Теги: литературоведение   история русской литературы  

Год: 1953

Похожие

Очерки по истории русской журналистики и критики. Том 1. XVIII век и первая половина XIX века

«Кто б ни был ты, о мой читатель...»: проблема читателя в литературе пушкинской эпохи

История русской литературы XIX века (1-я половина)

О старом и новом. Статьи и очерки

Текст 
                    
АКАДЕМИЯ

НАУК

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

ЛИТЕрАТурЫ
ГЛАВНАЯ

РЕДАКЦИЯ

М. П. АЛЕКСЕЕВ, Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор),
А. И. ЕГОЛИН,
И. К. ПИКСАНОВ,
А. А. СУРКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА

АКАДЕМИИ
1953

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР


НАУК

АКАДЕМИЯ

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стор ия
русской
ЛИТЕрАТурЫ
ТОМ

VI
ЛИТЕРАТУРА 1820—1830-х ГОДОВ.

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ТОМА

Д. Д. БЛАГОЙ,

Б. П. ГОРОДЕЦКИЙ,

Б. С. МЕЙЛАХ (ответственный редактор)

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА

АКАДЕМИИ
1953

НАУК

ЛЕНИНГРАД

СССР


АВТОРЫ ШЕСТОГО ТОМА:

В. Г. Базанов (Литература декабристского движения, глава III); П. А. Бей­
сов (Литература декабристского движения, глава V); Н. П. Верховский
(Поэзия 20—30-х годов, глава IV); Л, Я. Гинзбург (Поэзия 20—30-х
годов, глава III); А. И. Грушкин (Поэзия 20—30-х годов, главы VIII
и IX); Е. Н. Купреянова (Поэзия 20—30-х годов, глава V); Б. С. Мейлах
(Литература декабристского движения, глава I); Н. И, Мордовченко
(Введение; Литература декабристского движения, главы II, VI, VII и VIII;
Поэзия 20—30-х годов, глава VII; Журналистика 20—30-х годов);
В, Н. Орлов (Литература декабристского движения, глава IV; Поэзия
20—30-х годов, главы I, II, VI и X); Н. К, Пиксанов (Грибоедов);
Ю, С. Сорокин (Значение Пушкина в развитии русского литературного
языка); Н. Л. Степанов (Проза 20—30-х годов, главы I и II). Раздел
«Пушкин» написан коллективом авторов в составе: В. В. Гиппиуса,
Б. С. Мейлаха, А. С. Орлова, А. Л, Слонимского и Д. П. Якубовича
под редакцией Б, С. Мейлаха.


А. С. ПУШКИН

Портрет работы В. А. Тропинина. Масло, 1827.


ВВЕДЕНИЕ


1
ередовая русская литература 10—30-х годов XIX века развивалась
в борьбе с крепостничеством и самодержавием, продолжая освобо­
дительные традиции великого Радищева.
Время декабристов и Пушкина составило один из существен­
ных этапов той длительной борьбы против крепостничества и самодержа­
вия, которая с наибольшей остротой и в новом качестве развернулась
позже, в эпоху революционных демократов.
Возросшая в начале XIX века борьба против самодержавно-крепост­
нической системы была обусловлена новыми явлениями в материальной
жизни русского общества. Усиление процесса разложения феодальных
отношений, все большее проникновение капиталистических тенденций
в экономику, рост эксплуатации крестьянства, дальнейшее его обнища­
ние, — все это обостряло социальные противоречия, способствовало раз­
витию классовой борьбы, росту освободительного движения в стране.
Для передовых людей России становилось все более очевидным, что
существовавший общественно-экономический строй является препятствием
для прогресса страны во всех областях хозяйственной жизни и
культуры.
Деятельность представителей дворянского периода освободительного
движения оказалась направленной, в той или иной степени, против основы
феодализма — феодальной собственности на землю и против политиче­
ских учреждений, соответствовавших интересам помещиков-крепостников,
защищавших их интересы. Хотя декабристы, по определению В. И. Ленина,
были еще «страшно далеки. .. от народа»,1 но при всем том их движение
лучшими своими сторонами отражало надежды народа на освобождение
от векового рабства.
Величие, сила, одаренность, неисчерпаемые возможности русского
народа с особенной яркостью обнаружились в период Отечественной войны
1812 года. Народный патриотизм, выросший в Отечественной войне,
сыграл огромную роль в развитии декабристского движения.
В лице декабристов выступило первое поколение русских революцио­
неров, которых В. И. Ленин называл «революционерами-дворянами» или
«дворянскими революционерами». «В 1825 году Россия впервые видела
революционное движение против царизма», — говорил В. И. Ленин
в «Докладе о революции 1905 года».2
В статье «Памяти Герцена» В. И. Ленин привел характеристику дви­
жения декабристов, данную Герценом: «Дворяне дали России Биронов и
Аракчеевых, бесчисленное количество „пьяных офицеров, забияк, картеж-

П

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 14.
2 Там же, т. 23, стр. 234.


8

ВВЕДЕНИЕ

ных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников“, да
прекраснодушных Маниловых. „И между ними — писал Герцен — разви­
лись люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и Рем,
молоком дикого зверя. . . Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали
с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную
гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить де­
тей, рожденных в среде палачества и раболепия“».1 В. И. Ленин подчерки­
вал революционное значение декабристского движения и его роль для
дальнейшего развития передовой общественной мысли в России и с ува­
жением говорил о республиканских идеях декабристов.
В. И. Ленин учил, что в условиях, когда господствуют эксплуататор­
ские классы, «есть две национальные культуры в каждой национальной
культуре».2 Разложение феодально-крепостнического уклада сопровожда­
лось бурным развитием передовой русской национальной культуры.
В первые десятилетия XIX века это была культура, направленная против
«культуры» реакционного дворянства, культура декабристов и Пушкина, —
та культура, за которую боролись и которую в дальнейшем двигали вперед
Белинский и Герцен, Чернышевский и Добролюбов, представители каче­
ственно нового, революционно-демократического этапа русского освободи­
тельного движения.
В годы войны с Наполеоном русский народ не только отстоял свою
независимость, разгромив непобедимые до того полчища Наполеона, но
освободил и другие народы Европы от наполеоновского ига. Победа Рос­
сии над Наполеоном, явившись событием всемирно-исторического значения,
стала новой и важной ступенью в развитии национального самосознания.
«Не русские журналы пробудили к новой жизни русскую нацию, — ее
пробудили славные опасности 1812 года», — утверждал Чернышевский.3
Исключительное значение 1812 года в исторической жизни России неодно­
кратно подчеркивал и Белинский.
«Время от 1812 до 1815 года было великою эпохою для России,—
писал Белинский. — Мы разумеем здесь не только внешнее величие и
блеск, какими покрыла себя Россия в эту великую для нее эпоху, но и
внутреннее преуспеяние в гражданственности и образовании, бывшее ре­
зультатом этой эпохи. Можно оказать без преувеличения, что Россия
больше прожила и дальше шагнула от 1812 года до настоящей минуты-,
нежели от царствования Петра до 1812 года. С одной стороны, 12-й год,
потрясши всю Россию из конца в конец, пробудил ее спящие силы и от­
крыл в -ней новые, дотоле неизвестные источники сил. .., возбудил народ­
ное сознание и народную гордость, и всем этим способствовал зарождению
публичности, как началу общественного мнения; кроме того, 12-й год на­
нес сильный удар коснеющей старине. . . Все это сильно способствовало
возрастанию и укреплению возникшего общества».4
С развитием революционного движения декабристов, с появлением
Пушкина русская литература вступила в «новый период своей истории.

1 В; И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 9
2 Там же, т. 20, стр. 16.
3Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. IV, Гослитиздат.
М., 1948, стр. 765. В дальнейшем цитация будет производиться по этому изданию
(тт. I—XV, 1939—1951).
~
~
4 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, под ред. С. А. Венгерова и
В. С. Спиридонова, т. XII, 1926, стр. 88—89. В дальнейшем цитация будет произво­
диться по этому изданию (тт. I—XIII, 1900—'1948).


ВВЕДЕНИЕ

который Белинский справедливо назвал пушкинским периодом. На новую,
высокую ступень были подняты свойственные предшествовавшей передовойрусской литературе патриотические и освободительные идеи.
Лучшие русские писатели «вслед Радищеву» воспевали свободу,,
патриотическую преданность родине и народу, гневно обличали деспотизмсамодержавия, смело вскрывали сущность крепостнического строя и рато­
вали за его уничтожение. Подвергая резкой критике существовавшие
социальные порядки, передовая русская литература вместе с тем создавала
образы положительных героев, страстных патриотов, воодушевленных
стремлением посвятить свою жизнь делу освобождения родины от цепей
абсолютизма и крепостничества. Враждебность всей существовавшей тогда
системе, пламенный патриотизм, разоблачение космополитизма и на­
ционализма реакционного дворянства, призыв к решительной ломке
феодально-крепостнических
отношений
составляет пафос
творчества
поэтов-декабристов, Грибоедова, Пушкина и всех прогрессивных писате­
лей этого времени.
Мощный подъем национального самосознания, вызванный 1812 годом
и развитием освободительного движения, явился стимулом дальнейшейдемократизации литературы. Наряду с образами лучших людей из дво­
рян, в художественной литературе стали все чаще появляться образы,
людей из социальных низов, воплощавшие замечательные черты русского
национального характера. Вершиной этого процесса является создание
Пушкиным в 30-х годах образа вождя крестьянского восстания Емельяна
Пугачева. Пушкин, хотя и не свободный от предубеждения против «бес­
пощадных» методов крестьянской расправы с помещиками, тем не менее,
следуя жизненной правде, воплотил в образе Пугачева обаятельные черты
умного,
бесстрашного,,
преданного
народу
вождя
крестьянского
восстания.
Самый процесс утверждения реализма в русской литературе 20—
30-х годов был весьма сложным и протекал в борьбе, принимавшей острые
формы.
Начало пушкинского периода было ознаменовано возникновением и
развитием в литературе прогрессивного романтизма, вдохновителями кото­
рого стали поэты и писатели декабристского круга и который возглавил
Пушкин. «Романтизм — вот первое слово, огласившее Пушкинские
период», — писал Белинский (I, 383), связывая с понятием романтизма
борьбу за самобытность и народность литературы, пафос свободолюбия иобщественного про-геста. Прогрессивный русский романтизм был порожден
требованиями самой жизни, отражал борьбу нового со старым и поэтому
явился своеобразным переходным этапом на пути к реализму (в то время
как романтики реакционного направления были враждебны всяким реали­
стическим тенденциям и выступали в защиту феодально-крепостнических
порядков).
Пушкин, возглавив направление прогрессивного романтизма и пережив
романтический этап в своем творчестве, воплотив самые сильные стороны
этого романтизма, необычайно быстро преодолел его слабые стороны —
известную отвлеченность образов, недостаточность анализа противоречийжизни — и обратился к реализму, основоположником которого он и стал.
Внутренним содержанием пушкинского периода русской литературы
являлся процесс подготовки и утверждения художественного реализма,
выраставшего на основе общественно-политической борьбы передовых сил
русского общества накануне восстания 14 декабря 1825 года и в после*
декабрьские годы. Именно Пушкину принадлежит историческая заслуга^


10

ВВЕДЕНИЕ

всесторонней разработки и воплощения ib художественном творчестве
принципов реалистического метода, принципов изображения типических
характеров в типических обстоятельствах. Принципы реализма, зало­
женные в творчестве Пушкина, были развиты его великими преемни­
ками — Гоголем и Лермонтовым, а затем подняты на еще более высо­
кую ступень революционными демократами и укреплены в борьбе со вся­
кого рода реакционными направлениями целой плеядой передовых рус­
ских писателей. В творчестве Пушкина воплощены основы мирового зна­
чения русской литературы, возраставшего с каждым новым этапом ее
развития.
В этот же период Пушкин совершил свой великий подвиг, преобра­
зовав русский литературный язык, усовершенствовав на основе общена­
родного языка ту структуру русского языка, которая, по определению
И. В. Сталина, «сохранилась во всем существенном, как основа современ­
ного русского языка».1
В своем творчестве Пушкин отразил гордое и радостное сознание
моральной силы русского народа, продемонстрировавшего всему миру свое
величие и исполинскую мощь.
Но народ, низвергнувший «тяготеющий над царствами кумир» и на­
деявшийся на освобождение от феодального гнета, после победоносной
войны попрежнему остался в крепостной неволе. В манифесте 30 августа
1814 года, даровавшем, в связи с окончанием войны, различные «милости»,
о крестьянах было сказано только следующее: «Крестьяне, верный наш
народ — да получит мзду свою от бога». Народ был обманут самодержа­
вием. Разгром Наполеона завершился торжеством реакции, определившей
всю международную и внутреннюю политику российского царизма. Осенью
1815 года монархи России, Пруссии и Австрии образовали так называемый
Священный союз для борьбы с национально-освободительными и рево­
люционными движениями в странах Европы. На конгрессах Священного
союза, которые Маркс и Энгельс называли «бандитскими»,2 изыскивались
и обсуждались меры борьбы с развитием революционных идей и нацио­
нально-освободительными движениями.
1820 год — год высылки Пушкина из Петербурга — особенно богат
был революционными событиями. Эти события развернулись в Испании,
Италии и Португалии; в Париже был раскрыт военный заговор; в Пе­
тербурге вспыхнуло вооруженное восстание Семеновского полка, сопро­
вождавшееся серьезными волнениями во всей царской гвардии. Револю­
ционное движение перекинулось и в Грецию, на Балканский полуостров,
в Молдавию и Валахию. Руководящая роль, которую играл в реакционной
политике Священного союза Александр I вместе с австрийским канцлером
Меттернихом, сделала имя русского царя синонимом европейской реакции.
Декабрист М. Фонвизин писал: «Александр стал во главе монархических
реакционеров.. . По низложении Наполеона главным предметом всех поли­
тических действий императора Александра было подавление возникшего
повсюду духа свободы и укрепление монархических начал. . .».3 Революции
в Испании и Португалии были подавлены. Неудачей кончилась попытка
восстания во Франции.
1 И. Сталин Марксизм и вопросы языкознания. Изд. «Правда», 1950, стр. 7.
(Роли Пушкина в развитии русского литературного языка посвящен отдельный раздел
в данном томе «Истории русской литературы»).
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. VI, стр. 252.
3 Общественные движения в России в первую половину XIX века, т. I. Составили
В. И. Семевский, В. Богучарский и П. Е. Щеголев, СПб., 1905, стр. 180.


ВВЕДЕНИЕ

11

Внутренняя политика Александра I за последние десять лет его цар­
ствования отмечена жесточайшей борьбой со всеми проявлениями оппози­
ционных настроений в стране и передовым общественным мнением. Все
упорнее становились крестьянские волнения, длившиеся иногда по не­
скольку лет и усмирявшиеся военной силой. За годы с 1813 по 1825 имели
место не менее 540 крестьянских волнений, тогда как за 1801—1812 годы
их известно лишь 165. Наиболее крупные массовые волнения произошли
на Дону в 1818—1820 годах. «Когда было крепостное право, — пишет
В. И. Ленин, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями,
с классом помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало цар­
ское правительство. Крестьяне не могли объединиться, крестьяне были
тогда совсем задавлены темнотой, у крестьян не было помощников и
братьев среди городских рабочих, но крестьяне все же боролись, как умели
и как могли».1
С настроениями крепостных крестьян, боровшихся с помещиками, были
связаны и волнения, происходившие в отдельных армейских частях.
Солдатская служба продолжалась в то время 25 лет, причем за малейший
проступок солдат обрекался на бессрочную пожизненную службу. Жесто­
кие телесные наказания свирепствовали тогда в армии. Самым крупным
из армейских волнений явилось возмущение лейб-гвардии Семеновского
полка в Петербурге, отличавшееся особой сплоченностью и стойкостью.
В петербургских казармах были найдены революционные прокламации,
призывавшие на борьбу с царем и дворянами, объявлявшие, что царь «не
кто иной, как сильный разбойник». Возмущение семеновцев было подав­
лено, полк был расформирован и заменен новым составом, а «зачинщики»
возмущения были подвергнуты жесточайшему наказанию — прогнаны сквозь
строй.
«... Монархи, — пишет В. И. Ленин, — то заигрывали с либерализ­
мом, то являлись палачами Радищевых и „спускали“ на верноподданных
Аракчеевых.. .».2 В период существования Священного союза в заигрыва­
нии с либерализмом не было нужды и на верноподданных был «спущен»
грубый и невежественный царский сатрап Аракчеев, организатор и главный
начальник военных поселений, особой формы комплектования и содержания
армии.
Введение военных поселений явилось новой мерой крепостного угне­
тения и было встречено волнениями крестьян. Однако Александр I заявил,
что «военные поселения будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось
уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».
Реакция свирепствовала и в области просвещения, причем борьба
с революционными идеями, распространявшимися в стране, велась
посредством расширения религиозно-мистической пропаганды. Во главе
министерства народного просвещения был поставлен обер-прокурор святей­
шего синода реакционер князь А. Голицын — «холопская душа» и «про­
свещения губитель», как характеризует его пушкинская эпиграмма.
С помощью своих чиновников Магницкого и Рунича Голицын под видом
«ревизии» предпринял поход на университеты. Многие профессора, вну­
шавшие реакционерам подозрение, были удалены из высшей школы. При­
дирчивость цензуры дошла в то время до крайних пределов. В печати
были запрещены всякие рассуждения о системах политического строя.
Страна покрылась разветвленной сетью тайной полиции.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 384.
2 Там же, т. 5, стр. 28.


1?

ВВЕДЕНИЕ

Декабрист А. Бестужев в письме из Петропавловской крепости Ни­
колаю I, вспоминая последние годы царствования Александра I, отмечал:
«Солдаты роптали на истому ученьями, чисткою, караулами; офицеры на
скудость жалованья и непомерную строгость. Матросы на черную работу,
удвоенную по злоупотреблению, морские офицеры на бездействие. Люди,
с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по службе, требуя
лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им не дают учить, моло­
дежь на препятствия в ученьи. Словом, во всех углах виделись недоволь­
ные лица; на улицах пожимали плечами, везде шептались — все говорили»,
к чему это приведет?».1 Царское правительство, по характеристике того же
А. Бестужева, «беззаботно дремало над волканом».
Годы торжества Священного союза и аракчеевщины были в то же
время годами подъема революционных настроений среди передового дво­
рянства. В эти годы организуются тайные общества будущих декабристов:
Союз спасения, или Общество истинных и верных сынов отечества (1816—
1817), Союз благоденствия (1818—1821), Южное общество (1821—1825)
во главе с Пестелем и С. Муравьевым-Апостолом, Северное общество
(1821—1825), наконец, Общество соединенных славян (1823—1825),—
таковы важнейшие объединения будущих декабристов. Несмотря на все
многообразие политических программ, пламенная любовь к родине и
борьба за свободу человека являлись теми основными началами, которые
объединяли всех декабристов. «Рабство огромного, бесправного боль­
шинства русских, — писал декабрист М. Фонвизин, — жестокое обращение
начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти,
повсюду царствующий произвол, — все это возмущало и приводило в не­
годование образованных русских и их патриотическое чувство».2 М. Фон­
визин подчеркивал, что возвышенная любовь к отечеству, чувство неза­
висимости, сперва политической, а впоследствии и народной, воодушевляли
декабристов в их борьбе.
Вся передовая русская литература первой трети XIX века развива­
лась под знаком борьбы с самодержавием и крепостничеством. С рево­
люционным движением декабристов органически связано творчество
Пушкина и Грибоедова. Из среды самих декабристов вышли поэты
В. Ф. Раевский, Рылеев, Кюхельбекер. В орбиту декабристского идейного
влияния и воздействия оказались вовлеченными также многие другие
поэты и писатели.
Согласно ленинской периодизации исторического процесса, в истории
русского революционного движения было три периода: «... 1) период дво­
рянский, примерно с 1825 по 1861 год; 2) разночинский или буржуазно­
демократический, приблизительно с 1861 по 1895 год; 3) пролетарский,
с 1895 по настоящее время».3 Декабристы и Герцен являлись главными
представителями первого периода. В. И. Ленин писал: «. .. мы видим ясно
три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сна­
чала— дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих рево­
люционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало.
Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную аги­
тацию».4
1
планы
2
3
4

Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и
будущего устройства, под ред. А. К. Бороздина, СПб., 1906, стр. 39.
Общественные движения в России в первую половину XIX века, т. I, стр. 183..
В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
Там же. т 18, стр. 14.


