и его предшественники, жаждет обще­
ственно-практической деятельности на пользу родине, но его мысли на эту
тему конкретнее: они прямо и непосредственно связаны с вопросами об
«экономической революции». Следует учесть и еще одно обстоятельство.
У Пьера Безухова и Андрея Болконского представления о положении
в стране и в мире не слиты еще с представлениями о собственном образе
жизни, у Константина Левина мы видим полное слияние тех и других.
Поэтому, если Пьер Безухов и Андрей Болконский, потерпев неудачу
на общественном поприще, могли на время укрыться от «проклятых во­
просов» в мире личной жизни, Константин Левин не имел такой воз­
можности.
Острота сюжетного развития в «Анне Карениной» объясняется,
таким образом, тем, что в этом романе с небывалой еще для Толстого
силой через личные судьбы героев раскрыты существенные противоречия
пореформенной эпохи.
Завязка романа концентрируется вокруг проблемы счастья и не­
счастья в человеческой жизни; эти два подчеркнутых слова употреблены
писателем в первых же двух фразах романа. Анна Каренина приезжает
из Петербурга в Москву для того, чтобы избавить от несчастья семью
Облонских, но узнает здесь, что она сама несчастна. Как человек, жажду­
щий счастья и в каком-то смысле идущий навстречу ему, она делает
несчастной Кити, которая почти в тот же самый момент сделала несчаст­
ным Левина. Завязка романа, следовательно, такова: Анна и Вронский,
полюбив друг друга, через временное и неполноценное счастье идут к пол­
ному и глубокому несчастью; перед Левиным же и Кити, оказавшимися
временно несчастными, благодаря цельности и непосредственности их
натур открывается путь поисков к завоеванию счастья. Как видим, завязка
построена исключительно на столкновении личных стремлений. Стремле­
ния, выражающие личные интересы героев, определяют и всё дальнейшее
развитие действия в романе. Тем не менее роман насыщен богатейшим
общественным содержанием.
Первые встречи Анны и Вронского, когда их отношения еще не опре­
делились, были для них наиболее счастливыми. Потом, вплоть до самой
смерти Анны, они уже никогда не испытывали такого счастья. Положение
их в обществе всё более осложнялось, что приводило к ухудшению отно­
шений между ними.
По-другому складывалась жизнь Левина и Кити. Впервые Левин
ощутил личное счастье, лишь вновь встретившись с Кити. Это уже сере­
дина романа. В дальнейшем ощущение личного счастья неуклонно росло.


536

Л. ТОЛСТОЙ

Обе сюжетные линии «Анны Карениной», скрестившись в начале
романа, развиваются потом внешне почти независимо одна от другой.
Это обстоятельство и поныне порождает недоразумения в литературе
о Толстом. Так, например, проф. Б. В. Рождественский в своей недавно
опубликованной статье о композиции «Анны Карениной» 1 признает ком­
позиционное единство романа лишь постольку, поскольку в нем наличе­
ствует идеологическое единство. Фактически Рождественский солидаризи­
руется с некоторыми дореволюционными критиками, считавшими, что
в «Анне Карениной» не один, а два механическим образом соединенных
романа.
Между тем Толстой гордился искусством построения своего романа.
В известном письме, которое цитируется и в статье Рождественского, гово­
рится, что своды в романе сделаны так, что их нельзя заметить.
Поставим такой вопрос: возможен ли роман об Анне Карениной без
романа о Левине и Кити, или наоборот?
Трагическая тема нарастала в творчестве Толстого с первых его шагов
в литературе. Со всей силой она прозвучала в «Войне и мире», свидетель­
ством чему является образ Андрея Болконского, отчасти и Пьера Безухова.
Трагическая тема развивалась у Толстого в двух направлениях:
во-первых, как выражение невозможности в условиях того времени для
человека с недюжинными способностями и честной мыслью оправдать
высокое человеческое назначение; во-вторых, как отражение тех невероят­
ных трудностей, которые возникают перед человеком такого же типа,
когда он пытается разобраться в сущности общественных противоречий
для того, чтобы определить свою собственную жизненную позицию. Это
по сути дела две стороны одной и той же проблемы; первая отражена
преимущественно в образе Андрея Болконского, вторая — в образе Пьера.
В отличие от «лишних людей», с которыми они преемственно свя­
заны, герои Толстого близко подходят к тому пути, который открывал
выход из тупика. Все упования свои они возлагают на народ. Даже
Андрей Болконский при всей его аристократической гордости тянется
к народу, чувствуя в нем свое спасение. Но особенно остро это ощущает
Пьер.
Рисуя наиболее передовых представителей дворянства, Толстой под­
черкивал и то, что положение их является трагическим, и то, что оно
не безнадежно, что выход можно найти. Обе эти мысли с одинаковой
силой раскрываются в образах Андрея Болконского и Пьера Безухова.
В период, когда создавалась «Анна Каренина», вопрос о поисках
недюжинным и честным человеком положительной деятельности в служеб­
ных сферах для Толстого уже не стоял. Этот вопрос был уже пройденной
ступенью. Тем более очевидным становится трагизм любимого Толстым
сильного, честного и богато одаренного человека в обстановке 70-х годов:
если у него отсутствовала практическая необходимость в общении с наро­
дом, оставалось только одно — искать счастья в личной жизни. Но тут
все его надежды были обречены на крушение.
Теперь понятно, почему женщина становится главной героиней романа
Толстого. Неуклонно нараставший трагизм мировоззрения великого худож­
ника мог именно в женском образе получить наиболее сильное выра­
жение.

1 См. Ученые записки Московского городского педагогического института имени
В. П. Потемкина, 1954, т. 43, стр. 191—220.


Л. ТОЛСТОЙ

537

Надо сказать, что положительный образ женщины у Толстого испол­
няет несколько иную роль, нежели во многих выдающихся русских рома­
нах, начиная с «Евгения Онегина». У Пушкина, затем у Герцена («Кто
виноват?»), Тургенева, Гончарова образ героини, воплощающей в себе
черты национального характера, до известной степени выступает укором
герою, не оправдавшему ее лучших надежд. У Толстого дело обстоит не
совсем так. Его герой имеет в самом себе достаточно твердые нацио­
нальные опоры, и героиня нисколько не противостоит ему, не предъявляет
к нему никаких требований. Но значение ее облика для героя исключи­
тельно: то, что она есть, как бы служит ему доказательством того, что тот
мир, к которому он так стремится, возможен. В частности, так восприни­
мается облик Наташи Ростовой Андреем Болконским и Пьером Безу­
ховым.
Образ Кити в соотношении с образом Левина приобретает несколько
иной оттенок, хотя положение его в романе аналогично положению На­
таши: для Левина Кити то же самое, что Наташа для Андрея Болкон­
ского или Пьера Безухова. Сходством и различием между героями «Войны
и мира» и героем «Анны Карениной» обусловлено сходство и различие
между Наташей и Кити.
Левин одновременно и больше и меньше помещик, чем Андрей Бол­
конский или Пьер Безухов. Для Левина его занятия в поместье — главное
жизненное дело, тогда как Андрей и Пьер занимаются этим от случая
к случаю. Но именно как деятельный помещик Левин оказывается на
грани разрыва с дворянством. Андрей Болконский и Пьер Безухов даже
не задумываются над этим.
Идеал Левина двойственен: он и ограничен пределами дворянского
мира и далеко выходит за него. Мечты Левина о Кити связаны с первой
тенденцией его идеала. Левин представляет себе Кити женой помещика,
пусть и самого гуманного. Кити вполне отвечает этим его представлениям.
Вот почему ее образ не содержит в себе той силы поэзии, которая свой­
ственна образу Наташи. В этом смысле Анна Каренина ближе к Наташе.
В «Анне Карениной» естественно поэтому образ героини занял гос­
подствующее положение. Однако такое же важное место Толстой отвел
и герою, тип которого был для него излюбленным. Если бы он этого
не сделал, то роман его стал бы не просто трагическим, но трагически
безысходным. Между тем 70-е годы, когда писалась «Анна Каренина»,
характеризовались нарастанием не только трагизма в мировосприятии
Толстого, но и страстного стремления найти выход, надежды на то, что
это можно сделать. Иначе кризис мировоззрения писателя не завер­
шился бы для него разрывом с помещичьим классом и переходом на
сторону патриархального крестьянства.
Образы Анны Карениной и Константина Левина отражают две сто­
роны как в самой действительности того времени, так и в мировоззрении
Толстого. Поэтому каждого из них невозможно было создать вне соотно­
шения с другим. Следовательно, сюжетное и композиционное единство
романа обнаруживается прежде всего во внутренней взаимосвязи образов
главной героини и главного героя.
Судьба Анны, взятая сама по себе, трагически безысходная; тра­
гизм же Левина заключает в себе возможность положительного выхода.
В сочетании двух сюжетных линий и обнаруживается мастерство
Толстого в построении композиции произведения. Если сюжет исполняет
функцию, раскрывающую результаты развития изображаемых конфликтов,
то для композиции обязательно также наличие перспективы. Компози­


538

Л. ТОЛСТОЙ

ция — более широкое понятие, чем сюжет. Но одно с другим неразрывно
связано: композиция — это форма организации сюжета или нескольких
сюжетных линий, если перед нами многоплановое произведение.
Строя свой роман на основе двух самостоятельных сюжетных линий,
Толстой достигал того результата, что с одинаковой силой и глубиной
показывал и трагическую сторону бытия лучших людей из господствую­
щего сословия, и возможность преодоления трагизма путем сближения их
с народом. Тем самым композиция его романа отражала реально возмож­
ную перспективу движения всей жизни в стране, реальные социально­
исторические закономерности. Вместе с тем в романе «Анна Каренина»
заключена мысль, что общее благо наступит в результате нравственного
самосовершенствования каждой отдельной личности.
Итак, для того чтобы картина жизни, изображаемой в романе, явля­
лась наиболее полной и чтобы художественное раскрытие этой жизни
достигало возможно большей глубины, Толстой избирает для своего
романа двух равноправных героев, родственных по своей духовной при­
роде, и ставит их в различные жизненные условия. Наличие двух внешне
самостоятельных сюжетов сделалось совершенно необходимым. Развитие
той и другой сюжетной линии ведет к противоположным результатам.
Жизненный путь Анны Карениной характеризуется нарастанием условий,
делающих трагедию ее жизни безысходной. Жизненный путь Левина,
тяжелый и мучительный, в конце концов подводит его к перспективе пере­
хода из одного социального мира в другой.
Трудности, которые стояли перед ними, имели в конечном счете
одни и те же истоки, характеризуя в своей совокупности целый обще­
ственный строй, который губил человеческую личность и спасение от
которого заключалось лишь в единении с народом.
Соответственно характерам главных героев романа строятся его
сюжетные ситуации. Элементам сопоставления, контраста принадлежит
здесь существенное место.
Жизненные ситуации, через которые проходит Анна Каренина,
обусловлены ее отношением с Вронским, с Карениным и с великосветским
обществом.
Встреча с Вронским пробудила в ней жажду личного счастья. Но
чем дальше, тем меньше остается у нее доверия к Вронскому как к чело­
веку, с которым она может быть счастлива. Переломной для понимания
Анною Вронского является их встреча в саду, которой предшествовали
скачки.
Эпизод скачек — один из центральных во всем романе. Сюда стяги­
ваются все нити, сплетение которых определило судьбу Анны. Сцену эту
необходимо рассматривать в трех аспектах, выясняя ее значение для раз­
вития образов Вронского, Анны и Каренина. Понимая, что положение
не может оставаться таким, каким оно сложилось, они ничего не могли
предпринять для того, чтобы изменить его. Тут необходимо было посто­
роннее вмешательство. Скачки и сыграли эту роль.
Анне хотелось ясности. Но ясность в отношениях привела к еще
большей неясности, запутанности ее положения. В дальнейшем это несо­
ответствие непрерывно нарастало.
Но общее значение эпизода скачек не сводится только к обнажению
взаимоотношений между Анной, Вронским и Карениным.
Поскольку в этом эпизоде главное действующее лицо Анна, а не
Вронский, в контексте романа скачки воспринимаются как стихийная
сила, ломающая жизнь человека. Сцена скачек, да еще несчастливых.


Л. ТОЛСТОЙ

539

как бы конденсирует в себе ту атмосферу тревоги, которой насыщен весь
роман.
Если для Анны происшествие на скачках было стихией, лишившей ее
власти над собой, то Каренин воспринял его как позор, обрушившийся
на его голову.
Интересно, что Вронский тоже переживает скачки как позор, но
совсем по иным причинам. Он всё-таки играет в жизнь, а не живет понастоящему. Игроком он себя почувствовал и на скачках, которые проис­
ходили на глазах у высшего петербургского света, включая и лиц царской
фамилии. И игра была проиграна. Поэтому скачки надолго остались «са­
мым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни».
Сцена скачек для Анны завершается тяжелым объяснением с Каре­
ниным. Назревала необходимость такого же объяснения и с Вронским,
но Анну удерживало от разговора с ним ее сложное положение, особенно
то, что у нее был сын. Вронский же уклонялся от разговора по другим
причинам: он внутренне боялся, что Анна помешает его карьере.
Таким образом, задержка решительного объяснения между Анной
и Вронским мотивирована их психологическим состоянием. Наступила
своего рода пауза в развитии их отношений, а значит, и удобный момент
для возобновления второй сюжетной линии—левинской. Она была пре­
рвана в момент отказа Кити Левину. Потом в одной своей части, только
левинской, продолжена сценами жизни Левина в деревне.
Второй раз левинская тема возобновляется не прямо, а посредством
образа Кити.
Главы, посвященные пребыванию Щербацких на Карлсбадских водах,
одновременно служат как бы своеобразной «прокладкой» между контра­
стирующими темами Анны и Левина.
Такие эпизоды, как косьба Левина с мужиками, потом ночь, прове­
денная на копне сена в размышлениях о своем прошлом и будущем,
о переделке своей жизни по образцу крестьянской, к которой он с такой
жадностью присматривался и которая казалась ему такой привлекатель­
ной,— эти сцены для романа в целом равнозначны сцене скачек.
Вот вам жизнь и судьба одного и другого героя, которые оба одина­
ково достойны уважения и сочувствия, — как бы говорит Толстой этими
эпизодами. Контраст здесь налицо, но он всё же не бросается в глаза,
в нем нет ни нарочитости, ни даже умысла. Всё получилось как бы само
собою. Читатель захвачен теми потоками жизни, которые несут одного и
другого героя, но несут к разным берегам.
В этом — величайшее искусство Толстого-романиста, замечательного
мастера композиции.
Две сюжетные линии, параллельно развивающиеся, в некоторых
местах непосредственно или какими-то иными путями пересекаются. Вся­
кий раз это происходит в особенно важные для того или иного сюжета
моменты. Так, подобное пересечение сюжетных линий мы наблюдаем
в начале романа. Здесь оно прямо и непосредственно. Иной вариант столк­
новения двух сюжетов представляют собою сцены в доме Облонских,
в Москве, когда снова встречаются Левин и Кити и где также присут­
ствует Каренин. Кити и Левин признаются во взаимной любви. А в то же
самое время и в том же самом доме Долли уговаривает Каренина не воз­
буждать против Анны дела о разводе.
К этому времени уже состоялся важный разговор между Анной и
Вронским. Это было вечером следующего дня после скачек, но впечатле­
ние такое, что скачки были очень давно: промежуток, разделяющий эти


540

Л. ТОЛСТОЙ

два события, явился значительным и для Анны, и для Вронского. Оба
они много пережили и передумали за эти два дня. Но впечатление,
о котором только что сказано, усиливается еще тем, что между той
и другой сценой в роман властно вошла левинская тема (косьба и ночь
на копне). Судьба второго героя оказалась также на перевале. Когда
уже было принято решение порвать с прошлым, Левин увидел Кити
в промелькнувшей мимо него карете, и прежние мечты и надежды
на счастливую семейную жизнь в дворянской усадьбе снова проснулись
в нем.
Так оба они — и Анна, и Левин — оказались перед неизвестностью.
Сначала Анна узнала свое будущее. Отправляясь на свидание
с Вронским, она не предчувствовала ничего хорошего. Но всё же ей
хотелось надеяться на лучшее. Читатель же был уже вполне подготовлен
к тому, что произойдет, теми страницами, на которых рассказывается
о «стирках» — моральных расчетах, производимых Вронским с самим
собою.
Сцена свидания в саду Вреде ничего не решает, она только, так
сказать, ставит точки над «и». Всё решилось как бы само собою, без
участия и Вронского, и Анны, самими обстоятельствами их жизни.
И чем дальше, тем в большей степени в изображении Анны и Врон­
ского Толстой оттеняет эту сторону. Анна сама понимала, что она ничего
не может изменить в своем невыносимом положении. И потому она пола­
галась на судьбу. Вронский же был бессилен что-либо сделать.
Поведение Левина противоположно поведению Анны. Его можно
назвать человеком, который сам кует свое счастье. Когда же у него это
не получается, он всё равно не опускает рук. По мере развития действия
активное начало в его характере выступает всё более резко.
Казалось бы, что после сцены в саду Вреде возможности для раз­
вития характера Анны исчерпаны. Вскоре она заболела, и всё могло
закончиться ее смертью.
Вместе с тем путь Левина в романе, казалось бы, можно было бы
завершить его женитьбой на Кити.
На самом деле это была лишь середина романа. Если бы здесь было
окончание книги, то это означало бы, что все мечты Левина о прелести
крестьянской жизни были случайны и временны, что они были поро­
ждены лишь неудачей в личной жизни. С другой стороны, такой исход
романа мог бы означать, что в трагедии Анны повинен только один
Вронский.
Однако впереди была еще вторая половина романа.
Женитьба на Кити теперь явилась для Левина совсем не тем, чем
она могла бы стать, когда он делал первый раз ей предложение. За его
спиной теперь лежала целая полоса таких трудных и тяжелых духовных
испытаний, которых никак не мог зачеркнуть даже счастливый брак.
Женитьбой Левин ставил себя лишь в чрезвычайно благоприятные усло­
вия личной жизни, но не разрешал тех мучительных вопросов, кото­
рые успели возникнуть перед ним. Хозяйство оставалось для него
единственным делом жизни, а в нем-то и таились все «проклятые
вопросы».
После женитьбы Левина и выздоровления Анны наступил поворот
в судьбе героев, в развитии действия в романе. Наметились новые при­
знаки в его построении.
В первой половине романа судьба Анны внешне поставлена почти
исключительно в зависимость от ее личных отношений с Карениным и


Л. ТОЛСТОЙ

541

Вронским. Так в значительной мере ей и самой это представляется.
Потом, после болезни и выздоровления, определяющую роль в судьбе ее
играла, с одной стороны, окружающая среда со всеми своими пагубными
для человека обычаями и нравами и государственные законоположения —
с другой.
По-иному складывалась теперь и судьба Левина. Раньше крестьян­
ская жизнь была для него по преимуществу предметом восхищения и
любования. После женитьбы он уже не мог так к ней относиться. Раньше
он был несчастлив в личной жизни и находил себе утешение, любуясь
жизнью крестьянской. Достигнув личного счастья, Левин не утратил
интереса к крестьянству. Он даже в первые месяцы после свадьбы не
прервал работы над книгой о сельском хозяйстве, а только ослабил ее.
Но вскоре Левин понял, что своим счастливым мирком он не может
отгородиться от большого мира, тревоги которого были уже хорошо ему
известны. А тут пришло известие о том, что его любимый брат Николай
умирает. Смертью брата и начинается второй акт жизненной драмы
Константина Левина.
Именно после женитьбы Левин особенно глубоко познает тревоги,
волнения и горести мира. У него было всё, чего он желал, но это не
давало ему полного счастья; он был счастливым семьянином, но несчаст­
ным человеком.
Его отношения с крестьянами приняли деловой характер, утратив
свою поэтическую окраску. И на почве деловых отношений возникла та
внутренняя драма Левина, которая едва не привела его к самоубийству.
Оставаясь всегда неудовлетворенным самим собою, своей неспособностью
решить возникшие вопросы, он тут-то и задумался над законами раз­
вития человеческого духа, над смыслом жизни и смерти, так как жизнь
становилась для него тягостной, а смерть представлялась единственным
выходом из создавшегося положения.
Соответственным образом строятся и сюжетные ситуации, относя­
щиеся к Левину периода его семейной жизни.
При всей драматичности или даже трагичности судьбы Левина на
этом этапе у него была возможность преодоления всех трудностей.
Явно противопоставляя судьбы героини и героя, Толстой ни в какой
мере не хотел этим сказать, что герой прав, а героиня заблуждается.
Перед писателем фактически стояла иная задача: во-первых, осудить
общественный строй в целом, в условиях которого находились и Анна,
и Левин, за то, что он губит в человеке всё человеческое, а если человек
найдет в себе силы для сопротивления, то губит его самого; во-вто­
рых, Толстой стремился показать в своем романе такого человека,
который, осознав несправедливость своего положения при данном обще­
ственном строе, направляет свои усилия на то, чтобы освободиться
от него.
Анна защищает свое человеческое достоинство, нисколько не заду­
мываясь о своем общественном положении. Поэтому на нее и обруши­
вается со всей своей грубой и жестокой силой та машина, которой слепо
и безраздельно подчинились люди одного с ней круга, сами став ее
составными частями. Левин ничего подобного не испытывает. Его тра­
гизм в том, что он понял несправедливость своего общественного поло­
жения и не знает, как сделать, чтобы оно стало справедливым; порожден­
ный общественно-историческими условиями, трагизм Левина по своей
форме выражения является по преимуществу трагизмом духа или миро­
воззрения.


542

л. толстой

Выше было уже замечено, что в последний период своей жизни, по
возвращении из-за границы, Анна постоянно находилась в раздраженном
состоянии. Внешней причиной этого был в первую очередь Вронский.
В действительности же — и Анна прекрасно знала это — дело обстояло
совсем не так. Анна страдала потому, что она всё острее начинала чув­
ствовать, как на нее наваливается какая-то страшная стихийная сила,
какая-то машина, против которой человек бессилен и беспомощен. В кон­
тексте романа трагедия Анны воспринимается именно как столкновение
человека и машины, под колесами которой и гибнет человек. Машиной
Анна называет своего мужа, с неменьшим основанием она могла бы
назвать машиной ту общественную среду, от которой у нее не было
возможности уйти.
Паровоз, под колеса которого бросилась Анна, и символизирует
машину, уже до того успевшую раздавить ее жизнь, растоптать ее чело­
веческое достоинство.
Анна сознает это, принимая решение броситься под поезд. Не Врон­
ский, не Каренин занимают ее в последние минуты жизни: она не могла
найти примирения с миром, унизившим и смявшим ее.
Ощущение ужаса перед чем-то страшным, железным, механически бес­
пощадным, что должно погубить ее, возникает в сознании Анны в первый
момент появления ее в романе, когда, приехав в Москву и не успев еще
покинуть вагон, она узнает, что тот самый поезд, на котором она ехала,
раздавил человека — железнодорожного сторожа. Потом ей часто снился
мужичок, работающий над железом, — и это железо казалось ей пред­
знаменованием ее трагической гибели.
Начиная с пятой части, сюжетная линия Анны развертывается как
приближение неотвратимой катастрофы. То, ради чего она вернулась
в Россию, из которой ранее вынуждена была бежать, — свидание с сы­
ном,— было запрещено ей. И не от Каренина исходил этот запрет, а от
графини Лидии Ивановны, опиравшейся на авторитет религии, закона,
общественного мнения. Вот с какими силами столкнулась Анна1 Ката­
строфа была неизбежна.
Но если свидание с сыном было для нее высочайшим актом мате­
ринской любви, не знающей никаких преград, то поездка в театр — это
акт отчаяния. Потом, в образцовом поместье Вронского, ничем не напо­
минавшем Россию, наступает затишье. Отвергнутая обществом, чужая
на своей родине, Анна как бы ушла в себя. То было время психологи­
ческой подготовки к катастрофе. Для этого требовался разлад отношений
с Вронским, которого формально ни в чем нельзя было обвинить. Он и
после смерти Анны остается верен ее памяти. Свою роль он сыграл
до конца. Будь это иначе, сила трагического положения Анны была бы
ослаблена. Трагичной кажется фигура самого Вронского, уезжающего
на войну, хотя зубная боль и придает его душевным страданиям оттенок
искусственности.
Сюжетная линия Левина контрастна по отношению к сюжетной
линии Анны в двух отношениях: во-первых, трагизм Левина по форме
выражения есть трагизм его собственного духовного мира; во-вторых, он
развивается не как безысходный.
Жизнь Левина, ставшего счастливым семьянином, не богата внеш­
ними событиями, в ней отсутствуют острые драматические положения,
если не считать комической сцены изгнания Васеньки Весловского, осо­
бенно резко подчеркивающей Левинскую чудаковатость. В противополож­
ность Вронскому, у Левина нет свода правил поведения. Его беспокойная


л: толстой

543

мысль ищет правды жизни и ее смысла. Не достигая цели, она всегда
в разладе с самою собой. Но этот разлад не ведет к катастрофе, так как
Левин в своих идейно-нравственных исканиях неизменно опирается на
народ.
Духовная жизнь Левина характеризуется наибольшей амплитудой
колебания. В Каренине всего лишь один раз пробудился человек. Свое­
образным отзвуком был выстрел Вронского, пытавшегося покончить
самоубийством. Это, пожалуй, тоже единственный случай нарушения
меры поведения, которой умел держаться Вронский. Левин не мог под­
чинить свои переживания никакой мере. Примечательно, что то чувство,
которое можно было назвать восторгом любви, Толстой воплощает
в образе Левина, а не Вронского, у которого, казалось бы, ничего не
было, кроме страсти к Анне. В описании состояния Левина в то утро,
когда он идет делать предложение Кити, Толстой достигает величайшей
лирической силы.
Безусловно, к центральным эпизодам сюжетной линии Левина после
его женитьбы принадлежат: сцена смерти брата и сцена рождения сына.
Эти две сцены — две крайние точки в переживаниях Левина, в колеба­
ниях, характеризующих его духовный мир. У постели умирающего брата,
думая над тайной смерти, Левин впал в то состояние, при котором вполне
возможна мысль о самоубийстве. Так он зашел в тупик, из которого,
казалось бы, не было выхода. Но в тот же час, когда скончался его брат,
он узнал о беременности Кити. И к нему вновь вернулась любовь к жизни,
подавившая ужас смерти.
Колебания Левина между жизнью и смертью сделаются надолго
характерными для него. В них отражается, с одной стороны, его пони­
мание несправедливости своего положения и трудностей разрыва с ним,
а с другой — вера в разумность жизни, побеждающей всякие трудности.
Контраст положения главного героя и главной героини с наибольшей
силой выражен в седьмой части романа, которая в своей первой половине
посвящена преимущественно родам Кити, а во второй — главным образом
смерти Анны. Построение этой части — кольцевое, что подчеркнуто на­
чальными и заключительными фразами.
Здесь описана единственная встреча Анны и Левина. Скольконибудь основательных внешних причин для нее не было. Облонский при­
гласил Левина из клуба заехать к его сестре. И Левин охотно принял
предложение. Он поехал в дом к Анне не из простого любопытства
и не от нечего делать. Со своими строгими понятиями о семейной жизни
он не мог не осуждать поведения Анны. Он много слышал о ней, но не
знал ее, и когда случай представился встретиться с нею, Левин не мог
отказать себе в этом. Он понял и оправдал Анну. Более того, он почув­
ствовал, что Вронский не понимает ее. Ему было и радостно, и страшно
с ней. Радость доставляла она как человек редких достоинств, а страшно
было оттого, что ей сулила ее судьба.
Впечатление Левина от встречи с Анной — это как бы резюме всего
сказанного о ней.
Итак, седьмая часть романа начинается с сообщения о предстоящем
рождении человека, а кончается смертью главной героини. Тема этой
части, стало быть, — тема жизни и смерти. Конечно, это — тема и всего
романа. В романе изображается крушение одного общественно-экономи­
ческого уклада, т. е. крепостничества, и становление другого — капита­
лизма. То, что рушилось, было понятно Толстому, как и Левину, а то,
что только укладывалось, было не ясно и для того, и для другого, пугало


544

л. толстой

их обоих. Капиталистический строй вызывал враждебные чувства
в Левине. Крушение крепостничества он понимает как крушение дворян­
ства вообще. В этом — источник трагичности его мировоззрения, причина
постоянного обращения к мысли о смерти. И не в растущих капиталисти­
ческих отношениях черпает он утешение, находит призывы к жизни,
а в общении с народом, в уверенности народа в своем будущем.
Последняя, восьмая, часть романа венчает эту тему. Она была необ­
ходима, в ней получает свое завершение вся концепция романа. И когда
Катков, в журнале которого («Русский вестник») печаталась «Анна
Каренина», отказался напечатать восьмую часть, сказав, что со смертью
Анны роман кончился, то он этим самым обнаружил свое полное непо­
нимание гениального произведения.
Тема жизни и смерти применительно к «Анне Карениной» может
быть истолкована и так, что для таких людей, как Анна и Левин, жить
в условиях несправедливого общественного строя — значит всегда стоять
перед проблемой жизни и смерти.
В романе «Анна Каренина» смерть всё время идет рядом с жизнью.
Но жизнь неизменно берет верх. Ведь и сама Анна решила умереть
только потому, что, кроме смерти, у нее не было средства защитить
чистоту своей жизни, свое человеческое достоинство.
«Анна Каренина» — роман о людях большой и трудной судьбы,
о благородстве и чистоте человеческого сердца, которое хочет только
бескомпромиссного счастья, о величии и бесстрашии человеческого ума,
способного дойти до истины и признать истину, чего бы это ни стоило.
Поэтому «Анна Каренина» — жизнеутверждающий роман.
Произведение, созданное на материале русской действительности,
в недрах которой зрела первая русская революция, по своим средствам
борьбы явившаяся примером для революционного движения во всех стра­
нах, — «Анна Каренина» представляла собою принципиально важный
момент в развитии всего мирового реалистического искусства.

14
Перелом в мировоззрении Толстого, определившийся к концу 70-х—
началу 80-х годов, был подготовлен всем предшествующим развитием его
как художника и мыслителя, его непрерывным и пристальным наблюде­
нием русской дореформенной и пореформенной деревни, интересом и го­
рячей симпатией к жизни народа. Перелом был обусловлен социально­
исторической обстановкой пореформенной России: развитием капита­
лизма, невиданным разорением крестьянства и ростом в его среде социаль­
ного протеста, оскудением дворянства. Глубоко закономерен и тот факт,
что перелом произошел в условиях резкого обострения социальных проти­
воречий и назревания в стране революционной ситуации 1879—1881 годов.
Переходный характер пореформенной эпохи, ставшей «перевалом рус­
ской истории», был осознан Толстым и со всей отчетливостью выражен
в романе «Анна Каренина». Разгоревшаяся в 1877—1878 годах русскотурецкая война потрясла Толстого и обострила его внимание к положению
России, углубила размышления о будущем развитии страны. В августе
1877 года Толстой писал H. Н. Страхову: «...я хотел бы начать свое дело,
но не могу от войны. И в дурном и в хорошем расположении духа мысль
о войне застилает для меня всё. Не война самая, но вопрос о нашей не­
состоятельности, который вот-вот должен решиться, и о причинах этой


Л. Н. Толстой.
Портрет работы H. Н. Ге. 1886. Авторское повторение портрета 1884 года.


Л. ТОЛСТОЙ

545

Дом Л. Н. Толстого в Хамовническом переулке в Москве. Фотография. 1914.