ВВЕДЕНИЕ

13

2
14 декабря 1825 года явилось рубежом в социально-политической и
культурной жизни России. После разгрома декабрьского восстания
в стране началась полоса все возраставшей реакции. «Первые годы, сле­
довавшие за 1825-м, были ужасающие, — писал Герцен. — Потребовалось
не менее десятка лет, чтобы в этой злосчастной атмосфере порабощения и
преследований можно было пригти в себя. Людьми овладела глубокая
безнадежность, общий упадок сил.. . Одна лишь звонкая и широкая песнь
Пушкина звучала в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала
эпоху прошлую, наполняла мужественными звуками настоящее и посылала
свой голос в отдаленное будущее».1
В 1826 году Николай I создал особый корпус жандармов и учре­
дил III Отделение «собственной его величества канцелярии». III Отделе­
ние обязано было преследовать «государственных преступников», ему
поручались «все распоряжения и известия по делам высшей полиции».
Шефом жандармов и начальником III Отделения был поставлен
балтийский немец граф А. X. Бенкендорф, невежественный и бездарный
солдафон, пользовавшийся безграничным доверием Николая I. Бенкен­
дорф стал душителем всякой живой мысли, всякого живого начинания.
«На поверхности официальной России, „фасадной империи“, видны
были только потери, свирепая реакция, бесчеловечные преследования,
усугубление деспотизма. Виден был Николай, окруженный посредствен­
ностями, солдатами парадов, балтийскими немцами и дикими консервато­
рами, — сам недоверчивый, холодный, упрямый, безжалостный, с душою,
недоступной высоким порывам, и посредственный, как и его окружение».2
В 1826 году был введен новый цензурный устав, получивший назва­
ние «чугунного». Этот устав был направлен против «вольнодумных» сочи­
нений, «наполненных бесплодными и пагубными мудрованиями новейших
времен».3 Двести тридцать параграфов нового устава открывали самый
широкий простор казуистике. По этому уставу, обязывавшему отыскивать
двоякий смысл в произведении, можно было, как говорил один современ­
ник, и «Отче наш» перетолковать якобинским наречием.
В 1828 году был утвержден новый цензурный устав, несколько более
мягкий. Однако и этот устав предусматривал полное запрещение всяких
суждений о государственном устройстве и правительственной политике.
Согласно этому уставу беллетристику рекомендовалось цензуровагь с сугу­
бой строгостью в отношении «нравственности». Устав 1828 года положил
начало исключительно тяжкой для печати множественности цензуры.
Разрешение к печати книг и статей ставилось в зависимость от согласия
тех ведомств, к которым эти книги и статьи могли относиться по содержа­
нию. После революционных событий во Франции и польского восстания
наступила пора настоящего цензурно-полицейского террора.
В июле 1830 года произошла буржуазная революция во Франции,
а через месяц революционные события распространились на территорию
Нидерландского королевства и итальянских государств. Николай I созда­
вал планы военной интервенции для подавления революции в Западной
Европе, однако его замыслы были сорваны восстанием в Царстве Поль' А. И. Герцен, Избранные сочинения, Гослитиздат, М., 1937, стр. 399
2 Там же, стр. 397.
3 Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год, СПб.
1862. стр. 175.


14

ВВЕДЕНИЕ

Время польского восстания ознаменовалось сильным подъемом мас­
сового движения в России. Вспыхнули так называемые «холерные бунты».
В Старой Руссе Новгородской губернии восстало 12 полков военных посе­
лян. Крепостное право продолжало лежать тяжким бременем на народных
массах России и служило главным тормозом для развития капиталисти­
ческих отношений. В первое десятилетие царствования Николая I, с 1826
по 1834 год, произошло 145 крестьянских волнений, в среднем—16 в год.
В последующие годы крестьянское движение все нарастало, несмотря на
жестокие преследования.
Для поддержания «спокойствия» и «порядка» в стране Николай I
всемерно усиливал реакционную политику. В конце 1832 года была декла­
рирована теория «официальной народности», определявшая внутреннюю
политику николаевского правительства. Автором этой «теории» был
С. Уваров, «министр погашения и помрачения просвещения», как его
называл Белинский. Сущность теории выражалась в формуле: «право­
славие, самодержавие и народность», причем последний член формулы,
наиболее ходовой и популярный, являлся и основным для реакционеров:
демагогически извращая смысл слова «народность», они стремились
утвердить крепостное право как основную гарантию незыблемости церкви
и государства. С. Уваров и другие апологеты «теории» официальной
народности отчетливо понимали, что исторические судьбы самодержав­
ного строя предопределяются судьбами крепостного права. «Вопрос
о крепостном праве, — говорил Уваров, — тесно связан с вопросом
о самодержавии и даже единодержавии. — Это две параллельные силы,
кои развивались вместе. У того и у другого одно историческое начало;
законность их одинакова. — Что было у нас прежде Петра I, то все
прошло, кроме крепостного права, которое, следовательно, не может быть
тронуто без всеобщего потрясения».1 Провозгласив и обосновав лозунг
«официальной народности», Уваров через несколько лет заявлял: «Если
мне удастся отодвинуть Россию на 50 лет от того, что готовят ей теории,
то я исполню мой долг и умру спокойно». Уваров проводил свою про­
грамму с неукоснительной последовательностью и настойчивостью: все без
исключения области государственной и общественной жизни постепенно
были подчинены системе строжайшей правительственной опеки. Соответ­
ственной регламентации подверглись также наука и литература, журна­
листика, театр. И. С. Тургенев вспоминал впоследствии, что в 30—
40-е годы «правительственная сфера, особенно в Петербурге), захватывала
и покоряла себе все».2
Никогда еще самодержавие не угнетало общество и народ так жестоко,
как в николаевское время. И все же преследования и гонения не могли
убить свободолюбивую мысль. Революционные традиции декабристов
унаследовало, расширило и углубило новое поколение русских револю­
ционеров — революционных демократов. Первым из них явился Белинский,
который, по словам В. И. Ленина, был «предшественником полного
вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении».3
Белинский вышел на общественную арену за три года до гибели Пуш­
кина, и в эти годы далеко еще не сложилось революционно-демократиче ­
ское мировоззрение великого критика. В после декабрьскую эпоху Пушкин
не видел и еще не мог видеть тех общественных сил, которые могли бы
cfom.

1 Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. IX. СПб., 1895, стр. 306.
2 И. С. Тургенев, Сочинения, т. XI, 1934,- стр. 391.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.


ВВЕДЕНИЕ

15

возглавить борьбу с крепостничеством и самодержавием. В этом главный
источник тех трудностей и противоречий, в кругу которых суждено было
развиваться гению Пушкина в 30-е годы. Однако Пушкин проницательно
угадывал новые общественные силы, окончательно созревшие после его
гибели. Знаменательно, что в последние годы своей жизни он внимательно
присматривался к деятельности молодого Белинского, сочувственно о нем
отзывался и совсем незадолго до гибели решил привлечь его к совместной
журнальной работе в «Современнике».
Пушкин первый угадал огромное дарование в Гоголе и своим сочув­
ственным отзывом о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» помог молодому
писателю поверить в себя, в свое литературное призвание. Пушкин дал
Гоголю замысел «Ревизора» и «Мертвых душ». В 1835 году окончательно
определилось историческое значение Гоголя: в (результате издания двух
своих новых книг — «Арабесок» и «Миргорода» — Гоголь приобрел славу
великого русского писателя, подлинного наследника Пушкина в деле пре*
образования русской литературы. В том же 1835 году Гоголь создает
первые главы начатых по совету Пушкина «Мертвых душ», а через год
выходит из печати и ставится на сцене «Ревизор» — гениальная комедия^
явившаяся событием громадного общественного значения. Другим вели­
ким наследником Пушкина, продолжившим традиции освободительной
борьбы в условиях николаевской реакции, стал Лермонтов, уже создавав­
ший при жизни Пушкина свою драму «Маскарад» и образ Печорина
в «Княгине Лиговской». Широкая известность Лермонтова в русском
обществе началась с его стихотворения «Смерть поэта», где он ответил
убийцам Пушкина, заклеймив их с потрясающей силой художественного
выражения, со смелостью и прямотой.
Пушкин пал жертвой самодержавно-крепостнического строя, затрав­
ленный великосветской придворной челядью; он погиб, как впоследствии,
писал Герцен, от руки «. . . одного из тех иностранных драчунов-забияк,,
которые, как средневековые наемники. . ., отдают свою шпагу за деньги
к услугам всякого деспотизма. Он пал в полном расцвете сил, не окончив
своих песен, не досказав того, что имел сказать».1
Гибель Пушкина стала всенародным горем. Несколько десятков тысяч
человек пришло поклониться его праху. «Это было уже похоже на народ­
ную манифестацию, на очнувшееся вдруг общественное мнение», — записал
современник.2
После разгрома восстания декабристов одним из очагов передовой,
независимой мысли сделался Московский университет. «Все пошло на­
зад, — вспоминал Герцен, — кровь бросилась к сердцу; деятельность,
скрытая снаружи, закипала, таясь (внутри. Московский университет устоял
и начал первый вырезываться из-за всеобщего тумана. Государь его
возненавидел. . . Но, (несмотря на это, опальный университет ipoc влиянием;
в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сто­
рон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захвачен­
ных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между
собой и снова разливались во все стороны' России, во все слои ее.. .
Пестрая молодежь, пришедшая сверху, снизу, с юга и севера, быстро
сплавлялась в компактную массу товарищества. Общественные различия не
1 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. VI, 1919, стр. 358.
В дальнейшем цитация будет производиться по этому изданию (тт. I—XXII, 1919—
1925).
2 И. И. Панаев. Литературные воспоминания, «Academia», 1928, стр. 157.


16

ВВЕДЕНИЕ

имели у нас того оскорбительного влияния, которое мы встречаем
в английских школах и казармах.. . Студент, который бы вздумал у нас
хвастаться своей белой костью или богатством, был бы отлучен от „воды
и огня“. ..» (XII, 99, 100).
Московский университет стал играть в 30-е годы передовую обще­
ственную роль не столько благодаря своим профессорам и преподавателям,
«сколько благодаря той молодежи, которую он объединял. Идейное разви­
тие университетской молодежи шло преимущественно в студенческих круж­
ках. С участием в кружках, возникавших среди студентов Московского
университета, было связано развитие Белинского, Герцена, Огарева, Лер­
монтова, Гончарова, а также многих других, чьи имена впоследствии вошли
•в историю русской литературы, науки и общественной мысли. В середине
50-х годов Герцен вспоминал в «Былом и думах», что «тридцать лет тому
назад Россия будущего существовала исключительно между несколькими
мальчиками, только что вышедшими из детства..., а в них было наследие
14 декабря, — наследие общечеловеческой науки и чисто народной Руси»
«Наследие 14 декабря» было развито уже на новом революционно­
демократическом этапе общественной мысли, в 40-е годы, когда Белинский
и Герцен совместно работали над созданием русской материалистической
философии, а Белинский закладывал основы реалистической эстетики и
критики в России.
В процессе формирования
своих революционно-демократических
•взглядов, определявшихся ростом освободительного движения в стране и,
в связи с этим, непрерывно обострявшейся политической борьбой в рус­
ском обществе, Белинский развернул борьбу и за наследие Пушкина.
Момсно без всяких преувеличений сказать, что национальная и мировая
слава Пушкина раскрылась в значительной мере благодаря работе Белин­
ского, благодаря тому, что творчество Пушкина было освещено передовой
♦революционно-демократи ческой теорией. Белинский отстаивал наследие
Пушкина от реакционных и ложных истолкований, он вел непримиримую
борьбу против всякого рода попыток отнять Пушкина у русского народа,
исказить и фальсифицировать его облик. Белинский со всей определен­
ностью заявлял по поводу своих суждений о Пушкине, что он считает
эти суждения далеко не окончательными. Белинский показал, что задача
определения исторического и «безусловно художественного значения» та­
кого поэта, как Пушкин, «не может быть решена однажды навсегда, на
основании чистого разума». «Нет, — утверждал Белинский, — решение ее
должно быть результатом исторического движения общества» (XI, 189).
И отсюда — изумительное по чувству историзма признание Белинского
в неизбежной ограниченности его собственных оценок пушкинского твор­
чества. «Пушкин принадлежит к вечно-живущим и движущимся явлениям,
не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но
продолжающим развиваться в сознании общества, — писал Белинский. —
’Каждая эпоха произносит о них свое суждение и как бы ни верно поняла
она их, но всегда оставит следующей за нею эпохе сказать что-нибудь
•новое и более верное...» (VII, 32).
Великая историческая заслуга Белинского состоит в том, что он,
•осознавая все творчество Пушкина в перспективах развития освободитель­
ного движения в стране, раскрыл и утвердил значение Пушкина как
основоположника русской передовой национальной литературы, как пред­
вестника будущего совершенного общественного строя, основанного на
уважении человека к человеку. Русская литература, начиная с Пушкина,


ВВЕДЕНИЕ

17

отражала мировое значение русского исторического процесса, неуклонно
шедшего к первой в мире победоносной социалистической революции.
В 1902 году в работе «Что делать?» В. И. Ленин подчеркнул, что
свое всемирное значение русская литература стала приобретать благодаря
тому, что она была руководима передовой теорией. В. И. Ленин писал:
«.. . роль передового борца может выполнить только партия, руководимая
передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить
себе, чтд это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках
русской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и бле­
стящая плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемир­
ном значении, которое приобретает теперь русская литература.. .».1
После Великой Октябрьской социалистической революции, открывшей
новую эру в мировой истории, в полной мере раскрылось всемирно-исто­
рическое значение русской литературы и мировое значение Пушкина как
ее основоположника. Пушкин обрел новую жизнь в сердцах многомиллион­
ного советского народа и всего прогрессивного человечества.
-

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр
2

Ист. русской лит., VI

342.


ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО
ДВИЖЕНИЯ


ГЛАВА I

Декабристские литературные организации
и органы печати
статьях «Из прошлого рабочей печати в России» и «Памяти
Герцена» В. И. Ленин показал, что освободительное движение
в России органически включило в себя борьбу за создание печати,
соответствующей каждому из этапов этого движения. Намечая
три главных этапа освободительного движения: дворянский, разночинский
(или буржуазно-демократический) и пролетарский, Ленин по поводу пер­
вого этапа писал: «Самыми выдающимися деятелями дворянского периода
были декабристы и Герцен».1 В другом месте Ленин, говоря о преемствен­
ности революционных поколений, заметил, что «Полярная звезда» Герцена
«подняла традицию декабристов».2
Декабристы, выступая против крепостничества и абсолютизма, поста­
вили литературу в тесную и прямую связь с развитием революционной
борьбы. Они стремились организованно влиять на общее направление
литературы, на творчество отдельных писателей и планомерно использо­
вали существовавшую печать для пропаганды патриотических освободи­
тельных идей. Неотъемлемой частью истории декабризма является созда­
ние членами тайных обществ литературных организаций, способствовавших
распространению передовых политических и литературно-эстетических
взглядов.
Большое внимание, уделявшееся деятелями тайных обществ 10—20-х го­
дов вопросам литературы, было исторически обусловленным. Политические
программы декабристов, при всех вариантах изменения государственного
строя, требовали создания возможностей для широкого обсуждения
проблем общественной жизни в литературе.
Принципы, выдвинутые декабристами, обусловлены новыми тенден­
циями в общественно-экономической жизни, усилением разложения фео­
дальных отношений. Мировоззрение декабристов формировалось в герои­
ческую эпоху русского народа — Отечественную войну 1812 года, освобо­
дившую Россию и все человечество от наполеоновского ига. В эти герои­
ческие годы стало особенно явственным противоречие между богатейшими
возможностями русской нации и тем бесправным, угнетенным положением,
в которое русский народ был поставлен самодержавно-крепостническим
государством. И хотя классовая ограниченность не позволила декабри­
стам — дворянским революционерам — слиться с народом, тем не менее

В

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223.
2 Там же, т. 18, стр. 12.


22

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

в своей деятельности — политической и литературной — они выразили
самые передовые требования своего времени — требования ликвидации
абсолютистско-крепостнической системы и борьбы с ее идеологией.
Устав одного из ранних тайных обществ декабристов — Союза благо­
денствия — вменял своим членам в обязанность «убеждать, что сила и пре­
лесть стихотворений не состоит ни в созвучии слов, ни в высокопарности
мысли, ни в непонятности изложения, но в живописи писаний, в приличии
выражений, а более всего в непритворном изложении чувств высоких,
и к добру увлекающих»; что «описание предмета или изложение чувства,
не возбуждающего, но ослабляющего высокие помышления, как бы оно
прелестно ни было, всегда недостойно дара поэзии». Понятия «высокого»,
«к добру увлекающего» в декабристском лексиконе были равнозначны поня­
тию революционной цели и являлись вполне устойчивыми формулами как
в произведениях поэтов-декабристов (В. Раевского, К. Рылеева, В. Кюхель­
бекера, А. Бестужева, Ф. Глинки и др.), так и в поэзии Грибоедова, Вя­
земского, Пушкина. Например, в пушкинском послании «В Сибирь»:
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.1

В том же уставе Союза благоденствия отделу распространения позна­
ний предписывалось «изыскать средства изящным искусствам дать
надлежащее направление, состоящее не в изнеживании чувств, но в укреп­
лении, облагородствовании и возвышении нравственного существа нашего».
О роли просвещения говорится и в правилах демократического Общества
соединенных славян: «Почитай науки, художества и ремесла. Возвысь даже
к ним любовь до энтузиазма и будешь иметь истинное уважение от друзей
твоих».
Вопрос об условиях, необходимых для расцвета национальной русской
литературы, волновал декабристов, горячих патриотов, и связывался в их
сознании с необходимостью политических преобразований.
Даже в умеренной конституции Никиты Муравьева одним из про­
граммных пунктов значилось: «Всякий имеет право излагать свои мысли
и чувства невозбранно и сообщать оные посредством печати своим сооте­
чественникам ».
Если вопросы литературной политики находили место в общих доку­
ментах тайных обществ, то в деятельности литераторов-декабристов они
имели важнейшее значение.
В. Кюхельбекер в своем показании следственной комиссии писал, что
одной из основных причин его вступления в ряды декабристов было «край­
нее стеснение, которое российская словесность претерпевала в последнее
время», указывая при этом, что такое «до невероятия тягостное стеснение
породило рукописную словесность».2 Такие же признания содержатся
в показаниях Рылеева и А. Бестужева, отметившего, что «свобода книго­
печатания обличала бы нерадивых или криводушных».3 Но не одни только
литераторы-декабристы говорили о желании создать условия свободному
развитию литературы и искусства как об одной из целей декабрьского
восстания. Об этом говорил, например, и декабрист Якубович.4
1
2
3
4

Курсив наш.
Восстание декабристов, т. II, 1926, стр. 166
Из писем и показаний декабристов, стр. 41.
Там же, стр. 80.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

23

Литературная политика декабристов определялась стремлением исполь­
зовать литературу для пропаганды политических идей; утвердить прин­
ципы патриотического самобытного искусства, свободного от слепого под­
ражания западным образцам. Эти задачи творчески не могли быть раз­
решены силами одних только литераторов-декабристов (крупнейшая роль
в этом историческом деле принадлежала Пушкину), но несомненно, что
именно декабристы в союзе с идейно близкими им литераторами возгла­
вили передовое литературное движение эпохи. Именами членов тайных
обществ — А. Бестужева, К. Рылеева, В. Кюхельбекера, В. Раевского,
А. Одоевского — обозначены яркие страницы не только в истории русской
революционной поэзии, но и в истории борьбы за создание передовой
национальной русской литературы. Здесь должны быть названы также
декабристы Н. Тургенев, М. Орлов, Н. Муравьев, С. Трубецкой и другие,
сыгравшие свою роль в литературном движении, хотя они и не были писа­
телями в собственном смысле.
Влияние декабристов на литературу выходило далеко за пределы тай­
ных обществ. Можно считать твердо установленными связи Пушкина,
Грибоедова, П. Вяземского, Н. Языкова, О. Сомова и других писателей
с декабристами и влияние декабристов на них. Этими связями осуще­
ствлялся провозглашенный в одном из декабристских документов принцип —
наряду с вербовкой членов в тайное общество воспитывать и союзников,
которые должны были служить «орудием» освободительной борьбы, не
будучи посвященными в планы нелегальных организаций.
Разумеется, во взглядах декабристов на литературу имелись разно­
образные отличия и оттенки. Но все же основные эстетические принципы
были у них общие. Всех литераторов-декабристов и идейно близких к ним
писателей объединяло прежде всего понимание высокой общественной роли
искусства и гражданской роли поэта. В этом сходились и А. Бестужев, и
Кюхельбекер, и Рылеев, и А. Одоевский, и В. Раевский. Общими чертами
их творчества были: романтика революционной борьбы, пропаганда образа
положительного героя — борца с деспотизмом и рабством, критическое
обличение существовавших порядков, стремление отразить в поэзии патрио­
тизм, героизм, свободолюбие и другие замечательные черты русского нацио­
нального характера. Сущность этой программы ярко выражена А. Бесту­
жевым в статье, напечатанной в 1824 году в «Полярной звезде». «В ста­
рину, — писал он, — науки зажигали светильник свой в погасающих перу­
нах войны... В наши времена. .. мы видим совсем противное..., гром отда­
ленных сражений одушевляет слог авторов и пробуждает праздное вни­
манье Читателей. .., воображенье, недовольное сущностию, алчет вымыслов
и под политической печатью словесность кружится в обществе» (1—2).
В эзоповской форме А. Бестужев подчеркивал необходимость для
литературы быть созвучной передовым движениям эпохи, предъявляя к ней
те же требования, что и руководитель Северного общества — Рылеев, при­
зывавший писателей осуществить в своих писаниях «идеалы высоких
чувств, мыслей и вечных истин». Отсюда стремление поэтов-декабристов
воплотить в «высоких» поэтических формах идеальные перспективы буду­
щего общественного строя, мечту о новой России, освобожденной от цепей
рабства.
Единство декабристской группы писателей проявилось, далее, в борьбе
за национальную самобытность, за народность литературы. Одним из усло­
вий этой народности признавалась необходимость обращения к фольклору,
а также к темам исторического прошлого. На историческом материале
декабристы создавали положительный образ героя-борца, патриота. Обое-


24

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

нование интереса к историческим темам дано в программном послании
«первого декабриста» В. Ф. Раевского «К друзьям в Кишинев»:
Пора, друзья, пора воззвать
Из мрака век полночной славы
Царя-народа, дух и нравы
И те священны времена,
Когда гремело наше вече
И сокрушало издалече
Царей кичливых рамена.

Отстаивая национальную самобытность в литературе, Aw Бестужев обли­
чал тех писателей, которые «всосали с молоком безнародность и удивление
только к чужому» и произведения которых не согреты «народной гордсстию».1 Рылеев в статье «Несколько мыслей о поэзии» также выступал
против поэтов, обескрыливших себя подражанием и отягощенных «вери­
гами чужих мнений».2
Много внимания уделялось декабристами вопросам развития русского
литературного языка. Важность этой проблемы подчеркивалась в уставе
Союза благоденствия, где члены тайного общества призывались к сочине­
ниям и переводам по словесности, «обращая особое внимание на обогаще­
ние и очищение языка». «Очищение языка» имел в виду и Пестель, желав­
ший, чтобы законы писались «ясно», «просто» и «никаких толков не тре­
бовали».
В работе И. В. Сталина «Относительно марксизма в языкознании*
говорится: «... язык, как средство общения людей в обществе, одинаково
обслуживает все классы общества... Но люди, отдельные социальные
группы, классы далеко не безразличны к языку».3 В первой четверти
XIX века с особенной яркостью проявилось отмеченное И. В. Сталиным
стремление отдельных социальных групп «использовать язык в своих инте­
ресах, навязать ему свой особый лексикон, свои особые термины, свои
особые выражения». Товарищ Сталин указывает далее: «Особенно отли­
чаются в этом отношении верхушечные слои имущих классов, оторвавшиеся
от народа и ненавидящие его: дворянская аристократия, верхние слои бур­
жуазии. Создаются „классовые“ диалекты, жаргоны, салонные „языки“».4
Декабристы гневно обличали всякие попытки навязать русской литературе
салонный язык, оторвать русский литературный язык от языка общенарод­
ного, задержать развитие русского языка по тому пути, по которому вел
его Пушкин. Общепонятность языка была главным требованием декабри­
стов, и характерно, что это требование связывалось с великими итогами
Отечественной войны 1812 года. Один из виднейших руководителей декаб­
ристских литературных организаций, Федор Глинка утверждал, что лите­
ратурный слог должен быть «понятен не для одних ученых, не для одних
военных..., ибо все состояния участвовали в славе войны и в свободе.
Отечества».5 Борьба за общенародный литературный язык и обличение
космополитизма реакционно-дворянских писателей относятся к числу глав­
ных тем в литературных выступлениях декабристов и прежде всего А* Бе­
стужева и В. Кюхельбекера.
Общая направленность выступлений писателей-декабристов по вопро­
сам развития языка выражалась в критике позиций реакционного рестав-

,

1
2
3
4
Б

Полярная звезда на 1825 год, стр. 2.
Сын отечества, 1825, ч. 10 4, № 22, стр. 147.
И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Изд. «Правда», 1950, стр. 1(к
Там же, стр. 10—11,
Ф. Глинка. Письма к другу, ч. I. СПб., 1816, стр. 36.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

25

ратора «старинного слога» Шишкова и, наряду с этим, в критике салонно­
сентиментального стиля карамзинистов. В борьбе на два фронта выдвига­
лась необходимость развития единого литературного языка, языка обще­
народного. Употребление некоторыми поэтами-декабристами славянизмов
и библейских образов не дает, разумеется, никакого основания причислить
их к лагерю «шишковистов», ибо они пользовались не каноническими цер­
ковными выражениями с реакционным содержанием, а словами широкой
семантической емкости, придававшими поэтической речи ораторскую инто­
нацию, обогащавшими литературную речь. Именно такое пользование сла­
вянизмами имел в виду А. Бестужев, заявляя: «Язык славянский служит
теперь для нас арсеналом»?
Претворение позитивной программы в критике и в творческой прак­
тике проводилось декабристами одновременно с борьбой против всего
реакционного, обветшалого в литературе, а также против рабского подра­
жания иноземным писателям. В полемике не оставлялись в стороне и лите­
ратурные авторитеты. Так, надо отметить, незадолго до 14 декабря
1825 года, сплоченную атаку литераторов-декабристов К. Рылеева, В. Кю­
хельбекера, А. Одоевского, А. Бестужева и других на мистический роман­
тизм Жуковского как на идейную и эстетическую программу, противоре­
чащую основным принципам декабристского понимания искусства как
общественного служения.

2
Основной формой пропаганды и проведения декабристами своей лите­
ратурной политики являлось использование литературных объединений.
Организация таких объединений — «вольных обществ» — была обуслов­
лена уставом Союза благоденствия.
Одной из первых попыток проникновения декабристов в литературные
объединения, с целью перестройки их согласно постеленным тайным об­
ществом задачам, был приход Н. Тургенева, М. Орлова и Н. Муравьева
в «Арзамас». Однако эта попытка окончилась неудачей. Общество разва­
лилось из-за разногласий между правым и левым флангами его членов..
Не удалась и попытка Н. Тургенева в 1819 году организовать «вольное
общество» по типу предусматривавшихся уставом Союза благоденствия.
Целью общества было издание журнала «Архив политических наук и рос­
сийской словесности» (само общество Тургенев думал наименовать «Обще­
ством 19-го года и XIX века»). В состав общества были включены А. Ку­
ницын, Н. Муравьев, Ф. Глинка, Пушкин, П. Колошин и др. Н. Тургене­
вым был написан проект журнала, главной задачей которого он считал
приближение литературы к политике. Программа была задумана очень,
широко. Намечались отделы политики, политической экономии, финансов,
юриспруденции, истории, философии, словесности. По замыслу Тургенева,
«все статьи должны иметь целью свободомыслие».2 Для участия в литера­
турном отделе были приглашены, кроме Пушкина, Жуковский, Вяземский
и Шаховской. Общество несколько раз заседало, были даже распределены
темы, но журнал все же не был организован — главным образом из-за опа­
сений цензурных строгостей. Первым нелегальным «вольным обществом»
литературного характера явилась «Зеленая лампа», организованная, судя.
1 Сын отечества, 1822, № XX, стр. 262—263.
2 Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу, 1936, стр. 274..


26

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

по свидетельствам ряда современников, в 1818 году.1 Об этом обществе
в доносе, поданном Александру I в 1821 году, писалось: «Члены, приго­
товляемые мало по малу для Управы (Союза благоденствия) или
долженствовавшие только служить орудиями, составляли побочные
Управы, под председательством одного члена коренной, — назывались для
прикрытия разными именами („Зеленой лампы“ и пр.) и, под видом
литературных вечеров или просто приятельских обществ, собирались как
можно чаще».
Название общества, собиравшегося раз в две недели у камер-юнкера
Н. В. Всеволожского (а в его отсутствие у председателя общества Я. Тол­
стого), было дано по зеленой лампе, висевшей над круглым столом в доме
Всеволожского. Члены общества при вступлении обязывались сохранять
в тайне самый факт его существования. У общества была своя эмблема:
каждый член имел кольцо с изображением лампы. В состав общества
входили члены Союза благоденствия: Ф. Н. Глинка, С. П. Трубецкой,
П. Каверин, Я. Н. Толстой, А. Токарев, была привлечена и военная
молодежь: Ф. Юрьев, П. Мансуров, В. Энгельгардт, М. Щербинин,
Д. Барков. Из писателей, кроме Пушкина, среди членов «Зеленой лампы»
должны быть отмечены уже названный Ф. Глинка, Дельвиг, Гнедич и
А. Улыбышев, служивший в министерстве иностранных дел и впослед­
ствии получивший известность как музыкальный критик. Члены кружка
собирались для чтения и обсуждения литературных произведений,
Открытым сердцем говоря
Насчет глупца, вельможи злого,
Насчет холопа записного,
Насчет небесного царя,
А иногда насчет земного.
(Пушкин. Z<B. В. Энгель­
гардту л. 1819)

Цель Союза благоденствия — воспитывать из среды «Зеленой лампы»
как активных политических деятелей, так и лиц, «долженствовавших слу­
жить только орудиями», — маскировалась внешне «чисто литературным»
характером общества, заседания которого кончались обычно пиршеством.
Эта маскировка позволила впоследствии и членам «Зеленой лампы» и
членам тайных обществ, привлеченным к следствию по делу декабристов,
отрицать какие бы то ни было политические задачи «Зеленой лампы».
Так, С. П. Трубецкой показывал, что целью этого общества было «просто
собираться читать сочинения»; Пестель — что оно было «весьма незнача­
щее».2 Спрошенные об этом же Бурцев и Зубков сослались на свою
неосведомленность.
Благодаря единству полученных показаний следственная комиссия по
делу декабристов оставила «Зеленую лампу» без внимания. В настоящее
время политическая направленность ее деятельности может быть отмечена
даже по некоторым документам той же следственной комиссии. Если
в «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ», составлен1 В исследовательской литературе принято считать, что «Зеленая лампа» воз­
никла в 1819 году. Но в показаниях члена «Зеленой лампы» С. Трубецкого следствен­
ной комиссии датой основания называется 1818 год, в показаниях Пестеля—1817 или
1818 год. Подтверждением предлагаемой нами датировки является также письмо Пуш­
кина в 1823 году члену «Зеленой лампы» Кривцову, где он писал: «не забывай демо­
кратических друзей 1818 года» (Пушкин, Полное собрание сочинений, т. XIII. Изд.
Академии Наук СССР, 1949, стр. 76. В дальнейшем цитация будет производиться по
этому изданию: тт. I—XVI, 1937—1949).
* Восстание декабристов, т. I, ГИЗ, М.—Л., 1925, стр. 54; т. IV, 1927, стр. 118.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

27

ном в 1827 году, указывалось, что «Зеленая лампа» не имела никакой
политической цели, то в документе, подводящем более полные итоги след­
ствия, «Кратком описании различных тайных обществ, коих действитель­
ное или мнимое существование обнаружено следственною комиссиею»,
указывается: «.. . нередко случалось, что там слушали и разбирали стихи
и прозу, писанные в сатирическом или вольном духе».1
Я. Н. Толстой в своем «всеподданнейшем письме», написанном
в 1826 году, также настаивает на «чисто литературном» характере «Зеленой
лампы», оговаривая, впрочем, что, «кроме некоторых республиканских сти­
хов и других отрывков там читанных, никаких вольнодумческих планов не
происходило».2 Разумеется, нет никаких оснований предполагать, что в «Зе­
леной лампе» обсуждались какие-либо конкретные планы государственного
переворота. «Зеленая лампа», следуя агитационной тактике тайных дека­
бристских обществ, сочетала литературные и политические интересы.
Атмосфера, царившая в «Зеленой лампе», великолепно обрисована
в стихотворении Пушкина «Я. Н. Толстому» (1822):
Вот он, приют гостеприимный,
Приют любви и вольных муз.
Где с ними клятвою взаимной
Скрепили вечный мы союз,
Где дружбы знали мы блаженство,
Где в колпаке за круглый стол
Садилось милое равенство...

В этой дружеской атмосфере читались стихи, углубленно изучалась
история России, велись споры по самым разнообразным вопросам. Наряду
с произведениями острой политической направленности, предметами обсу­
ждения служили и рядовые явления текущего дня (например, стихи
Я. Толстого, вошедшие позднее в его сборник «Мое праздное время»).
Особый интерес представляет работа членов «Зеленой лампы» над худо­
жественной и публицистической прозой. Сохранившаяся в бумагах обще­
ства статья А. Улыбышева «Письмо к другу в Германию» представляет,
несомненно, выдающееся для русской публицистики того времени явление.
Характеристика борьбы «двух партий» петербургского общества («пер­
вые. . . сторонники древних обычаев, деспотического правления и фана­
тизма, а вторые.. . пионеры либеральных идей» 3) дана здесь остроумно
и свежо. Не менее интересна и статья другого члена «Зеленой лампы»,
написанная в форме беседы Бонапарта с английским путешественником и
посвященная обзору политического состояния Западной Европы, борьбе
народов «среди тьмы» за «свое законное наследие: терпимость и свободу».
Статьей иного типа является третье из сохранившихся в бумагах «Зе­
леной лампы» произведение — «Сон». Содержание статьи — утопическое
изображение будущей России. Политические идеи этой утопии целиком
совпадают с программой правого крыла Союза благоденствия: Россия
рисуется автору в виде конституционной монархии. «Леса, поддерживавшие
деспотизм, рухнули вместе с ним», пишет автор утопии — «патриот, друг
разума, филантроп». На дворцовой площади он увидал «вместо двугла­
вого орла с молниями в когтях.. . феникса, парящего в облаках и держа­
щего в клюве венец из оливковых ветвей и бессмертника». «Спутник»
автора так объяснил это изменение герба:
1 Пушкин и его современники, вып. VII, 1908, стр. 25.
2 Там же, стр. 31.
3 Декабристы и их время, т. I. М., 1928, стр. 44.


28

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

«— Как видите, мы изменили герб империи... Две головы орла, кото*
рые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены и из пролившейся»
крови вышел феникс свободы и истинной веры». Содержание «Сна» соот­
ветствовало духу «Зеленой лампы», о чем свидетельствуют признания
автора: «Мой сон.. . настолько согласуется с желаниями и мечтами моих,
сотоварищей по „Зеленой лампе“, что я не могу не поделиться им
с ними».1
Более чем вероятно, что по вопросу о характере государственного»
переустройства России среди участников «Зеленой лампы» были разно­
гласия. Существенного значения эти разногласия для нас не представляют,,
поскольку они не могли иметь какого-нибудь практического влияния на-,
определение планов тайных декабристских обществ.
Большой интерес представляет литературная программа «Зеленой«
лампы». К сожалению, в существующих исследованиях эта основная:
сторона ее деятельности (ведь общество было задумано именно как;
литературное!) почти игнорировалась. Факты, свидетельствующие о харак­
тере литературных интересов кружка, привлекались лишь для освещения
степени свободолюбия ее членов, а не рассматривались как отражениепрограммных установок декабристской организации в области литера­
туры. Между тем, весьма знаменательной является уже сама работа чле­
нов «Зеленой лампы» над жанрами публицистической прозы. Ведь именно,
в декабристской и околодекабристской среде культивировался обостренный
интерес к «созданию прозы», «метафизического языка», необходимого для
широкого обсуждения общественных проблем. Именно к концу 10-х—на­
чалу 20-х годов относятся почти директивные высказывания по этому
вопросу В. Ф. Раевского, М. Орлова. Не менее характерен интерес «Зеле­
ной лампы» к развитию русской национальной литературы и освобожде­
нию ее от подражания западным «образцам». В уже цитированном нами
очерке «Сон» осмеиваются «опыты в изящных искусствах, скопированные
с произведений иностранцев», а будущее состояние русской литературы
связывается с необходимостью коренных политических изменений в госу­
дарстве и рисуется в виде следующей утопической картины: «Великие
события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов
Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения».
Расцвет самобытной национальной литературы возможен только на путях
народности, борьбы против подражательности иноземной словесности »
обращения к народному творчеству как источнику всякого подлинного
искусства: «Стали вскрывать плодоносную и почти не тронутую жилу
нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтиче­
ский огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях »
трагедиях».2
Упоминание о «трагедиях», наряду с культивировавшимся в декабрист­
ской литературной среде «высоким» жанром эпопеи, не случайно. Теат­
ральные интересы занимали в «Зеленой лампе» видное место. Некоторые
из членов ее занимались театральной критикой и переводами пьес
(Н. Всеволожский, Я. Толстой, Д. Барков), другие также были близки
к театру. На заседаниях общества Д. Барковым и другими членами чита­
лись обзоры репертуара. Обзоры эти по своей направленности вполне
согласуются с прославлением в очерке «Сон» хорошей комедии, комедии
самобытной, в противоположность резко порицавшимся участниками «Зеле1 Декабристы и их время, т. I, стр. 53—56
2 Там же, стр. 55.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ .ПЕЧАТИ

29

«ой лампы» переводным французским комедиям и «обруселым водевилям».
-Заслуживает внимания также осуждение в обзорах Д. Баркова ходульных
мелодрам, рассчитанных на вкусы «гостинодворской публики». Ярчайшим
отражением театральных позиций «Зеленой лампы» являются «Мои заме­
чания об русском театре» Пушкина. Статья эта, повидимому писавшаяся
для «Зеленой лампы», полемически заострена против одного из критиков
«Сына отечества», назвавшего русскую комедию «нескладным, юродивым
зрелищем» и противопоставившего ей французскую комедию. Защищая
русскую комедию, Пушкин отмечает чуждость светской знати подлинному
искусству. По мнению Пушкина, эта публика, которая является «из казарм
и совета занять первые ряды абонированных кресел», совершенно равно­
душна к театру. Она «слишком важна. .. дабы принимать какое-нибудь
участие в достоинстве драматического искусства (к тому же, русского)»
и служит только «почтенным украшением Большого каменного театра».
«Сии великие люди нашего времени, носящие на лице своем однообразную
печать скуки, спеси, забот и глупости», по мнению Пушкина, должны охла­
дить игру «самых ревностных наших артистов» (XI, 10).
Так сплетались в «Зеленой лампе» литература и политика, критика
театральная и критика окружающей действительности. Повидимому,
именно за эти ее качества Пушкин и ценил «Зеленую лампу». Между тем,
большинство участников «Зеленой лампы» не было всерьез заинтересовано
политической стороной ее деятельности. Совсем еще недавно приход
в «Арзамас» будущих декабристов, выдвинувших конкретные требования
общественно-политической деятельности, испугал большинство арзамасцев,
хотя и доходивших на своих собраниях до разговоров об «уничтожении
рабства», и привел к распаду кружка.
В таком же примерно положении оказались и многие члены «Зеленой
лампы». Первые же вести о полицейском надзоре привели ее к распаду.
Об этом свидетельствует следующее признание Я. Толстого: «Однажды
член отставной полковник Жадовский объявил обществу, что правительство
(полиция) имеет о нем сведения и что мы подвергаемся опасности, не
имея дозволения на установление общества. — С сим известием положено
было прекратить заседания, и с того времени общество рушилось. — Но из
числа членов находились некоторые, движимые политическими видами, и
в 1819 году [или в 1820 году] (кажется) коллежский ассесор Токарев и
полковник Глинка сошлись на квартире первого, пригласили меня и, при­
соединив к себе князя Оболенского, титулярного советника Семенова и
прапорщика Кашкина, положили составить общество под названием
„Добра и Правды". Уложение уже было написано кол. асе. Токаревым:
юно состояло в прекращении всякого зла в государстве, в изобретении
новых постановлений в правительстве и наконец в составлении конститу­
ции».1 В этих словах председателя «Зеленой лампы» для нас ценно ука­
зание, что из членов ее только некоторые были всерьез движимы полити­
ческими интересами. К числу таких членов прежде всего принадлежал
Пушкин. В своем цикле стихотворных посланий к товарищам по «Зеленой
лампе» он особо оттенял политическую окраску содружества. Характери­
стика кружка как «приюта вольных муз», в котором собираются «рыцари
лихие любви, свободы и вина», подчеркивание «равенства», призыв
к «открытым разговорам» «насчет глупца, вельможи злого», — все эти
штрихи подтверждают, что Пушкин не забывал о демократизме объеди­
нения. В письме П. Мансурову Пушкин в 1819 году писал: «ПогЬвори
1 Пушкин и его современники, вып. VII, стр. 31.