несостоятельности, которые мне всё становятся яснее и яснее... Мне ка­
жется, что мы находимся на краю большого переворота» (т. 62, стр. 334—
335).
Толстой с необычайным вниманием следил за совершающимися собы­
тиями. H. Н. Страхова он просил: «Пишите мне, пожалуйста, о том, что
делается и говорится в Петербурге. Нет ли книги, в которой бы можно
найти описание нынешнего царствования? Или нельзя ли где достать
газеты за эти 20 лет? . . Или нет ли журнала, в котором бы были обзоры
внутренней политики? Если есть что-нибудь такое, по чем можно бы про­
следить внутреннюю историю действий правительства и настроений об­
щества за эти 20 лет, то научите меня и даже пришлите» (т. 62, стр. 335).
И несмотря на то, что Толстому вскоре стало ясно, что «эта война,
кроме обличения и самого жестокого и гораздо более яркого, чем в 54 году,
не может иметь последствий» (т. 62, стр. 339), возникшая потребность
осмыслить ближайшие 20 лет русской истории, т. е. период, который
успела пройти Россия по пути капиталистического развития, не оставляла
Толстого и вылилась в желание писать историю царствования Але­
ксандра II.
Толстой улавливал основной смысл происходящих в стране событий.
В 1878 году он писал H. Н. Страхову: «Засуличевское дело не шутка...
Это первые члены из ряда, еще нам непонятного; но это дело важное. . .
это похоже на предвозвестие революции» (т. 62, стр. 411).
Пристальный интерес к самым острым, коренным вопросам социаль­
ной жизни России сочетается, однако, у Толстого в эти годы (как и на
протяжении всего творческого пути писателя, особенно же после перелома
в мировоззрении) с поисками решения поднятых им вопросов в отвлечен­
ных истинах морали, религии, философии. Не случайно, оставив статью


546

Л. ТОЛСТОЙ

о царствовании Александра II, Толстой перешел к работам религиозного
характера, к «горячим, страстным» поискам «смысла своей жизни» (т. 62,
стр. 184), о которых он рассказал в начатой в 1879 году «Исповеди».
Коренной перелом в социальных взглядах писателя, сопровождав­
шийся оформлением религиозно-этического учения, — таково содержание и
смысл идейного переворота, пережитого Толстым.
Спустя много лет, в 1906 году, Толстой писал об этом переломе
в своих взглядах: «Удивление и ужас перед зверством людей я испытал
25 лет тому назад, когда во мне произошел тот душевный переворот, ко­
торый открыл мне смысл и назначение нашей истинной жизни и всю пре­
ступность, жестокость, мерзость той жизни, которую мы ведем, люди бо­
гатых классов, строя наше глупое матерьяльное внешнее благополучие на
страданиях, забитости, унижении наших братий» (т. 76, стр. 75—76).
: Начиная с 80-х годов, Толстой и в своем художественном творчестве
и в публицистике становится беспощадным обличителем всех порядков
помещичье-буржуазной России, которые он изображает и оценивает
с точки зрения интересов многомиллионной массы русского патриархаль­
ного крестьянства. В этом главная отличительная черта позднего твор­
чества Толстого, позволяющая рассматривать его как новый, качественно
отличный от предшествующего, период в творчестве писателя.
В произведениях, созданных после перелома, с особой силой прояви­
лись бурный протест «против всякого классового господства»,1 «беспощад­
ная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правитель­
ственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие
всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями циви­
лизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс.. .».2
В то же время взгляды Толстого в поздний период его творчества
отразили политическую отсталость крестьянства.
Кричащие противоречия в произведениях, взглядах, учении позднего
Толстого — отражение силы и слабости, глубины и ограниченности
«именно крестьянского массового движения».3
Определяющее воздействие на творчество позднего Толстого патри­
архально-крестьянской идеологии не исключает его связи с настроениями
«различных классов и различных слоев русского общества в пореформен­
ную, но дореволюционную эпоху».4
Недаром Ленин, характеризуя учение Толстого, упоминает о поме­
щике, юродствующем во Христе, и истасканном, истеричном хлюпике, на­
зываемом русским интеллигентом.
Однако существо мировоззрения и творческих устремлений позднего
Толстого определяется именно его прочной связью с идеологией и жиз­
ненными позициями русского крестьянства в период подготовки буржу­
азно-демократической революции в России. «Толстой велик, — писал Ле­
нин,— как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились
у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной
революции в России. Толстой оригинален, ибо совокупность его взглядов,
взятых как целое, выражает как раз особенности нашей революции, как
крестьянской буржуазной революции».5
1
2
8
4
5

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.
Там же, т. 15, стр. 180.
Там же, т. 16, стр. 294.
Там же, стр. 295.
Там же, т. 15, стр. 183.


Л; ТОЛСТОЙ

547

Особый интерес представляет проблема эволюции взглядов и твор­
чества Толстого в 1880—1900-е годы.
Основываясь на личных наблюдениях, В. Г. Короленко писал:
«Я видел Льва Николаевича Толстого только три раза в жизни. В пер­
вый раз это было в 1886 году. Второй — в 1902 и в последний — за три
месяца до его смерти. Значит, я видел его в начале последнего периода
его жизни, когда Толстой — великий художник, автор „Войны и мира“
и „Анны Карениной“—превратился в анархиста, проповедника новой
веры и непротивления; потом я видел его на распутье, когда, казалось,
он был готов еще раз усомниться и отойти от всего, что нашел и что проповедывал: от анархизма и от непротивления. Наконец, в третий раз
я говорил с великим искателем у самого конца его жизненного пути и
опять слышал от него новое, неожиданное, порой загадочное... Каждый
раз впечатление другое: точно это три разных снимка, и только в конце
они сливаются в один образ великой человеческой личности».1
Эволюция в мировоззрении и творчестве позднего Толстого нераз­
рывно связана с историей общественного развития России этого времени,
историей революционного движения и участия в нем русского крестьян­
ства.
В 80-е годы, в тяжких условиях подполья, в России зарождался
марксизм, вырабатывались теоретические основы революционного движе­
ния широких народных масс. Еще не было массового революционного дви­
жения, но неизбежность его появления ощущалась в росте пролетариата
как класса и в первых его выступлениях. В среде крестьянства зрели недо­
вольство и протест.
В этих условиях Толстой, отражая настроения многомиллионного
патриархального крестьянства, резко критикует основы помещичье-капиталистического строя: частную собственность, буржуазную лживую
мораль, разложившиеся семейные устои, жажду капиталистической на­
живы, агрессию и милитаризм. С другой стороны, в 80-е годы Толстой
особенно настойчиво проповедует непротивление злу насилием, христиан­
скую любовь как единственные, по его мнению, средства общественного
переустройства. Именно в эти годы создает он свои «народные рассказы».
Начиная с середины 90-х годов, в революционное движение вовле­
каются широкие народные массы, возрастает их социальный протест. Кри­
тический пафос в творчестве Толстого в это время резко повысился.
Проблема морального «просветления» героя, представителя привилегиро­
ванных классов, занимавшая такое важное место в произведениях Толстого
80-х годов, объективно оттесняется в эти годы, и даже в романе, назван­
ном «Воскресение» (1889—1899), на второй план.2
В высшей степени показательным является тот факт, что в условиях
общедемократического подъема в стране накануне первой русской револю­
ции, под влиянием возросшего революционного движения и вовлечения
в него широких народных масс, Толстой сделал революционеров предме­
том художественного изображения (роман «Воскресение», рассказ «Боже­
ское и человеческое»). Отрицая, как и прежде, целесообразность «насиль­
ственного», революционного действия, Толстой, вместе с тем, открыто
высказывает свое сочувствие революционерам.
1В. Г. Короленко. Великий пилигрим. Собрание сочинений, т. 8, М., 1955,
стр. 124—125.
2 В 1895 году, после четырехлетнего перерыва, Толстой возобновил работу над
«Воскресением», решительно изменив самый замысел романа.


548

л. толстой

Во второй половине 90-х и начале 900-х годов в произведениях, днев­
никах и письмах Толстого нередко оправдывается борьба, активное вмеша­
тельство в жизнь, чаще возникают сомнения в том, что непротивление
и христианская любовь — действительные средства переустройства жизни.
Страстная критика ухода от жизни, монастырского затворничества
в «Отце Сергии» в известной мере направлена и против религиозно-нрав­
ственного учения самого Толстого, которое тоже было уходом от действи­
тельной жизни, кипящей в ней борьбы. В отличие от повестей 80-х годов и
даже романа «Воскресение», Толстой в начале 900-х годов создает в числе
других произведения, в которых поведение главного героя, изображаемого
с безусловным авторским сочувствием, не является иллюстрацией тол­
стовских идей самоусовершенствования и непротивления, но, напротив,
отрицает догму толстовского учения, утверждает «настоящую», деятель­
ную жизнь: Хаджи-Мурат в одноименной повести, Альбина и Иосиф
Мигурские в рассказе «За что?». В созданной в этот период драме
«Живой труп» писатель сочувствует Федору Протасову, хотя его жизнь
и поступки во многом находятся в противоречии с учением, которое про­
должает проповедовать в своих публицистических статьях Толстой.
Не случайно накануне и во время первой русской революции у Тол­
стого вновь пробуждается интерес к истории декабристов, к борьбе поля­
ков и кавказских горцев против самодержавного деспотизма. Беспощадно
обличая монархию Николая I, объективно Толстой боролся с самодер­
жавием Николая II? высказывая глубокие симпатии, искреннее сочувствие
декабристам и полякам, повстанцам 1831 года, он в какой-то мере оправ­
дывал людей, протестовавших против помещичье-капиталистических поряд­
ков царской России в конце XIX—начале XX века.
Однако Толстой не понял революции 1905 года. Он отстранился
от нее и не понял ее исторического значения как непротивленец, который
'выражал в своих взглядах настроения отсталого патриархального кре­
стьянства. Параллельно со статьей «Обращение к русским людям: к пра­
вительству, революционерам и народу» (1905—1906) Толстой создает и
художественные произведения, выражающие те же самые идеи. Разгорев­
шейся во время революции классовой борьбе он противопоставляет требо­
вание «добрых», незлобивых личных отношений («Корней Васильев»);
жестокой и бесплодной, с его точки зрения, революционной «насильствен­
ной» деятельности — «истину» об «агнце», который победит всех («Боже­
ское и человеческое»), а царю советует вместо расправы с революционным
движением добровольно отказаться от власти и связанного с ней «греха»
(«Посмертные записки старца Федора Кузмича»).
Во время революционной борьбы 1905—1907 годов «великорусский
мужик начал... становиться демократом, начал свергать попа и поме­
щика»,1 революцией был нанесен «смертельный удар... прежней рыхлости
и дряблости масс».2 И потому в эти годы проповедь «толстовства» при­
обретала всё более реакционный смысл, принося, по словам Ленина, «са­
мый непосредственный и самый глубокий вред»3 революционному дви­
жению. 1905 год принес с собой исторический крах толстовщине.
С историческим крахом толстовщины связано начало последнего этапа
в творчестве позднего Толстого.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 85.
2 Там же, т. 15, стр. 185.
я Там же, т. 17, стр. 33.


Л. ТОЛСТОЙ

549

Большинство своих произведений 1907—1910 годов Толстой посвя­
щает самой злободневной теме русской жизни: народ осознает свое угне­
тенное положение, готов открыто протестовать против угнетения; люди
из народа все шире вовлекаются в революционное движение. Продолжая
и в эти годы обличать эксплуататорский строй самодержавной России,
принявший особенно уродливо жестокие формы в условиях столыпинского
режима, Толстой показывает, что бедность, унижение, забитость народа
достигли крайнего предела и, вопреки своему принципу отрицания всякого
насилия, приходит к выводу, что «простительна жестокость и безумие
революционеров» (т. 57, стр. 82).
Как и раньше, Толстой не приемлет революционный путь избавления
от зол существующего общественного устройства. Непротивление злу
насилием и нравственное самоусовершенствование и теперь, после револю­
ционных событий 1905—1907 годов, он пытается утвердить как «един­
ственное средство» спасения от всех социальных бедствий.
Однако реальная действительность, которую зорко видит и чутко вос­
принимает великий писатель, разбивает его утешительные, но ложные
идеалы. В этих условиях Толстой в конце концов приходит к пессимисти­
ческому для себя и своей философии выводу и записывает в дневнике
в 1909 году: «Главное же, в чем я ошибся, то, что любовь делает свое дело и
теперь в России с казнями, виселицами и пр.» (т. 57, стр. 200). В своих днев­
никах последних лет жизни Толстой часто выражает неудовлетворенность
тем, что он пишет, так как ему нередко кажется, что «все это старое, старое»
и, главное, не имеющее воздействия на окружающую его действительность.
Таковы в общих чертах содержание и эволюция мировоззрения и
творчества Толстого в течение 1880—1910 годов.

15
В начале 80-х годов вполне определился сложный процесс формиро­
вания новых политических, философских и эстетических взглядов Тол­
стого. Разрыв с окружающей писателя барской средой из года в год ста­
новился все «больше и решительнее» (т. 63, стр. 76). Осуждение суще­
ствующих порядков после перелома в мировоззрении становится более
глубоким. Об этом сам Толстой писал А. А. Толстой 28 мая 1884 года:
«... нельзя знать это Правительственные насилия> и быть спокойным.
Когда я был молод и не знал, я негодовал и осуждал, теперь я ищу
понять, чего это требует от меня, чтд я должен делать? А я должен что-то
делать!» (т. 63, стр. 172).
Как писатель Толстой считает, что его литературная деятельность
должна быть целиком поставлена на защиту интересов народа. Требова­
ние это определило характер всего позднейшего творчества Толстого, его
обличительную направленность, с одной стороны, и моралистически рели­
гиозные тенденции (поскольку писатель не смог в силу ограниченности
своего мировоззрения найти верный ответ на вопрос: какое же искусство
подлинно нужно народу?) — с другой.
Работа над религиозно-философскими
трактатами («Исповедь»,
«В чем моя вера?» и др.) хотя и занимала Толстого в 1880—1884 годах
более всего, не могла целиком захватить его. Он постоянно думал о созда­
нии новых художественных произведений. В ноябре 1881 года Толстой,
перечисляя людей, разделявших его религиозно-нравственное учение, пи­
шет В. И. Алексееву: «Ну казалось бы хорошо. Кроме того пишу рас­
сказы, в которых хочу выразить мои мысли. Казалось бы хорошо, но нет,


550

Л. ТОЛСТОЙ

нет спокойствия. Торжество, равнодушие, приличие, привычность зла и
обмана давят» (т. 63, стр. 81). Мысль, что еще не начата «настоящая»
работа, не оставляла всё это время Толстого. Тревога из года в год про­
должала нарастать. «Живая жизнь» разрушала искусно выстроенные логи­
ческие построения, властно приковывала к себе внимание, заставляла
бороться с ее неустройством самым сильным в руках писателя оружием —
оружием художественного слова. 3 марта 1882 года Толстой писал жене:
«Может быть, это мечты и загадыванья ослабевающего, но приходят все
в голову мысли о поэтической работе» (т. 83, стр. 324).
В том же 1882 году, напряженно работая над трактатом «Так что же
нам делать?», Толстой начинает рассказ «Жил в селе человек праведный»
и задумывает написать «Смерть судьи» (будущая «Смерть Ивана
Ильича»). В 1882 году писатель как о пережитом и преодоленном говорил
о Своем суждении, что искусство — вообще ложь, выдумка, «огромное
зло, — зло, возведенное в систему» (т. 30, стр. 211 ). Создавая «Так что же
нам делать?», Толстой вплотную подошел к реалистическому художествен­
ному творчеству, в котором обличительная тенденция стала преобладающей.
Можно согласиться с высказыванием Р. Роллана об этом трактате: «„Так
что же нам делать?“ — это первый этап на тяжелом пути, по которому
направился Толстой, покинув ради общественной борьбы относительный
покой своих религиозных размышлений».1 Многочисленные зарисовки, описа­
ния, эпизоды, внесенные в трактат (описание Ржанова дома и разговоров
с его обитателями, встречи с девочкой-проституткой, смерти прачки), при­
надлежат к высокохудожественным страницам прозы позднего Толстого.
Начиная с 80-х годов для Толстого становится очень характерной
не только тесная связь, но и взаимопроникновение публицистики и худо­
жественного творчества. Не случайно такая большая близость чувствуется
при сопоставлении «Так что же нам делать?» и повестей, создававшихся
одновременно с трактатом («Холстомер», «Смерть Ивана Ильича»).
Объявляя войну существующему строю »Толстой отрицает самую проч­
ную и косную основу его — частную собственность. В декабре 1884 года он
писал В. И. Алексееву: «Собственность есть самый прочный и страшный
соблазн — я постоянно о нем думаю и борюсь с его хитростями. Мне ка­
жется, что против этого соблазна и всех бесконечных усложнений, связан­
ных с ним, есть только одно средство: совершенное непризнавание его
в принципе. . . Я теперь печатаю статью (ее не пропустят) о собственности
и не переставая думаю об этом. Я написал неверно, что есть средство.
Средства нет и не может быть против соблазна, против фикции, кроме
ясного отрицания и доведения этого отрицания до последних выводов без
всяких компромиссов, по-русски, без лжи» (т. 63, стр. 195—196). Упоми­
наемая здесь статья — трактат «Так что же нам делать?». Рассуждения
о собственности занимают в ней много страниц; отрицание права соб­
ственности составляет и пафос рассказа «Холстомер».
Перечитав в 1885 году в значительной своей части уже написанный
в 1863 году рассказ «Холстомер», Толстой принялся за переделку его.
Переделка коснулась самой сущности рассказа.
Рукописи 60-х годов свидетельствуют, что обличение частной собствен­
ности не составляло тогда ведущей мысли этого произведения. «История
лошади», вся жизнь которой — следование естественным велениям при­
роды, была для Толстого в эту пору благодарным сюжетом для произве­
дения, построенного на противопоставлении природы и цивилизации.
1 Р. Роллан. Жизнь Толстого. 1923, стр. 70.


Л. ТОЛСТОЙ

551

В результате многочисленных изменений, сделанных в тексте рассказа
в 1885 году, он занял место в ряду социально-обличительных произведений
Толстого 80-х годов; основной его задачей стало доказательство губитель­
ности института частной собственности как для ее жертв (Холстомер),
так и для самих собственников (Серпуховской, молодой хозяин конного
завода, его любовница).
В 60-е годы доказывалась странность и неестественность поведения
людей, любящих называть вещи и даже живые существа «своими» и рас­
поряжаться ими по своему произволу; в редакции 1885 года подчерки­
вается преступность, жестокость права собственности (само понятие «соб­
ственность» вводится в «рассуждения» Холстомера только в 80-е годы);
дается моральная оценка «странных свойств» людей называть вещи сво­
ими, и сами эти «свойства» расцениваются теперь как «низкий животный
инстинкт».
В редакциях 60-х годов выдвигалась мысль об условности права на­
зывать что-либо своим, о том, что преимущественное положение одного
существа перед другим достигается не богатством, а прирожденными
свойствами и здоровыми условиями естественной жизни. В редакциях
1885 года появилась характерная для позднего Толстого социально-нрав­
ственная оценка взаимоотношений собственника и его собственности.
По мере работы Толстого над рассказом всё расширялись и углубля­
лись рассуждения Холстомера о собственности, усиливался их публицисти­
ческий тон, всё больше подчеркивалась обусловленность всех человеческих
отношений правом собственности.1 Обличительный пафос сообщил боль­
шую эмоциональность и драматичность рассказу о злоключениях Холсто­
мера.
При переработке рассказа в 1885 году Толстой последовательно уси­
ливал эпизоды, показывающие, как все хозяева мучили и калечили Хол­
стомера. Особенно это относится к одному из центральных моментов
произведения — рассказу о пребывании Холстомера у гусарского офицера
Серпуховского. Время, проведенное у Серпуховского, как в первоначаль­
ной, так и в окончательной редакциях, — самое светлое воспоминание
Холстомера. Но если раньше писатель до некоторой степени любовался
бесшабашной, удалой жизнью красавца-гусара, то исправления и допол­
нения, сделанные в 80-е годы, служат иной цели — показать, что Холсто­
мера погубили именно здесь, ибо в безнравственных условиях жизни
нельзя не погибнуть. С особенной резкостью обличение жизни Серпухов­
ского было развито Толстым в заключительных главах рассказа, где изо­
бражена «грязная старость» этого человека.
Обличительная тенденция пронизывает в редакциях 80-х годов все
описания, связанные с Серпуховским и молодым хозяином конного завода,
к которому заехал Серпуховской. Как при упоминании о Серпуховском
постоянно повторяется эпитет «обрюзгший», так в изображении одежды
и домашней обстановки хозяина конного завода неизбежно присутствует
эпитет «дорогой» — синоним внешнего блеска и внутренней пустоты.
По замыслу 60-х годов, Серпуховской — опустившийся, но жалкий и
трогательный бывший повеса. Он обеспокоен, как бы молодой хозяин,
бестактно предлагающий ему кучу сигар, не подумал, что у него нет таких
хороших сигар; с горечью вспоминает о былой роскошной, привольной
1 Показательно, что в 1892 году отдельное издание «Холстомера» было разрешено
лишь с пропусками мест, в которых автор высказывает «тенденциозные мысли о частной
собственности» СН. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, стр. 473).


552

Л. ТОЛСТОЙ

жизни, хвалится Холстомером, вспоминает, что разбил его; оказавшись
в неудобном положении, краснеет, теряет нить разговора.
Зачеркнув написанное ранее, Толстой в редакции 1885 года в ином
свете представляет взаимоотношения Серпуховского и молодого хозяина.
Описание становится обличительным. Каждый из них обеспокоен одним:
побольше похвастаться — один своим заводом, другой — былой разгуль­
ной жизнью.
По замыслу 60-х годов, Серпуховской стыдится своего положения.
Оставшись один после ужина и разговора с хозяином, он в спальне «хо­
дил взад и вперед. — Я подлец, застрелиться. Нет... водки...».
В редакциях 1885 года исчезают и эти незначительные проблески
осознания постыдности своего существования:
«Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.
«Кажется, я много врал, — подумал он. — Ну все равно. Вино хорошо,
но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая, — сказал
он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и
надо!—Однако раздеться, сапоги не снимешь.
«— Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел
давно спать.
«Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но са­
пог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один,
другой бился, бился, запыхался и устал. И так с ногой в голенище пова­
лился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной
старости» (т. 26, стр. 34—35).
Публицистический пафос, морализующая и обличительная тенденции
в завершающем «Историю лошади» рассказе о смерти Холстомера и
Серпуховского чрезвычайно близко примыкают к содержанию и тону дру­
гих произведений Толстого, созданных в 80-е годы.
Особо следует отметить неуклонное стремление писателя подчеркнуть
красоту, силу, правоту, трудолюбие, полезность для людей жизни «Му­
жика 1-го» — Холстомера и сгустить темные краски в картине праздной,
бессмысленной и безнравственной барской жизни, с которой срываются
прикрывающие ее пустоту и преступность «все и всяческие маски».
Всё произведение построено на системе контрастов, выполняющих
социально-обличительную функцию — основную в творчестве Толстого
позднего периода.
В «Холстомере» впервые применен Толстым для произведения в це­
лом художественный прием, который станет типичным для всего твор­
чества позднего периода: освещение всех событий с точки зрения персо­
нажа, наблюдающего их как бы со стороны и потому могущего распознать
скрытую от других сущность их (в «Записках сумасшедшего» — психи­
чески ненормального, в «Смерти Ивана Ильича» — умирающего в муче­
ниях человека, в «Крейцеровой сонате» — человека, потрясенного проис­
шедшей в его жизни драмой, в «Воскресении» — порвавшего со своей сре­
дой дворянина и т. д.).
Через «удивление» лошади Толстой выражает в «Холстомере» отри­
цание тех установлений, на которых покоится жизнь Серпуховского и
людей его круга.
Слабая сторона взглядов Толстого, окончательно определившаяся
после перелома в его мировоззрении, отразилась в рассказе в апологии
покорности, смирения, терпеливости Холстомера, которому «не новость
страдать для удовольствия других».


Л. ТОЛСТОЙ

553

Повести «Смерть Ивана Ильича» (1884—1886) принадлежит цен­
тральное место в творчестве Толстого 80-х годов.
Тему «Смерти Ивана Ильича» — описание смерти судьи — Толстой
определил как описание «простой смерти простого человека» (т. 63,
стр. 282). В повести точно воспроизводятся все особенности течения
болезни и смерти Ивана Ильича. Картина болезни «до того ясна», что
«не может быть и двух мнений по поводу характера заболевания», — писал
по поводу «Смерти Ивана Ильича» врач, профессор Лидский.1 Основной
смысл и значение повести, однако, не в этой точности описания. Важно
другое. Ужас смерти заставляет Ивана Ильича задуматься о смысле про­
житой жизни, и он приходит к выводу, что его «приличная, веселая, прият­
ная жизнь» — больший ужас, нежели ужас смерти. Смерть — освобожде­
ние от этого ужаса жизни.
Драма сливается в «Смерти Ивана Ильича» с разоблачением, сати­
рой, так как вся логика повествования раскрывает подлинные, а не слу­
чайные, внешние причины страданий Ивана Ильича.
Общественные установления, опутывающие жизнь человека паутиной
лицемерия и лжи, вытравляющие из нее всё человеческое, — вот истинная
причина драмы Ивана Ильича. В этой глубокой и конкретно-исторической
постановке вопроса — источник разоблачительной и обобщающей силы
повести, ставшей замечательным произведением мировой реалистической
литературы. Недаром В. В. Стасов, восторженно отзываясь о повести,
писал Толстому: «... ничего подобного я в жизнь свою не читал. Ни
у одного народа, нигде на свете нет такого гениального создания...
И я себе сказал: Вот, наконец, настоящее искусство, правда и жизнь на­
стоящая».2 Словом «настоящее» Стасов, безусловно, хотел подчеркнуть
воинствующий реализм, обличительную направленность повести «Смерть
Ивана Ильича».
В «Смерти Ивана Ильича» поставлена проблема, которая занимает
ведущее место в творчестве позднего Толстого: перерождение человека
из привилегированных классов, познавшего социальную несправедливость
и моральную низость, лживость окружающей его жизни.
По убеждению Толстого, представитель господствующих классов
(будь он товарищ прокурора Иван Ильич, купец Брехунов или дворянин
Нехлюдов) может начать «истинную жизнь» лишь тогда, когда он осо­
знает, что вся его прошедшая жизнь была «не то».
В обрисовке этого разрыва с привычными взглядами социальной
среды со всей резкостью обнаружились «кричащие противоречия» взгля­
дов Толстого. С одной стороны, именно «просветлевший» герой, порвав со
своим классом, видит всю фальшь, порочность и жестокость существующих
отношений между людьми. С другой — в показе этого «просветления»
явственно видна попытка писателя свести глубоко и верно поставленный
вопрос — о недопустимости основанного на всеобщей лжи и насилии
общественного строя — к необходимости нравственного «воскресения», мо­
рального самоусовершенствования, добровольного отказа от привилегиро­
ванного господского положения. Попытка разрешать социально-политиче ­
ский вопрос только в этическом плане — утопична и глубоко реакционна.
Социально-обличительная направленность и моралистическая тенден­
ция определили характер типизации образов в произведениях, созданных
после перелома, в частности, в «Смерти Ивана Ильича».
1 А. Т. Лидский. Смерть, болезнь и врач в художественных произведениях
Л. Н. Толстого. «Русская клиника», 1929, т. XI, № 57, стр. 8.
2 Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка, 1878—1906. Л., 1929, стр. 74.


554

Л. ТОЛСТОЙ

Главные герои произведений позднего Толстого — Иван Ильич, Позднышев, Иртенев, Брехунов, Нехлюдов — обыкновенные люди. Эту обыкно­
венность их, обычность их жизни, похожей на жизнь многих людей, писатель
многократно подчеркивает. С самого начала повести «Смерть Ивана Ильича»
Толстой указывает, что тема ее — описание жизни и смерти обыкновенного
человека, каких много, каковы все, всегда, везде. «Мертвец лежал, как
всегда лежат мертвецы»; «как у всех мертвецов, лицо его было красивее,
главное — значительнее, чем оно было у живого» (т. 26, стр. 64); «про­
шедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновен­
ная». Иван Ильич — самый обыкновенный, рядовой человек, ничем не
выделявшийся из своего круга. Он, как и все чиновники, «очень быстро
усвоил прием отстранения от себя всех обстоятельств, не касающихся
службы, и облечения всякого самого сложного дела в такую форму, при
которой бы дело только внешним образом отражалось на бумаге и при
котором исключалось совершенно его личное воззрение и, главное, соблю­
далась бы вся требуемая формальность»; в отношении к семье, как и все
чиновники, он также скоро решил, что «для того, чтобы исполнять свой
долг, т. е. вести приличную, одобряемую обществом жизнь, нужно выра­
ботать определенное отношение, как и к службе» (т. 26, стр. 72, 74). По­
ведение второстепенных персонажей в повести (Петра Ивановича, Шебека
и др.) лишний раз подчеркивает типические черты прошлой (до болезни)
жизни самого Ивана Ильича.
И вот такого обычного во всех отношениях человека писатель ставит
в драматическое, внешне случайное, «исключительное» положение: Иван
Ильич преждевременно и мучительно умирает из-за случайного ушиба.
В рассказе «Хозяин и работник» Брехунов замерзает, случайно попав
в метель. Так же внешне случайно становится убийцей жены Позднышев.
Жизнь князя Нехлюдова становится необычайной после его случайной
встречи на суде с жертвой его юношеского увлечения. Эпизод, расска­
занный в «После бала», также выглядит внешне случайным. Герой рас­
сказа так и заявляет: «Вот вы говорите, что человек не может сам по себе
понять, что хорошо, что дурно, что все дело в среде, что среда заедает.
А я говорю, что все дело в случае» (т. 34, стр. 116).
Исключительное положение, в которое ставятся герои поздних про­
изведений Толстого, необходимо автору для того, чтобы они по-новому
осмыслили свою прежнюю жизнь, поняли ее ложь и обман. Ведь не слу­
чись с Иваном Ильичом его страшной болезни и смерти, он так и про­
жил бы до старости «приятно», «легко» и «прилично», а потом
спокойно бы умер с сознанием, что он жил так, как следует, ибо делал все
с одобрения «наивысше поставленных людей».
Эту невозможность для людей круга Ивана Ильича в обычном состоя­
нии понять не только весь ужас своей бессмысленной, бесцельной жизни,
но даже всерьез представить собственную смерть и предсмертные стра­
дания Толстой прекрасно изобразил в эпизоде, когда Петр Иванович,
слушая рассказ Прасковьи Федоровны о страданиях Ивана Ильича, вдруг
ужаснулся, но очень скоро отогнал мрачные мысли, «как будто смерть
была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но
совсем не свойственно ему» (т. 26, стр. 67).
«Исключительность» положения главного героя произведения не
только не препятствует, но способствует трезво реалистическому изобра­
жению окружающих его типических обстоятельств.
«Исключительное положение» героя необходимо, однако, художнику
не только для раскрытия всех противоречий реальной действительности, но


Л. ТОЛСТОЙ

555

и для утверждения, что спасение от этих противоречий, от всего социаль­
ного зла окружающей героя жизни — в нравственном «просветлении».
Отсюда своеобразие идейно-художественной структуры произведений
Толстого.
В «Смерти Ивана Ильича» отчетливо выявились отличительные осо­
бенности композиционного построения поздних произведений Толстого.
Резкая заостренность социально-этического конфликта — основная
черта этих произведений. Именно поэтому для их сюжета и композиции
характерны драматизм, напряженность. Справедливо замечание Р. Рол­
лана: «Форма драмы овладела в эту пору его <Толстого> творческой
мыслью. „Смерть Ивана Ильича“ и „Крейцерова соната“—это настоящие
драмы, внутренне сжатые, сосредоточенные».1
Как при переработке «Холстомера» в 80-е годы Толстой стремился
исключить или сократить эпизоды, лишь косвенно связанные с историей
Холстомера, так и при работе над «Смертью Ивана Ильича» были опу­
щены все первоначально включенные в повесть эпизоды, не касающиеся
самого героя повести (рассказ о смерти отца Ивана Ильича и др.).
Дополнительные эпизоды Толстой вводил при работе над повестью
обычно лишь с обличительными целями. Так, устранив главу, в которой
изображалось, как вдову Ивана Ильича посетил друг покойного, полу­
чающий из ее рук предсмертный дневник ее мужа, Толстой сохранил эпи­
зод с визитом Петра Ивановича к Прасковье Федоровне не только для
«вступления, как бы ввода читателя», а главным образом для разоблаче­
ния всей обстановки лицемерия и лжи, окружавшей Ивана Ильича. Допол­
нительные эпизоды и лица, вводимые в повесть с разоблачительными
целями, обычно включаются по методу контраста и таким образом орга­
нически связываются со всей тканью повествования.
Противопоставление — излюбленный композиционный прием позднего
Толстого. Композиция «Смерти Ивана Ильича» целиком построена на
контрастах. Петр Иванович и Прасковья Федоровна с их привычной
ложью противопоставляются Ивану Ильичу, которого сильнее всего му­
чила ложь вокруг него и в нем, и Герасиму, единственному человеку, жа­
левшему больного барина. Мучительному умиранию Ивана Ильича про­
тивопоставляется отношение окружающих к его болезни и смерти.
Выражение лица мертвого Ивана Ильича противопоставляется игривому
взгляду Шварца, который «стоит выше этого и не поддается удручаю­
щим впечатлениям» (т. 26, стр. 64). Сами описания поступков действую­
щих лиц даются в их контрастном сопоставлении: «Вошла дочь, разодетая,
с обнаженным молодым телом, тем телом, которое так заставляло стра­
дать его» (т. 26, стр. 104).
Стремление Толстого при изображении развития человеческого ха­
рактера показать изменения, часто существенные, происшедшие в нем
(Оленин, князь Андрей, Пьер, Наташа, Анна Каренина и др.), в поздний
период творчества превращается в показ такого решительного переворота
в сознании героя, который не оставляет ничего общего с тем, что было
до переворота. Чтобы совершился этот переворот, нужна катастрофа.
Именно поэтому катастрофа — необходимое условие композиционного по­
строения всех поздних вещей Толстого. Катастрофа служит тем толчком,
от которого пробуждается человек. Пробуждение его длится часто долго,
в процессе мучительной борьбы, но завершается всегда «просветлением».
1 Р. Роллан. Жизнь Толстого. 1923, стр. 97.