30

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

мне о себе — о военных поселениях. Это всё мне нужно — потому что«
я люблю тебя—и ненавижу деспотизм» (XIII, 11).
В этом свете становятся особенно ясными обличительные мотивы
в стихотворениях и письмах Пушкина 1821—1823 годов, обращенных
к его «демократическим» друзьям, которые не поддержали своего друга,
подвергнувшегося преследованию правительства за служение «вольным
музам».
В послании Ф. Глинке (1822), единственному из членов «Зеленой
лампы», проявившему живое участие в деле Пушкина, поэт говорит об
отношении к нему друзей после ссылки («остракизма»), о «презренном
робком эгоизме» товарищей по «оргиям», об измене дружбе. В том же
году Пушкин писал Я. Н. Толстому: «... ты один изо всех моих товари­
щей, минутных друзей минутной младости, вспомнил обо мне. Кстати ил'и
не кстати. Два года и шесть месяцев не имею от них никакого известия,
никто ни строчки, ни слова. . .
Горишь ли ты, лампада наша,
Подруга бдений и пиров? ..»
(ХШ, 47).

Пушкин не знал, что «лампада» уже давно погасла, что сведения
о полицейском надзоре за кружком и самый факт высылки Пушкина из
Петербурга испугали членов «Зеленой лампы», решивших ликвидировать
кружок. Но, точно предчувствуя возможность этого, Пушкин окрашивает
черновые наброски к неосуществленному посланию «Зеленой лампе»
в грустные, элегические тона. Среди зачеркнутых неоформленных строк
послания выделяются пессимистические заключения поэта о разброде,
ликвидации свободолюбивого союза «певцов»:
А я, потерянный изгнанник,
В степях Молдавии забыт.

Там же:
Окрест угрюмой тишины.1

Тишина в лирике Пушкина — устойчивое обозначение периода спада
революционного подъема, замирания общественного движения.2 И в самом
деле, эти годы характеризовались массовым отходом представителей пра­
вого фланга либеральной дворянской общественности от политической
деятельности.
Но в то же время формировались и более устойчивые группировки
дворянского освободительного движения, еще более активные,
чем
в 10-х годах, боровшиеся и за передовое искусство, за гражданскую
поэзию, за создание отвечающей задачам декабристского движения жур­
налистики. Если в «Арзамасе» и в «Зеленой лампе» декабристы ограни­
чились лишь попытками влиять на развитие литературы и на использование
ее в своих целях, то Вольное общество любителей российской словесности
они превращают в свой литературный (притом легальный!) центр, связан­
ный сперва с Союзом благоденствия, а затем с Северным обществом.
1 Пушкин, Полное собрание сочинений, т. II, ч. 2, 1949, стр. 774.
2 Ср. в послании к В. Л. Давыдову:
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треенет.

Ср. также стихотворение «Кто, волны, вас остановил», где спад революционного
подъема символизируется превращением «мятежного потока» в «пруд безмолвный».


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

311

3
Инициатива организации Вольного общества любителей российской:
словесности принадлежала группе молодежи, воспитавшейся в либеральной
масонской ложе «Избранного Михаила», в которой состоял ряд будущих
деятелей тайных обществ.
Общество возникло в январе 1816 года. Инициатором его были
А. Д. Боровков, А. А. Никитин, И. Д. Боровков, Е. П. Люценко.
В декабре 1816 года к Обществу присоединился Ф. Глинка — один из
видных организаторов и проводников литературной политики дека­
бристов.
Общество это, задуманное как организация с целями, политически,
оппозиционными правительству, под давлением комитета министров (и,,
в частности, А. С. Шишкова, по предложению которого Общество сначала
вообще не было утверждено) принуждено было переработать свой устав,
отказаться от претензий на бесцензурность своих изданий и на право
иметь свою типографию, а также открыть широкий доступ в него для
литераторов правого направления, например таких, как Б. Н. Федоров,
кн. Н. А. Цертелев, Д. А. Воронов, гр. Д. И. Хвостов. В силу этого,
мероприятия политического характера в первые годы существования
Общества оставались без поддержки.
В 1817 году А. А. Никитин, бывший секретарем Общества и членом
масонской ложи «Избранного Михаила», представил проект издания рус­
ской энциклопедии, ориенгированной на прогрессивные круги читателей
и основанной на использовании опыта энциклопедии французских просве­
тителей. Это предложение, повидимому, было встречено правой частью
Общества весьма недружелюбно.
Через год Никитин снова произнес речь, посвященную этому проекту,
в которой раздраженно заявил: «... осмеливаюсь возобновить внимание
сего сословия на представленный прежде мною проект составления рос­
сийской энциклопедии, которую, для избавления многих фанатиков от лож­
ного страха, можно назвать словарем». Однако и на этот раз речь оста­
лась без последствий. Другим свидетельством преобладающего влияния
правого фланга в Обществе до 1820 года является отклонение кандида­
туры в члены его «мещанского» писателя В. Т. Нарежного, произведения
которого высоко ценились левым флангом Общества, печатались Обще­
ством, а автору оказывалась материальная поддержка. Наконец, симптома­
тичным было избрание в члены Общества таких лиц, как Аракчеев, Маг­
ницкий, фон-Фок.
Поворот в направлении Общества наступил в 1818 году. Видный
деятель Союза благоденствия Ф. Н. Глинка, опираясь на прогрессивную
группу литераторов, стремился приблизить Общество к тем задачам
в области просвещения, которые ставились Союзом благоденствия. Но рез­
кий перелом в деятельности Общества относится к 1819 году, после избра­
ния Ф. Глинки его председателем.
Дифференциация в Обществе усилилась, и вскоре заметно выделилась
группа будущих декабристов — Рылеев, А. и Н. Бестужевы, А. Корни­
лович, К. Торсон, В. Кюхельбекер, Н. Тургенев, П. Колошин и др. Близ­
кими к ним являлись члены Общества Н. Гнедич, О. Сомов, А. Дельвиг,
П. Плетнев, П. Вяземский.
Вся эта группа вскоре завоевала в Вольном обществе руководящее
положение.


-32

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

С 1819 года «цензурование» прозы, поэзии и библиографии посте­
пенно берут в свои руки А. и Н. Бестужевы, Рылеев и Корнилович.
Библиотека Общества пополняется книгами по русской истории, политиче­
ской экономии, по истории французской революции. Вольное общество
превращается в крупный общественный центр борьбы за передовую рус­
скую культуру. Его членами разрабатываются вопросы, связанные с нау­
кой, искусством, гражданской историей, политической экономией, эстетикой
и т. д. В рассуждениях о просвещении, которые читались на заседаниях
Общества и печатались в «Соревнователе», развивались передовые взгляды
на культуру (разумеется, в пределах легальных возможностей). Преобла­
дающее место в занятиях Вольного общества имели темы литературные,
прежде всего гражданские, патриотические. На заседаниях Общества и
на устраиваемых им «публичных чтениях» читаются произведения граждан­
ской поэзии (в частности, за время существования Общества было про­
читано 22 произведения Рылеева).
Насколько последовательно левый фланг Вольного общества проводил
свою тактику, свидетельствуют такие факты.
В марте 1820 года помощник председателя Общества В. Каразин
выступил с речью «Об ученых обществах и периодических сочинениях
в России», направленной против прогрессивных тенденций в литературе и
журналистике. В противовес левому флангу Общества, культивировавшему
эти тенденции, Каразин призывал писателей — членов Общества — от­
бросить «мнимые права человека» и «свободу совестей», столько препрославленные и столько во зло употребленные в XVIII столетии» (т. е. в эпоху
французской революции), и предлагал Обществу в качестве «политических
предметов» «порядок, естественную зависимость одного состояния от
другого..., добрые нравы для всех, постепенное просвещение по приличию
каждого состояния». В речи этой разоблачались и методы легальной про­
паганды освободительных идей: «Я иногда дивлюсь статьям иных наших
журналов. Хотя побожиться готов, что это делается безо всякого
намерения: а так, просто по нашей русской привычке копировать иностран­
ных. Сюда принадлежит прославление инсургентов, вольных (?) областей,
их конституций и т. п. Подумали бы хоть раз эти господа, кому
у нас адресуют они свои восклицания? .. Наши санк<юло>ты читать не
умеют».
На заседании речь В. Н. Каразина была «избрана по литературному
достоинству» «большинством голосов», но при этом следовала оговорка:
«статью сию рассмотреть в чрезвычайном заседании». На чрезвычайном
заседании, состоявшемся 15 марта, «левые», на этот раз, повидимому,
заранее подготовившиеся к борьбе, одержали полную победу. После бур­
ных прений большинством голосов «Рассуждение» Каразина было от­
вергнуто. В ответ на это «правые» (В. Н. Каразин, кн. Н. А. Цертелев,
Б. М. Федоров, А. Рихтер, И. Лобойко, А. Гевлич, В. Г. Анастасевич,
Д. Сахаров) отказались участвовать в Обществе и демонстративно поки­
нули собрание. Оставшиеся 19 человек (Ф. Н. Глинка, В. К. Кюхельбекер,
Ал. и Ан. Дуропы, А. А. Дельвиг, А. А. Никитин, П. А. Плетнев,
А. Е. Измайлов, А. и Н. Боровковы, Н. И. Греч и др.) постановили
сделать Каразину «в присутствии Общества строгое замечание» и осво­
бодить его от обязанностей помощника председателя, тут же выдвинув на
его место А. Измайлова.
Из последующих бумаг, касающихся этого инцидента, можно сделать
заключение, что отпор Каразину был дан самый резкий. Но нашлись и
приверженцы Каразина. Так, князь Цертелев в своем письме Обществу


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

33

от 26 апреля 1820 года писал: «... строгие судьи г. Каразина. .. до того
забылись, что называли сочлена своего клеветником, невежею, нарушителем
спокойствия и другими именами. ..», а Хвостов констатировал, что Кара­
зин был оскорблен «более девяти раз словами не мягкими и нежностью
не исполненными».
Борьба левого крыла Вольного общества за проведение своей линии
еще более усилилась после того, как у руководства оказались члены тай­
ного общества.
В 1823 году А. Бестужев рассказал в письме к П. Вяземскому
о спорах, возникших в Обществе в связи с назначением публичного чтения.
«Предуготовительные» собрания, пишет он, «были весьма бурны». Моти­
вируется это тем, что в Обществе «завелись партии». К первой партии
Бестужев относит Гнедича, Дельвига, Плетнева, Ф. Глинку. У второй
партии — партии «положительного безвкусия» — «голова князь Цертелев,
а хвост (тела нет) Борис Федоров и еще два или три поползня. Есть и
цензурные, или лучше сказать, полицейские партизаны, именно Воронов;
прочие суть благомыслящие гласные, полугласные и без слов». Далее рас­
сказывается о борьбе против выдвижения для публичного чтения произве­
дений правых членов Общества, и в частности кн. Н. А. Цертелева,
который охарактеризован в письме как человек «ничтожный, с лубочным
вкусом», «способный на всякое низкое дело». Произведение Цертелева
«Разбор од Державина» было забаллотировано: «шары покатились, и он
слетел кубарем». Менее удачно был организован отпор другому члену —
Б. М. Федорову: «Борис Федоров — гадок, словесный вор. . ., не знаю, как
и когда прошла сквозь оппозицию его пьеса».1 Все же левый фланг одер­
жал блестящую победу. На многолюдном публичном заседании Общества,
состоявшемся 22 мая 1823 года, в центре внимания были отрывок из
поэмы Рылеева «Войнаровский», принятый «с душевным ободрением», и
стихотворение Пушкина, о котором Бестужев заметил в цитируемом письме:
«Пушкин везде Пушкин».
Нам не удалось установить, какое именно стихотворение Пушкина,
фигурировавшее под заголовком «Прощанье с жизнью», было прочитано
А. Бестужевым, но характерен уже самый факт демонстрации произведения
Пушкина на заседании, являвшемся боевым выступлением левого фланга
Вольного общества. Значение победы, о которой рассказывает Бестужев
в цитируемом нами письме, а также демонстративный характер заседания
оттеняются еще и тем, что оно происходило в доме Д. А. Державиной,
в так называемой «Беседной храмине», где ранее всегда происходили
собрания реакционной Беседы любителей русского слова, руководимой
А. С. Шишковым.
Если на этом заседании чтение произведения Пушкина было явно
демонстративным, то другое собрание, в связи с высылкой Пушкина,
имело характер прямого политического протеста. Об этом говорит донос
В. Н. Каразина, представленный им 4 июня 1820 года графу В. П. Кочу­
бею, в котором перечисляются стихотворения, «имеющие отношение к вы­
сылке Пушкина». Доказывая, что ими «безумная эта молодежь хочет
блеснуть своим неуважением правительства», Каразин особо останавли­
вается на стихотворении В. Кюхельбекера «Поэты», читанном на заседании
Вольного общества 22 марта 1820 года, когда сведения о грозящей Пуш­
кину высылке стали проникать в среду литераторов.
1 Старина и новизна, кн. VIII, 1904, стр. 30—32.
3

Ист. русской, лит., VI


34

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Из этого стихотворения Каразин приводит выдержки острого полити­
ческого содержания, в том числе следующие строки:
В руке суровой Ювенала
Злодеям грозный бич свистит
И краску гонит с их ланит.
И власть тиранов задрожала...

О Дельвиг! Дельвиг! Что гоненья?
Бессмертие равно удел
И смелых, вдохновенных дел
И сладостного песнопенья! . .
И ты — наш юный корифей —
Певец любви, певец Руслана!
Что для тебя шипенье змей,
Что крик и филина, и врана?

К этим стихам Каразин делает примечание: «Кюхельбекер, изливая?
приватно свое неудовольствие, называл государя Тиберием». Стихотворе­
ние с выражением сочувствия ссыльному Пушкину написал и Ф. Глинка..
Пропаганда Вольным обществом творчества Пушкина тем более показа­
тельна, что Каразин своими доносами сыграл роковую роль в высылке
Пушкина из Петербурга в 1820 году.1
Но этот донос Каразина влияния на судьбы Вольного общества не
имел. Не обратило внимания Николая I на это Общество и письмо Кара­
зина, написанное к нему после декабрьского восстания и также содер­
жавшее указание на инцидент с речью «Об ученых обществах», озлобившей
«... Бестужева, Кюхельбекера, барона Дельвига и других членов Вольного
общества любителей российской словесности, со включением Глинки, пре­
зидента оного». При этом Каразин замечает, что из вышепоименованных
лиц один только Пушкин «оказался незамешанным в деле, о котором да
погибнет память! . .».
Следственная комиссия по делу декабристов, стремившаяся преждевсего найти «тайных злоумышленников», не коснулась деятельности
Вольного общества, хотя упоминания о нем в следственных делах встре­
чаются.2
Кроме того, учитывая, что некоторые чиновники, заседавшие в комис­
сии, считали, что литература и политика (за исключением непосред­
ственно «возмутительных» стихов)—явления между собою не связанные,
ряд лиц, привлеченных по делу декабристов, всячески старались под­
черкнуть только «чисто литературные» связи с членами тайных обществ.
Так, Ф. Глинка пытался представить Союз благоденствия, одним
из руководителей которого он был, как литературное просветительное
общество («Общество благотворения и наук»), в котором, по его словам,
он вместе с Никитой Муравьевым, С. Трубецким, П. Пестелем, М. Нови­
ковым, И. Долгоруковым и другими собирались для «обозрения художеств,
изучения политических наук» и т. д. Свою связь с Рылеевым и А. Бесту­
жевым он мотивировал участием вместе с ними в Вольном обществе люби*
телей российской словесности. Привлеченный к следствию О. Сомов,
1 Подробнее об этом см.: В. Г. Базанов. Вольное общество любителей россий­
ской словесности. Петрозаводск, 1949.
2 Так, например, А. Бестужев, рассказывая о подготовке его Рылеевым к вступле­
нию в тайное общество, показал: «В 22-м году... свел знакомство с Рылеевым, и как.
мы иногда возвращались вместе из общества Соревнователей Просвещ<ения> и Благотво<рения>: то и мечтали вместе, и он пылким своим воображением увлекал меня еще_более» (Восстание декабристов, т. I, стр. 433).


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

35

активный деятель Вольного общества, тесно связанный с декабристским»
кругами, также показал: «Связь моя с А. Бестужевым и Рылеевым была
с самого начала и до конца совершенно литературная».1 Более осторожным
оказался Грибоедов, отрицавший даже и литературное свое общение с де­
кабристами. Как известно, Оболенский показал, что Г рибоедов был
принят в члены тайного общества. Отводя это заявление, Грибоедов
писал в своих показаниях: «Показание К<нязя> Оболенского совершенно
несправедливо. Не могу постигнуть, на каких ложных слухах он это осно­
вывал, не на том ли, что меня именно за три дни до моего отъезда
приняли в Общество любителей русской словесности, общество, которое
под высочайшим покровительством издает всем известный журнал
„Соревнователь“ и от вступления в которое я чрезвычайно долго отгова­
ривался, ибо поэзию почитал истинным услаждением моей жизни, а не
ремеслом».2
Политическая подкладка литературных отношений декабристов и ряда
прогрессивных литераторов настолько явственно проглядывает в ряде пока­
заний лиц, привлеченных к делу о «злоумышленных обществах», что
только благодаря указанным особенностям подхода следственной комиссии
к вопросам литературы и политики не была расследована деятельность
Вольного общества, в то время как «Зеленой лампой» комиссия весьма
интересовалась.
'
Причиной этому могло быть и следующее обстоятельство. А. Д. Бо­
ровков, один из руководящих членов Вольного общества, был назначен
правителем дел следственной комиссии с самого начала ее учреждения.
Разумеется, если следственной комиссией и поднимался вопрос о Вольном
обществе, то Боровков всячески старался представить деятельность его
«чисто литературной». Характерно, что даже в своих воспоминаниях, на­
писанных много лет спустя, он обрисовал деятельность Вольного общества
как мирно-идиллическую, ни словом не упоминая о той бурной политиче­
ской борьбе, которая имела место на заседаниях Общества.
Интересно отметить, что в сознании современников Пушкин был на­
столько близок к левому крылу Вольного общества, что Ф. Глинка в своих
воспоминаниях о Рылееве допустил даже фактическую ошибку, причислив
Пушкина к членам Вольного общества: «С Рылеевым я был знаком.
Он был членом „Вольного Российского общества“ (соревнователи просве­
щения и благотворительности тож), где я был президентом и где
Пушкин, вся лицейская дружина и всего человек до 40 заседали каждую
неделю».3
Впрочем, возможно, что Ф. Глинка, писавший эти воспоминания через,
сорок лет после того, как Вольное общество в результате разгрома
декабрьского восстания закрылось, спутал заседания Общества с частными
литературными собраниями, происходившими в его квартире. Об этих
собраниях, на которых присутствие Пушкина вполне вероятно, Кюхельбе­
кер писал в 1820 году в письме из Лиона: «Я вспомнил наши добрые
вечерние беседы у Ф. Н. Г<линки>, где в разговорах тихих, полных
чувства и мечтания вылетали за рейнским вином сердца наши и сливались
в выражениях, понятных только в кругу нашем, в милом семействе друзей
и братий».4
1 Центральный Государственный исторический архив в Москве, дело Следственной
комиссии об О. Сомове.
2 П. Е. Щего л ев. А. С. Грибоедов и декабристы. СПб., 1905, стр. 17.
3 Русская старина, 1871, февраль, стр. 244.
4 Мнемозина, 1824, ч. III, стр. 37.
3*


36

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

4
Для литературной политики декабристов, как мы уже отмечали, было
характерно широчайшее использование легальной печати. Одним из пер­
вых журналов, завоеванных прогрессивным декабристским и околодекабристским кругом литераторов, был «Сын отечества». Организован он был
в 1812 году как полуофициозный журнал «для помещения реляций и
частных известий из армии, для опровержения вредных толков насчет хода
происшествий, для сосредоточения патриотических мнений». Согласно
опубликованной программе, журнал обязывался служить «верным зерцалом
современных происшествий, отголоском мыслей и чувствований преданного
богу и государю русского народа».
Однако с 1814—1815 годов «Сьш отечества» становится журналом
прогрессивных политических идей того времени. Беспринципный, но энер­
гичный и предприимчивый издатель «Сына отечества» Н. Греч становится
в это время ближе к левым литературным группировкам. В инциденте
с речью Каразина в Вольном обществе он выступает на стороне прогрес­
сивного ядра.
Сотрудниками журнала становятся: Ф. Глинка, Вяземский, Пушкин,
А. и Н. Бестужевы, Рылеев, Сомов, Н. Муравьев, Баратынский, Катенин,
Плетнев и др. В 1818 году в журнале появляются наделавшие много шуму
статьи А. Куницына «О состоянии иностранных крестьян» и «О консти­
туции», помещаются материалы о героических страницах русской истории.
Далее, здесь печатаются статьи, выражающие сочувствие национально­
освободительной борьбе греков. Журнал стремится также держать чита­
телей в курсе различных течений западноевропейской политической мысли.
Из более поздних декабристских литературных документов программ­
ного характера должна быть отмечена статья Рылеева «Несколько мыслей
о поэзии», в которой свобода политическая и гражданская рассматривается
в неразрывном единстве: «Многолюдность. .. государств новых, степень
просвещения народов, дух времени, словом, все физические и нравственные
обстоятельства нового мира определяют и в политике и в поэзии поприще,
более обширное». Статья заканчивается призывом к писателям «осуще­
ствить в своих писаниях идеалы высоких чувств, мыслей и вечных истин».1
Не будучи строго последовательным, но все же достигнув в 1821 году
относительно высокой степени (в условиях легального журнала) оппози­
ционности, «Сын отечества» после ликвидации декабрьского восстания
резко изменяет свое направление и становится органом, проводящим
реакционно-охранительную политику.
Наряду с «Сыном отечества», журналом прогрессивно-литературного
движения, был «Соревнователь просвещения и благотворения» — орган
Вольного общества любителей российской словесности, издававшийся
в 1818—1825 годах. В первый год издания содержание журнала было
очень бледным. Здесь печатали свои стихи такие версификаторы, как
Дуроп, Хвостов, А. Крылов, Лобойко и др.
«Соревнователь» изменил свое лицо вместе с той перестройкой Воль­
ного общества, которая нами выше охарактеризована. В журнале
появляются произведения Пушкина, Кюхельбекера, А. и Н. Бестужевых,
Туманского, Языкова, Вяземского и др. Много внимания начинает
уделяться историко-патриотическим темам в их декабристской трактовке.
В журнале печатаются «Думы» Рылеева, призванные, по мысли автора,
1 Сын отечества, 1825, ч. 104, № 22, стр. 151, 154.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

37

знакомить юношество с «подви­
гами предков» и «светлейшими
НЕВСКИЙ ЗРИТЕЛЬ
эпохами народной истории». Исто­
рическим темам посвящены по­
ЕЖЕМЕСЯЧНОЕ
вести А. Бестужева и Ф. Глинки,
очерки А. Корниловича. Видное
ИЗ Д АН IE.
место занимает в журнале разра­
ботка вопросов литературы. Твор­
ческие установки декабристского
ядра Вольного общества обосно­
вываются в статьях О. Сомова
«О романтической поэзии», где
провозглашаются принципы народ­
ности, исторической верности, на­
циональной самобытности, а писа­
тели призываются к разработке
тематики народных мятежей и вос­
станий.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Особое место в журналистике,
связанной с декабристскими лите­
ратурными организациями, зани­
Г Е H В А Р Ь.
мает «Невский зритель» (1820—
1821). Издателем этого журнала
собирался быть Рылеев. Это намеоение не осуществилось; издате­
САН КТПЕТЕРБ уРГЪ
лями значились Сниткин, Кругли­
эъ типограф’/« В. Плаяхоъшшсояа
ков, М. Яковлев. Но о близости
Рылеева к этому изданию свиде­
X 6 Ô о.
тельствует уже самый факт поме­
щения в нем сатиры «К времен­
щику». Программа этого журнала
«Невский зритель». Титульный лист
отражала платформу Союза благо­
журнала. (1820 г.).
денствия, разумеется, в пределах
цензурных возможностей.
Журнал был задуман по широкой программе, заключавшей в себе
следующие отделы: 1) история и политика, 2) воспитание, 3) нравы»
4) изящная литература, 5) смесь. Все эти отделы были проникнуты про­
грессивными политическими идеями. В серии статей первого отдела магистр
этико-политических наук Сниткин ставил своей задачей рассказать «о по­
степенном образовании гражданских обществ», «наблюдать постепенные
успехи разума».1 Данный Сниткиным обзор этапов развития человеческого
общества представляет собой в русской журналистике этих лет явление
незаурядное. Основные факторы эволюции общества автор пытается
как-то связать с социально-экономическими условиями. Симпатии его на
стороне демократического образа правления. Он осуждает деспотизм и
показывает, что, после того как «Афины делаются республикою», они
начинают возвышаться. Характер исторических интересов «Невского зри­
теля» выясняется уже из «Уведомления», где указано, что содержанием
отдела «Истории и политики» будут «важные перевороты, с объяснением
причин возвышения и упадка царств».2 Этот пункт программы вызвал
1 Невский зритель, 1820, ч. I, январь, стр. 1.
2 Там же, стр. 158.


38

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

полемику. Некий автор, скрывшийся за псевдонимом «Сосед Колупаевский», прислал в редакцию возражение против обращения журнала
к темам «переворотов».
Напечатав эти возражения, редакция еще раз подтвердила свои наме­
рения «говорить о переменах, которые случились и как оставили нам о них
летописцы для современников, а историки для потомства. . .». Практиче­
ская цель этого отдела — извлекать уроки из прошлого революционно­
освободительного движения — раскрывается в следующих строках ответа
редакции: «. .. мир уже стар; но люди живут. . . Итак мы остаемся при
своем и будем писать о переворотах».1 Так обосновывались творческие
установки, нашедшие выражение в произведениях Ф. Глинки, Рылеева,
А. Бестужева, посвященных темам мятежей и восстаний.
Политическую физиономию журнала характеризует также внимание
к западноевропейскому национально-освободительному движению и в осо­
бенности к борьбе испанского народа против абсолютизма — за конститу­
цию. В журнале печатается сочувственный «Обзор конституции кортесов».
Кюхельбекер в «Европейских письмах» посвящает Испании исполненною
пафоса строки: «Испания в борьбе за свободу и независимость — за свя­
щеннейшие права народов: великий и назидательный пример для потом­
ства!» и обрывает эти слова намеком на Россию: «Холодный ветер, под­
нявшийся с севера, прервал мои мечтания.. .».2 В «Политических новостях»
«Невский зритель», тонко маскируясь якобы объективистским рассказом об
оценках важнейших событий в Европе, преследует явно пропагандистские
цели.
Так, в одном из номеров мы читаем: «Известие о революции
в Испании произвело в англичанах чрезвычайное впечатление; вообще на­
деются, что Испания посредством сего переворота придаст себе новый
блеск и доставит славу и благосостояние своему народу». К этому сообще­
нию о мнении «англичан», сделанному явно с целью защиты от цензуры,
дается многозначительная по смыслу сноска: «Хотя король долго проти­
вился признать конституцию кортесов. . ., но, наконец, для блага поддан­
ных, он поклялся теперь принять ее».3 В этой же заметке приводятся
важнейшие статьи из конституции.
Позиция журнала по вопросам внутренней политики выражена в на­
печатанной без подписи статье «О влиянии правительства на промышлен­
ность». Автор требует обеспечения «совершенной свободы» развитию
промышленности и намекает на «выгодность» уничтожения крепостного
Права. В статье любопытна критика дворянства, почитающего торговлю
низким ремеслом. По поводу этой статьи министр просвещения А. Голицын
обратился к попечителю Петербургского учебного округа со специальным
письмом, в котором указывал, что «такое смелое присвоение частными
людьми себе права критиковать и наставлять правительство ни в каком
случае не может быть позволено».
В литературном отделе «Невский зритель» также проводил в основном
передовые, прогрессивные идеи, хотя и не всегда последовательно. В жур­
нале печатались произведения Пушкина (отрывки из первой песни «Рус­
лана и Людмилы»), Рылеева, Кюхельбекера, А. Бестужева, Баратынского,
Дельвига, в критическом отделе — статьи Кюхельбекера («Взгляд на
текущую словесность»), О. Сомова.
1 Невский зритель, 1820, ч. III, сентябрь, стр. 290—291.
2 Там же, ч. I, февраль, стр. 39.
3 Там же, март, стр. 105, 106.


ДЕКАБРИСТСКИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ И ОРГАНЫ ПЕЧАТИ

39

Наконец, следует отметить внимание «Невского зрителя» к изображе­
нию мещанского «третьесословного» быта. Рылеев посвящает свой рассказ
«Гостиный двор» описанию провинциала, разоренного франтихой-женой;
в сатирической повести М. Яковлева (неоконченной) изображен неуч,
женившийся на богатой купчихе и отправившийся «султаном» в вотчину.
Г. Кругликов в стихотворении «К соседу» воспевает средних людей,
которые
. .. хоть бедны, но не знают
В передних шаркать у князей.

Все это характеризует «Невский зритель» как легальный декабрист­
ский орган, отражавший (в особенности в политической части) позиции
Союза благоденствия. Однако «Невский зритель» просуществовал недолго.
29 июля 1821 года издатель журнала И. Сниткин подал в С.-Петербург­
ский цензурный комитет прошение, в котором, ссылаясь на расстроенное
здоровье и «занятия по службе», заявлял о прекращении журнала. Мы
полагаем, что причины были более серьезные: напечатание в журнале
сатиры Рылеева «К временщику» повлекло за собой преследование жур­
нала, а статья «О влиянии правительства на промышленность» вызвала
специальную директиву министра просвещения об особом контроле цензуры
над этим журналом. Тяжелые условия, в которые после всего этого был
поставлен журнал, подтверждаются следующими строками в заявлении
Сниткина о прекращении журнала: «Меру сию я почитаю нужною, потому
что хотя сотрудник мой по оному изданию кандидат Коммерции Гаврила
Кругликов и объявил мне желание на продолжение сего журнала и о наме­
рении просить о том правительство, но я неизвестен, будет ли дано ему
на то позволение».1 «Невский зритель» просуществовал всего полтора года
(с января 1820 по июль 1821 года).
Другим органом декабристского литературного движения, издавав­
шимся уже непосредственно членами тайного общества Рылеевым и
А. Бестужевым, был альманах «Полярная звезда» (1823—1825, три
книги). Это издание по своей четкой декабристской направленности,
■а также по разнообразию тематики и качеству материала явилось ярким
событием в литературе. Ни один журнал не имел такого успеха. Лигературно-политические идеи альманаха были сформулированы в открывавших
каждую книжку критических обзорах А. Бестужева, полных тонких поли­
тических намеков и смелых суждений о русской литературе, о литературном
языке и путях развития освободительной борьбы. Острота высказанных
Бестужевым мнений вызвала оживленную полемику, откликаясь на кото­
рую, он писал: «... я знал.. ., какую грозу на себя накликаю. Я предви­
дел, что старожилы на меня возопиют за неслыханную дерзость: в моих
летах рассуждать вслух...»/
В «Полярной звезде» печатались произведения Пушкина, Грибоедова,
Рылеева, Ф. Глинки, Корниловича, Дениса Давыдова, Баратынского,
Дельвига, Гнедича, Сомова, т. е. тех литераторов, которые находились
в передовых рядах литературного движения, политически возглавленного
декабристами. Поставив своей задачей широкое распространение «Поляр­
ной звезды» и, повидимому, учитывая, на основании читательского неуспеха
«Невского зрителя», необходимость избегать однообразного содержания,
издатели стремились, наряду с острыми политическими произведениями
1 Центральный Государственный исторический архив в Ленинграде, фонд С.-Петер-бургского цензурного комитета, дело о «Невском зрителе».
2 Сын отечества, 1823, ч. 83, № 4, стр. 176.


40

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

(как «Исповедь Наливайки» и «Думы» Рылеева и другие), историческими
очерками Корниловича, критическими обзорами Бестужева, печатать лег­
кие стихотворения, «анекдоты». Такой подбор материала должен был, по*
мысли Бестужева, способствовать тому, что «Полярная звезда», «... не
пугая светских людей сухою ученостию, . . . проберется на камины... По­
добными случаями должно пользоваться, чтоб по возможности более
ознакомить публику с русскою стариною, с родною словесносгию, с своими
писателями».1 И в самом деле, распространение альманаха было беспример­
ным для середины 20-х годов: 1500 экземпляров первой книжки разошлись
в три недели. Заслуживает быть отмеченной та декларативность, с которой
«Полярная звезда» провозглашала передовые идеи и выступала в защиту
«правды». Эта декларативность сказалась не только в обзорах Бестужева»
но, например, и в примечании к его же повести «Ревельский турнир», гдеавтор защищал показ феодального рыцарства «не сквозь туман старины
и поэзии», а «вблизи и по правде». Показательно в этом отношении и на­
печатание в «Полярной звезде» (1824) агитационной песни «Давним«
давно» (текст Вяземского, с нотами для пения), на тему справедливости
и правды. Песня кончается строфой:
Давно ль знак чести на позорном
Лишь только яркое пятно,
Давно ль на воздухе притворном
Вдруг и тепло и студено
И держат правду в теле черном?
Давным давно.

Разгром восстания 14 декабря 1825 года положил конец и литератур­
ным объединениям, и органам печати декабристов. Прекратило существо­
вание Вольное общество любителей российской словесности, закрылся
«Соревнователь». Быстро менял вехи «Сын отечества». Не суждено быловыйти в свет законченной печатанием четвертой книжке «Полярной
звезды» (озаглавленной «Звездочка»). Но литературные традиции декаб­
ристов — стремление к высокоидейному гражданскому искусству, к под­
чинению литературы задачам освободительного движения — не были обо­
рваны: их позже подхватило новое поколение русского революционного»
движения — Белинский, Герцен. Силуэты пяти казненных декабристов на.
обложке герценовской «Полярной звезды» символизировали эту связь.

1 Сын отечества, 1823, ч. 83, № 4, стр. 175.


ГЛАВА II

Поэзия декабристов
оэтическое движение, связанное с декабризмом, вырастало напочве борьбы с основами феодально-крепостнического строя. Отра­
жая надежды народа на освобождение от векового рабства, оно
опиралось в то же время на предшествующую передовую литера­
турную традицию. Поэты-декабр исты утвердили общественную роль поэ­
зии, ее гражданское назначение, они продолжили и обосновали в новых
условиях радищевское понимание задач поэта как гражданина и воин­
ствующего борца.
В поисках действенного и политически целеустремленного художе­
ственного слова поэты-декабристы резко разошлись с сентиментально­
элегическим направлением школы Жуковского и явились наследниками и
продолжателями радищевских революционных традиций. Политическая
дифференциация среди декабристов, которые разделялись на более левых
и более правых, определила и степень прогрессивности их литературной
деятельности. С этой точки зрения, конечно, несоизмеримыми являются,
например, политические позиции Рылеева, этого наиболее революционного
поэта-декабриста, с позициями Ф. Глинки или Катенина: не случайно
Глинка принадлежал к чрезвычайно умеренному крылу Союза благоден­
ствия, а Катенин, активный деятель декабристского движения на раннем его
этапе, в дальнейшем (правда, не без влияния внешних обстоятельств —
ранней высылки из Петербурга) отстал от движения.
Характернейшей чертой творчества поэтов-декабристов был глубокий'
интерес к русской национальной истории, патриотическая гордость герои­
ческим прошлым своей родины. Важнейшей тематической линией декабри­
стской поэзии являлось воспроизведение великих исторических событий^
и образов героев прошлого, отражающих свободолюбивый дух русского
народа в его борьбе за свободу и национальную независимость. Особенные
симпатии вызвал у декабристов древний Новгород с его вечевым устрой­
ством и республиканскими вольностями. Тема новгородской вольницы раз­
рабатывалась не только в творчестве декабристов — В. Ф. Раевского,
К. Ф. Рылеева, А. И. Одоевского, А. А. Бестужева,1 но она отразилась
также в поэзии H. М. Языкова, Д. В. Веневитинова и др.
В своей литературной деятельности декабристы не замыкались в пре­
делах русской истории и культуры, широко черпая материалы и из исто­
рии других народов и государств. Об этом свидетельствуют мемуары
декабристов, а особенно их показания перед следственной комиссией. «Плу­
тарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти
настольными книгами», — вспоминал декабрист И. Д. Якушкин. Образы

П

1 Поскольку А. А. Бестужев остался в истории литературы главным образом >
как прозаик, ему посвящена особая глава в разделе «Проза двадцатых—тридцатых
годов».