556

Л. ТОЛСТОЙ

Предыстория мало интересует писателя и занимает небольшую часть про­
изведения. Дается эта предистория обычно в авторском кратком пересказе.
В центре внимания писателя — душевная жизнь героя, осудившего свою
прошлую жизнь, и его взаимоотношения с окружающей средой.
В композиции «Смерти Ивана Ильича», как во всех почти произведе­
ниях позднего Толстого, сказалось стремление писателя строить сюжет
не в соответствии с последовательным развитием событий, но умышленно
нарушая хронологический принцип. «Смерть Ивана Ильича» начинается
по существу с конца — описания впечатления, произведенного смертью
Ивана Ильича на сослуживцев. («Крейцерова соната» начинается с заяв­
ления об убийстве жены, а потом только выясняются причины и обстоя­
тельства убийства; «Воскресение» — со сцены суда, а потом излагаются
обстоятельства, приведшие Катюшу Маслову и Нехлюдова в заседание
суда.)
Отмеченное композиционное построение — характерная черта художе­
ственной манеры именно позднего Толстого. Нарушение последователь­
ности событий позволяет писателю рассказ о предшествующем осветить
отблесками картины, рисующей социальные последствия происшедшего.
А ведь именно социальные последствия поступков персонажей прежде
всего интересуют позднего Толстого, поскольку в центре внимания писа­
теля не столько развитие и формирование характера, сколько определенная
общественная ситуация.
Толстой остается в поздних произведениях непревзойденным мастером
раскрытия «диалектики души». Непременно присутствующая в каждом из
произведений позднего периода этическая оценка происходящей в созна­
нии и поведении героя борьбы свидетельствует не только о сохранении,
но и об усилении «чистоты нравственного чувства», которую отмечал
Н. Г. Чернышевский, анализируя первые повести и рассказы Толстого.
Однако мастерство психологического анализа приобрело в произве­
дениях позднего Толстого много новых черт.
Мельчайшие подробности, необходимые для точного воспроизведения
всего хода переживаний, сменяются теперь показом основных моментов,
стадий психического процесса, его опорных точек, по которым можно
было бы судить об основном его содержании, его силе и возможном
исходе. Именно поэтому психологический анализ в произведениях позд­
него Толстого, во-первых, сдержаннее, лаконичнее и, во-вторых, драма­
тичнее.
Именно оттого, что только напряженная душевная борьба, происхо­
дящая в сознании человека и приводящая его к коренному перелому, ин­
тересует позднего Толстого, только основные герои, т. е. один-два персо­
нажа, бывают психологически раскрыты. В других случаях Толстой обра­
щается к психологическим зарисовкам (а не к развернутому анализу)
почти исключительно с разоблачительной целью: показать несоответствие
внутреннего чувства или мысли с внешним их выражением.
В «Смерти Ивана Ильича» «разговор чувств», невысказываемый раз­
говор, вводится с единственной целью — передать ложь окружающей
Ивана Ильича жизни. Лгут все окружающие Ивана Ильича, лжет он сам,
потому что трудно нарушить обстановку привычной лжи.
Характерно, как показывает Толстой восприятие известия о смерти
Ивана Ильича его сослуживцами. Первой мыслью каждого из них было
соображение о возможных перемещениях по службе. Все думают об этом,
и никто не говорит. С беспощадностью раскрывает Толстой эту противо­
положность внутренних соображений и внешних высказываний.


Л. ТОЛСТОЙ

557

«Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — поду­
мал Петр Иванович.—Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет
говорить, что я никогда ничего не сделал для ее родных.
«— Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Ива­
нович.— Жалко» (т. 26, стр. 62).
Истолкование взглядов, жестов в «Смерти Ивана Ильича» призвано
не объяснить невыразимое словами, а разоблачить ложь не только слов,
но и всего поведения, взглядов, жестов.
Изображая общество, где всякий носит маску, писатель раскрывает
не столько разнообразие этих масок, сколько общее, типическое в них и
подлинную сущность того, что маска прикрывает. Все персонажи повести
не живут, не чувствуют, не действуют, а «делают вид». Это всеобщее
однообразие лжи, «деланье вида» Толстой разоблачает последовательно
и беспощадно на протяжении всей повести. Интересно отметить, что опи­
сание «вида»-маски часто заменяет характеристику портрета или сопут­
ствует ей.
Всё человеческое вытравлено в этой среде, где отношения опреде­
ляются узко эгоистическими интересами. «Как всегда», радуясь, «что
умер он, а не они», выражают сослуживцы соболезнование жене умершего.
В изображении Толстого и семейные отношения так же лживы, как
и служебные. Детально выписанная сцена разговора Прасковьи Федо­
ровны с Петром Ивановичем с предельной яркостью вскрывает эту ложь.
Все художественные детали сцены: борьба Петра Ивановича с пуфом, за­
цепившееся за резьбу стола кружево, занятость Прасковьи Федоровны
соображениями о деньгах, а Петра Ивановича — винтом — призваны раз­
облачить ложную торжественность обстановки, предшествующей панихиде
и похоронам. Задача художника не в противопоставлении величественного
акта смерти и житейской суеты, а в показе лжи, мелочности чиновничьего
мира, где человеческие отношения подменены лицемерными разговорами,
которые тщательно маскируют ложь, корысть, безразличие и даже нена­
висть друг к другу; срывая маски, Толстой обличает подлинную сущность
этих отношений.
Умирающий Иван Ильич только в разговорах с буфетным мужиком
Герасимом находил облегчение своим мучениям. Герасим один только жа­
лел умирающего барина, не лгал сам и не заставлял лгать Ивана Ильича.
Радость жизни, сила, красота, ловкость Герасима не оскорбляли измож­
денного болезнью Ивана Ильича, потому что Герасим не притворялся, не
лицемерил. Мысль о моральном превосходстве простого народа, характер­
ная для всего творчества Толстого, в «Смерти Ивана Ильича» звучит
утверждением: только в народе сохранилось естественное, нравственно
чистое отношение к жизни, к людям; в привилегированных же слоях об­
щества, у господ не может быть этих качеств. Беспощадное разоблачение
лицемерной морали буржуазно-помещичьего общества, страстная, искрен­
няя, «идущая до конца» критика ее в «Смерти Ивана Ильича» — свиде­
тельство силы Толстого-писателя, который смотрит на жизнь угнетателей
с точки зрения угнетенного народа.

16
Все произведения Толстого 80-х годов, такие, как «Смерть Ивана
Ильича», «Крейцерова соната», «Дьявол», «Власть тьмы», «Плоды про­
свещения», тематически как будто не связанные друг с другом, объеди­
няются общим творческим заданием анализа и обличения разных сто­


558

л. ТОЛСТОЙ

рон современной писателю действительности. Работая над «Воскресением»
и подводя итог предшествующему творчеству, Толстой в дневнике
1891 года записал, что «с „Анны Карениной“, кажется больше 10 лет»
он «расчленял, разделял, анализировал» (т. 52, стр. 6).
Вскоре после окончания повести «Смерть Ивана Ильича» Толстой
приступил к созданию нового социально-обличительного произведения —
«Крейцеровой сонаты». Неправильно было бы рассматривать создание
в конце 80-х годов «Крейцеровой сонаты», «Дьявола», статьи «Об отно­
шениях между полами» и других, близких по теме, лишь как следствие
особенного интереса Толстого в этот период к вопросам любви. Семейная
проблема ставится Толстым как часть большого, общего вопроса —
о порочности социальных и этических основ современного ему общества.
Со всей беспощадностью Толстой обнажает несостоятельность брака, осно­
ванного на купле-продаже. Неудивительно, что церковники, ярые защит­
ники «священных» прав собственности и всех основ эксплуататорского
буржуазного государства, с ожесточением набросились на автора «Крей­
церовой сонаты», который, отрицая брак, «делает ужасный шаг: он затрогивает понятия и верования народа русского, указанные ему церковью» 1
Сделав Позднышева участником исключительных драматических со­
бытий, Толстой вкладывает в его уста свои мысли о лжи семейных отно­
шений, основанных на чувственном влечении и обмане.
Драма, происшедшая в жизни Позднышева, привела к тому, что у него
«открылись глаза», он «увидал всё совсем в другом свете», «понял, где
корень всего, понял, что должно быть, и потому увидал весь ужас того,
что есть» (т. 27, стр. 17).
Основная мысль «Крейцеровой сонаты» сводится к доказательству
того, что «в наше время, в нашем обществе», т. е. в обществе привилеги­
рованных классов (и даже в крестьянской среде, с болью замечает Тол­
стой), в период развития новых капиталистических отношений, разрушаю­
щих старые патриархальные устои, нет семьи. Последовательно и беспо­
щадно обличает Толстой в «Крейцеровой сонате» продажную мораль
«господ». В жизни господ, по мнению писателя, судящего с точки зре­
ния труженика-мужика, не может быть красоты, поэзии, так как в ней
нет простоты, правды, а всегда — ложь, обман, притворство, мелкие
чувства.
История создания повести служит подтверждением того, как от ре­
дакции к редакции возрастала социально-обличительная направленность
рассказа Позднышева. В первой редакции, например, ничего не говорится
о холостой «прилично развратной» жизни героя, нет публицистических
инвектив о поощрении разврата старшими и «попечительным правитель­
ством», о радости родителей, выдающих дочь за богатого развратника,
о том, что «проститутки на короткие сроки — обыкновенно презираемы,
проститутки на долгие — обыкновенно уважаемы», о «совершенной физиче­
ской праздности, разжигающей чувственность», и т. д. Только в послед­
них редакциях появляется рассуждение о браке в привилегированном об­
ществе, как купле-продаже, о «выезжающей в свет» женщине, как о «рабе
на базаре» или «приваде в капкане», о венчании, как «поездке в церковь»,
предоставляющей «особенное условие обладания известной женщиной»,
так что «выходит что-то вроде продажи. Развратнику продают невинную
девушку и обставляют эту продажу известными формальностями» (т. 27,
1 А. Л. «Крейцерова соната» и ее учение. Против гр. Л. Н. Толстого. СПб., 1892,
стр. 11.


Л. ТОЛСТОЙ

559

стр. 28). Толстой восстает против семейных отношений, при которых жен­
щина «всё такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина всё та­
кой же развращенный рабовладелец» (т. 27, стр. 37). Толстой сравнивает
подневольное, рабское положение женщины в этих условиях с собствен­
ностью на подневольный труд.
По мере развития идейного содержания повести и превращения ее
из исповеди героя об измене и убийстве жены в социально-обличительный
рассказ о нравах современного общества, в котором отношения Позднышева, его жены и Трухачевского становились лишь типичным примером,
художественная форма повести претерпела существенные изменения.
Публицистические отступления широко вторгались в рассказ Позднышева,
в конечном итоге превратив повесть в своеобразное сочетание художе­
ственной новеллы с теоретической статьей. Элемент проповедничества,
публицистичности был связан со стремлением Толстого придать рассказу
Позднышева обобщающий характер и в то же время был обусловлен жела­
нием писателя во что бы то ни стало выразить свои религиозно-нрав­
ственные идеи, обосновать евангельские тексты, поставленные в качестве
эпиграфа повести.
Первая половина повести (16 глав) построена как столкновение про­
тивоположных мнений; в первых двух главах голоса смешаны, а в после­
дующих звучат два голоса. Наивно-недоумевающий голос слушателя
как бы обусловливает, подзадоривает и поддерживает негодующе обличи­
тельные инвективы Позднышева. Композиционное построение первой
половины повести нарочито схематично: чередование тезисов — вопросов
и ответов на них, разъяснений их. Несмотря на содержащиеся в этих
главах яркие обобщения, благодаря которым «Крейцерова соната», по вы­
ражению Чехова, «до крайности возбуждает мысль»,1 именно здесь с наи­
большей силой сказалась слабость Толстого, ограниченность его взглядов.
Здесь содержатся нападки на науку вообще, на половую любовь вообще,
на развитие техники, рост фабрик, которые представляются Толстому
следствием увеличения требуемых женщинами предметов роскоши. Здесь
присутствуют бессильные попытки утвердить «идеал добра, достигаемый
воздержанием и чистотою», аскетические, утопические призывы «со­
мкнуться воедино, как рой пчел, а не бесконечно плодиться» (т. 27,
стр. 30—31) и т. д.
С XVII главы начинается последовательно развивающийся рассказ
о семейных отношениях, о Трухачевском, об убийстве, рассказ, в котором
психологический анализ играет основную роль.
Мучительная, изнуряющая борьба в сознании Позднышева рисуется
во всех ее деталях. Писатель показывает, как в раздвоенности сознания,
овладевающей Позднышевым, теряется ощущение подлинно существую­
щего, как герой действует наперекор сознанию, повинуясь каким-то под­
сознательным побуждениям, рожденным ощущением всеобщей неразре­
шимой запутанности в отношениях людей друг к другу.
В «Семейном счастье» вторжение в семейные отношения ненужного,
легкомысленного человека оканчивается благополучно, без активного вме­
шательства супруга; в «Анне Карениной» Левину приходится выгнать
Васеньку Весловского, чтобы охранить семейные устои; в «Крейцеровой
сонате» Позднышев понимает низость душевных качеств Трухачевского,
ненужность, даже опасность его и не только не может избавиться от него,
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XV, Гослитиздат, М., 1949,
стр. 16.


560

Л. ТОЛСТОЙ

но сам поддерживает дружеские отношения с человеком, который должен
разрушить его семейную жизнь.
Этот блестяще психологически разработанный конфликт служит сви­
детельством совершенной семейной неурядицы, распада семьи и невозмож­
ности борьбы за нее, ибо бороться не за что. Ужасные мучения и обман
самого себя, раздвоенность сознания, точно не один, а два человека чув­
ствуют, рассуждают, действуют — отличительные черты поведения и пере­
живаний Позднышева, характерного персонажа творчества позднего Тол­
стого.
В сознании рождается «зверь», с которым нет сил бороться, потому
что всё гуманное, человеческое вытравлено из отношений людей в той
среде, к которой принадлежит Позднышев.
Эта смятенность чувств не обусловлена чертами характера Поздны­
шева, как в свою очередь и не является способом характеристики его лич­
ности. Переживания Позднышева — зеркало, которое понадобилось худож­
нику для отражения общей социальной неурядицы. Позднышев же как
человек отнюдь не отличается склонностью к рефлексии, его психике не
свойственно преобладание бессознательных моментов, наоборот: даже
в аффектированном состоянии он действует обдуманно, вполне осознанно.
Контраст логичности рассуждений в состоянии аффекта, во время
убийства (гл. XXII) и спутанности, нелогичной смятенности чувств и мыс­
лей, когда герой, оставшись один, стремится понять и не понимает своей
жизни, особенно ярко характеризует драматизм переживаний Позднышева.
В драме Позднышева писатель подчеркивает типическое, свойствен­
ное всему обществу, пока в нем социальные установления остаются та­
кими, каковы они есть. Поэтому с такой горечью Толстой записал в днев­
нике 15 января 1890 года: «Думал: по тому случаю, как некоторые люди
относятся к Крейцеровой сонате... Им кажется, что это нечто особенный
человек, а во мне, мол, нет ничего подобного. Неужели ничего не могут
найти? —Нет раскаяния — потому, что нет движения вперед, или нет дви­
жения вперед потому, что нет раскаяния» (т. 51, стр. 11).
Трезво оценивая современное общество, Толстой, однако, не знал дей­
ствительных средств спасения от социального зла, видя единственный
выход в личном «раскаянии». Предельно реалистически нарисованной кар­
тине семейных отношений Позднышевых противостоят отвлеченно ясные,
но безжизненные утопические религиозно-нравственные идеи Толстого,
сконцентрированные в «Послесловии» к повести, которое А. П. Чехов
справедливо назвал «юродивым».1 В «Крейцеровой сонате», как и
в «Смерти Ивана Ильича», глубоко поставленную социальную проблему
Толстой переводит в моральную плоскость и приходит к выводу, что пре­
даваться разврату до женитьбы, видеть в женщине предмет наслаждения
(а в детях помеху этому наслаждению), предаваться чувственности и в жен­
щине развивать чувственность нравственно дурно. Со всей остротой стре­
мится Толстой развернуть этот нравственный план драмы Позднышевых,
тот план, о котором он записал в дневнике 4 июля 1889 года: «Вся драма
повести, всё время не выходившая у меня, теперь ясна в голове. Он вос­
питал ее чувственность. Доктора запретили рожать. Она напитана, наря­
жена, и все соблазны искусства. Как же ей не пасть. Он должен чувство­
вать, что он сам довел ее до этого, что он убил ее прежде, когда вознена­
видел, что он искал предлога и рад был ему» (т. 50, стр. 103).
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. XV, 1949, стр. 241.


Д. Н. Толстой Р комнате под сводами в Ясной Поляне. Портрет работы И. Е. Репина.

1891.


562

Л. ТОЛСТОЙ

В полном соответствии с высказанными здесь мыслями Позднышев
ополчается против чувственности как основной причины ненависти, воз­
никшей в его семье, требует, чтобы люди стремились к «идеалу добра,
достигаемому воздержанием и чистотой».
Справедливо критикуя в «Крейцеровой сонате» буржуазную науку,
в частности буржуазную экономию, которая (Мальтус, например) про­
поведует «воздержание от деторождения во имя того, чтобы английским
лордам всегда можно было обжираться» (т. 27, стр. 29), Толстой вместе
с тем отрицает целесообразность науки вообще, если она не согласуется
с истинами христианского учения.
Провозглашенный в «Крейцеровой сонате» принцип «эмансипации
женщины не на курсах и не в палатах, а в спальне» является, по мысли
Ленина, одним из свидетельств верности Толстого «идеологии восточного
строя, азиатского строя».1 С презрением отзывается Позднышев о нена­
вистном ему (и Толстому) девизе упадочной буржуазной морали: «Wein,
Weiber und Gesang»,2 но сам он не в силах противопоставить этой морали
ничего, кроме отвлеченных рассуждений о нравственной чистоте. Отсталое,
«азиатское» содержание проповедуемой Позднышевым (и Толстым) мо­
рали подчеркивается, в частности, тем, что победителем в споре о браке и
свободе любви оказывается в сущности патриархальный старик-купец,
«старого завета папаша», заявляющий, что все «глупости от образованья»,
что «в женщине первое дело ётрах должен быть» и что «загодя укорачи­
вать надо женский пол» (т. 27, стр. 10, 12). Характерно, что Позднышев
не соглашается со стариком,, но и не спорит с ним; всю горечь своего сар­
казма он выливает на комически обрисованную «образованную» даму, за­
щищающую ту самую эмансипацию, которая никак не мирится с азиатским,
восточным взглядом на женщину и потому безусловно отрицается Тол­
стым. Позднышев скорее готов согласиться со старозаветными, домостроев­
скими понятиями старика,, нежели с убеждениями эмансипированной дамы.
В промежуток работы над двумя последними редакциями «Крейцеро­
вой сонаты», 10 ноября 1889 года, Толстой «неожиданно стал писать
„историю Фредерикса“» (т. 50, стр. 177), как назвал писатель свое новое
произведение по имени тульского судебного заседателя H. Н. Фридрихса,
некоторые факты жизни которого легли в основу повести, озаглавленной
впоследствии «Дьявол». В 1890 году работа над повестью «Дьявол» была
прекращена, не будучи доведенной до конца.
Иртенев, чтобы побороть чувственное влечение к Степаниде, делает
всё то, что предлагал Толстой в «Крейцеровой сонате»: усиленно зани­
мается физическим трудом, постится, убеждает себя, что плотская лю­
бовь— низменное, недостойное человека чувство. Иртенев «всё это делал,
й ему казалось, что он побеждает, но приходило время, полдень, время
прежних свиданий и время, когда он ее встретил за травой, и он шел
в лес» (т. 27, стр. 507). Драма, возможность благополучного исхода кото­
рой была декларирована в «Послесловии к „Крейцеровой сонате“», потря­
сает своей безысходностью в «Дьяволе».3
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 31.
2 «Вино, женщины и песня» (немецк ).
3 Можно предполагать, что именно это противоречие с высказанными в «Крейце­
ровой сонате» и особенно в «Послесловии» к ней мыслями, которыми писатель очень
дорожил, удерживало его от решения публиковать «Дьявол». Повидимому, под непо­
средственным ощущением слабости и неубедительности «Послесловия к „Крейцеровой со­
нате“» и художественной силы и убедительности «Дьявола» Толстой писал 15 октября
1890 года В. Г. Черткову: «Я последнее время стал не любить эти красноречивые общие
заключения» (т. 87, стр. 48).


Л. ТОЛСТОЙ

563

Иртеневу представляется порою возможным истинное счастье с кре­
стьянкой Степанидой, но «этого нельзя», по мнению героя повести (и
Толстого), потому что счастье это было бы куплено ценой победы чув­
ственного начала, недостойного человека.
В «Дьяволе» не показано «просветление» героя. Правда, повесть оста­
лась незаконченной; можно предположить, что, изобразив во втором
варианте конца не самоубийство Иртенева, а убийство им Степаниды, Тол­
стой намерен был привести впоследствии героя к нравственному перерож­
дению. Однако первым и единственным сохранившимся замыслом был тот,
что запечатлен в заключительных строках повести. Если Позднышев, про­
сидев в тюрьме 11 месяцев, дожидаясь суда, «обдумал себя и свое про­
шедшее и понял его», Евгений Иртенев, пробыв «в остроге девять месяцев
и в монастыре месяц», «начал пить еще в остроге, продолжал в монастыре
и вернулся домой расслабленным, невменяемым алкоголиком». Между тем
до болезни это был добрый, благородный человек. Повесть заканчивается
авторским рассуждением о том, что «если Евгений Иртенев был душевно­
больной тогда, когда он совершил свое преступление, то все люди такие же
душевнобольные, самые же душевнобольные это несомненно те, которые
в других людях видят признаки сумасшествия, которых в себе не видят»
(т. 27, стр. 517). Но этот пессимистический вывод не отвечает на постав­
ленный в повести вопрос, который остается открытым, так как Толстойфилософ иного ответа, кроме христианского «просветления», дать не мог,
а Толстой-художник, Толстой-реалист не мог, повидимому, это «просветле­
ние» изобразить.

17
Особое место в творчестве Толстого 80-х годов занимают «народные
рассказы», которые предназначались Толстым для основанного в конце
1884 года книгоиздательства «Посредник», поставившего своей целью рас­
пространение доступных для народа книг художественного и научного
содержания.
Своеобразие изданий «Посредника» определил сам Толстой в письме
к Ф. Ф. Тищенко: «Направление ясно — выражение в художественных об­
разах учения Христа, его 5 заповедей; характер — чтобы можно было про­
честь эту книгу старику, женщине, ребенку, и чтоб и тот, и другой за­
интересовались, умилились и почувствовали бы себя добрее» (т. 63,
стр. 326).
Религиозно-моралистическая направленность «народных рассказов»
предопределила и тематику их, и стиль.
Целью произведения являлось не верное изображение жизни, оценка
действительности и вскрытие закономерностей ее развития, а описание
того, что «должно быть». В рассказах Толстого для народа мнимая, вы­
мышленная жизнь навязывается читателю в качестве примера; в них, по
меткому выражению В. Г. Короленко, чувствуется «какой-то самодоволь­
ный догматизм человека, ушедшего от мучительных житейских противоре­
чий и теперь тщательно закрывавшего все щели своей наскоро сооружена
ной часовенки, чтобы до нее не достигали отголоски живой, смятенной,
страдающей и противоречивой жизни».1
Предвзятая идея, которую писатель старательно пытается «одеть
реальными подробностями» (т. 86, стр. 28), — таково существо всех рас­
1 В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. 8, стр. 130—131‘.1

'


564

Л. ТОЛСТОЙ

сказов Толстого для народа. Очевидно, что «реальными подробностями»
обрисовать ложную, отвлеченную, нежизненную идею невозможно. И по­
тому в этих рассказах непременным элементом сюжета оказываются
сверхъестественные явления, всякого рода «чудеса». Действительно,
«реальными подробностями» очерчены только те моменты, которые при­
званы изображать «темные» стороны действительности, противопостав­
ляемые как нечто не должное, не истинно существующее — всякого рода
надуманным «светлым», положительным эпизодам. Сила и своеобразие
рассказов для народа Толстого, в отличие от аналогичных по тону изда­
вавшихся в «Посреднике» рассказов других писателей, состоит в том, что
чувство правды жизни, сопутствовавшее всему творчеству великого худож­
ника, требовало от него, наперекор основной задаче (изображать не то,
что было, а что должно быть), показа реальных сторон действительно
существующей жизни. И потому Толстой писал П. И. Бирюкову 7 сен­
тября 1885 года, имея в виду предложение В. Г. Черткова сглаживать изо­
бражение темных сторон жизни: «Нельзя и не должно скрывать лжи,
неверности и дурное» (т. 63, стр. 283). Следуя этому принципу, Толстой
изображает безысходную бедность жизни семьи сапожника Семена («Чем
люди живы»), эгоистическую жизнь «хозяйственного мужика» Ильяса
(«Ильяс»), злоключения сапожника Мартына («Где любовь, там и бог»),
неприглядную жизнь крестьян, у которых из-за куриного яйца разгоре­
лась жестокая вражда («Упустишь огонь — не потушишь»), дикую жад­
ность, собственнические инстинкты «выбившегося в люди» Пахома
(«Много ли человеку земли нужно») и т. д.
В народных рассказах, однако, основное внимание писателя сосредо­
точено на другом: показе доброго, христианского, «божеского», придаю­
щего, по мнению Толстого, подлинный смысл человеческой жизни. Тол­
стой не только заставляет своих героев понять этот христианский смысл
жизни, но и действовать, жить в соответствии с христианским идеалом,
«для души», «для бога».
Рассказы Толстого отражают, с одной стороны, настроения и чаяния
русского патриархального крестьянства, стремившегося избавиться от всех
ужасов буржуазной системы, власти денег, войн, мечтавшего о «справед­
ливом» строе, при котором не отнимали бы у бедняка корову ради того,
чтобы у Тараса-«брюхана» было побольше денег, чтобы не убивали людей
ради достижения корыстолюбивых, захватнических планов Семена-«воина»,
чтобы в обществе не было тунеядцев («У кого мозоли на руках — полезай
за стол, а у кого нет — тому объедки», «Сказка об Иване-дураке»). С дру­
гой стороны — ив наибольшей степени, — эти рассказы являются зерка­
лом слабых сторон учения Толстого—отсталости, пассивности, непротив­
ленчества патриархального крестьянства. Поэтому в той же «Сказке об
Иване-дураке» Толстой пытается доказать, что стоит только царю-дураку
Ивану и его народу отказаться от денег, войска, заняться одним крестьян­
ским физическим трудом, как установится та счастливая жизнь, о которой
мечтает трудовой народ.
Религиозно-поучительная тенденция является основой в рассказах для
народа. Не случайно источником их обычно служит церковно-учительная
литература. Стремясь изобразить жизнь, согласную с евангельскими за­
поведями, писатель, не находил материала в самой действительности. По­
этому он обращался к легендарным сюжетам, заимствованным из древней
церковной литературы (Прологи и Патерики), в которой жил и действовал
тот самый герой-сподвижник, изображался тот «идеальный мир», которые
были нужны Толстому для проповеди его религиозно-нравственных идей.


Л. ТОЛСТОЙ

565

Писатель, беспощадно обличавший в своих «последних произведе­
ниях» казенную церковь, которая помогала богачам угнетать бесправный
народ, оказался здесь союзником церкви в ее проповеди отказа от борьбы,
проповеди «кротости» и «смирения».
Непротивление злу насилием и самоусовершенствование — два осново­
полагающих принципа религиозно-нравственного учения Толстого, как оно
сложилось в начале 80-х годов, — становятся основой содержания расска­
зов, обращенных к народу. И какой бы источник ни использовал в это
время художник — древнерусский письменный или легендарный устный, он
всегда преобразует этот источник в соответствии с указанными принци­
пами своей философии. Изменяя церковный источник, Толстой убирает
из него элементы чудесного, ссылки на божью волю, проявляющуюся в по­
ступках героя, и подчеркивает нравственную силу живущего «во Христе»;
искажая фольклорный материал, Толстой настойчиво вносит в него свои
мысли о непротивлении злу насилием.
Таким образом, «народные рассказы» Толстого не являются подлинно
народными, хотя они и сыграли большую роль в борьбе с недоброкаче­
ственной лубочной литературой, распространявшейся и во времена Тол­
стого среди народа.
Неудивительно, что народные сказители, используя для устной пере­
дачи рассказы Толстого, уничтожают их религиозно-нравственную тенден­
циозность, т. е. закономерно очищают те наслоения на фольклорный мате­
риал, которые для Толстого были стержнем повествования.
Что касается стиля рассказов Толстого для народа, то высказывав­
шееся не раз в литературе мнение, будто стиль этот является подлинно
«народным» стилем, близким к стилю произведений устного народного
творчества,1 также нуждается в пересмотре.
Как по содержанию, так и по особенностям формы «народные рас­
сказы» Толстого — видоизмененные притчи. Как в притчах, в них непре­
менным элементом сюжета являются назидательные чудеса, поучения
положительного героя о том, как надо жить. Композиционное построение
подчинено задаче раскрытия поучения, которое дается в евангельских
текстах эпиграфов и назидательном заключении рассказа.
Именно потому, что рассказы для народа являются по своему жанру
притчами, хотя и тщательно часто стилизованными под фольклорный
сказ,2 всегда в них в большой степени заметно влияние евангелия, библии,
Четьих-Миней, вообще христианской богословской литературы, которую
так усиленно изучал Толстой в 80-е годы. Таким образом, религиозно­
моралистическое содержание рассказов находится в полном соответствии
и единстве с их художественной формой — нереалистических, назидатель­
ных притч.
Однако в стиле рассказов для народа Толстого есть черты, которые
действительно сближают эти рассказы с произведениями устного народ­
ного творчества. Речь идет о языке, которым написаны в основном
(за исключением христианских поучительных рассуждений) рассказы.
1 Так рассматривают стиль «народных рассказов», например, П. Н. Сакулин
в статье «Трудовая эстетика» (сборник «Эстетика Толстого», М., 1929), Л. Мышковская, когда утверждает, что «народные рассказы по форме — „продолжение народного
безыскусственного эпоса"» («Литературная учеба», 1935, № 9, стр 45) и др.
2 Моменты стилизации под фольклорные произведения присутствуют почти
в каждом «народном рассказе» Толстого, особенно же в «сказках»: троичность, зачин
(«жил в селе», «жил в городе» и т. п.), концовка («И стали жить-поживать», «И стал
он жить-поживать, добро наживать, а худо проживать») и т. д.


566

Л. ТОЛСТОЙ

Простой, выразительный, без примеси какого-либо жаргона, подлинно
народный язык, непревзойденным знатоком и мастером которого был
Толстой, — такова основа языковой образной системы «народных рас­
сказов».
Толстому свойственно замечательное умение избегать грубо натура­
листических приемов воспроизведения крестьянской речи: писатель стре­
мится не к фонетически точной передаче ее особенностей, а к воссозданию
в самых общих чертах ее особенного склада, своеобразной структуры.
И речи персонажей, и авторский язык (которые почти не отличаются друг
от друга) представляют собою разговорный язык тех мужиков, у которых
Толстой считал необходимым учиться меткости, характерности слова,
с которыми считал необходимым говорить только на этом простом, ярком,
а не приглаженном «литературном» языке. 17 октября 1885 года Толстой
писал П. И. Бирюкову по поводу предполагавшегося издания «Народного
журнала»: «Язык надо бы по всем отделам держать в чистоте — не то,
чтобы он был однообразен, а напротив — чтобы не было того однообраз­
ного литературного языка, всегда прикрывающего пустоту» (т. 63,
стр. 286).
Над простотой, естественностью, меткостью и выразительностью
языка своих рассказов для народа Толстой много и настойчиво работал.
Требовательность к себе как к писателю, всегда сопутствовавшая творче­
ству Толстого, возрастала, когда он писал для народа. Он признавался
в письме к М. Е. Салтыкову-Щедрину: «Про себя скажу, что, когда я
держу корректуру писаний для нашего круга, я чувствую себя в халате,
спокойным и развязным, но когда пишешь то, что будут через год читать
миллионы и читать так, как они читают, ставя всякое лыко в строку, на
меня находит робость и сомнение» (т. 63, стр. 307).
Неудивительно, что Толстой, высоко ценивший в стиле писателя
именно меткость, «характерность» языка, с просьбой о содействии изда­
тельству «Посредник»
обратился к М. Е. Салтыкову-Щедрину.
«... у Щедрина великолепный, чисто народный, меткий слог», — говорил
Толстой в 1883 году,1 а в начале декабря 1885 года писал самому
М. Е. Салтыкову: «У вас есть всё, что нужно — сжатый сильный, настоя­
щий язык, характерность, оставшаяся у вас одних, не юмор, а то, что
производит веселый смех, и по содержанию — любовь и потому знание
истинных интересов жизни народа» (т. 63, стр. 308).2
Кроме «характерности» языка, в рассказах для народа Толстой счи­
тал обязательными простоту, сжатость описаний. Чтобы рассказ был по­
нятен, он должен быть безыскусен, прост, поэтому каждая стилистическая
деталь вносится в повествование с учётом того, что читателями рассказа
будут простые, а слушателями часто неграмотные люди. Толстой призывал
помнить об этом всякого пишущего для народа. 17 сентября 1885 года он
советовал А. И. Эртелю: «Попытайтесь написать рассказ, имея в виду
только читателя из народа.. . обращаться исключительно к народу очень
поучительно и здорово» (т. 63, 284—285).
1 Г. А. Русанов. Поездка в Ясную Поляну 24—25 августа 1883 г. «Толстов­
ский ежегодник 1912 г.», стр. 77.
2 Однако именно потому, что М. Е. Салтыкову-Щедрину было в высшей степени
свойственно «знание истинных интересов жизни народа», а вся деятельность «Посред­
ника» шла вразрез этим требованиям, ни один из данных Щедриным новых рассказов
в «Посреднике» напечатан не был. 19 марта 1887 года В. Г. Чертков писал Толстому:
«Щедрин прислал нам несколько своих вещиц... Во всех почти его рассказах, подходя­
щих сколько-нибудь к нашей цели, есть что-нибудь прямо противоположное нашему
духу; но когда указываешь на это,'то он говорит, что всю вещь написал именно Для
этого места, и никак не соглашается на пропуск» (т. 63, стр. 309).