‘42

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

и мотивы героической античности нашли свое отражение у Рылеева, Кюхель­
бекера и других. В политической поэзии декабристов часто встречаются
имена Брута, Катона, Цезаря. Античные образы становились своеобраз­
ными условными символами для обозначения совершенно конкретных
явлений современной русской политической и общественной жизни.
Древнерусская история, история Греции и Рима, наконец история
французской, испанской и других революций — все это служило источни­
ком для политических аналогий, для агитационных лозунгов. Образ
Риего — вождя испанского «пронунсиаменто» — в сознании декабристов
стоял рядом с образом римского республиканца Люция Юния Брута. По­
казательно, что член Северного общества À. М. Булатов, отправляясь
утром 14 декабря на Сенатскую площадь, по его собственному признанию,
«имел несчастие похвастать», что если будет «в действии, то и у нас явятся
Бруты и Риеги, а может быть и превзойдут тех революционистов». Образы
античных героев и деятелей национальной истории декабристы осознавали
как своих предшественников. Вследствие этого даже самые имена Брута и
Риего включались в ряд таких боевых агитационно-политических лозунгов,
как «свобода», «любовь к отечеству», «народное благо» и т. д.
О поэзии Рылеева Н. Бестужев в своих мемуарах замечал, что «цель
Рылеева обнаруживается в приноровлении, которое может сделать сам
читатель».1 Система «приноровлений» у поэтов-декабристов, преследуя
определенные цели обхода цензуры, вместе с тем отражала также и харакчерную особенность их художественного метода. Наряду с критической
струей в обрисовке и оценке социальной действительности, в декабристской
поэзии совершенно отчетливо выступают элементы агитационно-политиче­
ской символики и аллегоризма. Аллегорические формы были, в частности,
излюбленным методом Ф. Н. Глинки.
Громадной заслугой поэтов-декабристов является разработка в их твор­
честве образа положительного героя. В произведениях Рылеева, В. Раев­
ского, Кюхельбекера, Одоевского и др. воссозданы черты положительного
героя-патриота, передового человека своего времени, пламенно преданного
родине, готового пожертвовать жизнью за свободу, героя, для которого
целью существования является служение «общественному благу». Для вос­
создания этого образа декабристы использовали самый разнообразный
материал, черпая его также из исторического прошлого.
Пропагандируемые декабристами эстетические принципы выдвигали
категорию «народности». Политическая гражданская тематика поэтовдекабристов вела их к преодолению камерных лирических жанров и к вос­
крешению в поэзии классического стиля. Но «классицизм» декабристской
поэзии был специфичен: он находился в теснейшей связи с идеями народ­
ности и романтического историзма.
То литературное течение, глашатаями которого явились поэты-дека­
бристы, поставило в качестве центральной задачи создание свободной,
национально-самобытной литературы. В этом направлении и шли творче­
ские поиски декабристской поэзии, причем главные интересы были сосре­
доточены не столько в области лирики, сколько в области драматургии и
эпоса. Драматургия стояла в центре теоретических исканий Катенина, над
проблемами героической трагедии работали также Грибоедов и Кюхель­
бекер.
Так, Грибоедов пишет программу пьесы «1812 год», с революционным
и героическим сюжетом. В то же время Кюхельбекер работает над герои1 Воспоминания Бестужевых, 1951, стр. 27.


ПОЭЗИЯ ДЕКАБРИСТОВ

43

ческой трагедией «Аргивяне»,
используя в качестве условной
формы античный материал. Ха­
рактерно, что выход в свет
«Илиады» в переводе Гнедича
был воспринят как большое ли­
тературное событие и вызвал
оживленную полемику вокру!
вопроса о соотношении эпиче­
ского и русского гекзаметра.
Переводческая работа Гнедича
являлась необычайно существен­
ной и важной для постановки и
уяснения проблемы русского на­
ционального эпоса.
Четкой и определенной бы­
ла линия декабристов и в обла­
сти их фольклорных интересов.
В «возвышенных песнопениях
старины», так же как и в древ­
ней русской истории, они искали
выражения непреклонного и сво­
бодолюбивого народного духа.
В статье «Взгляд на старую и
новую словесность в России»
А. Бестужев, упоминая о народ­
«Полярная звезда». Титульный лист аль­
ных лирических песнях с их
манаха, издававшегося К. Ф. Рылеевым и
унылыми и скорбными напе­
А. А. Бестужевым в 1823—1825 гг.
вами, останавливается, однако,
не на этих песнях. Из всей
древней поэзии его привлекает только «драгоценная поэма» — «Слово
о полку Игореве». «Возвышенш » песнопения старины русской исчезли,
как звук разбитой лиры, — пишет Бестужев, — одно имя соловья Бояна
отгрянуло в потомстве, но его творения канули в бездну веков, и от всей
поэзии древней сохранилась для нас только одна поэма о походе Игоря,
князя Северского, на половцев. Там находим мы незаимствованные краски,
иную природу, отменный круг действия».1
Поэты-декабристы не только поставили проблему национально-само­
бытной, свободной поэзии, но они много сделали и для того, чтобы под­
готовить ее разрешение.
Известная идейная ограниченность декабристской поэзии обусловила
ее аллегоризм и элементы отвлеченности. Но при всем том поэты-дека­
бристы своими произведениями будили общественное сознание и звали на
борьбу за улучшение жизни народа. В этом заключались сила и значение
декабристской поэзии; она была важным этапом на путях русской литера­
туры к реализму и народности. Недаром творчество Пушкина многообраз­
ными нитями связано с поэзией декабризма. Идейное общение и творческие
споры Пушкина с В. Ф. Раевским, Рылеевым, А. Бестужевым, Кюхельбе­
кером и другими декабристами сыграли большую роль в формировании
Пушкина как мыслителя и художника.
1 Полярная звезда на 1823 год, стр. 6.


44

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Пушкин, хотя и не входивший в тайное общество, был первым, кто
поэтически выразил революционные лозунги эпохи дворянского освободи*
тельного движения и стал литературным знаменем декабристов. Такие
пушкинские революционные стихотворения, как «Деревня», «К Чаадаеву»,
«Вольность», «Noël», «Кинжал» и др., были могучим фактором, способ*
ствовавшим развитию и распространению декабристской идеологии. В след­
ственных делах не только членов Северного и Южного обществ, но и Об­
щества соединенных славян находились копии пушкинских стихов, и сами
декабристы признавали, что стихи Пушкина были для них важнейшим
источником революционного воспитания. Пушкинские «вольные» стихи
использовались декабристами как революционные прокламации, зовущие
на борьбу за политическое раскрепощение России; наряду с политическими
баснями и эпиграммами Д. Давыдова, «вольными» стихами Вяземского,
стихами Рылеева и других поэтов — они расходились в сотнях нелегальных
списков. На развитие рукописной литературы указывали впоследствии и
сами декабристы в своих мемуарах; о том же писал Н. П. Огарев в стихо­
творении «Памяти Рылеева»:
Везде шепталися. Тетради
Ходили в списках по рукам;
Мы, дети, с робостью во взгляде.
Звучащий стих, свободы ради,
Таясь, твердили по ночам.

Пушкин оказал огромное влияние на декабристов, но и декабристы
оказывали постоянное и определенное воздействие на Пушкина. В этом
отношении первостепенное значение имеют встречи и беседы Пушкина
в Кишиневе с одним из вождей бессарабской ячейки Союза благоденст­
вия — «первым декабристом», майором В. Ф. Раевским.
Убежденный революционер, «спартанец», как называл его Пушкин,
Раевский был одним из тех немногих декабристов, которые вели пропаган­
дистскую работу среди солдат. За это Раевский был арестован и предан
суду почти за четыре года до катастрофы на Сенатской площади. Он защи­
щал национальное содержание в поэзии, он указывал на необходимость
обращения к древнерусской истории, он требовал от поэта боевой граждан­
ской тематики.1 Раевский пытался воздействовать на направление твор­
ческой работы Пушкина. Об этом свидетельствует известное стихотворное
послание Раевского «К друзьям в Кишинев», написанное уже в крепости.
Раевский призывал Пушкина обратиться с целью революционной про­
паганды к сюжетам из русской истории.
Пушкин с большим вниманием относился к советам Раевского и дру­
гих декабристов. Однако Пушкин перерастал эстетику декабризма, рас­
ширяя круг своих творческих исканий.
Об этом говорят отклики декабристов на появление «Евгения Оне­
гина». «Не знаю, что будет Онегин далее. .., — писал Рылеев Пушкину по
поводу первой главы, — но теперь он ниже Бахчисарайского фонтана и
Кавказского пленника. Я готов спорить об этом до второго пришествия»
(Пушкин, XIII, 150). Друг и единомышленник Рылеева, А. Бестужев
также ожидал от Пушкина прежде всего политической сатиры и граждан­
ского пафоса; он счел возможным сочувственно отметить лишь те места
«Евгения Онегина», где «мечта уносит поэта из прозы описываемого обще­
ства».2 Защищая гражданское содержание поэзии, которое поддерживал
1 Русский архив, 1866, стб. 1256.
2 Полярная звезда на 1825 год, стр. 14.


ПОЭЗИЯ ДЕКАБРИСТОВ

45

<и Пушкин, декабристы, однако, не могли помять и оценить значения того
переворота, который осуществлял Пушкин в русской литературе. Преодо­
левая своеобразную ограниченность декабристских эстетических теорий,
Пушкин в свой поэтический опыт включил многое из того, что намечалось,
ставилось и разрабатывалось декабристами. Таковы проблемы патриотиче­
ской, свободолюбивой, национально-самобытной поэзии, борьба против
узких и мелочных интересов в поэзии, за народность, за истину в изобра­
жении.
В 1861 году в зарубежном сборнике «Русская потаенная литература
XIX столетия» было напечатано анонимное стихотворение, обращенное
к декабристам. Замечательна оценка декабризма, данная здесь в широкой
исторической перспективе. Говоря о разгроме декабристского движения,
о гибели его вождей и руководителей, анонимный поэт пишет:
Ваш враг могучий торжествует.
Щадит его судьбы закон.
Лишь власти страсть его волнует,
И, кажется, незыблем трон.
Но вы погибли не напрасно:
Все, что посеяли, взойдет,
Чего желали вы так страстно,
Все, все исполнится, придет.

Иной восстанет грозный мститель,
Иной восстанет мощный род;
Страны своей освободитель,
Проснется дремлющий народ.

В победный день, в день славной тризны
Свершится роковая месть, —
И снова пред лицом отчизны
Заблещет ярко ваша честь.1
(«Декабристами)

Традиции декабризма были живы в продолжение всего последующего
развития гражданской политической поэзии в России. Полежаев, Лермон­
тов и Огарев, а затем Некрасов, уже на основе пушкинского наследия,
возвращаются к традициям декабристской гражданской поэзии. Лучшие
произведения поэтов-декабристов пользуются любовью советских читателей,
продолжают волновать наших современников своей патриотической направ­
ленностью, прославлением гражданской доблести, поэтизацией героической
преданности высоким идеалам свободы и гуманизма.

1 Русская потаенная литература XIX столетия, ч. I. Лондон, 1861, стр. 254.


ГЛАВА HI

Ф. Глинка

едор Николаевич Глинка, поэт и общественный деятель, участ­
ник Отечественной войны 1812 года и декабристского движения,
родился 8 июня 1786 года в имении Сутоках Смоленской губер*
нии. Он получил воспитание в I кадетском корпусе, откуда
в 1803 году был выпущен прапорщиком в Апшеронский полк. Назначенны
в 1805 году адъютантом гр. Милорадовича, Ф. Глинка принял непосред­
ственное участие в войне 1805—1806 годов и сражался под Аустерлицем.
После завершения военной кампании он по болезни ушел в отставку и по­
селился в смоленской деревне, отдавшись полностью литературе.
В 1807 году в Смоленске было напечатано отдельной брошюрой стихо*
творение Ф. Глинки «Глас патриота», написанное в связи с избранием»
его сотником народного ополчения. В 1808 году в Москве вышли в свет
его «Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях и Венг­
рии с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805
и 1806 гг.».
В 1812 году Ф. Глинка снова вступил в ряды действующей русской
армии, участвовал в Бородинском сражении и совершил весь заграничный
поход 1813—1814 годов. Свои наблюдения и мысли об Отечественной
войне он включил во второе издание «Писем русского офицера» 1 (1815—
1816), а также в «Очерки Бородинского сражения» (1839). О народном
характере Отечественной войны, о мужестве русских солдат и полководцев
Глинка рассказал как очевидец, поэт и художник, мысли и чувства кото­
рого проникнуты горячей любовью к родине и человечеству.
Появление второго издания «Писем русского офицера» совпало со
вступлением Ф. Глинки в Союз спасения, основная цель которого, как об
этом свидетельствовал Пестель, состояла в пропаганде идеи освобождения
крестьян.
В начале 1819 года Глинка был избран председателем Вольного обще­
ства любителей российской словесности, через которое декабристы осу­
ществляли свое идейное влияние на литературу, и руководил этим Обще­
ством вплоть до декабрьских событий 1825 года.
Глинку следует считать представителем раннего декабризма в литера­
туре. Об исторических и эстетических интересах Глинки на рубеже 20-х го­
дов можно судить по его «Рассуждению о необходимости иметь историю»
Отечественной войны 1812 года», вошедшему в «Письма к другу». «Тебе,
русский историк! принадлежит священный подвиг сей: ты должен оживо­
творить для потомства тех, которые пострадали смертию за Отечество!» —
писал Ф. Глинка.2

Ф

1 О них см. в главе «Прозаики двадцатых—тридцатых годов».
2 Ф. Глинка. Письма к другу, ч. I. СПб., 1816, стр. 23.


Ф. ГЛИНКА

47

Ф. Глинка говорил здесь об «историческом повествовании», но его
«Рассуждение» в одинаковой мере распространялось и на изящную лите­
ратуру. Можно утверждать, что трактат Глинки об «историческом повество­
вании» представляет собой самый ранний документ декабристского лите­
ратурного движения. Ф. Глинка не обошел в «Письмах к другу» и про­
блемы стиля, причем «слог», который он считал наиболее приемлемым для
«исторического повествования», и есть тот самый «высокий» и вместе с тем
самобытный слог, о котором говорилось в «Законоположении» Союза
благоденствия. Основные мысли статьи Глинки об «историческом повество­
вании» сводятся к следующим положениям.
1. Из «великих деяний, рассеянных в летописях отечественных», можно
составить «ожерелье славы».
2. «Древнейшие русские летописи, рассеянные по разным рукам,
любопытнейшие грамоты и записи, погребенные в архивах древних городов
и монастырей, старинные народные предания, песни и стихотворения рус­
ские; вот первые источники для исторического путешествия».1
3. Слог «исторического повествования» «... должен быть исполнен
важности, силы и ясности. . . Слог Грека Фукидида, Римлянина Тацита и
нового Тацита Иоанна Миллера без сомнения послужит образцом. Но
отнюдь не должно упускать из вида и древнего Славянина Нестора, кото­
рого рукою водила сама истина: должно напоить перо и сердце свое умом
и духом драгоценнейших остатков древних рукописей наших».
4. «Слог истории должен быть чист, ясен и понятен не для одних уче­
ных, не для одних военных; но для людей всякого состояния, ибо все
состояния участвовали в славе войны и в свободе Отечества».
5. Следует очистить русский язык от засилия иностранных слов и
выражений. «Русские не потерпели ига татарского; не потерпели нашествия
галлов и двадесяти языков; они конечно не потерпят и владычества чуж­
дых речений в священных пределах словесности своей! . .».2
В основе этой статьи лежит стремление вывести современную русскую
литературу на вполне самобытный путь развития, соответствующий про­
бужденному Отечественной войной 1812 года национальному и обществен­
ному самосознанию. Русская литература должна следовать за успехами
гражданского патриотизма, ибо «во все времена и у всех почти народов
слава языка следовала за славою оружия, гремя и возрастая вместе
с нею».3
В своей поэтической практике Ф. Глинка придерживался тех эстети­
ческих принципов, которые были намечены в «Рассуждении». Оглядываясь
на пройденный им путь, он в 1826 году писал В. В. Измайлову: «Я не клас­
сик и не романтик, а что-то — сам не знаю как назвать!».4 В данном
случае суждение Глинки совпадает со словами Рылеева о поэзии самобыт­
ной: «. .. на самом деле нет ни классической, ни романтической поэзии,
а была, есть и будет одна истинная, самобытная поэзия. ..» («Несколько
мыслей о поэзии»).5 Пушкин в своем отзыве о поэме «Карелия» указывал
на своеобразие дарования Ф. Глинки: «Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка,
может быть, самый оригинальный. Он не исповедует ни древнего, ни фран­
цузского классицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему роман­
тизму. ..» (XI, 110). Формула самого Ф. Глинки: «я не классик и не .
1
2
3
4
5

Там же, ч. II, СПб., 1816, стр. 7, 8.
Там же, ч. I, стр. 30, 31, 36 и 64.
Там же, стр. 41.
Московское обозрение, 1877, № 16, стр. 416.
Сын отечества, 1825, ч. 104, № 22, стр. 146


48

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

^романтик» характеризует своеобразные особенности его поэтической
системы. Поэзия Ф. Глинки, местами яркая и самобытная, местами
тусклая и однообразная, действительно, не укладывается в обычное опре­
деление классицизма и романтизма.
Ф. Глинка очень часто сочетает в своих произведениях особенности
различных видов поэзии: жанры высокой поэзии, например, включают
у него элементы элегического стиля (элегический псалом) и, наоборот, эле­
гии, медитации и иносказательные описания принимают стилистическую
окраску одической поэзии, становятся несколько архаическими и тяжелыми.
Ф. Глинку интересовала самая возможность подчинить жанры классиче­
ской и романтической поэзии задачам декабристской пропаганды «высокой»
нравственности.
11 октября 1817 года на очередном заседании Вольного общества люби­
телей словесности, наук и художеств Ф. Глинка читал свои «Опыты двух
трагических явлений». О содержании первого явления «Опытов», вскоре
появившихся в «Сыне отечества» (1817), свидетельствует примечание са­
мого Глинки: «Один из верных сынов покоренного тираном отечества
увещевает сограждан своих в тишине ночи к подъятию оружия против на­
сильственной власти».
Свобода, отчизна! священны слова!
Иль будете вечно вы звуком пустым?
Нет! мы воскресим вас! Не слезы и стон
(Ничтожные средства душ робких и жен),
Но меч и отвага к свободе ведут!
Умрем иль воротим златые права.
Что кровию предки купили для нас!
Чем жизнь в униженьи, стократ лучше смерть! . ?

Почти одновременно с названными «Опытами» в том же журнале
появляются «Отрывки из Ферсалии» (из Лукана). «Вот, — поясняет
Ф. Глинка, — и еще слабый перевод одного из сильнейших мест в Ферса­
лии. Мне желательно только знать, может ли предлагаемый здесь размер
быть не единственным, но одним из размеров, способных для трагедий».2
И снова звучит речь великодушного Катона:
Друзья! все свершилось, наш жребий решен:
Отныне забудем забавы, покой
И все, чем ласкает беспечная жизнь,
Влекущая к рабству свободы сынов.
Простимся с отчизной. ..

По своей агитационной направленности и этот «Отрывок» имеет непо­
средственное отношение к первым опытам декабристской поэзии. Три
десятка строк из монолога Катона вмещают сплав элементов декабристской
фразеологии: «рабство», «свобода», «сыны», «отчизна», «родной край»,
«стонут народы, цепями звуча», «позорный сей плен», «свободных рим­
лян», «тяжелый ярем», «рабы» и т. п.
Однако, имея много точек соприкосновения с гражданской поэзией
декабристов, поэзия Глинки, особенно его «духовные» стихотворения и
аллегории, лишена рылеевской революционности и последовательности.
Ф. Глинка в своем творчестве руководствовался идейной программой Союза
благоденствия, но дальше ее не шел. Сторонник конституционно-монархи1 Сын отечества, 1818, ч. 49, № 40, стр. 74.
2 Там же, 1817, ч. 41, № 44, стр. 223, 224.


Ф. Н. Глинка.

Гравюра К. Афанасьева (1825 г.).


Ф. ГЛИНКА

49

веских взглядов, считавший, что «за кровь нельзя воздавать кровью», он
своей поэзии выражал настроения наиболее умеренной части декабрист­
ского Петербурга. На первом плане в его поэзии стоят не призывы
■ к революционной борьбе, не имена Брута и Риего, столь показательные
для поэзии Рылеева, а мотивы сентиментально-гражданских и рацио­
налистических нравоучений. Просветительская установка, рассчитанная на
исправление общественных пороков, отчетливо выражена в аллегорическом
, рассказе «Сновидение»,1 резко отличном по своему идейному содержанию
от знаменитого сновидения в «Путешествии из Петербурга в Москву»
(глава «Спасская полесть»), хотя и созданном, несомненно, под известным
влиянием Радищева. Глинка из политического иносказания Радищева
берет ту часть сновидения, которая касается «закона милосердия» и «закона
совести». Смысл глинковской аллегории выражен в следующих словах
.Добродетели, обращенных к неопытному юноше: «Я возведу тебя до той
высоты нравственного усовершенствования, с которой все, что пленяет,
дивит и поражает приникших к праху земному, увидишь ты очами мудрою
в настоящем размере и виде. И тогда пусть блещут искушения мира, пусть
гремят удары рока, ты смело вступишь на путь испытания и не колеблясь
достигнешь сияющей цели совершенства нравственного человека. ..».
Только пройдя этот путь «нравственного совершенства», юноша может
стать подлинным гражданином, подобно Минину и Пожарскому «облаго­
родившим звание человека» и «сотворившим славу и могущество» своему
отечеству, а если потребуется, то «умереть... как Регул или Катон и по­
добно Гермогену и Филарету не изменить отечеству ни под ножами убийц,
ни в продолжительном страдании в узах».2
Не ставя своей ближайшей целью насильственного ниспровержения
существующего порядка, Ф. Глинка все же содействовал декабристской
пропаганде, ставившей на первое место высокие понятия о священном долге
перед отечеством.
В конце 1825 года Глинка просматривал корректуру своих «духовных»
стихотворений и показывал листы сборника Рылееву. Этот сборник под
^названием «Опыты священной поэзии» (с цензурной пометой: 12 октября
1825 года) вышел из печати в начале 1826 года, после декабрьских собы­
тий; тогда же (с цензурной пометой: сентябрь 1825 года) вышел второй
его сборник — «Опыты аллегорий или иносказательных описаний, в стихах
и в прозе». Эти сборники являются как бы итогом поэтической деятельно­
сти Глинки-декабриста. Обращает внимание жанровый состав «Опытов»:
отобраны и включены все стихотворения, касающиеся «укрепления, обла­
гораживания и возвышения нравственного бытия». В «духовных» стихо­
творениях Ф. Глинки нет религиозных стихов в обычном смысле этого
слова, так же как в его аллегорических описаниях нет развернутых мета­
форических описаний, а есть образы-символы, за которыми скрываются
общие понятия нравственности. Библейская символика и торжественная
величавость книжно-славянской речи часто служили для Глинки средством
выражения гражданской патетики и идей, взятых в общем контексте
современной действительности. Пушкин, рецензируя поэму «Карелия»,
указывал в «Литературной газете» (1830, № 10) на элегический псалом
как на своеобразный художественный признак, по которому так же легко
узнать Глинку, как легко узнать Вяземского в его «метафизических раз­
мышлениях» и Крылова в баснях.
•в

1 Ф. Глинка. Письма к другу, ч. II.
2 Там же, стр. 125, 126.
4

Ист. русской лит.» VI


50

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Соприкасаясь с традициями библейской поэзии, а также с традициями
русской поэзии XVIII века, частью классической, частью сентиментальной^
поэзия Глинки, особенно элегический псалом, теснейшим образом связана
с ранними опытами политической поэзии декабристов. И в элегических
псалмах Ф. Глинка следовал за «Законоположением» декабристского
Союза благоденствия, в котором говорилось, что «человек не иначе, как
с помощью веры, может преодолеть свои страсти, противостоять неприяз­
ненным обстоятельствам и таким образом шествовать по пути доброде­
тели». В этом положении сказались и политическая ограниченность Союза
благоденствия, и характерное для части декабристов стремление исполь­
зовать религию в своих политических целях.
Ф. Глинка в своих стихах переносит на бога черты какого-то
гражданского устроителя: он должен «воцарить порядок», «суд и правду»,
«повелеть престать беде» и за «пролитье горьких слез» покарать земных
владык. Подобная трактовка «священных» песен ветхозаветных пророков
во многом соответствовала декабристской агитационной публицистике^
довольно часто обращавшейся к библейским образам (ср. с «Катехизисом»
С. Муравьева-Апостола). Религиозная символика служит здесь оболочкойдля определенной политической морали, а язык священного писания исполь­
зуется как язык, понятный патриархальному крестьянству. Есть еще одна
сторона в элегических псалмах Ф. Глинки, которая до некоторой степени
созвучна гражданской поэзии декабристов. Самый образ пророка, караю­
щего «нечестивцев», близок декабристскому пониманию «высокой» поэзии.
Однако непомерное пристрастие Глинки к библейским образам зачастую*
приводило к комическим противоречиям с агитационными замыслами его
стихов. Пушкин, ценивший Глинку как гражданина (стихотворение
«Ф. Н. Глинке»), иронизировал над этим его пристрастием (см., напри­
мер, эпиграмму «Наш друг Фита...»).
В методах борьбы и в средствах осуществления положительных идеа­
лов Глинка расходился с декабристами из Северного общества. КнязьОболенский в своих следственных показаниях от 4 февраля 1826 года,
утверждал, что Ф. Глинке никто не делал предложения участвовать в вос­
стании, так как все знали, что он «никогда не согласится брать в оных
какое-либо участие. . . Его ответ всегда был во время наших разговоров:
„Господа, я человек сему делу чуждый и благодарю вас за доверенность
вашу: мой совет и мнение может быть только, что на любви единой
зиждется благо, а не на брани“».1
Привлеченный по делу декабристов за деятельность в Союзе благо­
денствия, Ф. Глинка в 1826 году был сослан в г. Петрозаводск под тайный
надзор полиции. В годы олонецкой ссылки сложились песни «грустного
переселенца», проникнутые чувством одиночества и тоски «сиротины на
чужбине». В ссылке Глинка усиленно изучал историю местного края,
этнографию и фольклор Карелии. Местная этнографическая тема оказаласьдля него настолько привлекательной, что поэт в течение трех лет (1828—
1830) создает две «карельские» поэмы: «Дева карельских лесов» и «Каре­
лия, или заточение Марфы Иоанновны Романовой».
Поэма «Карелия», вышедшая в 1830 году в Петербурге отдельным
изданием, встретила единодушное одобрение в столичных журналах и аль­
манахах. Пушкин в своем отзыве, появившемся в «Литературной газете»,
находил в поэме «Карелия» отражение всех достоинств и недостатков поэ1 Подробнее см.: В. Базанов. Вольное общество любителей российской словес­
ности. 1949, стр. 119.


Ф. ГЛИНКА

51

тического стиля Ф. Глинки. Отмечая самобытность таланта, Пушкин ука­
зывает на некоторую парадоксальность глинковского стиля: «Небрежность
рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединенная
с изысканностью, какая-го вялость и в то же время энергическая пылкость,
поэтическое добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть
живописи...» (XI, 110). В поэме «Карелия» Пушкин более всего ценил
«свежесть живописи», описательную часть поэмы, где изображаются вели­
чественная природа русского Севера, народный быт и нравы.
После олонецкой ссылки (1826—1830) и пятилетней жизни в Твери
под надзором полиции Глинка два года жил в Петербурге, потом пере­
брался в Москву. В Москве он близко сошелся с Погодиным и Шевыревым и, как «застольный поэт» славянофилов, печатался в «Москвитянине».
Погодин в 1869—1872 годах издал три тома «Собрания сочинений» Глинки,
куда включил «духовные» стихотворения, поэму «Иов», известное «описа­
тельное стихотворение» «Карелия» и религиозную поэму «Таинственная
капля». Все стихи, характерные для лучшего преддекабристского и дека­
бристского периода творчества Глинки, Погодин в этот сборник намеренно
не ввел.
Для последнего периода творчества Ф. Глинки характерны религиозно­
мистические настроения. Доживал свою долгую жизнь Глинка едва ли не
последним представителем пушкинского поколения в литературе. Он скон­
чался в Твери в 1880 году и был похоронен с почестями, как герой Оте­
чественной войны 1812 года.


ГЛАВА IV

Катенин
итературная деятельность Павла Александровича Катенина (1792—
1853) должна рассматриваться в связи с литературным движением
декабристов. Именно в такой связи находят свое объяснение неко­
торые существенные особенности творческого пути Катенина.
Политическая биография Катенина до сих пор остается непроясненной
в целом ряде важнейших моментов. Однако установлено, что он являлся
одним из руководителей ранней декабристской организации — тайного
Военного общества, образовавшегося в конце 1817 года. К тому времени
Катенин был уже заслуженным гвардейским офицером, отличившимся
в боях и походах в годы Отечественной войны. Авторитет Катенина в пере­
довых офицерских кругах стоял высоко; позднейшая полицейская справка
аттестует его как «оракула Преображенского полка, регулятора полкового
мнения и действий молодых офицеров». В правительственных сферах он
слыл «либералом», от которого «набираются вольного духу» его друзья.
То немногое, что мы знаем о Катенине, определяет его место на левом
фланге участников раннего декабристского движения. Известное представле­
ние о политических идеалах Катенина конца 10-х годов дает революцион­
ный гимн, переложенный им с французского и пользовавшийся большой
популярностью в декабристской среде:

Л

Отечество наше страдает
Под игом твоим, о злодей!
Коль нас деспотизм угнетает,
То свергнем мы трон и царей.
Свобода! Свобода!
Ты царствуй над нами!
Ах, лучше смерть, чем жить рабами,
Вот клятва каждого из нас! . ?

Возможно, что именно с широким распространением этой песни было
связано удаление Катенина, уже в чине полковника, из Преображенского
полка в 1820 году. Во всяком случае, отставка эта имела чисто полити­
ческие, а не какие-либо иные причины. Несколько позже, в ноябре
1822 года, по совершенно ничтожному поводу (за шиканье в театре) Кате1 Приведенный отрывок гимна, исполнявшегося на голос французской революцион­
ной песни 1791 года «Veillons au salut de l’Empire» («Будем блюсти безопасность госу­
дарства») (автор Ad. S. Roy), известен в передаче Ф. Ф. Вигеля (см. его «Записки»,
т. II, М., 1928, стр. 159). Эту же песню распевали впоследствии ссыльные декабри ты
в Чите (В. И. Семевский. Политические и общественные идеи декабристов. СПб.»
1909, стр. 151—152).


КАТЕНИН

53

нин по приказу Александра I был выслан из Петербурга в деревню под
надзор полиции. Невинная выходка Катенина послужила правительству
более или менее удобным предлогом для того, чтобы избавиться от поли­
тически неблагонадежного человека, который «наперед сего замечен был
неоднократно с невыгодной стороны, и потому и удален из лейб-гвардии
Преображенского полка...»?
В ссылке Катенин пробыл до августа 1825 года, когда ему было раз­
решено вернуться в Петербург (в середине 1827 года он снова уехал в де­
ревню, где прожил до осени 1833 года). Еще задолго до своей ссылки он
отошел от непосредственного участия в декабристской организации. Подобно
некоторым другим активным и наиболее радикальным деятелям Союза
спасения, он не вошел в 1818 году в Союз благоденствия, очевидно, в силу
своего несогласия с принципом «медленного действия на мнения», положен­
ным в основу умеренно-конституционалистской программы новой органи­
зации. Но в то время как остальные участники отколовшейся группы,
изжив свои разногласия с вождями Союза благоденствия по тактическим
вопросам, вернулись в тайное общество, Катенин остался в стороне от него.
Проведя без малого три года в глухой деревне, Катенин оказался в тени и
во время следствия и суда над декабристами. Однако отношение к Кате­
нину в официальных кругах попрежнему оставалось настороженным. Только
в 1833 году он был снова зачислен на военную службу, но в 1838 году,
еще раз и уже окончательно, был уволен в отставку, по его словам, «совер­
шенно без вины и даже без предлога». Последние пятнадцать лет своей
жизни Катенин провел почти безвыездно в своем костромском имении,
прослыв среди окрестных помещиков вольнодумцем и безбожником.

2
Творческая деятельность Катенина, поскольку она нам известна, про­
должалась почти тридцать лет, но уже с середины 20-х годов он факти­
чески был вытеснен из литературы, а после 1836 года вообще не выступал
в печати. Начинал Катенин в 1810 году в журнале «Цветник» перевод­
ными и подражательными стихами (оссиановские «Песни в Сельме», пере­
воды из Виргилия, Биона и Гесснера). Первоначально он сблизился
с кружком поэтов-«неоклассиков» (Батюшков, Гнедич), с которым, впро­
чем, вскоре же разошелся.
Тогда же Катенин начал работать для театра. В феврале 1811 года
в Петербурге был поставлен выполненный Катениным стихотворный пере­
вод трагедии Тома Корнеля «Ариадна». С театром Катенин был связан
теснейшим образом в течение многих лет — и как драматург и как страст­
ный любитель и знаток сцены, учитель и руководитель драматических акте­
ров. Драматические произведения в стихах составляют большую часть
литературного наследия Катенина. Среди них — лучшие в свое время пере­
воды трагедий Пьера Корнеля 2 и Расина,3 отмеченные Пушкиным в «Евге­
нии Онегине», в строфах о петербургском театре:
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый...

1 Обстоятельства высылки Катенина подробно освещены в «Записках» П. Караты­
гина (тт. I—II, М—Л., 1929—1930).
2 Четвертое действие «Горациев» (1817), отрывок из «Цинны» (1818), «Сид»
(1822).
3 Отрывки из «Гофолии» (1815 и 1829), «Эсфирь» (1816), «Баязет» (1824—1825).


54

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Оригинальных пьес у Катенина немного: драматический пролог
(к пьесе А. А. Шаховского «Иваной») — «Пир Иоанна Безземельного»
(1820), неоконченная комедия из жизни феррарского двора в XVI веке —
«Вражда и любовь» (1827) и пятиактная трагедия «Андромаха», начатая
в 1809 году, законченная в 1818 году и увидевшая свет лишь в 1827 году.
Трагедия эта не имела успеха, но заслужила высокую оценку Пушкина,
который назвал ее, «может быть, лучшим произведением нашей Мельпо­
мены, по силе истинных чувств, по духу истинно трагическому» (XI, 180).
В предисловии к «Андромахе» Катенин демонстративно объявил, что
из всех своих произведений он почитает эту трагедию первым — «по вели­
чине и объему, по важности рода и содержания». Между тем «Андромаха»,
увидевшая свет семнадцать лет спустя после того, как была задумана, вос­
принималась на общем фоне русской поэзии второй половины 20-х годов
как явный анахронизм, и современники, за редкими исключениями, не
увидели в трагедии ничего, кроме тяжеловесных стихов, скроенных по
«классической мерке»:
Ах! сколько тягостно в нещастии презренье!
Быть может, некий грек, мой зря позор, плененье,
И радуясь, что я служить принуждена,
Смеяся мне, речет: се Гектора жена...

«Андромаха», равно как и другие драматические произведения Кате­
нина, сыграла решающую роль в упрочении за ним репутации литератур­

ного старовера. Действительно, в своей драматургии Катенин строго сле­
довал традициям и законам классической поэтики. Однако эти тенденции
были связаны с попытками Катенина по-своему разрешить проблему стиля
и жанра высокой трагедии «гражданского состава».
В связи с этим любопытные результаты дает исследование катенинских переводов из Расина и Корнеля, широко раскрывающих характерный
для декабристской поэзии метод применения в политических целях тра­
диционных литературных форм с твердой образной лексической и семан­
тической системой. В формах строгих классических трагедий Катенин
пытался решить в духе декабристских идей проблему героя, воодушев­
ленного идеями патриотизма, беззаветного мужества, гражданского само­
пожертвования. Пламенные монологи корнелевского Сида и других «высо­
ких» героев, проникнутые патриотически-гражданским пафосом, вызывали
четкий круг ассоциаций и аналогий, фиксировали внимание зрителя или
читателя на близких ему явлениях социально-политического порядка.
К примеру, такие стихи из перевода расиновой «Эсфири» (1816), как
Пучины бурные разгневанных морей
Не так опасны нам, как лживый двор царей, —

в условиях русской действительности того времени звучали прямым поли­
тическим лозунгом. Нужно добавить, что во многих случаях Катенин
вольно обращался с подлинником, политически заостряя перелагаемый им
текст. Так, например, политическое звучание хоров той же «Эсфири»
в переводе Катенина значительно более сильное, нежели у Расина.
Разительный пример декабристского осмысления трагедийной героики
представляет переведенный Катениным монолог римского республиканца
Цинны из одноименной трагедии Корнеля (характерно, что, публикуя пере­
вод монолога в качестве отдельного стихотворения, Катенин как бы выклю­
чал его из общей монархической концепции трагедии). В монологе речь
идет об убийстве тирана:


КАТЕНИН

55

— Друзья!—сказал я им, — настал нам день блаженный
Наш замысл довершить, великий и священный,
К спасенью Рима, бог нас силою облек,
И счастью всех претит единый человек...
Воздвигнем вольности низверженный олтарь
И Рима истыми прославимся сынами,
Ярем его сломив отважными руками.
Искать ли случая? но завтра он готов:
Он в Капитолии чтит жертвами богов,
И сам падет, от нас на жертву принесенный...

Перевод Катенина был напечатан в «Сыне отечества» в марте
1818 года (№ XII), т. е. вскоре после того, как в Союзе спасения
(в Москве, в конце 1817 года) обсуждался проект цареубийства (можно
считать установленным, что Катенин принимал участие в этом обсуждении).
Перевод тираноборческого монолога Цинны был вполне актуальным и совер­
шенно конкретным произведением русской политической поэзии 10-х годов,—
конкретным вплоть до деталей: как известно, декабрист И. Д. Якушкин вы­
звался убить Александра I во время богослужения в Успенском соборе.1
Ко времени выступления Катенина с «Андромахой» стихотворная тра­
гедия классического стиля уже сходила со сцены. С именем Катенина свя­
зана последняя и безнадежная попытка ее воскрешения. Вместе с тем
«Андромаха» представляла собой достаточно типическое явление дека­
бристского литературного движения, поскольку именно в кругу писателейдекабристов создание героической трагедии «гражданского состава» (как
правило, на историческом материале) выдвигалось в качестве первооче­
редной и ответственнейшей задачи («Аргивяне» Кюхельбекера, «Венце­
слав» Ротру в переводе Жандра, трагедийные опыты Грибоедова).
В этом плане важное значение имели полемические выступления Кате­
нина и Жандра в 1820 году по поводу драматургии Озерова. Они упрекали
Озерова в искажении «духа» изображаемой эпохи, в несоблюдении «мест­
ного» и «временного» колорита, — в том, что он применял «блестящие
украшения, наброшенные вкусом новых народов как богатое платье на
величественную наготу древних».2
«Андромаха» и должна была служить практическим осуществлением
выдвинутой Катениным проблемы создания исторической трагедии, выпол­
ненной в духе «истинного» классицизма —не по «ложным» правилам Воль­
тера, а по образцу античных трагиков — Софокла и Еврипида. Этому не
противоречило сочувственное отношение Катенина к Расину и Корнелю,
которые — в его понимании — являлись прямыми наследниками великих
античных трагиков, «чистыми от всех придворных и французских зараз».
В то же время, следуя принципу верности изображения исторической
эпохи, Катенин в нужных случаях «исправлял» и дополнял Корнеля и
Расина в данном направлении, последовательно вытравляя в своих пере­
водах черты подлинника, противоречившие локально-историческому коло­
риту античной, библейской или средневековой эпохи.
Самая идея верного изображения исторической эпохи имела прогрес­
сивное значение. Тем самым и драматургия Катенина в известной мере
отвечала тому решению проблемы «подлинного историзма», которое, как
1 Только близорукостью царской цензуры может быть объяснено появление кате'Аинского перевода в печати. В 1828 году, когда Катенин пытался снова напечатать
^перевод, он был запрещен цензором. Катенин сам указывал на декабристский характер
-монолога (Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину, СПб., 1911, стр. 133, 152 и 155).
3 Сын отечества, 1820, ч. 63, № 28, стр. 83.


56

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

увидим ниже, он выдвигал с большой настойчивостью и последователь­
ностью. В сущности говоря, в насыщении старого трагедийного жанрам
идеями романтического историзма и заключалась суть драматургической
работы Катенина.
Этим в первую очередь и объясняется высокая оценка, даннаяг
«Андромахе» Пушкиным. В трагедии Катенина Пушкин увидел попытку
воссоздать подлинную классическую Грецию и ее «дух истинно трагиче­
ский». Тема материнской любви Андромахи к Астианаксу позволила Кате­
нину поставить в своей трагедии проблему создания высокого героического
характера — в значительной мере уже не статического, как у французских^
классиков, а показанного в движении, в борьбе противоречий. Решить эту
проблему Катенину, однако, не удалось.
Центральное место в творчестве Катенина занимают, однако, не его
драматические произведения, а «простонародные» баллады. Баллады эти
примечательны прежде всего тем, что в них Катенин отошел от норматив­
ной эстетики и стиховых форм классицизма, быть может, дальше, нежелилюбой из современных ему поэтов.