Л. ТОЛСТОЙ

567

Дом Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Фотография. 1908.

Это стремление писателя упростить художественную форму, если про­
изведение предназначается для народа, имело два последствия для худо­
жественной формы: одно — благотворное, другое — губительное.
Высокое достоинство рассказов — в их простом, сжатом, строгом,
чеканном стиле. Говорить художественно и в то же время лаконично,
просто — большое искусство, и замечательные образцы именно этого
искусства дал Толстой в своих рассказах для народа.
Однако прелесть простоты стиля, экономия художественных средств,
которые так высоко ценил Толстой в поздний период творчества и кото­
рые считал необходимым условием народной литературы, сочетаются в его
рассказах для народа с нарочитым обеднением стиля. И потому некоторые
из рассказов Толстого для народа («Три сына», «Кающийся грешник»,
«Три притчи», «Мудрая девица») являются не художественными произ­
ведениями, а сухими назидательными притчами.
Приемы, выработанные в период создания рассказов для народа, со­
ставили лишь часть богатейшего разнообразия стиля позднего Толстого,
в котором новые требования писателя к искусству соединились с много­
летним писательским опытом великого художника. И на этом широком,
открытом пути богатого, трезво реалистического, а не узко тенденциоз­
ного, примитивного искусства поздний Толстой создал подлинно народ­
ные произведения.
Для народного театра в 1886 году Толстой написал драму «Власть
тьмы». Преимущество, идейная и художественная сила «Власти тьмы»,
если сравнить ее с рассказами для народа, заключаются в том, что показ
действительной жизни занимает в драме центральное место. «Фабула
„Власти тьмы“, — говорил Толстой, — почти целиком взята мною из под­
линного уголовного дела, рассматривавшегося в Тульском суде. .. В деле
этом имелось именно такое же, какое приведено и во „Власти тьмы“.


568

Л. ТОЛСТОЙ

убийство ребенка, прижитого от падчерицы, причем виновник убийства
точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы. .. Отравле­
ние мужа было придумано мною, но даже главные фигуры навеяны дей­
ствительным происшествием» (т. 26, 706).
Появившаяся в печати в 1886 году, когда вся консервативная и либе­
ральная печать подняла шумиху по поводу 25-летней годовщины крестьян­
ского «освобождения», драма прозвучала беспощадным разоблачением
лицемерной болтовни о благополучии в русской пореформенной деревне.
В драме отчетливо проходят две основные темы: социальная и эти­
ческая. Одна раскрывается в показе действительного положения русской
деревни и обобщена в первой части заглавия пьесы — «Власть тьмы».
Это старая деревенская тьма и тьма новая, «городская», капиталистиче­
ская; под их двойной властью изнывает русская деревня. Развивающиеся
в деревне капиталистические отношения приводят к тому, что жизнь и
поступки людей начинают определяться одним — заботой о деньгах.
О судьбе своего хозяйства и накопленных денег мучительно беспокоится
умирающий Петр; о силе «денежек» беспрестанно говорит Матрена; они
не дают покоя Анисье, сознающей, что, если у нее не будет денег, не быть
ей хозяйкой и выгонят ее из дома; о деньгах жестоко спорят Никита,
Анисья и Акулина, так как обладание деньгами дает право на власть над
людьми, на беспечную и привольную жизнь. Но власть денег оказывается
«властью тьмы». Она водворяет жестокий закон: человек человеку—волк.
Изображенные в драме персонажи — не злодеи, обыкновенные люди,
лишь занятые лучшим устройством своих дел. Матрена, например, думает
только о благополучии сына Никиты. Она неустанно и деятельно хлопочет,
чтобы обеспечить ему безбедную жизнь, и ценой любых преступлений
(которые и не кажутся ей преступлениями, а совершенно обычными де­
лами) добивается этого. Огромная сила драматического напряжения и
типического обобщения «Власти тьмы» обусловлена именно тем, что всё
в пьесе объясняется не индивидуальными чертами характеров персонажей,
а всей совокупностью волчьих законов изображаемой среды, где вековые
традиции мрака, невежества, «идиотизма деревенской жизни» соединились
в пореформенную эпоху с жаждой предпринимательства и наживы.
В пьесе лишь бывалый солдат Митрич как бы со стороны наблюдает
происходящую драму и сознаёт, кто виноват в ней. Виновата звериная
жизнь, существующий порядок. Испуганную всем совершающимся девочку
Анютку он поучает: «Вашей сестре как не изгадиться? Кто вас учит?
Чего ты увидишь? Чего услышишь? Только гнусность одну. Я хоть не­
много учен, а кое-что да знаю... Вашей сестры в России большие мил­
лионы, а все как кроты слепые, — ничего не знаете. Как коровью смерть
опахивать, привороты всякие, да как под насест ребят носить к курам —
это знают. . . Миллионов сколько баб вас да девок, а все, как звери лес­
ные. Как выросла, так и помрет. Ничего не видала, ничего не слыхала.
Мужик — тот хоть в кабаке, а то и в замке, случаем, али в солдатстве,
как я, узнает кое-что. А баба что? ... Так, как щенята слепые ползают,
головами в навоз тычатся.. . Да и спросить с вас тоже нельзя. Кто вас
учит? Только пьяный мужик когда вожжами поучит. Только и ученья.
Уж и не знаю, кто за вас отвечать будет». Но когда обеспокоенная де­
вочка в ужасе спрашивает: «А как же быть-то?», Митрич не знает, что
ответить, и говорит только: «А так и быть. Завернись с головой да и спи»
(т. 26, стр. 220—221).
Однако Толстой-моралист не хочет оставить без ответа страшный
вопрос Анютки. По его мнению, с «властью тьмы» можно бороться светом


л. толстой

569

христианской истины. Глашатаем этой истины и представлен в драме
Аким. В его душе живет омерзение к «пакости жизни», окружающей его.
С самого начала драмы он пытается образумить сына Никиту. Но Аким —
непротивленец, он не способен активно вмешаться в течение событий и
потому ничего не противопоставляет развивающемуся «злу».
С образами Акима и Никиты связано развитие этической темы драмы,
выраженной в подзаголовке «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Через
всю пьесу проносит Аким свои косноязычные увещания вспомнить о боге.
С самого начала происходит в душе Никиты борьба «добра» и «зла».
Щеголь, не любящий работать, он с радостью соглашается на уговоры
матери — отказаться от женитьбы на Марине и продолжать сожительство
с Анисьей, а после смерти Петра стать хозяином. Став хозяином и об га­
дателем денег, он пьянствует, куражится над Акимом, издевается над
Анисьей, совсем перестает работать, наняв работника Митрича. Однако
Никита — сын не только Матрены, но и Акима: в нем не заглохла «со­
весть». И потому уже во втором действии драмы Матрена, подговорив
Анисью отравить мужа, предупреждает ее: «Микитке не сказывай про все
дела. Он дурашный. Избави бог, узнает про порошки. Он бог знает что
сделает. Жалостлив он очень. Он, ведашь, и курицы, бывало, не зарежет.
Не сказывай ему. Беда, он того не рассудит» (т. 26, стр. 158). Действи­
тельно, когда Никита узнал про отравление Петра, Анисья «опостылела»
ему. Никиту трогает предсмертное покаяние Петра, он плачет вместе с ним
и «сердито» отказывается искать Петровы деньги.
Покуражившись вдоволь над Анисьей и отцом, он не в силах заглу­
шить угрызений совести. Третье действие драмы кончается его горькой
жалобой: «Ох, скучно мне, как скучно1». В четвертом действии конфликт
достигает своего кульминационного напряжения: Никита становится
убийцей собственного ребенка. И в обоих вариантах действие закан­
чивается душераздирающим воплем Никиты: «Что ж это? .. Всё пи­
щит! Решился я своей жизни. Решился! Что они со мной сделали?! Куда
уйду я?!». Наконец, в пятом действии, не выдержав мучительной душев­
ной борьбы, особенно обострившейся под влиянием окружающего само­
довольного веселья и встречи с Мариной, Никита всенародно кается. Этот
эпизод, по замыслу автора, и должен доказать правоту проповеди Акима,
всесилие христианского учения. В одном из писем к актеру П. М. Свободину, исполнявшему роль Акима, Толстой сообщил, что в этом действии
Аким должен «придти в восторг от поступка сына. . ., оберегать совершаю­
щееся торжественно покаяние от вмешательства» (т. 64, стр. 25). Однако
вся сцена покаяния Никиты, написанная с изумительным реализмом, вы­
являет несостоятельность философии Акима. Раскаяние Никиты трогает
одного Акима. Все остальные озабочены либо тем, чтобы поскорее соста­
вить акт и связать Никиту (урядник и староста), либо тем, чтобы замять
дело, «образумить» Никиту, представить его «озорником», болтающим
пустое, сошедшим с ума (Матрена, Анисья).
Покаяние Никиты не вносит света в окружающую его «власть тьмы»,
как в свое время оказался бессильным перед нею и непротивленец Аким.
Конфликт, представленный в драме, остается по существу нерешенным.
Пьесу Толстого горячо приветствовали передовые деятели того вре­
мени. «Вчера читалась Ваша новая драма у В. Г. Черткова, — писал Тол­
стому И. Е. Репин. — Это такая потрясающая правда, такая беспощадная
сила воспроизведения жизни...»?
1 И. Е. Репин и Л. Н. Толстой, т. I. Изд. «Искусство», 1949, стр. 13.


Л. ТОЛСТОЙ

570

«Ничего подобного я не читал много, много лет... Что за правда бес­
предельная, что за глубина, что за сила и красота творчества!» — писал
автору «Власти тьмы» В. В. Стасов.1 Передовые деятели театра востор­
женно отзывались о новом произведении Толстого. В. И. НемировичДанченко вспоминал о впечатлении, которое произвела на него драма:
«Без преувеличения можно сказать, что я дрожал от художественного
восторга, от изумительной обрисовки образов и богатейшего языка».2
Бешеной злобой встретили «Власть тьмы» реакционная печать и офи­
циальные круги. Охранительная печать по указке обер-прокурора святей­
шего Синода Победоносцева усилила травлю Толстого. Церковники за­
явили, что пьеса представляет собой поклеп на русскую деревню и «произ­
водит самое тяжелое, подавляющее впечатление». 3 Александр III тогда же
писал генерал-адъютанту Черевину: «Надо было бы положить конец этому
безобразию Л. Толстого, он чисто нигилист и безбожник. Недурно
было бы запретить теперь продажу его драмы „Власть тьмы“, довольно
он уже успел продать этой мерзости и распространить ее в народе».4
В непосредственной связи с идейным содержанием «Власти тьмы» на­
ходится обличительный пафос другой пьесы Толстого—комедии «Плоды
просвещения», над которой писатель начал работать в 1886 году, еще не
завершив «Власти тьмы». Закончена комедия была пятью годами позже.
В «Плодах просвещения» действие происходит в городе, где по пре­
имуществу и живут те «просвещенные господа», которые начисто ограбили,
материально и духовно, трудовой народ деревни, задавленный «властью
тьмы». Но сама эта господская культура, оторванная от народа и ненуж­
ная ему, паразитическая и бессмысленная, оказывается вздорной и глупой.
С глубокомысленным видом профессор Кругосветлов пытается «на­
учно» обосновать спиритический бред, а когда его стараются образумить,
возмущенно сетует: «Да, как еще мы далеки от Европы!» (т. 27, стр. 247).
Его речам с восхищением внимают праздные бездельники — отставной
поручик гвардии Звездинцев, доктор Сахатов, бывший товарищ министра,
«толстая барыня». Как о большой и важной новости, сообщает профессор
об «удивительной речи Шмита» на тринадцатом съезде спиритуалистов
в Чикаго.
Язвительная насмешка автора «Плодов просвещения» направлена не
только против некоторой части русского общества, в 70—80-х годах прош­
лого века увлекавшейся спиритизмом, но и против всей лженауки, которая
служит в буржуазном обществе забавой господствующих классов и оправ­
дывает их паразитическое существование.
Не менее смешна, чем Звездинцев со своей верой в духов, его жена,
скептически относящаяся к увлечению мужа спиритизмом, но сама поме­
шавшаяся на мысли о заразе и микробах. Младшее поколение дома
Звездинцевых и их друзья не разделяют веры в «спиритичество», но от
этого их жизнь не становится более осмысленной, а образование — прино­
сящим пользу. Университетское образование, полученное ими (Вово Звез­
динцев — кандидат юридических наук, Петрищев — кандидат филологиче­
ских наук, барон Клинген — кандидат Петербургского университета), не
мешает им видеть смысл своей «деятельности» в том, чтобы участвовать
в обществах велосипедистов, конских ристалищ, поощрения борзых собак,
1
2
8
4

Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка, стр. 76.
В. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. 1936, стр. 357.
«Московские церковные ведомости», 1887, № 10.
«Красный архив», 1922, № 1, стр. 417.


л. толстой

571

устройства ситцевых и коленкоровых балов. Свободное от этой «деятель­
ности» время они посвящают сочинению глупейших шарад, постановкам
не только глупых, но и безнравственных спектаклей, игре на «фортепьянах» и бесконечному «жранью», так метко обрисованному кухаркой.
Паразиты, живущие за счет народа, зло осмеяны Толстым в комедии.
Они осуждены строгим судом трудового народа. Основной конфликт пьесы
и состоит в этом столкновении мужиков, пришедших в барский дом про­
сить о земле, без которой им «надо жизни решиться», сочувствующей и
помогающей мужикам прислуги барского дома и самих бар, которым всё
безразлично, кроме их обеспеченного паразитического существования и
глупых затей. Два мира резко противопоставлены в комедии, и все симпа­
тии Толстого, безусловно, на стороне крестьян, которые через всю пьесу
проносят свой вопль о земле. Недаром Толстой резко критически отнесся
к постановке комедии на сцене Малого театра, где мужики были представ­
лены в смешном виде плутов и обманщиков.
В «Плодах просвещения» выведены действительные, «подлинные» му­
жики, реалистическое изображение которых в произведениях Толстого
высоко ценил В. И. Ленин. Упорное и настойчивое желание добиться
земли, глубокая неприязнь к господам, особенно резко выраженная в ре­
чах старого повара, и вместе с тем нерешительность, патриархально-кре­
стьянское отношение к городскому житью вообще и недоверие ко всякому
образованию — все эти черты в высшей степени характерны для порефор­
менного русского крестьянства.
В «Плодах просвещения» выражен горячий протест крестьянских масс
против эксплуатации и малоземелья. Эта тема, как и всё противопоставле­
ние жизни бар и трудового народа, чрезвычайно близко примыкает к об­
личительному пафосу романа «Воскресение».
Вместе с тем сам протест звучит в комедии несравненно слабее, чем
в «Воскресении», создававшемся под впечатлением страшных картин на­
родной нищеты, увиденных Толстым во время голодовок 90-х годов.
В деятельности Толстого 1891—1894 годов, завершающих первый
этап позднего творчества писателя, центральное место принадлежит
публицистике. К этому времени относятся широко известные статьи
о голоде, которые были горячим откликом Толстого на всенародное бед­
ствие.
Голод 1891—1892 годов явился одним из проявлений крайнего обо­
стрения социальных противоречий, особенно резко обозначившихся
в России в 90-е годы. В. И. Ленин в 1902 году в статье «Признаки бан­
кротства» писал: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на
чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало, как
неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки
крестьян той или иной местности... С 1891 года голодовки стали гигант­
скими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими
одна за другой...
«Государственный строй, искони державшийся на пассивной под­
держке миллионов крестьянства, привел последнее к такому состоянию*
при котором оно из года в год оказывается не в состоянии прокормиться».1
Во время голода 1891—1892 годов Толстой особенно отчетливо уви­
дел глубокие социальные причины тяжелого положения трудового народа.
В эти годы Толстой пришел к несомненному выводу, что долго строй
насилия и угнетения продержаться не может, что «дело подходит к раз­
В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 66—67.


572

Л. ТОЛСТОЙ

вязке». «Какая будет развязка, — писал он 31 мая 1892 года Г. А. Руса­
нову,— не знаю, но что дело подходит к ней и что так продолжаться,
в таких формах, жизнь не может, — я уверен» (т. 66, стр. 224).
Толстой не увидел пути, который должен был привести к этой «раз­
вязке». Не революционная борьба масс за свои права, а добровольный
отказ господствующих классов от привилегированного положения пред­
ставлялся ему средством спасения от всех социальных зол. В этом ска­
залась слабость Толстого, выразителя взглядов политически отсталого
патриархального крестьянства. Но величайшей заслугой писателя остается
то, что «он сумел с замечательной силой передать настроение широких
масс, угнетенных современным порядком, обрисовать их положение, выра­
зить их стихийное чувство протеста и негодования».1 Это стихийное чув­
ство протеста многомиллионных масс крестьянства против помещичье-капиталистического гнета, малоземелья, податной зависимости, против тем­
ноты и забитости, экономического и политического бесправия с огромной
силой выразил Толстой.
Отношение Толстого к средствам борьбы с голодом было крайне
сложным и противоречивым. Он был глубоко возмущен лицемерным обсу­
ждением мер помощи народу, ограбленному и доведенному до крайней
нужды теми самыми людьми, которые теперь собирались «опекать» своих
«меньших братьев». В дневнике он записывает: «Все говорят о голоде,
все заботятся о голодающих, хотят помогать им, спасать их. И как это
противно! Люди, не думавшие о других, о народе, вдруг почему-то воз­
гораются желанием служить ему. Тут или тщеславие — высказаться, или
страх; но добра нет» (т. 52, стр. 43). Толстой отвергает как нелепую
мысль о возможности прокормить народ на пожертвования богатых.
Вместе с тем, всецело в духе своего утопического и реакционного ре­
лигиозно-нравственного учения, он надеется, что достаточно написать или
сделать то, что смогло бы «тронуть сердца богатых» (т. 66, стр. 12), как
совершится чудо: отказавшись от своих привилегий, сытые с раскаянием
и любовью придут к своим голодным «братьям».
Глубоко сочувствуя народу, Толстой с тревогой следил за тем, что
происходило в охваченных голодом деревнях. Положение народа станови­
лось всё более тяжелым и безвыходным, а правительственная и земская
помощь неспособна была что-либо изменить.
В сентябре 1891 года Толстой объезжает ряд деревень Тульской и
Рязанской губерний и близко знакомится с народной нуждой. Голодных
крестьян, у которых нет вдоволь даже хлеба с лебедой, огромное число
нищих, развалившиеся дома, отсутствие топлива — всё это рядом с доволь­
ством помещичьих усадеб нашел Толстой во всех деревнях. Возвратившись
в Ясную Поляну, он начал работать над статьей «О голоде», в которой
собирался рассказать подлинную правду обо всем, что видел.
Под впечатлением невыносимых страданий народа Толстой приходит
к мысли, что нельзя ждать, пока господа раскаются в своем «грехе». Он
убеждается, что в существующих условиях, если не оказать народу по­
мощи, тысячи людей будут умирать от голода и болезней, не возбудив и
тени сострадания у господствующих классов. И Толстой решает заняться
организацией помощи голодающим. С этой целью он в октябре 1891 года
поселяется в имении своего друга И. И. Раевского — Бегичевке Рязанской
губернии. Вместе со своими помощниками он устраивает в окрестных
деревнях многочисленные столовые для крестьян и их детей, собирает и
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 293—294.


Л. ТОЛСТОЙ

573

распределяет пожертвования, организует медицинскую помощь. «... не
могу жить дома, писать. Чувствую потребность участвовать, что-то де­
лать»,— пишет он в это время H. Н. Ге (т. 66, стр. 81).
Деятельное участие Толстого в помощи голодающим и его статьи
этого периода, полные гнева к эксплуататорам и горячей любви к народу,
навсегда останутся свидетельством глубокой и кровной связи великого пи­
сателя с народом.
Статьи Толстого о голоде разделяются на две группы. К первой
группе относятся статьи: «О голоде», «Заключение к последнему отчету
о помощи голодающим», «Голод или не голод?». В них писатель ставит
коренные, общие вопросы, возникшие в связи с голодом, показывает во
всей неприглядности тяжкую долю народа, с беспощадной резкостью кри­
тикует строй насилия и угнетения, выдвигает требования, которые, по его
мнению, необходимо удовлетворить, чтобы не было голодовок, постоянной
нищеты и вымирания русского крестьянства. Эти статьи представляют на­
ибольший интерес, хотя именно в них со всей остротой проявляются по­
истине кричащие противоречия взглядов Толстого: с одной стороны, обли­
чение существующего строя, с другой — незнание подлинных путей его
изменения, проповедь нравственного совершенствования и непротивления
злу насилием.
Другая группа — это статьи «Страшный вопрос», «О средствах по­
мощи населению, пострадавшему от неурожая», отчеты об употреблении
пожертвованных денег, которые непосредственно связаны с практической
деятельностью Толстого во время голода. В этих статьях писатель рас­
сказывал о своей работе и работе своих помощников по борьбе с голодом
и обращался к прогрессивной части русского общества с призывом восполь­
зоваться его опытом. Он горячо отстаивал метод помощи, который считал
наиболее действенным, — организацию бесплатных столовых для голо­
дающих крестьян.
В обличительном пафосе статей Толстого о голоде ярко отразились
настроения многомиллионного русского крестьянства, у которого «века
крепостного гнета и десятилетия форсированного пореформенного разоре­
ния накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости».1
Правда о русской деревне, рассказанная Толстым в статье «О голоде»,
обличала эксплуататорский строй царской России уже тем, что это была
подлинная правда, которую тщательно старались скрыть и консерватив­
ные, и либеральные защитники существующих порядков. Толстой пока­
зывает в своей статье, что крестьяне доведены хищническим хозяйничанием
помещиков и капиталистов до крайней нужды и разорения. Он опровергает
выдумку богачей, будто народ голоден оттого, что ленив, любит пьянство­
вать, или оттого, что не усвоил господской культуры. «Народ голоден от­
того, что мы слишком сыты», — утверждал он в своей статье (т. 29,
стр. 106). Народ голоден оттого, что его душат малоземелье, подати, сол­
датчина, что «распределение, производимое законами о приобретении
собственности, труде и отношениях сословий, неправильно» (т. 29,
стр. 331). Улучшить положение народа можно, по мысли Толстого, лишь
тем, чтобы перестать грабить и обманывать его. А взять у господ часть
их богатств и раздать голодающим — все равно, что заставить паразита
кормить то растение, которым он питается. «Мы, высшие классы, живу­
щие все им, не могущие ступить шагу без него, мы его будем кормить!
В самой этой затее есть что-то удивительно странное», — восклицает Тол1 Там же, т. 15, стр. 183.


574

Л. ТОЛСТОЙ

стой (т% 29, стр. 104). Именно эти слова Толстого имел в виду
В. И. Ленин, когда в статье «Признаки банкротства» писал: «В 1892 г.
Толстой с ядовитой насмешкой говорил о том, что „паразит собирается
накормить то растение, соками которого он питается0. Это была, действи­
тельно, нелепая идея».1
В статье «О голоде» Толстой беспощадно разоблачает лицемерие
эксплуататорских классов, которые делают вид, что озабочены голодом,
встревожены положением народа, а в действительности более чем равно­
душны к народному бедствию и стараются всеми средствами еще сильнее
закабалить крестьян. Писатель обнажает подлинную сущность происхо­
дящего, показывает, что между эксплуататорами и народом нет иных от­
ношений, кроме отношений господина и раба. Землевладельцы и купцы,
говорит Толстой, рады, если им удается дороже продать хлеб и все другие
предметы, нужные народу; чиновники рады, если они получают больше
жалования, собираемого с голодных; фабриканты рады, если за ничтожную
плату приобретают рабочую силу. «Чем дешевле будет работа, т. е. чем
беднее будет народ, тем мне лучше, — говорят все люди богатых классов.
Какое же у нас может быть сочувствие народу?»—спрашивает Толстой
(т. 29, стр. 108).
Однако в статье «О голоде», как и в других произведениях, Толстой
высказывает иллюзорную надежду, что господа могут добровольно пере­
стать делать то, что «губит народ», возвратить награбленное, изменить
свою жизнь и тем самым разорвать кастовую черту, отделяющую их от
народа.
Занимаясь помощью голодающим, Толстой еще больше убедился
в том, что причина бедственного положения народа не в неурожае, а в са­
мом строе угнетения меньшинством эксплуататоров огромного большинства
трудящегося народа. Подводя итоги всему тому, что он видел во время
голода, Толстой в «Заключении к последнему отчету о помощи голодаю­
щим» снова указывает, что связь роскоши одних с лишениями и страда­
ниями других очевидна, что народ вымирает от излишка работы и по­
стоянного недостатка пищи.
90-е годы были временем бурного развития в России капитализма и
крайнего обнищания народа. О значении этого десятилетия в экономиче­
ской жизни России В. И. Ленин писал в 1901 году: «Не одно только ра­
зорение, а прямое вымирание русского крестьянства идет в последнее
десятилетие с поразительной быстротой, и, вероятно, ни одна война,
как бы продолжительна и упорна она ни была, не уносила такой массы
жертв».2
В 1898 году в России вновь разразился голод. Снова повторилось то,
что было в 1891—1893 годах, лишь с той разницей, что царское прави­
тельство, напуганное ростом революционного движения, особенно настой­
чиво пыталось доказать, что голода нет, и усилило репрессии по отноше­
нию к тем, кто пытался организовать помощь народу. Голод 1898 года
особенно наглядно доказал «одну старую истину», о которой в 1901 году
Ленин писал в статье «Борьба с голодающими»: «. . . полицейское прави­
тельство боится всякого соприкосновения с народом сколько-нибудь
независимой и честной интеллигенции, боится всякого правдивого и сме­
лого слова, прямо обращенного к народу, подозревает — и подозревает
совершенно справедливо, — что одна уже забота о действительном (а не
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 6. стр. 67.
2 Там же, т. 5, стр. 231.


Л. ТОЛСТОЙ

575

мнимом) удовлетворении нужды
будет равносильна агитации про­
тив правительства, ибо народ ви­
дит, что частные благотворители
искренно хотят ему помочь, а чи­
новники царя мешают этому, уре­
зывают помощь, уменьшают раз­
меры нужды, затрудняют устрой­
ство столовых и т. д.».1
В статье «Голод или не го­
лод?» (1898) Толстой с негодова­
нием пишет о тех препятствиях,
которые чинят представители вла­
сти делу помощи голодающим.
Столовые нельзя открывать без
разрешения губернатора, без со­
глашения с местным попечитель­
ством, без обсуждения вопроса об
открытии каждой столовой с зем­
ским начальником. Кроме того,
было запрещено всем неместным
жителям участвовать и помогать
в устройстве столовых без разре­
шения губернатора. Практически
всё это означало совершенное за­
прещение помощи голодающему
народу.
Царское правительство и ре­
акционная печать всеми средствами
Л. Н. Толстой в лесу.
стремились доказать, что голода
Рисунок И. Е. Репина. 1891.
нет и народ благоденствует, опе­
каемый «отцами»-помещиками и
«батюшкой»-царем. Разоблачая эти утверждения, Толстой пишет в статье
«Голод или не голод?»: «...голода нет, а есть хроническое недоедание
всего населения, которое продолжается уже 20 лет, и всё усиливается...
Голода нет, но есть положение гораздо худшее. Всё равно, как бы врач,
у которого спросили, есть ли у больного тиф, ответил бы: „Тифа нет,
а есть быстро усиливающаяся чахотка“» (т. 29, стр. 224—225).
И Толстой формулирует требования, которые, по его мнению, необхо­
димо выполнить, чтобы прекратились постоянные голодовки русского
крестьянства, «...нужно, не говорю уже уважать, — пишет он, — а пере­
стать презирать, оскорблять народ обращением с ним, как с животным,
нужно дать ему свободу исповеданья, нужно подчинить его общим, а не
исключительным законам, а не произволу земских начальников; нужно
дать ему свободу ученья, свободу чтенья, свободу перёдвижения и, глав­
ное, снять то позорное клеймо, которое лежит на прошлом и тепереш­
нем царствовании — разрешение дикого истязания, сечения взрослых
людей только потому, что они числятся в сословии крестьян» (т. 29,
стр. 225).
Именно эти требования выдвинул Толстой и в начале 900-х годов,
выступая от имени «большинства людей русского народа», в своем письме
1 Там же, т. 5, стр. 216—217.


576

Л. ТОЛСТОЙ

к Николаю II и статье-обращении «Царю и его помощникам». Именно эти
требования отражали взгляды и настроения миллионов русского крестьян­
ства накануне первой революции в России. С другой стороны, именно
связью с настроениями политически отсталого патриархального крестьян­
ства обусловлен тот факт, что и в 1898 году, и позднее, накануне и во
время революции 1905 года, Толстой не знал подлинных путей борьбы за
насущные права трудового народа. Поэтому и в статье «Голод или не
голод?» он все надежды возлагал на «братское единение людей» незави­
симо от их классовой принадлежности.
Очевидно, насколько наивны и утопичны упования Толстого на «сми­
рение» богатых. Но не в них состоит основное содержание и значение его
статей о голоде. Основной смысл и сила этих статей заключаются в бес­
пощадно резком обличении всех порядков самодержавной России. Недаром
на статью «О голоде» ссылался В. И. Ленин, недаром цензура запретила
ее печатание, и лишь после бесконечных мытарств статью удалось опубли­
ковать, да и то в безобразно изуродованном виде. Недаром с бешеной
злобой обрушились на Толстого охранительная печать и все блюстители
порядка, когда «Московские ведомости» провокационно перепечатали
выдержки из статьи «О голоде» (1891).
«Московские ведомости», орган наиболее реакционных слоев поме­
щиков и духовенства, грубой и откровенной бранью «комментировали»
статью Толстого: «Письма гр. Толстого... являются открытою пропаган­
дой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и
экономического строя. Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего,
самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша
подпольная пропаганда».1 И действительно, хотя Толстой был далек
в статье «О голоде» от призывов к революции, объективно статья играла
революционизирующую роль. По свидетельству советника при министре
иностранных дел В. Н. Ламздорфа, прокламации, захваченные тогда по­
лицией, «находились в прямой связи с мыслями, высказанными Толстым.
Это доказало действительную опасность письма. В связи с этим в городе
было произведено несколько обысков».2
Газетам было приказано не перепечатывать статью из «Московских
ведомостей» и даже не комментировать ее. При дворе стали поговаривать
о заточении Толстого в тюрьму Суздальского монастыря или заключении
в дом для умалишенных. Министр внутренних дел Дурново, делая доклад
Александру III, заявил, что «письмо» Толстого «по своему содержанию
должно быть приравнено к наиболее возмутительным революционным
воззваниям», но, принимая во внимание, что «привлечение в настоящее
время графа Толстого к ответственности может повлечь нежелательное
смятение в умах», рекомендовал ограничиться предупреждением автору
«статей противоправительственного направления».3
Враждебно была встречена правительственными кругами и статья
Толстого «Страшный вопрос» (1891). За опубликование ее министр
внутренних дел сделал газете «Русские ведомости» предупреждение, как
позднее и газете «Русь» за помещение статьи «Голод или не голод?».
«Заключение к последнему отчету о помощи голодающим» было запре­
щено цензурой и опубликовано лишь в 1895 году за границей.
Однако никакие запреты и преследования не могли заглушить голос
Толстого-обличителя. Сознавая свою глубокую правоту защитника угне1 H. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, стр. 462.
2 В. Н. Ламздорф. Дневник. Изд. «Academ’a», М—Л., 1934, стр. 261.
3 H. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, стр. 465.


Л. ТОЛСТОЙ

Кабинет Л. Н. Толстого в Яснополянском доме. Фотография. 1908.

тенного многомиллионного народа и обличителя праздных тунеядцев,
Толстой писал по поводу шумихи, поднятой вокруг статьи «О голоде»
реакционной печатью и в правительственных кругах: «Я пишу, что думаю,
и то, что не может нравиться ни правительству, ни богатым классам, уж
12 лет, и пишу не нечаянно, а сознательно, и не только оправдываться
в этом не намерен, но надеюсь, что те, которые желают, чтобы я оправ­
дывался, постараются хоть не оправдаться, а очиститься от того, в чем не
я, а вся жизнь их обвиняет... То же, что я писал в статье о голоде, есть
часть того, что я 12 лет на все лады пишу и говорю, и буду говорить до
самой смерти, и что говорит со мной всё, что есть просвещенного и чест­
ного во всем мире...» (т. 84, стр. 128).
Зимой 1892—1893 года, когда Толстой принимал участие в помощи
голодающим крестьянам, был задуман и рассказ «Хозяин и работник».
Превосходное знание деревенского быта, социальных причин бед­
ственного положения народа позволили Толстому создать в этом рассказе
глубочайшие по силе типического обобщения образы бездомного Никиты
и «хозяйственного» Брехунова. Толстой раскрывает подлинную причину
богатства хозяина и нищеты работника. «Василий Андреич платил Ни­
ките не 80 руб., сколько стоил такой работник, а рублей 40, которые вы­
давал ему без расчета, по мелочи, да и то большей частью не деньгами,
и по дорогой цене товаром из лавки» (т. 29, стр. 4).
Капиталистическое рабство ложится на плечи трудового народа более
тяжким бременем, чем даже крепостное право. Об ужасающем положении
крестьянства Толстой, спустя два года по окончании «Хозяина и работ­


578

Л. ТОЛСТОЙ

ника», записал в дневнике: «Как Гюливера, привязали мужика воло­
сками к Европе, у нас бечевками. Прежде было рабство — цепь. Она была
видна, а теперь волоски. Так опутали его, что. он сам защищает своих
врагов высасывателей. Ужасно это видеть» (т. 53, стр. 317).
Постоянно обманывая, обирая работника, хозяин не перестает твер­
дить: «Мы по чести. Ты мне служишь, и я тебя не оставляю» (т. 29,
стр. 4). И забитый, приученный рабской жизнью к терпению, крестьянин
не протестует, хотя очень хорошо понимает, что Василий Андреич обма­
нывает его. Но он чувствует, что нечего и пытаться раскрыть перед ним
этот обман, а надо жить, пока нет другого места, и брать, что дают.
А другого места нет, да и «хозяева» всегда и везде одинаковы.
Противопоставляя хозяина и работника, эксплуататора и эксплуати­
руемого, Толстой все симпатии отдает батраку Никите, представителю
трудящегося народа.
Никита трудолюбив, ловок и силен в работе. Он работает весело,
охотно, бодро. У него «добрый, приятный характер», в обращении
с людьми он всегда ласков (характерные для его речи выражения: «душа
милая», «голубок»). В противоположность Никите хозяин — грубый, само­
довольный и неумный человек.
В дороге Брехунов занят только одним — мыслью о предстоящей вы­
годной покупке, барышничеством и всё уговаривает Никиту купить никуда
не годную лошадь.
В опасности Никита оказывается смелее и сметливее Брехунова, он
действует спокойно и уверенно, и хозяин подчиняется его авторитету, что
не мешает ему, однако, осуждать «необразованность и глупость мужиц­
кую».
Хищничество и самодовольство Брехунова, прикрытое благовидной
маской «мы по чести», беспощадно разоблачаются Толстым, более беспо­
щадно, чем, например, мошенничество купца Рябинина в «Анне Карени­
ной», ибо сам делец стал наглее. Кроме того, Толстой рассматривает
теперь последствия «деятельности» таких предпринимателей, как Бреху­
нов, прежде всего с точки зрения судеб многомиллионных масс трудяще­
гося крестьянства. В ярком, сильном, искреннем протесте писателя против
Брехунова отразились горечь и обида, невыраженный протест «смирен­
ного» Никиты, всего патриархального крестьянства, обираемого Брехуновыми.
Но как и во всем творчестве Толстого позднего периода, «беспощад­
ная критика капиталистической эксплуатации» сочетается в «Хозяине и
работнике» с юродивой проповедью «„непротивления злу« насилием».1
Писатель стремится доказать в рассказе, что смирение и покор­
ность — естественные, истинно привлекательные, «христианские» качества
работника Никиты, и всячески поэтизирует их.
Центральным в рассказе является тот эпизод, когда хозяин и работ­
ник, не надеясь найти дорогу, решили заночевать в поле. Возможность
смерти во всей ее реальности представилась обоим. Никите мысль о смерти
не была «особенно неприятна... потому, что вся его жизнь не была посто­
янным праздником, а напротив, была неперестающей службой, от которой
он начинал уставать» (т. 29, стр. 36). Мысль о смерти не страшна была
Никите, по словам Толстого, и оттого, что «он чувствовал себя всегда
в этой жизни в зависимости от главного хозяина, того, который послал его
в эту жизнь, и знал, что и умирая он останется во власти этого же хо­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180.


Л. ТОЛСТОЙ

579

зяина, а что хозяин этот не обидит» (т. 29, стр. 36). Василию Андреичу
мысль о смерти показалась страшной.
Толстой, однако, не останавливается на этом противопоставлении.
Проповеднику теории нравственного «просветления», ему было необходимо
привести Брехунова к той вере, которая была главным источником спо­
койствия Никиты перед лицом смерти. Как свидетельствуют черновые
рукописи, Толстой особенно много трудился именно над этой частью рас­
сказа. В первоначальном наброске, написанном в духе «народных расска­
зов», «просветление» Брехунова было показано как некое умилительное
чудо.
По мере работы над рассказом всё резче очерчивался социальный
контраст хозяина и работника, слишком очевидным становилось противо­
речие реализма первой части рассказа и надуманности, неубедительной
декларативности второй. Художник Толстой не мог не почувствовать этого
противоречия, и он попытался сгладить его, внеся в «просветление» менее
неправдоподобный, чем мгновенное божественное озарение, момент —
гуманное желание спасти Никиту. Но и это изменение не спасло и не сде­
лало правдоподобной ложную идею, так как неожиданно пробудившаяся
в хозяине жалость к Никите выглядела неубедительно.
В окончательной редакции Толстой намечает реалистическое истолко­
вание этого эпизода: Брехунов, напуганный тем, что остался один в снегу
и один, как чернобыльник, мог погибнуть, рад тому, что хоть добрался до
саней, видит Никиту, и потому, ложась с ним вместе в сани, надеется на
благополучный исход («Так-то, брат, пропал было я. И ты бы замерз, и
я бы. ..»). Однако последние минуты Брехунова описаны попрежнему
мистически торжественно. Фантастический сон, голос во сне «кого-то»,
который «зовет» Василия Андреевича, и его радостный ответный возглас:
«Иду!», самоотверженное рассуждение: «Жив Никита, значит жив и я» —
так и остаются необоснованными.
Самоотверженный поступок Брехунова никак не обусловлен чертами
его характера; он понадобился Толстому, чтобы доказать идеалистическую,
утопическую идею о возможности для каждого человека «просветиться»,
познать бога, христианскую любовь ко всем, которая будто бы уничтожает
все социальные противоречия, уничтожает преграду между богатым и
бедным, делая их «братьями во Христе».
В идейном содержании и форме произведений Толстого 1891—1894,
как и 1880-х годов, со всей отчетливостью проявились кричащие противо­
речия социальных, этических и эстетических взглядов писателя. Обличение
господствующих классов сочетается в них с проповедью классового мира
на основе добровольного отказа богатых от своих привилегий и непротив­
ления бедных; разоблачение подлой морали грабителей народа — с утвер­
ждением нравственного самосовершенствования как единственного сред­
ства, способного победить зло социальной действительности; «самый
трезвый реализм, срыванье всех и всяческих масок» —с изображением не­
реальных ситуаций, призванных доказать спасительность и всесилие
«христианской любви».

18
Роман «Воскресение» трудно давался Толстому. Первая редакция его
(тогда еще «Коневская повесть») была создана в 1889 году. Толстой не
был удовлетворен ею прежде всего потому, что не сумел выразить нового
взгляда на вещи. Он вновь и вновь обращался к работе над произведе­


580

Л. ТОЛСТОЙ

нием, которое его всё более захватывало, но всякий раз встречался с но­
выми и новыми трудностями. Может быть, самая большая из них состояла
в столкновении социальной и моралистической тенденций. С одной сто­
роны, ему хотелось выразить в романе новый взгляд на вещи, т. е. изо­
бразить существующие отношения в обществе с точки зрения патриархаль­
ного крестьянства, а с другой — показать нравственное «воскресение»
кающегося дворянина. В ходе работы первая тенденция постепенно брала
верх над второй, не вытесняя ее вовсе. В конечном счете Нехлюдов
«воскресает», т. е. порывает со своей средой, главным образом под влия­
нием действительных событий, тех фактов, которые всё более и более убе­
ждали его в том, что прав народ, а не господствующие сословия.
Последний раз Толстой обратился к роману в 1898 году, побуждае­
мый тем, чтобы гонорар, который он получит за него, передать в фонд по­
мощи духоборам, уезжающим в Канаду от преследований царского прави­
тельства. Предназначая гонорар за свое произведение в пользу тех, кого
угнетало царское правительство, Толстой, естественно, направил весь свой
пафос на обличение последнего.
Трудность работы Толстого над «Воскресением» во многом объяс­
няется тем, что он был одновременно и выразителем интересов и устрем­
лений патриархального крестьянства, и помещиком, юродствующим во
Христе. Последняя черта и предопределила то, что героем романа взят
Дмитрий Нехлюдов, дворянин. С выбором главного героя связано свое­
образие построения романа.
Над «Воскресением» Толстой работал приблизительно десять лет.
Начало работы над произведением относится в 1889 году, а закончено оно
было лишь в 1899 году. «Воскресение» явилось как бы своеобразным
итогом литературной и общественной деятельности писателя почти за це­
лых два десятилетия (начиная с момента создания «Исповеди»), его идей­
ных и нравственных исканий за этот период.
«Воскресение» — одно из величайших созданий Толстого. Художе­
ственный гений его достигает здесь той же высоты, на которой он стоит
в «Войне и мире» и «Анне Карениной». Последний роман Толстого
в то же время — произведение, исполненное глубоких противоречий. Ле­
нинское определение Толстого, как зеркала русской революции, ее силь­
ных и слабых сторон, наилучшим образом подтверждается «Воскресением».
Роман этот насыщен революционным гневом многомиллионного крестьян­
ства против существующих форм жизни. В то же время в нем отражено
бессилие того же самого крестьянства в его попытках найти выход из со­
здавшегося положения.
«Воскресение» с необыкновенной силой и остротой ставит самые
животрепещущие вопросы эпохи, в которую он создавался. То были годы
кануна первой русской революции, когда революционная социал-демокра­
тия уже пережила «утробный период» развития и выходила на широкую
арену деятельности. Толстой остался в стороне от самого передового дви­
жения эпохи, более того, он враждебно относился к нему. И при всем том,
как гениальный наблюдатель русской жизни, он чувствовал и понимал, что
приближается грозная социальная буря, будущие отблески которой оза­
ряют и его последний роман.
Своим духовным обликом Дмитрий Нехлюдов напоминает Констан­
тина Левина. О Левине и Нехлюдове можно было бы сказать с изве­
стными оговорками, что это одно и то же лицо на разных этапах своей
духовной жизни. Собственно, и образ Левина, и образ Нехлюдова отра­
жают взгляды самого Толстого на мир, взятые в их движении и развитии.


Л. ТОЛСТОЙ

581

Однако Левин — характер, безусловно, автобиографический, его личность
и биография во многом, хотя далеко не во всем, совпадают с личностью и
биографией Толстого. Жизнь Нехлюдова в сущности почти ничем не на­
поминает жизни Толстого, а между тем мысли и чувства Нехлюдова не
менее близки мыслям и чувствам Толстого 90-х годов, чем мысли и чув­
ства Левина — Толстому 70-х годов. Это различное соотношение образов
Левина и Нехлюдова с духовным обликом самого Толстого объясняется
различием задач, которые ставились в «Анне Карениной» и в «Воскре­
сении». Пафос «Анны Карениной», той линии романа, которая связана
с образом Левина, по преимуществу — в выяснении истины; пафос «Вос­
кресения» преимущественно — в обличении тех, кто живет вопреки этой,
теперь уже найденной истине.
Вследствие этого Левин, именно как личность, чрезвычайно занимал
Толстого. Ему необходимо было раскрыть закономерность и условия фор­
мирования этой личности, ее путь к истине. Для этого Толстой использо­
вал собственный опыт поисков истины, который он лишь и считал пра­
вильным путем. Вот те причины, благодаря которым в образе Левина
воплощены многие черты личности самого Толстого.
Закономерностям и условиям формирования Дмитрия Нехлюдова
Толстой уделяет сравнительно мало внимания. К моменту начала работы
над «Воскресением» Толстой уже утвердился на позициях выразителя
интересов патриархального крестьянства. Он считал теперь, что истина
им найдена и что все усилия надо направить на ее осуществление. Обли­
чение эксплуататорских классов и обслуживающего их общественного и
государственного строя становится главенствующей и определяющей
чертой литературной и общественной деятельности Толстого. Обличи­
телем выступает и князь Нехлюдов, герой «Воскресения». Нет никакой
необходимости доказывать, что гнев Нехлюдова — это гнев самого Тол­
стого. Но сила образа Нехлюдова заключается в том, что Нехлюдов
не вообще отрицает современное ему государственное, общественное и
экономическое устройство, а всякий раз свое отрицание выводит из прак­
тического столкновения с представителями господствующих классов. Ши­
рота его жизненных столкновений на коротком отрезке времени исключи­
тельна, она не совместима с рамками биографии Толстого.
С другой стороны, в «Воскресении», романе от начала до конца обли­
чительном, всё время ощущается необходимость присутствия автора: он
постоянно вмешивается в действие, высказывая от своего собственного
имени суждения и замечания. Это также одна из причин того, что образ
автора не мог слиться с образом героя.
Проблематика «Воскресения» исключительно широка. В романе по­
ставлены вопросы о классовом неравенстве, о судьбах безземельного,
бесправного и нищего крестьянства, о его ненависти к несправедливому
общественному строю, о его праве на землю и на свободную жизнь; о при­
чинах разорения городских масс; о функциях всего аппарата дворянскобуржуазного государства; о религии, стоящей на защите интересов
эксплуататорских классов. В «Воскресении» отражены настроения много­
миллионного русского патриархального крестьянства, его стремление
«смести до основания и казенную церковь, и помещиков, и помещичье пра­
вительство, уничтожить все старые формы и распорядки землевладения,
расчистить землю, создать на место полицейски-классового государства
общежитие свободных и равноправных мелких крестьян.. .».’
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 183.


582

Л. ТОЛСТОЙ

Для выяснения особенностей построения романа первостепенное зна­
чение имеет образ Нехлюдова.
Образ Нехлюдова занял в романе большое место потому, что через
него в значительной степени осуществляется критика господствующих
классов и представителей власти дворянско-буржуазного государства.
Образ Нехлюдова, человека, порывающего с миром угнетателей и стремя­
щегося соединиться с миром угнетенных, давал писателю возможность
провести через весь роман принцип контраста двух миров.
Вопросу формирования и духовного развития личности Нехлюдова
в романе из ста двадцати глав посвящено не более десяти, причем эти
главы не лежат на главной магистрали развития сюжета.
В этих главах Нехлюдов весьма близок прежним героям Толстого —
Оленину, Пьеру Безухову, Андрею Болконскому, Константину Левину. Его
сближали с ними, во-первых, положение в обществе; во-вторых, богатая
духовная жизнь и стремление к совершенству; в-третьих, острая неудовле­
творенность собою, которую они все временами, реже или чаще испы­
тывали.
Таково было состояние Нехлюдова в тот момент, когда он увидел
на скамье подсудимых Катюшу Маслову.
«С Нехлюдовым не раз уже случалось в жизни то, что он называл
„чисткой души“. Чисткой души называл он такое душевное состояние, при
котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав
замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычи­
щать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой
остановки» (т. 32, стр. 102).
Нехлюдов — характер движущийся и развивающийся. В «Воскресе­
нии», как в «Войне и мире» и «Анне Карениной», достоинство человека
из привилегированного сословия определяется степенью его способности
противостоять окружающей среде, ее нравам, обычаям и нормам жизни.
Нехлюдов довольно рано почувствовал, что условия, в которых он жил,
губили его, и он пытался преодолеть их власть над собой. В девятнадцать
лет он был честным и благородным юношей, он еще тогда часть принадле­
жащей ему земли отдал крестьянам. Но через три года он стал «совер­
шенно другим человеком»: «...теперь он был развращенный, утонченный
эгоист, любящий только свое наслаждение» (т. 32, стр. 47). Перемена эта
с Нехлюдовым произошла потому, что он лишился своей духовной само­
стоятельности, у него не хватало сил отстоять ее.
При всем том внутренняя, духовная работа никогда не прекращалась
в Нехлюдове. Встреча с Катюшей Масловой в зале суда пробудила в нем
давно забытую мысль о достижении совершенства.
Когда речь идет о желании и стремлении Нехлюдова усовершенство­
вать свой нравственный и духовный мир, необходимо иметь в виду два
периода в его жизни — до встречи с Катюшей Масловой в суде и после
этой встречи. В первом случае желание и стремление Нехлюдова нрав­
ственно и духовно усовершенствоваться в основном будет совпадать с та­
кого же рода желанием Пьера Безухова или Константина Левина. Пьер
Безухов увидел едва ли не высшую свою цель в том, чтобы согласовать
свой взгляд на мир со взглядом Платона Каратаева, Константин Левин —
со взглядом Фоканыча. Пьер Безухов и особенно Константин Левин бо­
лее всего мучились тем, что они как помещики не могли считать свое поло­
жение справедливым, и намеревались изменить его, причем так, чтобы
у трудового народа не было оснований обвинять их в тунеядстве. Тем же
самым мучается и юноша Нехлюдов.


Л. ТОЛСТОЙ

583

В другом же случае, после встречи Нехлюдова с Катюшей Масловой
в суде, его нравственные страдания имели иные причины. Для него теперь
отказ от своего богатства в* пользу крестьян не был главной трудностью.
Главная трудность для него теперь состояла в том, чтобы заслужить про­
щение у Катюши Масловой, чтобы искупить те грехи, которые он со­
вершил.
Развитие человеческого характера Толстой всегда мыслил как след­
ствие преодоления человеком дурного, отрицательного влияния на него
окружающих условий жизни. В противоречиях и борьбе со средой разви­
ваются и духовно растут такие толстовские характеры, как Николенька
Иртеньев (автобиографическая трилогия), Нехлюдов («Утро помещика»),
Оленин («Казаки»), Пьер Безухов и Андрей Болконский («Война и
мир»), Константин Левин («Анна Каренина»). То же самое можно ска­
зать и о герое «Воскресения» — Нехлюдове. Но Нехлюдов идет значи­
тельно дальше своих предшественников. Принципы создания образа Не­
хлюдова существенно отличаются от принципов создания, например,
образов Пьера Безухова и даже Константина Левина.
Образ Нехлюдова в первых главах романа дан как явно отрицатель­
ный, даже с сатирическим оттенком.
Перелом во взглядах Нехлюдова на мир и на свое место в нем про­
исходит очень быстро, без длительной внутренней подготовки, почти вне­
запно для него самого. Увидав Катюшу Маслову на суде, Нехлюдов
в первую минуту испытал лишь чувство испуга. Он боялся и того, что она
может узнать его, и того, что их прежние отношения станут известны
членам суда. Сначала у него было только одно желание: остаться не узнан­
ным Катюшей Масловой и скрыться от нее. Но вскоре иное чувство
стало овладевать им — это чувство раскаяния и желание загладить свой
грех. Этим добрым чувствам, однако, противостояло прежнее, дурное. Не­
хлюдов подчинялся то одним чувствам и мыслям, то другим, прямо про­
тивоположным. Он так и ушел из зала суда, не решив для себя вопроса,
как он должен вести себя по отношению к Масловой.
Из зала суда Нехлюдов поехал к Корчагиным, где его ожидали как
жениха Мисси Корчагиной. Новый свет, в котором теперь увидел Нехлю­
дов дом Корчагиных, исходил из зала суда. Нехлюдов ехал к Корчагиным,
чтобы развлечься, т. е. освободиться от тех мыслей, которые были возбу­
ждены в нем неожиданной встречей с Катюшей Масловой и всем процес­
сом судебного заседания. Но этого не удалось достигнуть. Картины суда
всё время стояли перед ним. И рядом с этими картинами всё в доме Кор­
чагиных представлялось ему неестественным, фальшивым. Он смотрел
теперь на всех и на всё, что окружало его, с «осудительным выражением»,
как замечает Мисси Корчагина. От Корчагиных Нехлюдов направляется
домой. Гнев, который он только что обрушивал на головы других, теперь
он обрушивает на свою собственную. «Стыдно и гадко, гадко и стыдно», —
думал теперь Нехлюдов (т. 32, стр. 100).
Он вспоминает все недостойные поступки, которые были им совер­
шены. Он вспоминает себя, каким был в 19 лет, и сравнивает с собой,
каким он стал к этому, столь знаменательному для него дню.
«Различие между ним, каким он был тогда и каким он был теперь,
было огромно: оно было такое же, если не большее, чем различие между
Катюшей в церкви и той проституткой, пьянствовавшей с купцом, кото­
рую они судили нынче утром. Тогда он был бодрый, свободный человек,
перед которым раскрывались бесконечные возможности, — теперь он чув­
ствовал себя со всех сторон пойманным в тенетах глупой, пустой, бесцель­


584

Л. ТОЛСТОЙ

ной, ничтожной жизни, из которых он не видел никакого выхода, но даже
большей частью й не хотел выходить» (т. 32, стр. 101).
Дома он «вдруг понял, что то отвращение, которое он в последнее
время чувствовал к людям, и в особенности нынче, и к князю, и к Софье
Васильевне, и к Мисси, и к Корнею, было отвращение к самому себе»
(т. 32, стр. 102). Круг переживаний Нехлюдова, имевших для него чрез­
вычайно важное значение, завершился в течение одного дня. Утром, увидев
в зале судебного заседания Катюшу Маслову, он пережил лишь угрызения
совести по поводу своих грехов молодости; вечером решил порвать со всем
своим прошлым и начать новую жизнь, женившись на Катюше Масловой.
Из того, что Нехлюдов принимает так быстро столь важное для себя
решение, нельзя заключать, что оно было недостаточно продумано им.
Вывод, к которому он пришел в один день, был подготовлен предшествую­
щим его развитием. Нехлюдов в зрелом возрасте как бы возвратился
к настроениям своих юношеских лет, осмыслил их по-новому и, умудрен­
ный опытом жизни, сделал то, чего в юношеские годы сделать не смог.
Крутой поворот в жизни и во взглядах Нехлюдова мотивирован Тол­
стым со всей неопровержимостью и глубиной, свойственной его реализму.
При всем том образ Нехлюдова в этом отношении, как и во многих других,
строится иначе, нежели образы Пьера Безухова, Андрея Болконского.
Константина Левина. При создании этих образов внимание Толстого
сосредоточено на самом процессе поисков истины его героями. Создавая же
образ Нехлюдова, Толстой не делает предметом изображения длительный
процесс борьбы душевных сил Нехлюдова, а вскрывает лишь закономер­
ности его развития и исхода. В результате Толстой нисколько не умаляет
власти окружающей среды над Нехлюдовым. Вся история жизни Нехлю­
дова, как она обрисована в романе, свидетельствует о том, что он был
человек сильный в умственном и нравственном отношении и что от него
потребовалось напряжение всех сил для того, чтобы он смог противо­
стоять среде. Власть ее над собой Нехлюдов продолжал чувствовать дли­
тельное время и после того, как он принял решение бесповоротно порвать
с нею.
Так Нехлюдов, проделавший весь огромный путь вместе с арестан­
тами, в Сибири, в гостях у генерала, начальника края, чувствует, что обед
в доме генерала был «особенно приятен ему». «... Нехлюдов весь отдался
удовольствию красивой обстановки, вкусной пищи и легкости и приятности
отношений с благовоспитанными людьми своего привычного круга, как
будто всё то, среди чего он жил последнее время, был сон, от которого он
проснулся в настоящей действительности» (т. 32, стр. 427).
Нехлюдов постоянно ощущает, что его натура, его человеческое су­
щество как бы расщепляется на два начала — духовное и животное. На­
личие в себе животного начала он объясняет дурным, крайне отрицатель­
ным влиянием среды. Духовным началом он называет в себе ту силу, ко­
торая противостоит среде.
Таким образом, конфликт человека со средой приобрел форму вну­
треннего конфликта в самой духовной и нравственной природе человека.
С одной стороны, это было углублением конфликта, поскольку человек,
подобный Нехлюдову, постоянно ощущал в себе то вредное начало, кото­
рое воспитала в нем окружающая его среда. С другой — это снижало, при­
тупляло социальную остроту конфликта, поскольку он рассматривался как
вечный, изначально присутствующий в человеке.
Путь Нехлюдова к разрыву со средой очень сложен. Понимание того,
что люди его круга ведут несправедливую жизнь, зарождается в нем рано.


Л. ТОЛСТОЙ

585

Л. Н. Толстой.
Фотография. 1896.

В юношестве еще он пытался решительно изменить свой образ жизни, но
ничего не достиг. Среда подчинила его себе, и он стал ее типичным пред­
ставителем.
Нехлюдов совершил преступление, погубив жизнь Катюши Масловой.
Возрождение Нехлюдова как человека, возрождение в нем духовной
жизни начинается с осознания лично им совершенного преступления.
Но Нехлюдов не ограничивается признанием собственной вины, он
хочет искупить ее. Главное, что было мучительно для Нехлюдова, это «то,
что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону
угнетающих, как будто признавая их деятельность законной тем, что обра­
щался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отноше­
нию известных лиц, воздержались от своих обычных и вероятно незамет­
ных им самим жестокостей» (т. 32, стр. 253).
Так Нехлюдов оказывается на грани двух миров — мира угнетателей,
который вызывал в нем отвращение и с которым он хотел как можно


586

Л. ТОЛСТОЙ

скорее решительно и навсегда порвать, и мира угнетенных, перед которыми
он чувствовал себя безгранично виноватым, всемерно стремясь перед ними
искупить свою вину. В этом сущность образа Нехлюдова, и это наклады­
вает отпечаток на всё построение романа, необычайно широкого по охвату
событий и необычайно глубоко раскрывающего строй жизни и мира угне­
тателей и мира угнетенных.
Роман начинается изложением истории жизни Катюши Масловой как
жертвы несправедливого общественного строя. Вслед за тем дана харак­
теристика Нехлюдова как типичного представителя этого строя, как не­
посредственного виновника погубленной жизни Катюши Масловой. После
этого идут сцены суда, в которых психологическим центром остаются Не­
хлюдов и Маслова. Судят Катюшу Маслову, но Нехлюдов, узнав ее и
вспомнив, как он виноват перед нею, начинает испытывать такое чувство,
будто над ним самим совершается этот суд.
Сцены суда в романе «Воскресение» играют как бы двоякую роль:
они с громадной силой реализма характеризуют суд как насквозь лживое
и лицемерное учреждение, ставящее своей целью защиту интересов мира
угнетателей, а с другой стороны, приобретают для Нехлюдова некое сим­
волическое значение — он пришел на суд в качестве одного из судей и ушел
из суда, отказавшись дальше участвовать в его заседаниях и решив свою
дальнейшую жизнь посвятить искуплению своей вины. Суд как бы симво­
лизирует преступность жизни его собственной и его класса.
Катюша Маслова приговорена к каторжным работам. Та цепь несча­
стий, которая началась для нее после того, как она была соблазнена Не­
хлюдовым, замкнулась: каторга — последнее звено в. цепи угнетения че­
ловека.
Переживания Масловой, приговоренной к каторге, обнаруживают и ее
крайнюю ненависть к несправедливому общественному строю, который гу­
бит таких, как она, и в то же время ее во многом испорченную, извращен­
ную нравственность: так, например, ее ужасно огорчает то, что ей могли
вынести такой жестокий приговор те самые мужчины, на которых так
сильно всегда действовала ее женская привлекательность.
Маслова прекрасно поняла, для чего Нехлюдов добивается ее согласия
выйти за него замуж. Она решительно отказывает Нехлюдову, которого
несомненно любила. Для Катюши Нехлюдов, при всех его самых хороших
качествах и благих намерениях, остается барином. В самом его предложе­
нии выйти за него замуж она видела барскую уловку — снять с себя мо­
ральную ответственность за содеянное зло. Если бы Катюша Маслова
согласилась стать женой Нехлюдова, это означало бы, что она простила
его, а значит и ту среду, к которой он принадлежал. В таком случае нена­
висть Катюши ко всем людям, сделавшим ей зло, должна была бы угас­
нуть, ибо брак с Нехлюдовым означал бы для нее вознаграждение за все
несчастья, признание восстановленной справедливости.
Толстой показывает, что как представительница мира угнетенных
Катюша не могла и не хотела этого сделать. Это привело бы к сглажива­
нию конфликта между миром угнетенных и миром угнетателей, к утрате
социального пафоса романа. Брак Катюши с Нехлюдовым был невозможен
еще и потому, что если бы это случилось, Нехлюдов перестал бы чув­
ствовать свою вину за содеянное зло. Сознание своей вины и вины своего
класса, стремление искупить вину — неотъемлемое свойство Нехлюдова»
Замолить грех для него невозможно. У Нехлюдова нет на это перспек­
тивы даже в загробном мире, поскольку он верит в него. Так очевидно и
нужно понимать следующие слова Катюши Масловой: «—Уйди от меня.


Л. ТОЛСТОЙ

587

Я каторжная, а ты князь и нечего тебе тут быть... — Ты мной хочешь
спастись... — Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на
том свете спастись!» (т. 32, стр. 166).
Приговором суда определяется путь Масловой. Решением жениться на
Масловой определил свой путь Нехлюдов.
После того, как Нехлюдовым было принято решение о женитьбе на
Масловой, его собственная судьба в значительной степени потеряла само­
стоятельное значение для развития сюжета и композиции романа, хотя он
и в дальнейшем занимает очень большое место в романе. Деятельность
Нехлюдова направлена теперь в основном на изменение судьбы Масловой.
Для Нехлюдова изменить судьбу Масловой и жениться на ней — это зна­
чит искупить свою вину. Несмотря на то, что Маслова отказалась стать
его женой, Нехлюдов решил посвятить ей свою жизнь.
Приняв для себя такое важное решение, Нехлюдов пытается до
конца уяснить свое собственное отношение к Масловой, а еще больше —
отношение Масловой к себе. Маслова же, начиная с первого свидания
с Нехлюдовым в тюрьме, старается определить свое отношение к Нехлю­
дову и в связи с этим свое место в мире. Эта психологическая коллизия
составляет основу сюжета второй половины первой части романа.
В духовной биографии Нехлюдова Толстой выразил свое собственное
отношение к идеологии и нравственным принципам господствующих клас­
сов и в общей форме свой новый взгляд на мир. В образе Катюши Мас­
ловой он показал в свете этого нового взгляда, какой может быть и бывает
участь человека, принадлежащего к абсолютному большинству нации,
угнетенному незначительным меньшинством ее.
Нехлюдов трижды встречается с Масловой до своего отъезда в Пе­
тербург и только при последнем свидании он приближается к правильному
пониманию отношения к нему Катюши. В конце концов Нехлюдов понял,
что в «отказе ее была ненависть к нему, непрощенная обида, но было
что-то и другое — хорошее и важное. Это в совершенно спокойном состоя­
нии подтверждение своего прежнего отказа сразу уничтожило в душе Не­
хлюдова все его сомнения и вернуло его к прежнему серьезному, торже­
ственному и умиленному состоянию» (т. 32, стр. 195).
Отказ Масловой не отделил, а приблизил к ней Нехлюдова. Теперь
уже его судьба окончательно подчинялась судьбе Масловой, тогда как при
другом исходе дела ее судьба должна была подчиниться его судьбе. Решив
заботиться о Масловой и людях ей подобных, Нехлюдов еще крепче свя­
зал свою жизнь с жизнью угнетенных и бесправных людей.
Для того чтобы видеться с Масловой, Нехлюдову нужно было встре­
чаться с представителями власти, добиваться от них разрешения на эти
свидания, которые сделались для него необходимыми. Нехлюдову откры­
лись новые стороны действительности, его сознание вплотную столкнулось
и с миром осужденных и с бюрократическим миром, который вершил судь­
бами страны. Вопрос об отношении к политическому и государственному
строю царской России должен был возникнуть перед Нехлюдовым в ре­
зультате его наблюдений как над заключенными, так и над представите­
лями губернских, а затем и столичных властей.
Вторая часть романа открывается сценами, рисующими пребывание
Нехлюдова в деревне, его встречи с крестьянами принадлежащих ему
деревень.
Нехлюдов, решивший так или иначе соединить свою судьбу с кругом
Катюши Масловой, должен был сделать шаги в направлении разрыва
со своим прежним кругом. Ему предстояло отказаться от своих поме-


588

Л. ТОЛСТОЙ

щичьих прав, и он это делает, всё время испытывая колебания и преодо­
левая их.
Нехлюдов всматривается в народную жизнь и видит в ней многое та­
кое, чего раньше не мог заметить. Описание его поездки в деревню, напо­
миная «Утро помещика», показывает, насколько серьезно изменились
взгляды Толстого на народ. В этом отношении показательна сцена «сло­
весного турнира» между управляющим немцем и крестьянином:
«— А ты научись уважать чужую собственность, — сказал управ­
ляющий.
«— Да мы разве не уважаем тебя? — сказал старик. — Нам тебя
нельзя не уважать, потому мы у тебя в руках; ты из нас веревки вьёшь.
«— Ну, брат, вас не обидишь; вы бы не обидели.
«— Как же, обидишь! Разбил мне летось морду, так и осталось.
С богатыми не судись, видно.
«— А ты делай по закону» (т. 32, стр. 205).
Определяя смысл спора, Толстой пишет далее:
«Очевидно, шел словесный турнир, в котором участвующие не пони­
мали хорошенько, зачем и что они говорят. Заметно было только с одной
стороны сдерживаемое страхом озлобление, с другой — сознание своего
превосходства и власти» (там же).
Во второй части романа, как и в первой, главенствующее место в по­
вествовании принадлежит Нехлюдову, хотя сама по себе его судьба Тол­
стого уже интересует сравнительно мало. Конечно, в плане развития сю­
жета поездка Нехлюдова в деревню подчинена эволюции его личности, но
деревенские сцены очень мало дают нового в этом смысле. Их основное
назначение — показать деревню с позиции идеолога патриархального
крестьянства. Договорившись обо всем с крестьянами, Нехлюдов уезжает
в Петербург. Сюжетно эта поездка оправдана желанием Нехлюдова до­
биться отмены несправедливого приговора в отношении Масловой.
Смысловое назначение петербургских сцен — разоблачить столичную бю­
рократию.
Принципы сюжетного и композиционного построения «Воскресения»
чрезвычайно своеобразны. Отправным пунктом в построении романа
являются личные судьбы главных героев — Нехлюдова и Масловой. Од­
нако сюжетная основа романа, всё время сохраняя линию личных судеб
Нехлюдова и Масловой, в своем движении расширяется и расширяется,
повествование охватывает всё новые и новые стороны действительности,
включает всё новую и новую проблематику, вплоть до проблем, связанных
с общественным и государственным устройством в стране.
Проблема взаимоотношения характера и среды, непосредственно его
окружающей, в «Воскресении» отчасти перерастает, а отчасти сливается
с проблемой взаимоотношения человека, а затем народа с государственной
властью. Люди из народа, с их великолепными духовными и нравствен­
ными качествами, в их тягостном экономическом положении были широко
представлены и в прежних романах Толстого. В «Воскресении» центр по­
вествования перемещается на судьбы этих простых людей, причем в своем
последнем романе Толстой ставит проблему не только экономического, но
и правового положения народа, и судьбу Масловой он берет лишь как по­
казательный пример, как единицу бесчисленной человеческой массы.
Отправляясь в Петербург, Нехлюдов надеется добиться изменения
участи Масловой и многих других, но все его надежды терпят крах. В Пе­
тербурге ему открылась картина «ужасных историй царствующего зла»,
окончательно уяснился вопрос об истинном отношении власти к народу:


Л. ТОЛСТОЙ

589

«... в душе Нехлюдова не
было больше дающей отдых
Эй
темноты незнания. Всё было
ясно. Ясно было, что всё то, что
считается важным и хорошим,
всё это ничтожно или гадко, и
что весь этот блеск, вся эта
роскошь прикрывает преступле­
ния старые, всем привычные,
не только не наказуемые, но
торжествующие и изукрашен­
ные всею тою прелестью, кото­
рую только могут придумать
люди» (т. 32, стр. 304).
Не добившись изменения
судьбы
Катюши,
Нехлюдов
оказался перед необходимостью
приблизить свою собственную
судьбу к судьбе Масловой и
того мира, в котором она жила.
Во второй половине вто­
рой части романа Нехлюдов
значительно углубляет и рас­
ширяет свое знакомство с за­
ключенными, готовится последо­
вать за ними в Сибирь. Его
убеждение в бесчеловечном от­
ношении властей к народу
«Воскресение». Катюша Маслова на суде.
окончательно закрепляется дву­
С рисунка Л. О. Пастернака. 1899.
мя случаями смерти арестован­
ных.
Если во второй части, преимущественно в петербургских сценах, Тол­
стой показывает действительное отношение власти к народу, то в третьей
он попытался рассмотреть истинные взгляды народа на власть дворянства
и буржуазии. Эта власть не только не заботится об изменении участи
угнетенного народа, но стремится всячески усилить это угнетение. Следо­
вательно, народ сам должен позаботиться об изменении своей участи.
Изображая отношения Нехлюдова к революционерам, Толстой фак­
тически оправдывает их отрицание существующего порядка вещей и согла­
шается с ними в требовании нового общественно-экономического устрой­
ства. Но оправдывая революционеров в одном отношении, Толстой осу­
ждает их в другом: революционную борьбу он объявляет заблуждением,
утверждая, что единственным средством достижения правильной органи­
зации общества является проповедь нравственного самоусовершенствова­
ния каждого человека в отдельности.
В третьей части романа, где перед Толстым встала задача формули­
рования идеала народа, в наибольшей степени обнаружилась слабость его
идеологических позиций.
Нехлюдов начинает сближаться с революционерами в тот момент,
когда он, хорошо зная положение народа и отношение к народу властей,
мог во многом оправдать революционеров. Отношение Нехлюдова к рево­
люционерам выразилось в том, что по его просьбе Маслова была переве­
дена из отделения уголовных в отделение политических; он был уже уве-


590

Л. ТОЛСТОЙ

Л. Н Толстой среди крестьян. Картина Н. П. Богданова-Бельского.
1914 (?).

рен, что среда политических окажет на нее благотворное влияние. Затем
последовало сближение и самого Нехлюдова с политическими.
Все эти эпизоды введены в роман в последней его редакции. В более
ранних редакциях их не было. Даже в редакции 1895 года Нехлюдов
женится на Катюше Масловой, приговоренной к каторжным работам,
уезжает вместе с ней в Сибирь, откуда они бегут за границу. При даль­
нейшей работе над романом Толстой значительно углубил образ Катюши.
В окончательном тексте подчеркнута ее непримиримость к Нехлюдову как
представителю враждебного класса и в то же время показано, как про­
исходит ее «воскресение» под влиянием революционеров, в первую очередь
Симонсона. Последний момент свидетельствует, хотел этого Толстой или
не хотел, о признании им благотворного воздействия революционной идео­
логии на забитые и отсталые массы.
В «Воскресении» отражены те кричащие противоречия во взглядах и
в позиции Толстого, о которых говорится в статьях Ленина: «Толстой от­
разил накипевшую ненависть, созревшее стремление к лучшему, желание


Л. ТОЛСТОЙ

591

Л. Н. Толстой на про1улке в Ясной Поляне. Фотография. 1908.

избавиться от прошлого, — и незрелость мечтательности, политической не­
воспитанности, революционной мягкотелости. Историко-экономические
условия объясняют и необходимость возникновения революционной борьбы
масс и неподготовленность их к борьбе, толстовское непротивление злу,
бывшее серьезнейшей причиной поражения первой революционной кам­
пании».1
Противоречия, о которых здесь идет речь, наиболее ощутимы в образе
Нехлюдова. Поняв, что современный ему общественный и государственный
строй в своей основе и во всех своих проявлениях глубоко несправедлив,
Нехлюдов направляет свои усилия не на борьбу с ним, а на то, чтобы усо­
вершенствовать свой собственный духовный мир. Он старался себя уве­
рить в том, что всё остальное изменится само собой. Образ Нехлюдова
связан с толстовской проповедью непротивления злу насилием.
Роман заканчивается сценой чтения Нехлюдовым евангелия. Еван­
гельский текст как бы примиряет его с общественным злом, которое он
уже видел с такой ясностью. Сцена эта была резко осуждена передовыми
людьми того времени, в частности Чеховым.
Над последней редакцией романа Толстой работал в обстановке бур­
ного общественного подъема в России. Это был конец 90-х годов, время,
когда Горький приступал к созданию такого произведения, как «Фома
Гордеев».
Толстой хотел откликнуться своим романом на то, что делалось
в жизни. Он стремился сделать главными героями романа простых людей,
понимая, что «они — предмет, они положительное» (т. 53, стр. 69).
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 185.


592

Л. ТОЛСТОЙ

Что касается представителей господствующих классов, то они, по
Толстому, — «тень», «отрицательное» (там же).
«Воскресение» было напечатано в журнале «Нива» за 1899 год с боль­
шим числом цензурных изъятий и изменений.
В таком же изуродованном виде вышел роман и отдельным изданием
в 1900 году в Петербурге. В том же году В. Г. Чертков выпустил бесцен­
зурное издание романа в Англии.
Критический пафос реализма Толстого в «Воскресении» достиг выс­
шей ступени своего развития. Образ центрального героя, как мы видели,
строится здесь на основе новых принципов, подчиненных задаче обличения
господствующих классов, общественного и государственного строя, который
стоял на защите их интересов. Структура произведения также служит ре­
шению указанной задачи. Существенно обогатились в «Воскресении» прин­
ципы изображения народа и его представителей, принципы изображения
господствующих классов. Одна из особенностей реализма «Воскресения»
та, что конфликт, лежащий в основе прежних произведений Толстого,—
конфликт лучшего представителя дворянства с окружающей средой, —
в последнем его романе оттесняется на задний план, а на центральное
место выдвигается конфликт бесправного и угнетенного человека, а затем
и всего народа с эксплуататорским строем.
Характерной чертой реализма «Воскресения» является публицисти­
ческая тенденция. В последнем своем романе Толстой как бы принимает
на себя функции защитника многомиллионных крестьянских масс и обви­
нителя тех, по вине кого эти массы обречены на рабство и нищету.
Именно потому, что Толстой говорит от имени народа, он считает своей
прямой обязанностью вмешиваться в описываемые события, давать им
прямые социальные оценки.
«Воскресение» — роман с ярко выраженной тенденцией. В связи
с этим и художественные средства его имеют резко оценочный характер.
В литературе уже отмечалось бросающееся в глаза различие в сценах
пробуждения Стивы Облонского и Дмитрия Нехлюдова. Описание бар­
ской обстановки кабинета Стивы не включает в себя оценочного момента.
Напротив, в описании барской обстановки Дмитрия Нехлюдова оценочный
момент играет главную роль: каждая деталь этой обстановки обличает
Нехлюдова как человека, живущего за счет народа, его труда.
В «Воскресении» Толстой широко пользуется средствами сатиры, ко­
торая по самой своей художественной природе активно направлена против
отрицательных явлений действительности.
Роман «Воскресение» — крупнейшее достижение не только Толстого,
но и всей литературы критического реализма. Развивая ее принципы с по­
зиций защитника интересов многомиллионного патриархального кресть­
янства в обстановке бурного общественного подъема, когда на сцену вы­
ступил пролетариат, Толстой в романе «Воскресение», особенно в послед­
ней его части, выдвинул — хотел он этого или не хотел — тему революции
как центральную для русской литературы на грани XIX—XX веков.

19
Период работы над «Воскресением» отмечен напряженным интересом
Толстого к теоретическим вопросам искусства. Именно в 90-е и начале
900-х годов Толстой создает все свои значительные произведения на эту
тему: предисловие к сочинениям Ги де Мопассана (1893—1894), преди-


Л. ТОЛСТОЙ

593

ft

Л. Н. Толстой в деревне Ясная Поляна. Фотография. 1908.

словие к «Крестьянским рассказам» С. Т. Семенова (1894), трактат «Что
такое искусство?» (1897—1898), предисловие к роману Вильгельма фон
Поленца «Крестьянин» (1901), статью «О Шекспире и о драме»
(1903—1904).
Разработка Толстым общих вопросов искусства и литературы явилась
прежде всего обобщением многолетнего опыта великого писателя-реалиста,
и в этом отношении его теоретические статьи, вместе с многочисленными
высказываниями в дневниках, письмах и устных беседах, представляют
исключительный интерес. С другой стороны, острое желание Толстого вы­
ступить открыто с изложением своих взглядов на искусство было вызвано,
безусловно, стремлением писателя утвердить то понимание задач искус­
ства, к которому он пришел в результате пережитого им идейного перелома,
перехода на позиции крестьянства. Не случайно так резко противо­
поставлял сам Толстой свое отношение к писательскому труду раньше и
теперь, после перелома в мировоззрении. В дневнике 1891 года он записал:
«Первые, прежние мои романы были бессознательное творчество. С Анны
Карениной, кажется больше 10 лет, я расчленял, разделял, анализировал;
теперь я знаю что что и могу все смешать опять и работать в этом сме­
шанном» (т. 52, стр. 6).
Принципы воинствующего реализма, требование от искусства служить
интересам народа — эти основополагающие черты своей художественной
практики Толстой выдвигает и в качестве основных положений эстетики.
С этой точки зрения он беспощадно критикует «господское искусство»,
оторванное от народа, принявшее в конце XIX и начале XX века уродли­
вые формы декадентства и натурализма.
Демократический подъем в среде широких народных масс и явное
разложение буржуазного искусства усилили интерес Толстого в 90-е и
900-е годы к общим вопросам искусства.
Чаяния многомиллионных масс русского крестьянства, обреченных
в условиях полицейско-самодержавного строя царской России на беспро­
светную темноту и невежество, отразились в мечте Толстого о народном
искусстве, в его страстной критике «лжеискусства», являющегося праздной


594

л. толстой

забавой эксплуататорских классов, оправдывающего их привилегированное
положение. Но именно оттого, что Толстой выражал настроения патриар­
хального крестьянства, столь противоречивой была его эстетическая по­
зиция. Утверждение народного искусства и отрицание образцов классиче­
ского наследия, якобы ненужных народу; резкая критика безнравствен­
ных декадентских и натуралистических писаний, утверждение высокого
воспитательного влияния искусства и провозглашение в качестве высшего
этического критерия истин христианской религии; страстная борьба за
художественное мастерство, ясность, простоту и красоту художественной
формы и высокая оценка «общедоступных» примитивов — таковы крича­
щие противоречия эстетической программы Толстого, нашедшие воплоще­
ние во всех его статьях по вопросам литературы и искусства.
Толстой выдвинул и обосновал чрезвычайно важное положение о том,
что произведение искусства только тогда хорошо, когда значительно и
ново его содержание, совершенна художественная форма и когда худож­
ник создает свое произведение «из внутренней потребности», т. е. «вполне
правдиво» (т. 30, стр. 213). Эта мысль высказывалась Толстым в разных
формах множество раз, наиболее полно сформулирована она в предисло­
вии к «Крестьянским рассказам» С. Т. Семенова: «Я давно уже составил
себе правило судить о всяком художественном произведении с трех сто­
рон: 1) со стороны содержания — насколько важно и нужно для людей то,
что с новой стороны открывается художником, потому что всякое произве­
дение тогда только произведение искусства, когда оно открывает новую
сторону жизни; 2) насколько хороша, красива, соответственна содержа­
нию форма произведения и 3) насколько искренно отношение художника
к своему предмету, т. е. насколько он верит в то, что он изображает»
(т. 29, стр. 213).
Особо следует остановиться на последнем из этих положений с тем,
чтобы выяснить, что же разумел Толстой под «искренностью» художника.
Это необходимо тем более, что в том же предисловии к рассказам
С. Т. Семенова Толстой назвал это условие «самым важным в художе­
ственном произведении».
Прежде всего приходится подчеркнуть, что Толстой не мыслил под­
линного произведения искусства без того, чтобы оно не удовлетворяло
всем трем условиям. Порицая защитников бездарных, антихудожествен­
ных произведений, теорию «искусства для искусства», он вместе с тем бес­
пощадно отвергал и тех, кто «искренность» выставлял единственным кри­
терием искусства. В статье «Об искусстве», характеризуя три «ложные
теории искусства», Толстой писал: «Третья признает, что всё дело в за­
душевности, в правдивости, что, как бы ни ничтожно было содержание и
несовершенна форма, тэлько бы художник любил то, что он выражает,
произведение будет художественно. Эта теория называется теорией реа­
лизма» (т. 30, стр. 214). Под «реализмом» здесь имеется в виду несо­
мненно натурализм, столь распространившийся в конце прошлого века на
Западе, а также нашедший своих эпигонов и в русской литературе.
В понимании самого Толстого слово «искренность», «правдивость»
применительно к произведениям искусства означало нечто, совершенно
противоположное точному, буквальному копированию действительности.
Известно, с каким сарказмом ополчился он на представителей натурализма.
Высмеивая натуралистов, видевших в «списывании с натуры» назначение
искусства, Толстой говорил: «Идет мужик — опишут мужика, лежит
свинья — ее опишут и т. д. Но разве это искусство? А где же одухотво­
ряющая мысль, делающая бессмертными истинно великие произведения


Л. ТОЛСТОЙ

595

человеческого ума и сердца...
И как легко дается это писа­
ние „с натуры“ I Набил себе
руку — и валяй!».1
По Толстому, «искрен­
ность» произведения выра­
жается именно в том, что оно
бывает проникнуто «одухо­
творяющей» его мыслью и
чувством, дорогими худож­
нику, определяющими его
оценку изображаемого. Осо­
бенно ясно такое понимание
Толстым «искренности» вы­
является в его предисловии
к сочинениям Мопассана.
Следует оговориться, что
для Толстого как писателя
была всегда особенно важна
этическая оценка изображае­
мых художником лиц и собы­
тий. В этом отношении он
следовал в русле традиций
всей русской литературы, ко­
торая справедливо называ­
лась «совестью» русского об­
щества. Однако в творчестве
A. Н. Толстой среди крестьян и рабочих.
Толстого эта связь эстетики
Фотография. 1909.
и этики выражена особенно
ярко. Недаром Н. Г. Чернышевский говорил о «чистоте нравственного
чувства» как отличительной черте писательского облика Толстого, спра­
ведливо предугадывая, что она останется существенной особенностью
таланта Толстого, какие бы новые черты ни выявились в нем при даль­
нейшем развитии. Именно поэтому для Толстого «одухотворяющие» про­
изведение мысль и чувство были выражением нравственного отношения
художника к тому, что он изображает, любви к тому, что «добро», и от­
вращения к тому, что «зло». «Единство самобытного нравственного отно­
шения автора к предмету» является, по мысли Толстого, тем «цементом,
который связывает всякое художественное произведение в одно целое и
оттого производит иллюзию отражения жизни» (т. 30, стр. 18—19).
Так, оценивая произведения Мопассана, Толстой показывает, как От­
сутствие правильного, т. е. нравственного, отношения автора к предмету
уничтожает искренность и правдивость произведения, делает его «лож­
ным». Субъективно Мопассан, по словам Толстого, обладал «искрен­
ностью, т. е. не притворялся, что любит или ненавидит, а точно любил
и ненавидел то, что описывал». Однако он не знал «различия между
добром и злом, он любил и изображал то, чего не надо было любить и
изображать, и не любил, и не изображал того, что надо было любить
и изображать» (т. 30, стр. 4—5). Именно поэтому в рассказе Мопассана
«Поездка за город» самое событие описано ложно, потому что «описана
только одна самая ничтожная сторона предмета: удовольствие, полученное
1 «Литературное наследство», кн. 37—38, стр. 422.


596

Л. ТОЛСТОЙ

йегодяями» (т. 30, стр. 5). Подобным образом в «Истории деревенской
служанки» Мопассан, «очевидно, видит во всех тех рабочих людях, кото­
рых он описывает, только животных... и потому от описания его полу­
чается неполное, искусственное впечатление» (там же).
И далее Толстой развивает мысль о том, что нельзя «верить» таким
произведениям, в которых народ изображается в виде тупых, разврат­
ных животных, что, таким образом, объективно эти произведения не­
искренни, они лишены одухотворяющей мысли и чувства. Читатель
только тогда верит в то, что изображено писателем, если «автор знает,
кого надо любить, кого ненавидеть» (т. 30, стр. 19). Подлинно «искрен­
нее» отношение Мопассана к изображаемым лицам и событиям Толстой
видит в тех его произведениях, где присутствует «правильная», нравствен­
ная оценка их^в романе «Жизнь» и большинстве рассказов. Напротив, «на
всех романах Мопассана, начиная с „Bel ami“ («Милый друг»), уже ле­
жит... печать поспешности и, главное, выдуманности» (т. 30, стр. 11).
По убеждению Толстого, в последних романах Мопассана снижается и
реализм, и художественность.
Так проблема «искренности» связывалась в эстетике Толстого с во­
просом о правде в искусстве, его нравственном воздействии, о совершен­
стве художественной формы.
В той же статье Толстой определяет основное свойство художествен­
ного таланта — умение видеть вещи в их сущности. «Художник только
потому и художник, что он видит предметы не так, как он хочет их видеть,
а так, как они есть» (т. 30, стр. 20). Таким талантом обладал Мопассан.
Но талант этот был, по мнению Толстого, ограничен теми ложными пред­
ставлениями о назначении искусства, которые господствовали в окружав­
шей писателя литературной среде.
Мысль о разлагающем влиянии на искусство декадентских теорий,
затронутая в предисловии к сочинениям Мопассана, становится основной
в трактате «Что такое искусство?». Резко критикуя в трактате декадент­
ство и натурализм, Толстой развернул свою положительную программу
искусства. Предметом искусства он провозгласил простые, естественные,
истинно человеческие чувства простых людей труда, а целью искусства —
служение интересам народа.
Здесь содержится и едкая критика Толстым теорий «беспристраст­
ного» искусства, которые прикрывают этой лицемерной маской оправдание
бессодержательных произведений, служащих игрушкой для удовлетворе­
ния пресыщенных вкусов «господ». Толстой выдвигает свое требование
активного, а не безлично-созерцательного отношения к жизни.
Высмеивая извращенность художественной формы в произведениях
декадентов, Толстой утверждает простоту, доступность как необходимое
условие того, чтобы искусство удовлетворяло своему подлинному назначе­
нию — быть одним из средств общения людей между собой. «Наше утон­
ченное, развращенное искусство могло возникнуть только на рабстве на­
родных масс и может продолжаться только до тех пор, пока будет
рабство» — исходя из этого тезиса, Толстой строит свою программу под­
линного, истинного искусства, искусства будущего. В одной из последних
глав трактата, посвященной искусству будущего, Толстой утверждает,
что в новых условиях жизни «художниками, производящими искусство,
будут тоже не так, как теперь, только те редкие, выбранные из малой
части всего народа, люди богатых классов или близких к ним, а все те
даровитые люди из всего народа, которые окажутся способными и склон­
ными к художественной деятельности» (т. 30, стр. 180).


Л. ТОЛСТОЙ

597

В мечтах Толстого об
искусстве будущего народ
должен был стать и творцом,
и ценителем искусства.
"FAMINE OU NOS FAMINE.“ ’ рас Ыи, Tolstoy.
; 20 Ff. ; Ю < 4L
Но именно оттого, что
с понятием «народ» писатель
соединял главным образом
представление о патриархаль­
ном крестьянстве, его опре­
деление подлинного искус­
ства было крайне противоре­
чиво и во многом ограничено.
По мнению Толстого,
«признаки истинного искус­
ства — новое, ясное и искрен­
нее, доброе». «... искусство
нашего времени... должно
соединять всех людей, — пи­
шет он з трактате „Что та­
кое искусство
— Соеди­
няют же всех людей только
f'tiricigb, Essex. England.
два рода чувств: чувства,
вытекающие из сознания сыновности богу и братства
людей, и чувства самые про­
стые — житейские, но такие,
которые доступны всем без
исключения людям, как чув­
ства веселья, умиления, бод­
«Голод или не голод 1898 года?».
Титульный лист.
рости, спокойствия и т п.
Только эти два рода чувств
составляют предмет хорошего по содержанию искусства нашего времени»
(т. 30, стр. 158).
Упадок искусства от его разрыва с народом Толстой объясняет как
упадок от разрыва с религиозным сознанием.
Чтобы искусство распространилось на наибольшее число людей, необ­
ходимо, полагает Толстой, чтобы целью искусства стало «добро», едине­
ние на основе христианского миропонимания. «Искусство истинное только
тогда, когда совпадет внутренне стремление с сознанием исполнения дела
божия», — записал Толстой в дневнике 1894 года и повторил эту же
мысль в трактате «Что такое искусство?»: «Всегда, во всякое время и
во всяком человеческом обществе есть общее всем людям этого общества
религиозное сознание того, что хорошо и что дурно, и это-то религиозное
сознание и определяет достоинство чувств, передаваемых искусством»
(т. 30, стр. 69).
Утверждая, что произведение только тогда хорошо, когда писатель
любит в нем «главную основную мысль» и когда произведение имеет
«нечто вроде фокуса, т. е. чего-то такого, к чему сходятся все лучи или от
чего исходят»,1 «в зависимости от которого развиваются лица, характеры,
события», Толстой пытается обосновать мысль о религиозно-нравственном
отношении автора к изображаемому, как «фокусе» произведения.
1 А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, I, М., 1922, стр. 38.


598

Л. ТОЛСТОЙ

Религиозные заблуждения отсталого, забитого русского крестьянина
предопределили, таким образом, слабость не только социально-этических,
но и эстетических взглядов Толстого, отрицание им, исходя из ложной
идеи о необходимости христианского искусства, классического наследства
(в том числе произведений Шекспира) и, с другой стороны, неумеренное
восхваление произведений более слабых художественно, но зато проник­
нутых «христианским» отношением к жизни.
Однако при всей противоречивости эстетических взглядов Толстого
в его статьях об искусстве много положений, которые составляют неотъ­
емлемую основу эстетики реализма. Именно они сближают Толстого
с передовыми деятелями и теоретиками искусства и литературы его вре­
мени, в частности с революционными демократами. Именно они, являясь
обобщением опыта критического реализма, творчески воспринимаются в но­
вых исторических условиях писателями современности.

20
Основной пафос произведений, созданных Толстым накануне револю­
ции 1905 года, — борьба с самодержавным деспотизмом, всеми порядками
помещичье-буржуазной России, с одной стороны, и утверждение деятель­
ной жизни во всех ее бесчисленных проявлениях, даже если она порой и
противоречила религиозно-нравственному учению Толстого, в основе своей
пассивному и аскетическому, — с другой. Наибольший интерес в этом
плане представляют, помимо «Воскресения», повести «Отец Сергий»,
«Хаджи-Мурат» и пьеса «Живой труп».
Тема «Отца Сергия», над которым Толстой работал в 1890, 1891, 1895
и 1898 годах, сюжетно не связанная с «Воскресением», связана с ним
идейно. Мысль о губительности испепеляющей человека стихии чувствен­
ной любви, не согретой духовной близостью, развитая в «Крейцеровой
сонате», «Дьяволе», «Воскресении», сочетается в «Отце Сергии» с темой
о борьбе со «славой людской». Характерно, что развита эта тема на
истории жизни монаха, «сподвижника». Пафос повести — в страстной
критике ухода от жизни, монастырского затворничества.
В дневнике 1889 года Толстой записал: «Да, монашеская жизнь имеет
много хорошего: главное то, что устранены соблазны и занято время без­
вредными молитвами. Это прекрасно, но отчего бы не занять время трудом
прокормления себя и других, свойственным человеку» (т. 50, стр. 195).
Ту же мысль, но еще в более заостренной форме Толстой развил в днев­
нике 28 февраля 1890 года, давая характеристику оптинских старцев: «Горе
их, что они живут чужим трудом. Это святые, воспитанные рабством»
(т. 51, стр. 23).
С большой любовью рисуя в повести «Отец Сергий» замечательно
сильную личность Касатского, Толстой разоблачает идею монастырского
«жития», ухода от жизни под предлогом спасения от соблазнов: соблазны
остаются, приобретая особенно уродливые, неестественные формы.
Верный своему религиозно-нравственному учению, Толстой в конце
повести заставляет принять это учение и отца Сергия, «просветленного»
и умиленного примером покорной Пашеньки. Жизнь Пашеньки, несмотря
на ряд присутствующих в описании ее глубоко реалистических подробно­
стей, изображена нарочито тенденциозно. Смирение и покорность, харак­
теризующие ее, превращены Толстым в философию жизни; правильная
мысль — о недопустимости запираться в монастырских стенах, а жить
с людьми и для людей оборачивается в конце повести проповедью


Л. ТОЛСТОЙ

599

смирения, непротивленства. На пути христиански деятельной любви к лю­
дям, на пути смирения и покорности писатель заставляет отца Сергия
найти «истинного бога». Но конец повести, где представлен преображен­
ный Сергий — странник именем христовым, вял и мало выразителен.
Силу и смысл повести составляет не этот юродивый конец, а страст­
ное разоблачение лжи монастырской жизни, и в этическом плане, и осо­
бенно в социальном — разоблачение паразитического,
наполненного
самыми мирскими, корыстными интересами существования. В этом раз­
облачении «святых, воспитанных рабством», состоит сила Толстого, пре­
имущество его повести перед соответствующими страницами «Братьев
Карамазовых» Ф. М. Достоевского, который с восхищением, как идеал,
живописует религиозное спокойствие старца Зосимы.1
В повести много автобиографических моментов, особенно там, где го­
ворится о сомнениях отца Сергия в боге.
В этих описаниях явно чувствуются сомнения самого писателя, о ко­
торых Горький с изумительным проникновением в сущность «веры» Тол­
стого писал: «Мысль, которая, заметно, чаще других точит его сердце, —
мысль о боге. Иногда кажется, что это и не мысль, а напряженное сопро­
тивление чему-то, что он чувствует над собою. Он говорит об этом
меньше, чем хотел бы, но думает — всегда. . .
«С богом у него очень неопределенные отношения, но иногда они на­
поминают мне отношения „двух медведей в одной берлоге“».2
Действительно, в дневниках Толстого можно найти мысли, которых
он «боится», узнать о моментах, когда оказываются недействительными те
«духовные лекарства», которые заготовлены в его «аптеке». Подобно Сер­
гию, Толстой отметил в дневнике 26 декабря 1901 года: «Одно полное
спасение была бы любовь к бессмертному, к богу. Возможна ли
она?» (т. 54, стр. 116), а 2 февраля 1904 года признавался себе: «...как
трудно жить религиозно, т. е. для бога, независимо от своих склонностей
и славы людской» (т. 55, стр. 12).
И хотя Толстой заставляет Сергия в конце повести сделаться «тол­
стовцем», самый призыв вернуться к жизни, делать в ней свое дело несо­
мненно отражает атмосферу общественного возбуждения в период подго­
товки первой русской революции.
Еще больший интерес для раскрытия творческой эволюции писателя
накануне первой русской революции представляет драма «Живой труп».
Как известно, основой сюжета драмы послужили обстоятельства су­
дебного дела супругов Гимер, сообщенные Толстому в 1897 году предсе­
дателем Московского окружного суда Н. В. Давыдовым. Тогда же у Тол­
стого возникло желание написать драму, но к самой работе он приступил
лишь в начале 1900 года и, не завершив ее, оставил в октябре того же
года.
Самыми привлекательными чертами рисует писатель героя драмы
Федора Протасова, ему поручает высказать свои собственные взгляды,
обличающие буржуазное государство, суд, семейные отношения. Пассив­
ный, не способный к активному делу человек, пьяница, кутила, из-за своей
слабости разбивающий семью, наделен самыми привлекательными чер­
тами потому, что в нем жива «совесть», не позволяющая ему служить,
1 Любопытно, что и Толстой, и Достоевский свое знание монастырской жизни по­
черпнули из одного источника: посещения Оптиной пустыни и бесед с жившим там
старцем Амвросием.
2М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 14, Гослитиздат, М.,
1951, стр. 253, 261.


600

л. ТОЛСТОЙ

участвовать в комедии бракоразводного процесса, потому что ему «стыдно,
всё стыдно» и он понимает, что всё «не то».
Тема любви, семейных отношений переводится в «Живом трупе»
в плоскость вопроса о несправедливом общественном строе. Любовь поэти­
ческая, чистая, отношения, которых «не стыдно», могут быть лишь с цы­
ганкой Машей, бедной и безразлично относящейся к богатству, но всей
душой отдающейся своему свободному, искреннему чувству.
Эта социальная постановка проблемы нравственного, характерная для
творчества позднего Толстого, заставила писателя оправдать Протасова,
который «не дурной, а напротив, удивительный человек, несмотря на его
слабости». Он добр, ласков со всеми, но «лгать и делать все эти гадости»
не может, не может «служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость,
в которой живешь», ему было это «противно». «Разрушать эту пакость»
он не может, потому что «для этого надо быть героем», а он — не герой.
Остается третье: «Забыться — пить, гулять, петь», что он и делает. И по
мнению писателя, лучше это «третье», чем превратиться в бездушную ма­
шину, получающую «20 числа по двугривенному за пакость», или даже
в «честного, твердого, воздержного и просто добродетельного» Виктора
Каренина. Толстой оправдывает Федю, несмотря на его пьянство и «бес­
путства».
Конфликт Феди Протасова с официальными установлениями закона
и церкви напоминает драму Анны Карениной.
Подобно Анне, Федор Протасов разрушает семью, много раз говорит,
что он никудышный, падший, гадкий человек (Анна про себя: «Я гадкая,
преступная женщина»), и в то же время он, как и Анна, «всех обворо­
жил»; как Анна, он не выносит лжи, среди которой способны жить окру­
жающие его; и, наконец, как Анна, кончает жизнь самоубийством. Виктор
Каренин в свою очередь напоминает некоторыми чертами Алексея
Александровича Каренина: высокое служебное положение, покойная хо­
лодность чувств, приверженность религиозным основам официальной
церкви, служебная честность.
Толстой-моралист привнес и в сюжет, и в развязку своей драмы ти­
пичные для его поздних произведений черты: Федя в конце испытывает
«просветление», радостное чувство от сознания того, что, убив себя, сде­
лал добро другим: Лизе и Каренину (этого мотива нет в «Анне Каре­
ниной»), но, как и в романе, самоубийство Феди звучит приговором строю,
в котором доброму, нравственно требовательному, правдивому человеку
нет места. В «Живом трупе» социальный конфликт еще более резко за­
острен: Федя, в отличие от Анны, выступает открыто и прямо с гневным
обличением социальных порядков. Писатель оправдывает Федю, потому
что он, хоть и пассивно (по Толстому, это самое лучшее), но протестует
против социальной несправедливости и лжи. Именно поэтому нравствен­
ные симпатии писателя всецело принадлежат разрушающему семью Феде,
хотя он, как и другие герои произведений, созданных Толстым накануне
и в период первой русской революции, своим поведением и нарушает
догму толстовского учения.
Не менее удивительным на первый взгляд, чем оправдание в «Живом
трупе» Феди Протасова, является полное самого глубокого сочувствия
изображение в повести «Хаджи-Мурат» (1896—1904) горца ХаджиМурата, с его непреклонной жизнестойкостью и активностью борца, всеми
средствами и преимущественно «насилием» отстаивающего свою жизнь.
Верный исторической правде, Толстой не изображает Хаджи-Мурата
народным героем: он показывает в повести, что в своей борьбе с русскими,


Л. ТОЛСТОЙ

601

а потом Шамилем Хаджи-Мурат руководствовался личными интересами:
властолюбием, слепой жаждой мести, корыстью. Однако писателя интере­
сует больше другая сторона в личности Хаджи-Мурата — его незаурядные
человеческие качества: жажда жизни, смелость, решительность, предприим­
чивость, глубокая любовь к семье, детская непосредственность и добро­
душие, соединенные с гордым сознанием своего достоинства. Подлинным
возвеличением жизненной энергии и силы является изображение смерти
Хаджи-Мурата, перекликающееся с изумительной песней о джигите Гамзате и с поэтическим описанием красоты и мощи никому не покоряющегося
татарника-репья. Пафос утверждения жизни, деятельности, борьбы «до
последнего» проходит через всю повесть, составляя основу ее оптимисти­
ческого звучания. В «Хаджи-Мурате», как и во всех произведениях Тол­
стого позднего периода, резко очерчены два противопоставленные друг
другу лагеря: народ, русские солдаты и горцы, с одной стороны, и деспоты
Николай I и Шамиль с их окружением, — с другой.
Горячее сочувствие народным страданиям, ненависть к угнетателям
народа, художественное чутье гениального писателя позволили Толстому
понять и изобразить в «Хаджи-Мурате» историческую правду, вопреки
всем официальным историографам, сочинениями которых пользовался
писатель при работе над повестью: «собачья жизнь» крепостных слуг,
смерть Авдеева, разоренные аулы, гибель Хаджи-Мурата — звенья одной
цепи, узел которой — в оловянных глазах Николая I, его самодержавном
деспотизме и деспотических устремлениях Шамиля, который из личных,
корыстных интересов разжигает ненависть горцев к русским. Писатель
соблюдает историческую и социальную правду, когда изображает Ни­
колая I и Шамиля как порождение одного явления — феодального деспо­
тизма. Главы повести, посвященные Николаю и Шамилю, построены на
резко обличительном сопоставлении этих двух деспотов, с которых сры­
ваются «все и всяческие маски». Толстой нарочито подчеркивает сходство
Николая и Шамиля: показное величие и внутреннее ничтожество, желание
представиться аскетом и совершенная моральная распущенность, игра
в великодушие и потрясающая жестокость.
В резком противоречии с духом своего религиозно-нравственного учения,
по которому деспотов, виновников всех страданий, испытываемых людьми,
можно и должно «жалеть» (т. 53, стр. 179), относясь к ним как к заблуд­
шим братьям, Толстой в своей творческой практике, в повести «ХаджиМурат» в частности, обличает жестокость, тупоумное самодовольство,
лживость Николая и Шамиля, не пробуждая к ним никакой жалости.
Толстой показывает в «Хаджи-Мурате», как огнем и мечом насаж­
дался среди народов Кавказа мюридизм, разжигалась ненависть к рус­
ским. Коварством и убийством добился власти над Аварией Гамзат.
Выразительной поговоркой характеризует его действия Хаджи-Мурат:
«Перелез передними ногами, перелезай и задними» (т. 35, стр. 57). Не
удивительно, что когда Гамзат был убит, «весь народ поднялся, и мюриды
бежали, а тех, какие не бежали, всех перебили» (там же). Еще более
жесток преемник Гамзата — Шамиль. Горцы подчиняются ему только из
страха и под влиянием сознательно разжигаемого среди них религиозного
фанатизма. Зная намерение Хаджи-Мурата перейти к русским, не только
семья его кунака Садо помогает ему, но и жители аула, несмотря на при­
каз Шамиля задержать Хаджи-Мурата, лишь «для очистки себя перед
Шамилем» делают вид, что хотят задержать его. А жители кумыцкого
аула, питавшие, по словам автора, большое уважение к Хаджи-Мурату,
много раз приезжали в русское укрепление, где он находился, и вступали


602

Л. ТОЛСТОЙ

в открытые столкновения с кумыцкими князьями, ненавидевшими ХаджиМурата.
В повести отчетливо проводится мысль о возможности и необходи­
мости единения горцев и русских. «А какие эти, братец ты мой, гололобые
ребята хорошие. .. Право, совсем как российские», — с восторгом говорит
Авдеев о посланцах Хаджи-Мурата (т. 35, стр. 16). Сам Хаджи-Мурат,
лучшие из его мюридов вызывают симпатию и у офицеров Бутлера, Ло­
рис-Меликова, и у простой русской женщины Марьи Дмитриевны.
Образы русских солдат, горцев, людей труда, с их жизнью, исполнен­
ной лишений и страданий, рисуются Толстым с глубоким сочувствием.
Им свойственны доброта, отзывчивость, самоотвержение, высокое созна­
ние долга. С другой стороны, в изображении высшего офицерства, свет­
ских кругов, тупоумных и бездеятельных генералов, наместника Кавказа
Воронцова и больше всего — Николая I видны нескрываемая авторская
ирония и резкое обличение.
Ограниченность патриархальной идеологии, выразителем которой был
Толстой, сказалась в повести в «патриархальном» взгляде на историче­
ские события, в антиисторическом отношении к войне на Кавказе.
Подлинная историческая точка зрения состоит в том, что присоеди­
нение Кавказа к России имело прогрессивное значение, и потому органи­
зованная Шамилем, при поддержке Турции и Англии, «священная война»
газават была реакционно-феодальным движением; поскольку, однако, при­
соединение Кавказа осуществлялось в процессе жестоких колониальных
войн царизма, постольку движение горцев против этого порабощения было
неизбежным и оправданным.
Для Толстого такой исторический подход к изображенным им собы­
тиям был немыслим, потому он рассуждает в «Хаджи-Мурате» отвле­
ченно, с точки зрения вечных начал нравственности, вечных истин рели­
гии. Толстой с отвлеченной этической точки зрения осуждает войну как
войну вообще, власть как власть вообще.
Страстный, искренний, беспощадный протест против военного деспо­
тизма и незнание, неумение указать пути для борьбы с ним ярко сказались
в писавшемся Толстым одновременно с «Хаджи-Муратом» рассказе «После
бала». Задуманный 9 июня 1903 года как «рассказ о бале и сквозь строй»,
6 августа 1903 года он был начерно написан и вскоре отложен, оставшись
незаконченным.
Тема жестокости военной службы в условиях царского режима на­
столько сильно и постоянно волновала Толстого, что замысел рассказа
сразу, во всех своих деталях вырисовался в творческом воображении
писателя. В дневнике 18 июня 1903 года записано: «В еврейский сборник:
веселый бал в Казани, влюблен в Корейшу, красавицу, дочь воинского на­
чальника— поляка, танцую с нею; её красавец старик-отец ласково берет
её и идет мазурку. И на утро после влюбленной бессонной ночи звуки бара­
бана и сквозь строй гонит татарина, и воинский начальник велит боль­
ней бить. (Очень бы хорошо)» (т. 54, стр. 178).
Не случайно, что в период назревания и во время первой русской
революции Толстого глубоко волновала история декабристского движе­
ния и время царствования Николая I.
Начиная с 1904 года, Толстой усиленно читает материалы о Николае I
и декабристах, ищет знакомств с людьми, каким-нибудь образом связан­
ных с декабристским движением.
Мысль написать о декабристах занимала Толстого давно. Показа­
тельно, что желание написать произведение о декабристах овладевало


Л. ТОЛСТОЙ

603

его творческим сознанием неоднократно и всякий раз в условиях
революционно-демократического подъема: в 1860, 1877—1878 и 1904—
1905 годах.
Перемены, происшедшие в мировоззрении Толстого в поздний период
творчества, внесли новые черты в его отношение к теме декабристов. Основ­
ное, новое и важное, было в период кануна революции 1905 года то, что
Толстой намерен был резко осудить Николая I, его самодержавный деспо­
тизм, противопоставить ему декабристов, «лучших русских людей» (как
назвал их писатель в черновых рукописях «Хаджи-Мурата»), всем жертво­
вавших ради идеи справедливого общественного устройства. Однако от
подлинной социально-исторической постановки вопроса Толстой был далек
и в 1904 году. Тема декабристов решалась и теперь, как и в ранний пе­
риод творчества, преимущественно в этическом плане.
Роман о декабристах, как и прежде, остался в 1904—1905 годах не
написанным. Свое представление о средствах борьбы с социальным не­
устройством жизни Толстой попытался изложить в другом произведении,
создававшемся также накануне революции, — «Фальшивом купоне» (ра­
бота над повестью прекращена, не будучи доведенной до конца,
в 1904 году). Сюжет «Фальшивого купона» Толстой намеревался в значи­
тельной части развить в «Воскресении». Повесть органически связана
с романом, так как ставит тот же вопрос: как возникают уголовные пре­
ступления и как им можно противодействовать?
Замысел повести возник в 1886 году как «история поддельного ку­
пона: откуда он взялся и как разносилось зло и как пресеклось» (т. 36,
стр. 558). 12 июня 1898 года в связи с работой над повестью в дневнике
Толстого записано: «Непротивление злу не только потому важно, что
человеку должно для себя, для достижения совершенства любви, посту­
пать так, но еще и потому, что только одно непротивление прекращает зло,
поглощая его в себе, нейтрализует его, не позволяет ему идти дальше, как
оно неизбежно идет, как передача движения упругими шарами, если только
нет той силы, которая поглощает его. Деятельное христианство не в том,
чтобы делать, творить христианство, а в том, чтобы поглощать зло. Рас­
сказ Купон очень хочется дописать» (т. 53, стр. 197).
В этом тенденциозном направлении и развивается сюжет повести: ма­
ленькое зло, наталкиваясь на сопротивление, насилие, растет, как снеж­
ный ком, достигает огромных размеров и, вдруг неожиданно столкнувшись
с «непротивлением злу», начинает таять. Всё в повести: сюжет, компози­
ция, образы, художественные средства — подчинено этой тенденциозной
идее автора.
С глубоким соблюдением жизненной правды показывает Толстой за­
рождение «зла» из-за денег. Писатель включает ряд реалистических дета­
лей в изображение нарастающего «зла». Однако в целом картина как на­
растания, так и особенно исчезновения его нарочито тенденциозна. Неда­
ром вплоть до последних редакций сохранялись в повести в качестве дей­
ствующих лиц черти, воплощавшие зло. И в окончательной редакции
рассказ поражает схематизмом, разбросанностью своего построения,
нечеткостью, условностью характеров персонажей и особенно их пере­
рождения.
Нравственное усовершенствование, «выпрямление» на основе хри­
стианской любви — тот путь, который предлагает Толстой в борьбе с со­
циальным злом и по которому ведет в «Фальшивом купоне» и крестьянина
Степана Пелагеюшкина, убийцу многих правых и виноватых; и палача
Махоркина, отказывающегося в конце повести исполнять свои жестокие


Л. ТОЛСТОЙ

604

обязанности; и богатую девушку Лизу Еропкину, заявляющую родителям,
что она не может пользоваться доходами от имения; и фальшивомонетчика
Махина, который подделкой купона некогда положил начало злу; и жену
убитого крестьянами Петра Николаевича, в которой чувство мести заме­
няется желанием простить мужиков; и старца, который после исповеди
Лизы Еропкиной оставляет тяготившую его монастырскую жизнь и ста­
новится затворником, проповедником, уличающим «себя и весь мир», и за
это попадает в Суздальский монастырь; и Василия, который, убежав из
тюрьмы, перестает пить, а деньги, украденные у купца, раздает бедным
невестам; и Прокофия, и настоятеля монастыря, и коменданта Суздальского
монастыря Михаила, и Евгения Михайловича с женой, и Митю Смоковникова. Не покаялся один человек — царь, но и в том сильно заговорила
совесть, и он «в первый раз стал думать об ответственности, которая
лежала на нем», и все слова старичка, который «громил всех» и «припи­
сывал необходимость казни дурному правлению», вспомнились ему (т. 36,
стр. 49).
О необходимом и возможном результате этих раздумий «царя ба­
тюшки» рассказал Толстой в повести «Посмертные записки старца Федора
Кузмича», над которой работал в период наступления революции,
в 1905 году.
Художественное своеобразие повестей и рассказов, созданных Тол­
стым в начале 900-х годов, отмечено некоторыми общими чертами, отли­
чающими их не только от произведений раннего периода, но и от повестей
80-х годов и романа «Воскресение».
В 1897 году, заканчивая работу над трактатом «Что такое искусство?»,
Толстой записал в дневнике: «Моя работа над „Искусством“ многое уяс­
нила мне». И затем замечал, что если ему придется «писать художествен­
ные вещи — они будут совсем другие. И писать их будет и легче и труд­
нее» (т. 53, стр. 169).
Последнюю фразу записи следует, повидимому, понимать так: уяс­
нив при работе над своими статьями об искусстве, что единственным
предметом изображения и ценителем искусства является народ, для кото­
рого и о котором радостно писать, художник сделал свой труд более ра­
достным, «легким». Сознавая же, что читателей из народа больше и тре­
бования их к искусству иные, более строгие, нежели требования интелли­
генции, Толстой предполагал, что ему «труднее» будет создавать свои но­
вые произведения.
Произведения Толстого 80—90-х годов как бы делятся на две группы:
в одних, предназначенных для «интеллигентных читателей», преобладает
психологический анализ; другие («народные рассказы») отличаются лако­
низмом описаний и элементарной художественной формой.
В произведениях, созданных после 1900 года, происходит син­
тез двух указанных линий. Создается некий новый тип произведения,
с предельно строгой художественной формой, лаконичной в описаниях,
четкой и резкой в лепке характеров, построенной на драматическом разви­
тии действия, но с присутствием в ней, в видоизмененном сравнительно
с прежней манерой виде, психологического анализа, подчиненного задаче
обрисовки характера.
Работая над «Фальшивым купоном», Толстой не случайно отметил
в дневнике: «Пишу очень небрежно, но интересует меня тем, что выяс­
няется новая форма, очень sobre» 1 (т. 54, стр. 202).
1 Трезвая, простая (франц.).


Л. ТОЛСТОЙ

605

Большой роман представлялся в этот период Толстому отжившей
художественной формой. 25 сентября 1906 года он писал И. Ф. Наживину:
«Я давно уже думал, что эта форма отжила, — не вообще отжила, а от­
жила как нечто важное. Если мне есть что сказать, то не стану я описы­
вать гостиную, закат солнца и т. п. Как забава, не вредная для себя и
для других, — да. Я люблю эту забаву. Но прежде на это смотрел как на
что-то важное. Это кончилось» (т. 76, стр. 203).
Экономия художественных средств, сжатость сюжета, стремительное
драматическое развитие действия, лаконизм психологического анализа —
отличительные черты таких произведений, как «Живой труп», «Алёша
Горшок», «Хаджи-Мурат», «За что?», «Корней Васильев».

21
Отношение Толстого к революции 1905—1907 годов было сложным;
столь же сложным было и ее воздействие на творчество писателя.
Напряженная политическая обстановка, оживленное общественное
движение, демонстрации, протесты, забастовки, волнения среди крестьян,
предшествовавшие революции, привлекали внимание Толстого к поли­
тике.
8 апреля 1901 года он писал дочери М. Л. Оболенской: «Я очень занят
современностью, кажется, что в ней есть и вечное» (т. 73, стр. 57).
16 января 1902 года он заканчивает гневное письмо Николаю II, не же­
лая умереть, не высказав того, что думает о его деятельности, считая
себя обязанным предъявить царю требования, которые необходимо, по
мнению Толстого, осуществить. Он призывает царя «дать народу возмож­
ность высказать свои желания и нужды», освободив его от «тех исклю­
чительных законов, которые ставят его в положение пария», обеспечить
«свободу передвижения, свободу обучения и свободу исповедания веры»
(т. 73, стр. 188) и, главное, уничтожить частную земельную собственность.
Как «наивный крестьянин», Толстой надеется, что царь способен осу­
ществить эти требования, добровольно разрушить то, на чем покоится
его власть. В то же время Толстой неустанно продолжает обличать
основы существующих социальных порядков. «... обличать богатых
в их неправде и открывать бедным обман, в котором их держат» — един­
ственное, что, по мнению самого писателя, он имеет право и должен делать
(т. 54, стр. 52). «Главное, надо стараться разрушить постоянно поддер­
живаемый правительством обман, что все, что оно делает, оно делает
для порядка, для блага подданных. Все, что оно делает, оно и делает или
для себя (грабит покоренных) или для того, чтобы leur donner le change 1
и уверить их, что оно делает это для них», — записывает Толстой в днев­
нике 1901 года (т. 54, стр. 83) и не устает разоблачать этот «обман» и
в своих художественных, и в публицистических произведениях.
Свои «идеалы» и моралистические рассуждения о «смысле жизни»
Толстой теперь то и дело называет в дневнике «философским бредом».
В трактате «Царство божие внутри вас» (1890—1893) Толстой уже
высказывал симпатию актам насилия, совершенным крестьянами в защите
от усмирителей, подавляющих крестьянские волнения. Теперь, в 1902 году,
он проявляет большой интерес к терроризму. «Чехов и Елпатьевский рас­
сказывали мне, — писал Короленко, — что когда ему <Толстому> передали
о последнем покушении на Лауница, то он сделал нетерпеливое движение
1 Расквитаться (франц.).


606

Л. ТОЛСТОЙ

и сказал с досадой:—И, наверное, опять промахнулся».1 По поводу убий­
ства Сипягина Толстой говорил: «И все-таки не могу сказать: это нецеле­
сообразно».
А услышав рассказы о крестьянах, самовольно отнимающих землю
у помещиков, сказал: «И молодцы!.. Мужик берётся прямо за то, что для
него всего важнее».2
Однако и в эти годы Толстой не понимал значения революционной
борьбы, разгоравшейся среди рабочего класса, крестьян и передовой части
русской интеллигенции.
С наивностью патриархального крестьянина Толстой в легенде «Вос­
становление ада и разрушение его» (1902) утверждает, что социализм —
это «дьявол», который вместе со своими помощниками, другими крупными
и мелкими дьяволами (церковь, наука, искусство, технический прогресс,
культура, книгопечатание и др.), служит властителю ада Вельзевулу, ибо
«во имя самого высокого общественного устройства жизни людей он воз­
буждает вражду сословий» (т. 34, стр. 115).
В связи с нарастанием революционного движения всё более обостря­
лись противоречия во взглядах Толстого: апология «восточной неподвиж­
ности» патриархального крестьянства и революционные симпатии писа­
теля, учение о непротивлении и сочувствие революционерам, проповедь
аполитизма и жадный интерес к совершающимся событиям (например,
к русско-японской войне).
Противоречия эти обусловили поведение писателя и в 1905—1906 го­
дах, время разгара революционных событий.
Ко времени наступления революции Толстой не верил в то, что
можно улучшить положение народа путем правительственных реформ. Еще
в 1903 году он записал в своем дневнике: «Обращаются к царю, советуя
ему сделать то-то и то-то для общего блага. И я делал это. От него ждут
помощи, действий, а он сам чуть держится. Все равно, как человеку, кото­
рый еле-еле руками, зубами держится за сук над пропастью, советовать по­
мочь поднять бревно на стену» (т. 54, стр. 188). С едким сарказмом отно­
сился Толстой к либеральным предложениям и мероприятиям, зная, что
это или пустая болтовня, или обман народа посредством сговора господ­
ствующих классов с правительством. «Я во всей этой революции, — писал
он 18 октября 1905 года В. В. Стасову, — состою в звании, добро- и само­
вольно принятом на себя, адвоката 100-миллионного земледельческого на­
рода. Всему, что содействует или может содействовать его благу, я сорадуюсь, всему тому, что не имеет этой главной цели и отвлекает от нее,
я не сочувствую» (т. 76, стр. 45).
Именно в соответствии с этим заявлением отнесся Толстой к кре­
стьянским волнениям, расправе крестьян с помещиками, самовольному за­
хвату ими земель. М. С. Сухотин вспоминает: «Лев Николаевич, подго­
товленный всем своим прошлым критически относиться к интеллигенции,
легко поддавался на неодобрение революционного движения, происходив­
шего в городах. Но при этом интересно отметить, что когда разговор
касался той жакерии, которая начинала вспыхивать то здесь, то там по
деревням, Л. Н. либо молчал, либо утверждал, что всё это преувеличено,
либо направлял всю силу своей блистательной диалектики и несокрушимой
логики на то, чтобы обелить обожаемый им народ, чтобы извинить его
теми экономическими несправедливостями и правительственными неправ­
1 В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. 8, стр. 139.
2 Там же, стр. 140.


Л. ТОЛСТОЙ

607

дами, среди которых ему при­
ходится тянуть свою трудовую
тяжелую лямку».1 Именно так
(в соответствии с цитирован­
ным выше заявлением В. В. Ста­
сову) отнесся Толстой к мани­
фесту 17 октября, прочтя кото­
рый, сказал: «В нем ничего нет
для народа».2
Ряд высказываний Тол­
стого свидетельствует о его по­
нимании неизбежности револю­
ции. Например, 30 ноября
1905
года
Толстой писал
В. В. Стасову: «События совер­
шаются с необыкновенной бы­
стротой и правильностью. Быть
недовольным тем, что творится,
всё равно, что быть недоволь­
ным осенью и зимою, не думая
о той весне, к которой они нас
приближают» (т. 76, стр. 59);
6 июля 1905 года — Э. Кросби:
«... я твердо убежден, что эта
революция будет иметь для че­
Gxcemmuniclrti
ловечества более значительные
er * t
BUtt »H
и благотворные результаты,
чем Великая французская ре­
волюция» (т. 76, стр. 5);
1 августа 1906 года — Т. А.
Кузминской: «Надо не печа­
«Отлучен». Карикатура Л. Фейнингера.
литься, а радоваться, что мы
«Lustige Blätter», 1901, № 17.
дожили до такого важного вре­
мени» (т. 76, стр. 185).
И всё-таки факт остается фактом: Толстой отстранился от револю­
ции, не понял ее действительного значения, призывал народ не принимать
участия в революционном движении.
Справедливо критикуя европейские буржуазные революции, Толстой
не мог понять исторического своеобразия русской буржуазно-демократиче­
ской и предстоявшей русскому народу в недалеком будущем социалисти­
ческой революции.
В то же время Толстой не мог не заметить, что русское крестьянство
идет не тем путем, который он хотел бы указать ему. Это противоречие
положительной программы Толстого и действительной жизни было источ­
ником мучительной душевной драмы писателя; оно объясняет пессимисти­
ческий тон его многих высказываний, художественных произведений и ста­
тей, особенно после 1906 года.
Резко отрицательное отношение к деспотизму, жестоко подавляющему
всё живое, человеческое, подлинно высокое и героическое, Толстой выска­

Lustige Blatte-;

1 Летописи Государственного Литературного музея, кн. 12, «Л. Н. Толстой»,
т. И, М„ 1948, стр. 146.
2 H. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, стр. 675.


608

Л. ТОЛСТОЙ

зал с особенной яркостью в 1906 году в рассказе «За что?». Рассказ ка­
сается истории подавления польского восстания 1830 года. Полякам, бо­
ровшимся не за насильственное свержение власти, а за свою независи­
мость, боровшимся из-за того, «что они хотели быть тем, чем родились,—
поляками»,1 писатель сочувствовал, так как считал, что хотя «насилие»
ни к чему хорошему повести не может, однако всякий человек должен от­
стаивать свою свободу и независимость от тупой, развращенной, жестокой
власти. Поэтому деятели польского национально-освободительного движе­
ния были безусловно оправданы Толстым, когда он создавал рассказ «За
что?».
Как бы нарочито отказываясь признать, что его идея пассивного со­
противления утопична и не определяет смысла польского вооруженного
восстания, Толстой с глубоким сочувствием и подлинным восхищением ри­
сует образ Мигурского, принимавшего участие в восстании. Сосланный
после подавления восстания солдатом в линейный батальон в Уральск,
Мигурский писал оттуда, что «он рад тому, что ему пришлось пострадать
за отчизну, что он не отчаивается в том святом деле, за которое он отдал
часть своей жизни и готов отдать остаток её, и что если бы завтра яви­
лась новая возможность, он поступил бы так же» (т. 14, стр. 185). Вместе
с Альбиной писатель страдает за то, что Мигурский, «герой, идеал чело­
века, должен был вытягиваться перед всяким офицером, делать ружейные
приемы, ходить в караул и безропотно повиноваться» (т. 14, стр. 190);
вместе с нею испытывает «чувство оскорбленной гордости при виде ее
героя-мужа, униженного перед теми грубыми, дикими людьми, которые
держали его теперь в своей власти» (т. 14, стр. 202). Гневное обличение
«царя и его помощников», заточающих в тюрьмы, ссылающих в Сибирь
лучших людей, борцов с деспотизмом, было ответом Толстого на подавле­
ние русской революции, было частичным осуществлением давно волновав­
шей писателя темы о декабристах.
Еще в 1902 году он писал своей дочери Т. Л. Сухотиной: «Несо­
мненно, что как во времена декабристов лучшие люди из дворян были
там и были изъяты из обращения, так и теперь лучшие люди из этих self
made men2 лучшие изъяты; а худшие, Боголеповы, Зверевы и т. п., цар­
ствуют и разносят свой яд в обществе» (т. 73, стр. 323—324). Противопо­
ставлением лучших и отвратительных людей, самый отвратительный из ко­
торых Николай I, заканчивается рассказ «За что?».
В рассказе «За что?» затронут еще один глубоко волновавший Тол­
стого вопрос: развращение подданных жестокой, безнравственной
властью, которая, внушая им рабское повиновение, делает их невольными
участниками дурных дел.
Эту тему иллюстрирует образ казака Данилы Лифанова, добродуш­
ного уральца, «с необыкновенно ясными и добрыми голубыми глазами».
Лифанов провожал Мигурских по повелению начальства и узнал, что
в ящике тарантаса спрятан Мигурский. Лифанов «строго держался при­
сяги» и «на то, что ему поручено было делать от начальства, употреблял
все свое внимание» (т. 14, стр. 201). Не ведая, что творит, он донес в по­
лицию, что полячки, которые ему поручены, вместо мертвых везут ка­
кого-то живого человека в ящике.
С изумительным реализмом изображает Толстой пробуждение искры
сознания в казаке, наблюдавшем сцену ареста Мигурского и отчаяния
1 Л. Н. Толстой, Собрание сочинений в четырнадцати томах, т. 14, Гослит­
издат, М., 1953, стр. 192. Цитаты из рассказа «За что?» даются по этому изданию.
2 Самостоятельно выбившихся на дорогу людей (англ.).


Л. ТОЛСТОЙ

609

Альбины: «Казак Данило Лифанов во все это время стоял у колёс таран­
таса и мрачно взглядывал то на полицмейстера, то на Альбину, то себе на
ноги.
Когда Мигурского увели, оставшийся один Трезорка, махая хвости­
ком, стал ласкаться к нему. Он привык к нему во время дороги. Казак
вдруг отслонился от тарантаса, сорвал с себя шапку, швырнул ее изо всех
сил наземь, откинул ногой от себя Трезорку и пошел в харчевню. В хар­
чевне он потребовал водки и пил день и ночь, пропил всё, что было у него
и на нем, и только на другую ночь, проснувшись в канаве, перестал думать
о мучившем его вопросе: хорошо ли он сделал, донеся начальству о полячкином муже в ящике?» (т. 14, стр. 203).
Полное самого искреннего сочувствия изображение героев, любящих
и отстаивающих подлинную, свободную человеческую жизнь, — то новое,
что привнесла создавшаяся в России революционная ситуация в творче­
ство позднего Толстого.
Однако в гораздо большей степени в творчестве Толстого 1905—
1906 годов нашло отражение его неприятие революции, революционных
методов борьбы.
Это отрицательное отношение писателя к активной революционной
деятельности со всей отчетливостью выявилось в рассказе «Божеское и че­
ловеческое» (1903—1906).
Сюжет о юноше-революционере, познавшем и принявшем в тюремном
заключении мудрость евангелия и бесстрашно встретившем смерть, давно
волновал Толстого.
Историю нравственного перерождения революционера, оказавшегося
в заключении, Толстой пытался представить как доказательство правиль­
ности своей идеи отказа от активной борьбы во имя нравственного само­
усовершенствования.
В «Божеском и человеческом» сказалось не только отрицание, но и не­
понимание Толстым революции, в частности существа спора марксистов
с народниками. Утверждение, «божеского», доброго, пассивного, евангель­
ского и отрицание «человеческого», злого, активного, революционного —
вот чем отвечал Толстой в своем рассказе на разгорающуюся революцию.
В конце 1905 года, в самый разгар революционных событий, Тол­
стой работает над «Посмертными записками старца Федора Кузмича»,
желая противопоставить творящимся «жестокостям» единственный воз­
можный, по его мнению, «добрый» выход: царь, ужаснувшись тех пре­
ступлений, которые совершаются по его воле, добровольно отказывается
от власти и делает целью жизни служение богу, смирение и нравственное
самоусовершенствование.
Писатель, всегда с поразительной требовательностью следивший
в своих произведениях за соблюдением исторической правды (достаточно
вспомнить многочисленные свидетельства о работе над «Войной и миром»
и «Хаджи-Муратом»), на этот раз решил «написать историю Александра!
с точки зрения Кузмича, как бы он ее написал» !.
Узнав о несостоятельности легенды о тожестве Александра и старца
Федора Кузмича, Толстой писал: «Пускай исторически доказана невоз­
можность соединения личности Александра и Козмича, легенда остается

1 Д. П. Маковицкий. Яснополянские записки. Запись от 23 августа 1905 года.
Цитируется по книге: H. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества .Л. Н. Толстого,
стр. 671.


6Ю

Л. ТОЛСТОЙ

во всей своей красоте и истинности. Я начал было писать на эту тему, но
едва ли удосужусь продолжать» (т. 36, стр. 586).
Продолжать «Записки» Толстой действительно не стал, остано­
вившись в воспоминаниях Федора Кузмича на раннем детстве Александра I. Описание всей жизни Александра с точки зрения Кузмича, ве­
роятно, было бы и невозможно: так много приходилось бы допускать
погрешностей против исторической правды.
В повести есть ряд замечательно сильных художественных описаний:
экзекуция Струменского, образ Екатерины II, придворные интриги
вокруг маленького Александра, но основная мысль повести и основное ее
содержание подчинены доказательству религиозно-нравственного учения
Толстого. Многие страницы повести, особенно рассуждения Александра I
и Федора Кузмича, представляют прямые совпадения с «Исповедью» и
дневниковыми записями самого Толстого, в которых он излагал свои хри­
стианские убеждения.
Любовь, всепрощение — вот что спасает от всех зол, пытается до­
казать Толстой и в рассказе «Корней Васильев» (1905).
Рассказ захватывает драматизмом своих положений, поражает чет­
костью и строгостью в обрисовке характеров персонажей, однако является
произведением глубоко тенденциозным, написанным в духе толстовского
учения. Умиление перед старческим смирением, отречением Корнея
Васильева от всего личного, «эгоистичного», «юродство во Христе»
составляют пафос, основное содержание рассказа. Моральное «просветле­
ние», моральная кара—главное в жизни человека, думает Толстой в эту
пору, в 1905 году, как и в 1886 году, когда он оканчивал легенду Косто­
марова «Сорок лет*.

22
Огромные сдвиги, происшедшие в сознании русского трудового на­
рода вследствие революционных событий 1905—1907 годов, не остались не
замеченными Толстым. В Ясную Поляну приходили теперь крестьяне,
для которых, по словам самого писателя, «недаром прошла революция».
В очерке 1909 года «Бродячие люди» Толстой сочувственно говорил о без­
домных, лишенных земли и хлеба, нищенствующих, но протестующих бед­
няках: «Эти люди видят в богатых, не как обыкновенные старинные ни­
щие, людей, спасающих свою душу милостыней, а разбойников, грабите­
лей, пьющих кровь рабочего народа; очень часто такого рода нищий сам
не работает и всячески избегает работы, но во имя рабочего народа счи­
тает себя не только в праве, но обязанным ненавидеть грабителей народа,
т. е. богатых, и ненавидит их всей силой своей нужды» (т. 38, стр. 8—9).
«... эта армия Стеньки и Емельки всё больше и больше разра­
стается»,— заключает Толстой (т. 38, стр. 11). «Революция сделала
в нашем русском народе то, что он вдруг увидал несправедливость своего
положения. Это — сказка о царе в новом платье. Ребенком, который ска­
зал то, что есть, что царь голый, была революция», — записал Толстой
в дневнике 11 марта 1910 года (т. 58, стр. 24).
Пробуждение революционного сознания в крестьянстве, вовлечение
его в революционную деятельность — тема рассказов «Кто убийцы?
Павел Кудряш» (1908—1909), «Иеромонах Илиодор»1 (1909), очерка
«Бродячие люди» (1909), второго варианта повести «Нет в мире винова­
тых» (1910).
1 Если судить по сохранившемуся конспекту этого незаконченного рассказа.


Л. ТОЛСТОЙ

611

С глубоким сочувствием
Толстой к заро­
ждению у Павлуши или
Евдокима мысли о неспра­
ведливости окружающей их
жизни, сознанию своего угне­
Leo Tolstoi
Ich kann nicht schweigen.
тенного положения, возмож­
ности и необходимости бо­
I
роться с ним. С возмуще­
нием говорит писатель о бед­
Л. И. Толстой
ности, забитости угнетенного
Не могу молчать
народа, с ненавистью и гне­
(О смертныхъ
вом пишет об эксплуатато­
I
рах — землевладельцах, ко­
торые «не переставая грабят
тысячи людей на миллионы»
(т. 57, стр. 86) (см. очерки
«Сон», «Три дня в деревне»
и др.).
BERLIN
В ноябре 1909 года Тол­
J. Ladyscbnikow Verlag
стой писал Т. Л. Сухотиной:
«Мне думается, что вопрос
о несправедливости земель­
ного рабства и о необходи­
мости освобождения от него
стоит теперь на той же сте­
пени сознания его, на кото­
рой стоял вопрос крепостного
права в 50-ых годах: такое же
сознательное возмущение на­
«Не могу молчать». Титульный лист. 1908.
рода, живо сознающего совершаемую над ним неспра­
ведливость, такое же сознание этой несправедливости в редких лучших представителях богатых классов и такое же грубое, отчасти не
умышленное, отчасти умышленное непонимание вопроса в правитель?
стве» (т. 80, стр. 178).
В произведениях Толстого 1907—1910 годов предстает непреклонный
и мужественный обличитель, деятельность которого вызывала страх и
смятение в среде реакционеров.
Толстой считал своим долгом писателя бороться со всеми темными
силами реакции и не обращал внимания на присылаемые ему от черносо­
тенцев письма с грубыми ругательствами и даже угрозами убийства, если
он не «исправится» до установленного ими срока. В 1908 году, возмущен­
ный смертными казнями, Толстой пишет гневный памфлет «Не могу мол­
чать».
В своих публицистических статьях и художественных произведениях
последних лет жизни Толстой смело и неустанно обличает основы суще­
ствующих порядков, будучи уверен, что долго они продержаться уже не
могут.
В условиях, когда порабощение народа, жестокость и произвол реак­
ции дошли до невиданных размеров, а народ осознал несправедливость
существующего строя и готовился к новой борьбе с ним, Толстому стано­
вилось всё более ясным, что «выбора нет людям нашего времени: или навер-

относится

!


612

Л. ТОЛСТОЙ

ное гибнуть, продолжая на­
стоящую
жизнь,
или de
fond en comble1 изменить
ее» (т. 57, стр. 46).
Но как строить новую
жизнь? Кто способен по­
строить ее? Все мучительные
попытки Толстого разрешить
эти вопросы оказались тщет­
ными, идущими вразрез с
действительным разрешением
их в процессе исторического
развития.
В окружавшей писателя
действительности крестьяне,
осознавшие несправедливость
социальной жизни и необхо­
димость бороться с нею, при­
мыкали к революционному
движению, как это сделали
Павел Бурылин и Матвеев,
изображенные в
рассказе
«Павел Кудряш» (и драма­
тическом изложении той же
темы, под заглавием «Пав­
луша»). С подлинным реа­
лизмом изображает Толстой
своих героев, с восторгом от­
дающихся
революционной
Л. Н. Толстой и Николай II. Карикатура
деятельности, не задумываю­
неизвестного художника. 1900-е годы.
щихся о трудностях и опас­
ностях, ждущих их на этом
пути.
Но считая положительным фактом пробуждение у крестьян мысли
о несправедливом общественном устройстве, Толстой отрицательно отно­
сится к их «заблуждению» — надежде в революционной борьбе добиться
справедливого социального строя. Он резко осуждает революционеровруководителей за то, что они, будто бы пользуясь наивностью и доверчи­
востью крестьян, «развращают» их, ведя не по пути пассивного сопро­
тивления, как хотел бы Толстой, а по пути насильственного свержения
существующего общественного строя. И Толстой осуждает Павла Кудряша
за то, что он отказался от деревенской жизни и усвоил «недобрые»
взгляды, которые писатель (искажая их) безусловно порицает.
В период, когда проповедь непротивления, пассивности, квиетизма
ссылкой на «неподвижные восточные народы» становилась всё более не­
оправданной, ибо начало XX века ознаменовано рядом революций
в странах Востока, Толстой вновь и вновь обращал свой взор к наиболее
отсталым чертам патриархальной идеологии как единственным средствам
спасения от «безумия мира».
Моральное самосовершенствование — единственное, что предлагает
Толстой в качестве нового рецепта спасения человечества в таких своих
1 Сверху донизу (франц.).


Л. ТОЛСТОЙ

613

произведениях, как рассказы «Разговор с прохожим» (1909), «Большая
Медведица» (1909), «Нечаянно» (1910), серия рассказов, объединенных
заглавием «Детская мудрость» (1909—1910), комедия «От ней все ка­
чества» (1910).
Как бы не замечая разгоравшейся в России ожесточенной классовой
борьбы, Толстой в 1907 году пишет прозаическое переложение стихотво­
рения В. Гюго «Les pauvre gens» («Бедные люди»), в котором утверждает
красоту и нравственную высоту любовных, добрососедских отношений
«бедных людей» друг к другу, а переводя рассказ Гюго «La guerre civile»
(«Гражданская война»), противопоставляет классовой борьбе «силу дет­
ства», пробуждающую любовь в сердцах «ожесточившихся» людей.
Главное, по мнению Толстого, не гражданские войны, не борьба бед­
ных и богачей, а те любовные, добрые, «христианские» чувства жалости,
прощения, которые могут возникнуть в любом самом жестоком человеке,
если с ним обойтись любовно. Реакционный смысл этого утверждения,
исторически особенно вредный после подавления русской буржуазно-демо ­
кратической революции и собирания сил к будущим боям, утверждения,
которое Толстой с особенной настойчивостью в это время пропагандирует,
очевиден.
Именно этой идеей всепрощения, любви, независимо от классовой
принадлежности людей, проникнут рассказ 1910 года «Ходынка». Страш­
ная катастрофа, случившаяся в 1896 году во воемя торжеств по случаю
коронации Николая II, ужаснула и возмутила Толстого еще тогда, когда
он только что узнал о ней. 28 мая 1896 года в дневнике записано:
«Страшное событие в Москве, погибель 3000. Я как-то не могу, как
должно, отозваться» (т. 53, стр. 96). Несколько раз приходила Толстому
мысль написать о страшной ходынской катастрофе, и вот в 1910 году
был написан рассказ, в котором самая «погибель 3000» представлена как
нечто неважное в сравнении с умиленными чувствами, охватившими рабо­
чего Емельяна оттого, что он спас чуть было не задавленную толпой бога­
тую девушку, княжну Рину Голицыну.
Можно думать, что сам Толстой понимал и слабость рассказа, и
искажение и обеднение в нем темы ходынской катастрофы; во всяком слу­
чае в дневнике 25 февраля 1910 года Толстой отметил: «Написал целый
рассказ Ходынка — очень плохо» (т. 58, стр. 20), а 4 марта того же года
говорил А. Б. Гольденвейзеру: «Я написал рассказ, но даже не дал пере­
писывать. Стыдно лгать. Крестьянин, если прочтет, спросит: „Это точно
так все было?“».1
В последние годы жизни Толстой работает над большой повестью —
«Нет в мире виноватых». У него возникает желание создать художествен­
ное произведение, в котором «можно всё высказать, облегчить себя, ни­
кого не осуждая», созревает замысел, которому он дает это в высшей сте­
пени характерное заглавие — «Нет в мире виноватых».
Противопоставление бедных и эксплуатирующих их богатых — основ­
ное содержание повести. В написанных началах всех трех вариантов
чувствуется напряженная социально-политическая обстановка того времени,
в которое создавалась повесть. Писатель считает необходимым четко и де­
тально обрисовать не только социальное происхождение, но и политические
убеждения своих героев. В то же время в повести сделана попытка на
каждый персонаж смотреть «изнутри», понять его и оправдать; все правы,
никто не виноват: по-своему «не виноват» либерал Порхунов и его друзья;
1 А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. II, 1923, стр. 7.


614

Л. ТОЛСТОЙ

консерватор, председатель земской управы, и доктор, «демократ, чуть не
революционер»; «не виноват» революционер террорист Неустроев, хотя
Толстому симпатичнее его друг, сельский учитель, по-толстовски религи­
озный Соловьев; «не виновата» и Александра Николаевна, жена Порхунова, мать семерых детей, полюбившая учителя своих детей, революционера
Неустроева.
Барская жизнь Александра Ивановича Волгина и всех господ резко
противопоставлена в третьем варианте повести жизни безграмотного
мальчонка-пастуха, крестьянина Митрия Сударикова и всех крестьян. Но
писатель стремится изобразить этот контраст со всем возможным беспри­
страстием, чтобы не вызвать чувства ненависти к угнетателям, ибо оказы­
вается, существуют «смягчающие вину обстоятельства, сложные условия
прошедшего, которые делают почти невменяемым большинство людей
властвующих классов» (т. 38, стр. 246).
Толстому кажется необходимым осуществить теперь замысел, о ко­
тором он думал в течение многих лет: «представить себе внутреннюю
жизнь каждого отдельного человека» (т. 54, стр. 140), «заглянуть в душу
людскую». В 1908 году этот замысел выливается в рассуждение, что
«виноватых нет». «Как этот председатель суда, который подписывает при­
говор, как этот палач, который вешает, как они естественно были приве­
дены к этому положению, так же естественно, как мы теперь тут сидим и
пьем чай, в то время, как многие зябнут и мокнут».1 Понятно, что писа­
тель, которого постоянно терзало «мучительное чувство бедности. .. уни­
жения, забитости народа», который не мог переносить «французские языки
и теннис» рядом с голодными, раздетыми, измученными работой рабами,
оставил незаконченной свою повесть «Нет в мире виноватых». «... сейчас
не могу писать. Нет спокойствия», — говорил он 26 сентября 1910 года
В. Ф. Булгакову и М. А. Шмидт.2
Противоречивость позиции Толстого с предельной яркостью раскры­
вается и в написанном в 1909 году докладе, который писатель намерен был
прочитать на конгрессе мира в Стокгольме.
В условиях бешеной подготовки империалистических стран к войне
Толстой смело и неустанно обличает милитаризм, «...войны американцев
и англичан среди мира, в котором осуждают войну уж гимназисты,—
ужасны», — записал он в дневнике 8 января 1900 года (т. 54, стр. 8).
Трезвый наблюдатель буржуазного строя, Толстой понимал, что бес­
полезно в борьбе с войнами ждать помощи от правительств, существование
которых обусловлено полицейским государственным строем. За поддерж­
кой в борьбе с милитаризмом Толстой справедливо призывал обращаться
к народам всего мира.
Но протестуя против милитаризма, обрекающего на смерть тысячи
людей ради защиты интересов собственников, Толстой не видел подлин­
ных средств борьбы с милитаризмом и проповедовал пассивное сопротивле­
ние в форме отказа от военной службы.
Таким образом, и после революционных событий 1905—1907 годов,
в значительной мере уже расходясь с идеями и настроениями русского
крестьянства, которое, сознательно или стихийно примыкая к революцион­
ному движению, переставало быть патриархальным, Толстой продолжал
проповедовать непротивление злу насилием, нравственное самоусовершен1 H. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. Изд. «Посредник», М., 1912, стр. 140.
2 В. Ф. Булгаков. Лев Толстой в последний год его жизни. Изд. «Задруга»,
М., 1920, стр. 318.


Л. ТОЛСТОЙ

615

Л. Н. Толстой.
Фотография. 1906.

ствование как «единственное средство» избавления от зла и несправедли­
вости существующего строя. В эти годы, когда русский народ уже прочно
встал на путь массовой революционной борьбы, толстовская проповедь не­
противления злу всё более становилась символом старой, отошедшей
в прошлое патриархальной России.
Именно после 1905—1907 годов особенно часто звучат в рассуждениях
Толстого мотивы отчаяния, пессимизма, созревает настойчивое желание
«пострадать», вызвать против себя гонения, уйти из дома, умереть.
В дневнике, записи которого отражают сокровенные размышления
писателя, возникают сомнения в истинности выношенного десятилетиями
учения о «всеобщей любви» и непротивлении.
Так, под воздействием дошедшего до предела возмущения социальной
несправедливостью существующих общественных отношений, неуверенности
в том, что непротивление, христианская любовь могут изменить эти отно­
шения, и неумения найти и принять действительные средства переустрой­
ства мира созревает твердое намерение уйти из Ясной Поляны. Уход из
Ясной Поляны, таким образом, — не только вызов Толстого-протестанта,
но и свидетельство поражения «толстовца».


616

Л. ТОЛСТОЙ

Могила Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Фотография. 1940.

Чрезвычайно характерно, однако, что самый «уход» мыслился Тол­
стым как окончательный отказ от «барских» условий жизни и приход к на­
роду, к тем людям, с которыми в помещичье-капиталистической России
«обращались, как с скотиной», но которые, по глубокому убеждению Тол­
стого, «одни делают жизнь и историю».
7 ноября 1910 года, после непродолжительной тяжелой болезни, на
станции Астапово (ныне «Лев Толстой») Л. Н. Толстой скончался.

★
Отразив целую эпоху в истории страны, творчество Л. Н. Толстого
явилось как бы итогом развития русской классической литературы за всё
столетие. Толстой умножил ее мировую славу.
В период, когда развернулась его деятельность, русская литера­
тура приобрела невиданную популярность в странах Западной Европы,
во всем мире. Толстой достиг такой силы в изображении человеческого


Л. ТОЛСТОЙ

617

Л. Н. Толстой.
Фотография. 1907.

характера, какой до этого не удалось достигнуть ни одному писателю. Он
сумел установить связь между глубоко личными переживаниями человека
и теми вопросами, которые волнуют всё человечество, — вернее было бы
сказать, что эти вопросы он сумел сделать личными переживаниями чело­
веческой личности. Чтобы это стало ясно, достаточно напомнить такие об­
разы, как Андрей Болконский, Пьер Безухов, Константин Левин, Дмитрий
Нехлюдов. Вот почему интерес к Толстому стал всеобщим.
Значение Толстого для русского народа и русской литературы исклю­
чительно. Об этом со всей ясностью сказано в статьях Ленина, в частности
в статье-некрологе «Л. Н. Толстой». По словам Горького, пускай и допу­
стившего преувеличение, Толстой сказал почти столько же, сколько вся
остальная русская литература. «Историческое значение работы Толстого,—
писал Горький, — уже теперь понимается как итог всего пережитого рус­
ским обществом за весь XIX век, и книги его останутся в веках, как па­
мятник упорного труда, сделанного гением; его книги — документальное
изложение всех исканий, которые предприняла в XIX веке личность силь­


618

Л. ТОЛСТОЙ

ная, в целях найти себе в истории России место и дело».1 Свою статьюлекцию о Толстом Горький закончил словами: «Не зная Толстого —
нельзя считать себя знающим свою страну, нельзя считать себя культур­
ным человеком».2
Толстой — ближайший предшественник Горького, основоположника
социалистического реализма. Роль толстовских традиций в творческом
развитии Горького еще недостаточно выяснена, но ясно одно — она очень
велика. Толстой является учителем для советских писателей, начав­
ших свою деятельность после Октябрьской революции.
Имя Толстого и его наследие — гордость нашего народа, гордость
национальной культуры.

1 М. Горький, История русской литературы: стр. 295.
2 Там же, стр. 296.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Стремление художественно запечатлеть всё многообразие новых явле­
ний русской общественной жизни в их неповторимой индивидуальности и
исторической сложности — существенная и характерная тенденция русской
литературы 70—90-х годов. Неотъемлемым свойством ее является соеди­
нение широкого охвата явлений жизни с проникновением в самую сущность
изображаемых явлений, с настойчивым стремлением к постижению
основных законов и тенденций общественного развития. В романах Тур­
генева, Толстого, Достоевского, в драмах Островского и Чехова, в сатире
Щедрина, во многих очерках Успенского, в «маленьких» рассказах и пове­
стях Лескова, Короленко, Чехова выявлены и отражены с исключительной
глубиной в предельно выпуклой, драматически выразительной форме мно­
гие основные вопросы эпохи, запечатлены ее типы и характеры, ее социаль­
ные конфликты, важнейшие идейные, морально-психологические, эстетиче­
ские проблемы, поставленные ею перед прогрессивной мыслью России и
всего человечества. Острота вопроса о путях исторического развития Рос­
сии, выдвинутого перед русской литературой и русской общественной
мыслью ростом капитализма и классовой борьбы, вызывала особую пуб­
лицистичность, свойственную русской литературе этой поры, порождала
характерные для нее глубокие чувства социальной ответственности и
тревоги за судьбу своей страны и народа.
Русские писатели-реалисты неустанно искали новые формы и способы
выражения, заботились о всемерном расширении и обогащении самых ме­
тодов реалистического искусства. Отстаивая теоретически и практически
принцип реализма в искусстве, они в то же время стремились обогатить
реалистическую систему новыми возможностями воплощения обществен­
ной жизни, чувств и мыслей человека средствами художественного слова.
Это позволило Толстому, Щедрину, Достоевскому, Чехову явиться под­
линными новаторами в искусстве, вписать новую главу в историю реа­
лизма мировой литературы.
В 70—90-х годах на Западе господствующее место в литературе занял
натурализм. В России в это время в произведениях ряда либеральных пи­
сателей-эпигонов также проявилась в литературе и театре тенденция
к бескрылому натуралистическому бытописательству, к упадку и измельча­
нию реализма. Реалистические принципы художественного творчества под­
вергались нападкам со стороны реакционной дворянской критики и поэтов
«чистого искусства», а в 80—90-е годы также и со стороны новых, воз­
никавших в эту пору декадентских течений. Однако натуралистическим и
декадентским течениям в русской литературе 70—90-х годов противо­
стояло мощное реалистическое течение, которое в творчестве Тургенева,
Толстого, Щедрина, Глеба Успенского, Чехова явилось продолжением и
развитием лучших реалистических принципов предшествующей русской и
мировой литературы, новым вкладом в развитие реалистического искус­
ства.


622

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Укрепление капитализма в пореформенную эпоху обусловило развитие
в России реакционно-буржуазной и мещанской литературы. Распростране­
ние у мещанского читателя получили переводные полубульварные и буль­
варные романы, широко рекламировавшиеся и издававшиеся многочислен­
ными книгоиздателями-барышниками.
В романах Боборыкина, в драматургии Виктора Крылова, Шпажинского, в рассказах Лейкина, Щеглова и многих других беллетристов
80—90-х годов буржуазный читатель находил отражение своих вкусов
и идеалов. Величие передовой русской реалистической литературы 70—
90-х годов заключалось в том, что она страстно боролась против реак­
ционно-дворянской и буржуазной литературы, против мелочного натура­
лизма, пошлости, безидейности.
Одной из особенностей русской литературы 70—90-х годов XIX века
было широкое развитие очерка и вообще «малых» жанров. Быстрота, с ко­
торой совершалась во второй половине XIX века ломка русской обще­
ственной жизни, перемены, происходившие в городе и деревне под влия­
нием роста капитализма, втягивание в орбиту исторического развития
самых отдаленных уголков и окраин европейской России, Кавказа, Средней
Азии, Сибири вызывали в литературе широкое обращение к очерку, осо­
бенно характерному для беллетристов-народников.
Русская литература играла ведущую роль в развитии литературы на­
родов России. Вне связей с демократической русской культурой и литерату­
рой, вне воздействия творчества великих русских писателей нельзя понять
развития украинской, белорусской, грузинской литератур, а также лите­
ратур других народов России. Под могучим влиянием идей русских рево­
люционных демократов, демократической русской культуры и литературы
развивалась в конце XIX века деятельность Франко, Старицкого, Кропивницкого, Грабовского на Украине, Чавчавадзе и А. Церетели — в Гру­
зии, Сундукяна и Раффи — в Армении, Кунанбаева — в Казахстане,
М. и Р. Каудзит — в Латвии, Жемайте — в Литве и других выдающихся
деятелей культуры и литературы братских народов.
Выдающийся классик украинской литературы последней четверти
XIX—начала XX века писатель-революционер Франко называл русских
писателей «великими светочами в духовном царстве».1 «Произведения рус­
ских писателей, — говорил Франко, — мучили нас, воздействовали на
нашу совесть, будили в нас человека, будили любовь ко всем угнетен­
ным».2
Основоположник новой грузинской литературы И. Чавчавадзе писал:
«Русская литература оказала большое, руководящее влияние на путь на­
шего развития, оказала воздействие на то, что составляет нашу духовную
силу, наше сознание, нашу мысль... Каждого из нас взрастила русская ли­
тература, каждый из нас на выводах ее обосновал свои убеждения и
предмет на поприще своей общественной деятельности выбрал согласно
выводам ее».3
Могучее влияние русская литература во второй половине XIX века
оказала на развитие национальной культуры и литературы славянских на­
родов. Под непосредственным воздействием идей русских революционных
демократов складывались взгляды и литературная деятельность Л. Каравелова, X. Ботева и других выдающихся писателей и демократических об1 М. Пархоменко, И. Франко и русская литература. Гослитиздат, М., 1950,
стр. 41.
2 Там же, стр. 170.
3 И. Чавчавадзе, Избранное, изд. «Заря Востока», Тбилиси, 1952, стр. 21.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

623

щественных деятелей Болгарии, сербского демократа, публициста и лите­
ратурного критика С. Марковича — пропагандиста материалистической
эстетики Чернышевского и Добролюбова. С горячей любовью относился
к русской литературе основоположник новой болгарской литературы
И. Вазов, давший болгарский перевод произведений Пушкина и других
русских поэтов. В 70-х и 80-х годах на южнославянские языки переводятся
произведения Гоголя и Гончарова, Тургенева и Щедрина, Чернышевского,
Писарева. Огромное влияние русская литература имела на творчество
польских писателей-реалистов конца XIX века — М. Конопницкую,
Э. Ожешко, Б. Пруса, Г. Сенкевича. Произведения русских революционных
демократов оказали воздействие не только на литературу, но и на осво­
бодительное движение славянских народов. О значении, которое «Что
делать?» Чернышевского имело для революционного воспитания болгар­
ских революционеров, проникновенно рассказал в 1935 году Г. Димитров.1
Борясь против преклонения русского дворянства и буржуазии перед
реакционной аристократической и буржуазной культурой Запада, русские
революционные демократы горячо пропагандировали в России передовую
науку и литературу других народов. Начиная с Белинского, наши кри­
тики — революционные демократы внимательно следили за переводами
книг лучших иностранных писателей и писателей братских народов России
на русский язык, закладывали в своих статьях основы научной теории
перевода. Они с патриотической гордостью писали о том, что величайшие
представители мировой литературы — Шекспир и Сервантес, Гёте и Шил­
лер, Байрон и Мицкевич, Бальзак, Диккенс и Теккерей нигде за преде­
лами своей родины так широко не известны и горячо не любимы, как
в России. Наиболее значительные западноевропейские и американские пи­
сатели второй половины XIX века — Флобер, Мопассан, Доде, Ибсен,
Гауптман, Брет-Гарт, Твэн — становятся известными в России сразу же
по выходе их первых крупных произведений, а Золя долгое время был
сотрудником «Вестника Европы» (1875—1880), где появились впервые его
«Литературные письма» — одно из наиболее важных литературно-теорети­
ческих выступлений писателя. Тургенев, Островский, Чернышевский, Лев
Толстой, Гл. Успенский и другие крупные русские писатели 70—90-х годов
активно участвуют в работе над переводами лучших иностранных писате­
лей и ознакомлением с ними русского читателя.
Внимательно следя за всем лучшим в литературах Запада и США,
высоко оценивая творчество своих выдающихся современников за рубе­
жом, русские революционные демократы и великие русские писатели вто­
рой половины XIX века в то же время отчетливо сознавали противоречия
развития буржуазной литературы и искусства на Западе, обострившиеся
в предимпериалистическую эпоху. В 60-х годах Герцен в «Концах и на­
чалах» гневно изобразил губительное влияние на область литературы и
искусства буржуазных общественных отношений (выдвинувших на первое
место в жизни «мещанина во фраке»). Достоевский в «Зимних заметках
о летних впечатлениях» (1863) сатирически описал оскудение идеалов,
упадок буржуазной литературы и театра во Франции в эпоху Напо­
леона III. В 70-х и 80-х годах отказ западноевропейской буржуазной лите­
ратуры от передовых революционных идеалов и демократических традиций,
поворот школы Золя к натурализму и «зоологическому» взгляду на чело­
века подверглись суровому осуждению в «За рубежом» Щедрина, счерках
1 Г. Димитров. К молодому читателю. В книге: Н. Г. Чернышевский. Что
делать? Изд. «Молодая Гвардия», Л., 1935, стр. I—II.


624

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

и письмах Гл. Успенского. Л. Толстой в статье о Мопассане и трактате
«Что такое искусство?» дал резкую критику западноевропейского натура­
лизма и декадентства, показал паразитический характер буржуазной куль­
туры и ее оторванность от народа. В критике буржуазной литературы и
искусства у Достоевского и Толстого сказались и реакционно-утопические
черты взглядов каждого из этих писателей, но основным содержанием ее
всё же была защита народности и реалистических традиций русской клас­
сической литературы, протест против обозначившихся упадочных тенден­
ций, реакционного перерождения буржуазной культуры и искусства.
В конце XIX века усиливаются интерес и внимание прогрессивного
человечества к русской литературе, сохраняющей верность реалистическим
традициям, гуманизму, передовым освободительным идеалам. Русская ли­
тература с ее могучим реализмом, суровым и правдивым обличением со­
циального зла, близостью к народу, устремленностью в будущее стано­
вится для передовых писателей Запада образцом подлинного высокого и
вдохновенного искусства, гармонически сочетающего правду и красоту, су­
ровое, неприкрашенное изображение жизни и возвышенный гуманистиче­
ский пафос.
Уже в 1868 году Мериме, публикуя свои статьи о Пушкине и Турге­
неве, отмечал популярность Тургенева во Франции и называл его одним
из вождей реалистической школы в мировой литературе. В 60-х и 70-х го­
дах романы Тургенева получают широкое распространение во Франции,
Англии, США. Появляются первые переводы на Западе сатир Щедрина
(1860) и романа Чернышевского «Что делать?» (1875), ставшего одним
из самых любимых произведений в революционных кругах. В 70-х и
80-х годах зарубежные читатели знакомятся с переводами повестей и ро­
манов Л. Толстого и Достоевского, быстро завоевавшими славу во всем
мире. Такое же глубокое впечатление производят вскоре после этого на
Западе и в США произведения Чехова. В 1888 году «Свободный театр»
в Париже с огромным успехом ставит «Власть тьмы» Толстого,
в 1889 году — «Грозу» Островского.
Выдающуюся роль в деле пропаганды русской литературы на Западе
сыграл в 60—70-х годах Тургенев. Высокое уважение, которое Тургенев
завоевал на Западе как человек и писатель, способствовали укреплению
авторитета русской литературы в глазах западноевропейских писателей.
Благодаря Тургеневу познакомились с русской литературой Ж. Санд,
Флобер, Мопассан, Золя, Доде, оставившие ряд восторженных отзывов
о произведениях Тургенева, Толстого и других русских писателей, засви­
детельствовавшие влияние их на свое творчество.
В 1886 году А. Н. Пыпин в связи с выходом известной книги фран­
цузского критика Вогюэ о русском романе отмечал «настоящее торжество»
русской литературы на Западе, выразившееся в «целом дожде переводов»
и в многочисленных отзывах зарубежных писателей и критики, единодушно
писавших о новизне и оригинальности русского реализма.1 «Русский ро­
ман, — писал влиятельнейший английский критик М. Арнольд, — заслу­
женно пользуется сейчас величайшей славой. Если новые литературные
произведения поддержат и укрепят ее, то всем нам придется заняться изу­
чением русского языка».2
Влияние идей, образов, художественных приемов русских писателей
испытали в конце XIX—начале XX века Мопассан, Золя, Доде, Франс,
1 «Вестник Европы», 1886, т. V, стр. 301.
2 А. Елистратова. Русские классики в Англии. «Интернациональная лите­
ратура», 1942, № 11, стр. 119.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

625

Роллан во Франции, Гарди, Шоу, Голсуорси в Англии, Гауптман, Т. и
Г. Манн в Германии, Лондон и Драйзер в США и много других выдаю­
щихся деятелей зарубежной литературы, которым творчество великих
русских писателей помогло найти новые пути в искусстве.
Причины неуклонно возраставших в конце XIX века распространения
и влияния русской литературы весьма отчетливо сформулировала
в 1909 году группа английских писателей (к которой принадлежали
Г. Джемс, Д. Голсуорси, Э. Гарнет и др.) в телеграмме по поводу столет­
него юбилея со дня рождения Гоголя:
«... более всего поражает нас в русской литературе..., — писали они, —
необычайное сочувствие ко всему, что страдает, к униженным и оскорблен­
ным, к пасынкам жизни всех классов и состояний. .. Это особенное сочув­
ствие, проникающее собою всё, что есть наиболее выдающегося в русском
искусстве, нисколько не является покровительством или даже жалостью.
Оно есть скорее чувство кровного родства людей, которое держит тесно
вместе членов семьи, равно в несчастии, как и в счастии; оно есть то чув­
ство истинного братства, которое объединяет всё разнородное человечество.
«С такими качествами русская литература стала факелом, ярко светя­
щим в самых темных уголках русской национальной жизни. Но свет этого
факела разлился далеко за пределы России,—он озарил собой всю Европу».*
1
Ни одна из других литератур не была связана столь тесно и органично
с освободительным движением своей страны, не разработала так глубоко
тем о народе, о социальной справедливости, об ответственности каждого
человека за судьбу своей родины и своего народа, как русская литература.
В лице своих лучших представителей русская литература и русское искус­
ство боролись против пассивного созерцания действительности, требовали
активного вмешательства в жизнь, пробуждали сознательное отношение
к жизни и интересам народных масс, воспитывали вражду ко всякому
проявлению материального и духовного угнетения, утверждали благород­
ные идеи братства народов. Это сделало идеи великих русских писателей
и созданные ими образы дорогими не только русскому народу, но и дру­
гим народам в их историческом движении вперед, нужными всему про­
грессивному человечеству.
В. И. Ленин, говоря о задачах русской социал-демократии и опреде­
ляя значение революционной теории для марксистской партии, сказал
в своей книге «Что делать?» (1902): «...роль передового борца может вы­
полнить только партия, руководимая передовой теорией. À чтобы хоть
сколько-нибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть чита­
тель вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как
Герцен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров
70-х годов; пусть подумает о том всемирном значении, которое приобретает
теперь русская литература.. .».2
В этих словах Ленина, позднее гениально развившего мысль о мировом
значении русской литературы в своих статьях о Толстом, отразилось со­
знание живой исторической связи между наследием классиков XIX века
и задачами русской литературы нового, пролетарского этапа нашего осво­
бодительного движения.

1 Гоголевские дни в Москве, М., 1909, стр. 251.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 342.


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ
Стр.

Толстой. Портрет работы И. Н. Крамского. 1873 .............................. Фронтиспис
Достоевский. Портрет работы В. Г. Перова. 1872 ..............................
8—9
Лесков. Портрет работы В. А. Серова. 1894 ........................................
120—121
Мельников-Печерский. Портрет работы И. Н. Крамского. 1876 .
208-209
Мамин-Сибиряк. Фотография начала 1890-х годов..............................
272—273
Гаршин. Портрет работы И. Е. Репина. 1884 ........................................
296—297
Короленко. Портрет работы Н. А. Ярошенко........................................
312—313
Чехов. Портрет работы И. Э. Браза. 1895 .............................................
346—347
Толстой. Портрет работы И. Е. Репина. 1887 ........................................
434—435
Толстой. Портрет работы H. Н. Ге. 1886. Авторское повторение
544—545
портрета 1884 года...........................................................................................


ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Достоевский...................................................................................................................................
7
Лесков..............................................................................................................................................
121
Проза 70—80-х годов..............................................................................................................
155
Глава
I. Эртель.........................
...
....................
157
Глава
II. Новодворский-Осипович................................................................
168
Глава
III. Салов..................................................................................................
176
Глава
IV. Боборыкин.................................................................
....
186
Глава
V. Мельников-Печерский..................
198
Глава
VI. Н. Д. и С. Д. Хвощинские.....................................................
228
Глава
VII. Станюкович................................................
238
Глава
VIII. Альбов.............................................................................................
255
Глава
IX. Терпигорев............................................................................................... 262
Глава
X. Мамин-Сибиряк...............................................................................
267
Глава
XI. Гаршин.................................................................................................... 291

Короленко............................................................................................................................................... 313
Чехов ...
347
Л. Толстой.......................................................................................................................................... 435
Заключение...................................................................................................................................
Список иллюстраций на отдельных листах............................................................................

621
626


ОПЕЧАТКИ
К VIII ТОМУ, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, „ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Стра­
ница
124
382

Должно быть

Строка

Напечатано

16 снизу

В. А. Слепцова,

А. А. Слепцова,

Он считал себя

Тургенев же считал себя

14

„

!
ОПЕЧАТКИ
К VIII ТОМУ, ЧАСТЬ ВТОРАЯ, „ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ“

Страница

Строка

Напечатано

Должно

быть

41

11 снизу

Дружинина

Дружинина и Дудышкина

104

14 сверху

мог прийти
разница.
«всходами».

мог не прийти

А. Ф. Захарьиным,

А. Ф. Захаркиным,

109
122
338

6

„

18
„
6 снизу

реакция,
«вздохами».

Утверждено к печати
Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)
Академии На$к СССР

•
Редактор Издательства П. П. Быстров
Технический редактор А. В. Смирнова
Корректор А. И. Виксне
♦

РИСО АН СССР № 38а—98В. М-43228.
Подписано к печати
17/XI
1956 г.
Бумага 70 X 108l/ie. Бум. л. 195/в. Печ.
л. 53.77. Уч.-изд. л. 50.8-(-* 10 вкл. (0.54 уч.изд. л.). Тираж 20 000 (1—10 000).
Зак. № 774. Цена 33 р. 15 к.

1-я тип. Издательства Акад. Наук СССР.
Ленинград, В О., 9-я линия, д. 12.