3
В 1815 году, по возвращении из заграничного похода, Катенин сбли­
зился с литературно-театральным кружком Шаховского и с Грибоедовым.
В 1817 году Катенин и Грибоедов сообща написали комедию в прозе —
«Студент». Установка на сатирическое изображение быта и нравов, наро­
читая, подчеркнутая «простонародность» языка, пренебрежение строгими
правилами господствовавшей драматургической теории — таковы качества,
отличающие эту комедию. Кроме того, комедия преследовала и более спе^иальные литературно-полемические цели. Она была направлена против
драмзина и поэтов сентиментально-элегического стиля, в первую очередь
против Жуковского и Батюшкова.
Как раз к периоду 1815—1817 годов относится оформление литера-тур ной позиции Катенина. Он принял активное участие в борьбе за созда­
ние национальной, самобытной литературы. Ближайшими своими соратни­
ками и единомышленниками в этом отношении Катенин считал Грибоедова,
Жандра, критиков Д. П. Зыкова и Н. И. Бахтина; впоследствии к ним
примкнул Кюхельбекер. Все названные лица, исключая Бахтина, были
в той или иной мере близки к декабристскому движению.
В своей статье о Катенине Пушкин отметил, что, «быв один из первых
апостолов романтизма и первый введши в круг возвышенной поэзии язык;
и предметы простонародные, он <Катенин> первый отрекся от романтизма
и обратился к классическим идолам, когда читающей публике начала
нравиться новизна литературного преобразования» (XI, 220). Здесьв общих чертах верно указана противоречивость творческого пути Кате­
нина и тонко отмечено, что он был одним из первых романтиков в русской
поэзии, разрабатывавшим «язык и предметы простонародные».
Не один Пушкин, в разрез с установившимся мнением, склонен был
называть Катенина романтиком. Можно привести ценное замечание
Кюхельбекера о «славянах, имеющих своих классиков и романтиков»:
«Шишков, Шихматов могут быть причислены к первым, Катенин,
Г<рибоедов>, Шаховской и Кюхельбекер — ко вторым».1 В этом замеча1 Обозрение российской словесности 1824 года. «Литературные портфели», I, Пгр.^.
1923, стр. 74—75.


КАТЕНИН

57й

нии— ключ к пониманию литературной позиции раннего Катенина^ высту­

пившего «под славянским знаменем» против писателей карамзинистского»
направления, но по-своему решавшего эстетические проблемы.
Кюхельбекер прямо указывал, что катенинские баллады — «Мстислав»,
«Убийца», «Наташа» и «Леший» — «еще только попытки, однако же (да
не рассердятся наши весьма хладнокровные, весьма осторожные, весьма
не романтические самозванцы-романтики!) по сю пору одни, может быть,
во всей нашей словесности принадлежат поэзии романтической».1
На том основании, что Катенин боролся с «Арзамасом», его неодно­
кратно сближали с реакционером Шишковым и его группой. Однако такое
сближение неправомерно. Обосновывая свои литературно-теоретические
взгляды, Катенин, правда, опирался на некоторые положения, выдвинутые
Шишковым в борьбе со слезливо-сентиментальной литературой карамзи­
нистов, но придавал им принципиально иное идейное содержание. Да и
самая борьба с «карамзинизмом» велась Катениным и его друзьями уже
в новом направлении: вокруг центральных литературных проблем эпохи —
романтизма и народности. В понимании самой проблемы романтизма
заключалось глубокое различие позиций Катенина и шишковистов, вообще
никак не решавших проблему романтизма и всецело стоявших на почве
омертвевших художественных теорий XVIII века.
Катенин решал проблему романтизма, органически связывая ее с об­
щими вопросами о народности искусства и утверждении национального,
самобытного поэтического стиля, во всех случаях отдавая предпочтение
«поэзии своей, отечественной, народной». Н. И. Бахтин, сторонник
Катенина, обычно излагавший его мнения, писал, что «истинный роман­
тизм» состоит в выборе национальных сюжетов и в пользовании красками,
понятными читателям без необходимости предварительного изучения кли­
мата, нравов и верований иностранных народов.
Прогрессивная по своему идейному содержанию проблема народности
лежала в основе художественного мировоззрения Катенина 2 Решением дан­
ной проблемы были обусловлены основные черты литературной деятельности
Катенина и предопределена его борьба за освобождение литературы от
западных влияний, за ее национальное самоопределение, независимость и
высокий идейный уровень.
Выдвигая свое понимание «истинного романтизма» как самобытного
поэтического стиля, Катенин выступал против Жуковского и поэтов его
окружения, насаждавших на русской почве сентиментально-элегический
романтизм, развивавшийся в традициях карамзинистской эстетики. Катенин
боролся против эстетизма и сглаженности языка и стиля карамзинистов,
за пропагандистские задачи литературы, за верность изображения действи­
тельности, за «простонародность» и просторечие, за разработку «высоких»
и «важных» тем широкого культурно-исторического и морального плана.
«Простонародные» баллады Катенина сыграли свою роль в борьбе
с салонным романтизмом. Однако при этом Катенин в большинстве слу­
чаев оставался на общей с Жуковским почве — на почве балладной роман­
тической фантастики, и это обстоятельство в известной мере сузило идей­
ное значение катенинских баллад.
В 1816 году разгорелась шумная полемика вокруг стихотворения
Катенина «Ольга», представляющего собой вольный перевод бюргеровой
баллады «Ленора» и направленного, во многом, против Жуковского,
1 Сын отечества, 1825, ч. 103, № 17, стр. 71.
2 «Поборником народности» назвал Катенина В, Г. Белинский (VII, 413).


58

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

выступившего за восемь лет перед тем со своим переводом «Леноры»
(баллада «Людмила»). В соответствии с эстетическими установками
;карамзинизма Жуковский последовательно вытравлял присущие бюргеровой балладе «народные черты»; Катенин же, наоборот, стремился возможно
стчетливее передать их, соответственно оформив весь интонационно-словес­
ный строй баллады. Так, например, если у Жуковского сказано: «Шорох
тихих теней», то у Катенина: «Адской сволочи скаканье» и т. п. Итоги
полемики, разгоревшейся вокруг «Ольги» и «Людмилы», много лет спустя
подвел Пушкин, назвавший катенинскую «Ольгу» «замечательным произ­
ведением», а «Людмилу» «неверным и прелестным подражанием», в кото­
ром Жуковский «ослабил дух и формы своего образца»: «Катенин это
чувствовал и вздумал показать нам Ленору в энергической красоте ее
первобытного создания; он написал Ольгу. Но сия простота и даже гру­
бость выражений, сия сволочь, заменившая воздушную цепь теней, сия
виселица, вместо сельских картин, озаренных летнею луною, неприятно
поразили непривычных читателей, и Гнедич взялся высказать их мнения
в статье, коей несправедливость обличена была Грибоедовым. После Ольги
явился Убийца, лучшая, может быть, из баллад Катенина. Впечатление, им
произведенное, было и того хуже: убийца, в припадке сумасшествия, бра­
нил месяц, свидетеля его злодеяния, плешивым! Читатели, воспитанные
на Флориане и Парни, расхохотались и почли балладу ниже всякой кри­
тики» (XI, 220, 221). На примере «Убийцы» (1815) можно особенно
отчетливо уяснить принципы работы Катенина над созданием русской
самобытной баллады, построенной на национальном, народном материале.
Но конкретности образов, по прямой установке на изображение крестьян­
ского быта, по «простонародности» языка и «прозаичности» интонаций
«Убийца» остается единственным в своем роде явлением в русской поэзии
10-х годов.

4
Катенин печатно заявлял, что его лучшие стихи «заслуживают
некоторое внимание, именно как вещи совершенно оригинальные и ни от­
куда не заимствованные».1 Одним из источников оригинальности служили
для Катенина фольклор и произведения древней русской письменности:
в «Лешем» (1816) было обработано старинное народное предание,
в «Мстиславе Мстиславиче» (1819) встречаются прямые заимствования
из «Слова о полку Игореве».
В свете борьбы с карамзинистами за народность и «просторечие»
осмыслял Катенин и проблему поэтического языка. Разделяя ошибочные
представления Шишкова о тождестве русского и церковно-славянского язы­
ков, он питал очевидное пристрастие к славянизмам и библеизмам, — и это
обстоятельство больше всего давало оснований современникам причислять
его к шишковистам. Между тем Катенин пользовался славянизмами и библеизмами главным образом в целях патетического «возвышения тона» и
строго ограничивал сферу их применения «высокими» драматическими и
лиро-эпическими жанрами. «Не только каждый род сочинений, даже в осо­
бенности каждое сочинение, требует особого слога, приличного содержа­
нию. . ., — писал он. — В комедии, в сказке нет места славянским словам,
средний слог возвысится ими, наконец, высокий будет ими изобиловать. Если
•сочинитель употребит их.. . без разбора, виноват его вкус, а не правила. . .».2
1 Сын отечества, 1822, ч. 76, № 13, стр. 260.
2 Там же, ч. 77, № 18, стр. 176—177.


КАТЕНИН

59

Последовательность Катенина в применении этих «правил» становится
очевидной из простого сопоставления его «простонародных» баллад («На­
таша», «Убийца», «Леший», «Ольга») со стихотворениями, посвященными
разработке исторических и библейских тем («Софокл», «Мстислав Мсти­
славич», «Мир поэта»). В балладах, «просторечие» которых в известной
мере отражало живую стихию разговорного народного языка, Катенину
удавалось создавать строфы, по определению Грибоедова, «дышащие пиити­
ческой простотой»:
Так весь день она рыдала.
Божий промысел кляла,
Руки белые ломала,
Черны волосы рвала;
И стемнело небо ясно,
Закатилось солнце красно,
Все к покою улеглись,
Звезды яркие зажглись.
(«Ольга»/).

Иное дело — торжественно-патетический, уснащенный славянизмами
слог «Софокла», представляющего собой характерный образец романтиче­
ского изображения высокого героя в духе декабристских моральных
концепций:
Но кто прозреть свою судьбину
Возмог, рожденный от жены?
Вотще был труд Лаия сыну
Бежать от роковой вины__
Когда же мстить врагам обиду
Душой великие могли?

Заслуживают внимания опыты Катенина в области русского стихо­
сложения, выражавшиеся в разработке мало распространенных размеров
античной и русской народной поэзии. В стихах Катенина мы находим
редкое по тому времени разнообразие метров: сложные дактилические
и амфибрахические размеры, хореи и анапесты, белый пятистопный ямб,
гекзаметр и т. д. Сюда же относится разработка Катениным строфи­
ческих форм: сонета, рондо, октавы (переводы из Ариосто и Тассо),
терцин («Ад» Данте). Еще Кюхельбекер рассматривал «Мстислава Мсти­
славича» как попытку сблизить узаконенные поэтической практикой
стихотворные формы и размеры «с богатою поэзиею русских народных
песен, сказок и преданий».1 В этом стихотворении размер меняется две­
надцать раз и, по справедливому замечанию Кюхельбекера, с «удивитель­
ным искусством приноровлен к мыслям». Действительно, Катенин менял
размер соответственно внутреннему движению самой темы, стремился
достичь соответствия метра смысловому содержанию каждого эпизода, и
это было основным принципом его работы над стихом.
Сам Катенин настойчиво твердил о новаторском значении своих опы­
тов в области русского стихосложения и признавал их романтический
характер. По поводу «Пира Иоанна Безземельного», написанного пяти­
стопным ямбом, частью без рифм, он отстаивал свой приоритет новатора,
впервые введшего этот «романтический размер» в русскую драматическую
литературу.2
1 Невский зритель, 1820, ч. 1, февраль, стр. 113.
3 Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину, СПб,, 1911, стр. 34. «Пир Иоанна»
был представлен 21 января 1821 года.


60

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

5
Нетерпимость Катенина в отстаивании своих, порой уже значительно’
устаревших литературных взглядов и мнений, его «крутой нрав» и «стро­
гая», а зачастую и несправедливая критика — привели к тому, что он
очутился в полной изоляции и был окружен атмосферой открытого не­
доброжелательства со стороны представителей наиболее влиятельных лите­
ратурных группировок. Внешние обстоятельства — правительственные ре­
прессии и ссылка — прекратили общение Катенина почти со всеми его лите­
ратурными друзьями и способствовали тому, что к 20-м годам он оторвался!
от литературной современности и как бы застыл на своих исходных позициях.
По характеру своей творческой деятельности Катенин не был в состоя­
нии подняться до решения центральных в поэзии 20-х годов проблем героя
и характера, выдвинутых в ходе литературного развития. Проблема психо­
логического раскрытия индивидуального характера, правда, ставилась им
в некоторых стихотворениях (например в «Софокле»), но решение ее было
ограничено сильнейшим, непреодоленным влиянием эстетики классицизма
с ее нормативными критериями героя и героического.
Вытесненный из литературы, Катенин демонстративно становится
в позу «классика», непримиримого врага новой романтической школы.
Суждения его о крупнейших литературных явлениях 20—30-х годов были
резки и огульно отрицательны. С годами критика Катенина теряла свою
былую принципиальность. В 1828 году он сам задумал написать «стихотво­
рение ultra-romantique» (под заглавием «Колдун»), но отказался от своего
намерения только потому, что «романтики наши, и с Байроном, и
с Мицкевичем, мне до того опротивели, что мысль — сделаться самому,
хоть несколько, по необходимости, на них похожим, для меня не­
стерпима».1 Забота о «непохожести» стала главной заботой Кате­
нина. В новых своих стихах он намеренно отходил от «нагой простоты»,
отличавшей его ранние «простонародные» баллады. Таковы «Ахилл и
Омир» (1826), «Старая быль» (1828), «Элегия» (1829), «Идиллия»
(1831), «Сафо» (1835—1838) и др.
Центральная тема зрелого Катенина — тема судьбы отверженного
поэта. В ряде стихотворений он разработал эту тему, наполнив ее полити­
ческим содержанием. В «Старой были», в сопровождавшем ее послании
«Ал С. Пушкину» (вызвавшем пушкинский «Ответ Катенину») и в ряде
других стихотворений конца 20-х—начала 30-х годов Катенин определял
свою позицию декабристского поэта, пережившего разгром революцион­
ного движения, но сохранившего верность его заветам:
Нет, сгубить доныне годы
Не смогли врожденных сил;
Добродетели, свободы,
Славы ты не разлюбил:
Будь же вновь, чем был ты прежде.
Падшим духом воспряни;
Доброй в юноше надежде,
Зрелый муж, не измени.
(Тений и поэт»,).

Не вызывает сомнений автобиографичность замечательной «Элегии»,,
в которой нашли прямое отражение многие обстоятельства жизни и дея­
тельности Катенина — его боевые подвиги, ссылка, литературные неудачи.
1 Письма П. А Катенина к Н. И. Бахтину, стр. 137.


61

КАТЕНИН

К 1830 году относится не пропущенное цензурой в печать стихотво­
рение Катенина «Гений и Поэт»,1 являющееся своего рода его поэтической
исповедью. По поводу этого стихотворения Катенин писал Н. И. Бахтину:
«Я становлюсь смел в своей глуши, и коли прочтете, увидите почему».2
'Стихотворение, написанное под впечатлением событий июльской революции
во Франции, проникнуто революционным пафосом:
Зри, как целые народы,
Пробужденные от сна,
Вдруг отчизны и свободы
Водружают знамена...

В конце 1832 года Катенин издал (в первый и последний раз) свои
«Сочинения и переводы в стихах». Книга, снабженная предисловием и при­
мечаниями издателя (Н. И. Бахтина), производила впечатление посмерт­
ного издания и соответственно была принята критикой. В журнальных от­
зывах о Катенине говорилось как о давно забытом писателе. Один только
Пушкин сочувственно встретил издание, посвятив ему специальную статью.
В 1834 году отдельной книжкой вышла большая сказка в стихах Катенина
«Княжна Милуша». Сюжет сказки был взят из излюбленной Катениным
•истории Киевской Руси. В многочисленных лирических отступлениях Ка­
тенин снова обращался к теме своей «враждебной судьбы»:
Что ж делать? Петь, пока еще поется,
Не умолкать, пока не онемел.
Пускай хвала счастливейшим дается;
Кто от души простой и чистой пел,
Тот не искал сих плесков всенародных;
В немногих он, ему по духу сродных,
В самом себе, получит мзду свою,
Власть — слушать, власть — не слушать; я пою.

К 1836 году относится последнее выступление Катенина в печати —
с несколькими стихотворениями, среди которых был «Инвалид Горев» (за­
думанный еще в конце 20-х годов). Это произведение Катенин считал
«самым зрелым, дельным, с природы схваченным из всех <своих> стихотво­
рений».3 Эта «быль» отличается простотой и выразительностью языка и
стиля, конкретностью изображенного в ней крестьянского быта, сюжет­
ностью, разговорной живостью интонаций. Все эти особенности, на первый
взгляд неожиданные у Катенина 30-х годов, были, конечно, преемственно
связаны с его ранними «простонародными» балладами.
«Инвалид Горев» с еще большей ясностью выявляет историко-литера­
турное значение творческих исканий Катенина в его ранних балладах, сви­
детельствуя о том, что проблема конкретного национального содержания
поэзии осознавалась им во всем ее значении и в конце 30-х годов. Однако
•ограниченность мировоззрения препятствовала переходу Катенина на по­
зиции демократической народности, которая требовала большего, чем
«простонародность» языка и образов, а именно — обличительного и рево­
люционного пафоса в отражении современной действительности.

1 Опубликовано
впервые
в
«Литературном
современнике»,
СТр. 165—172.
2 Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину, стр. 184.
3 Там же, стр. 239.

1938,

№

9,


ГЛАВА V

В. Раевский
ладимир Федосеевич Раевский, один из виднейших участников
декабристского движения, поэт, друг Пушкина, родился 28 марта
1795 года в селе Хворостянке Новооскольского уезда Курской
губернии, в семье отставного майора екатерининской службы.
Образование Раевский получил в Московском благородном университетском
пансионе, в который поступил в 1803 году.
Пансион был тесно связан с жизнью Московского университета. В годы
пребывания Раевского пансион и Московский университет были центром
общественной мысли. Вместе с Раевским воспитывались многие будущие
декабристы, с которыми ему суждено было встретиться уже в Южном
обществе: И. Г. Бурцов, Ф. Ф. Вадковский, Н. А. Крюков, А. 3. Му­
равьев, А. Черкасов и другие. Здесь же в это время воспитывался и Гри­
боедов. Идейная атмосфера, в которой жило московское студенчество, харак­
теризовалась критическим отношением к крепостнической действительности,
пламенной любовью к России, интересом к отечественной истории и лите­
ратуре. Студенты и воспитанники читали запрещенную литературу, знако­
мились с произведениями Радищева и Пнина, изучали Плутарха, историю
греков и римлян, воспламенялись подвигами героев древности. Идейная
атмосфера Московского университета много поясняет и в формировании
мировоззрения В. Ф. Раевского. В пансионе были заложены основы глубо­
ких знаний Раевского в области математики, физики, русской и древней
истории. Уже в эти годы его разум

В

Встревожен мыслию мятежной.
Забавы детства презирал.. .
('<Певец в темницей).

В 1811 году после выхода из пансиона Раевский определился в Дво­
рянский полк при 2-м кадетском корпусе. Здесь завязывается глубокая и
прочная дружба между Раевским и будущим декабристом Батеньковым,
которую они пронесли через всю свою жизнь. Батеньков, характеризуя
дружбу с Раевским, говорил, что они «проводили целые вечера в пат­
риотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы
развивали друг другу свободные идеи. . . С ним в первый раз осмелился
я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаре­
вича. .. В разговорах с ним бывали минуты восторга, но для меня всегда
непродолжительного. Идя на войну, мы расстались друзьями и обещались
сойтись, дабы в то время, когда возмужаем, стараться привести идеи наши
в действо». Эти знаменательные слова Батенькова, произнесенные


В. РАЕВСКИЙ

63-

1826 году, имеют исключительно<
важное значение для раскрытия идейного содержания жизни молодого
Раевского. Юные друзья клянутся приложить свои силы для изменения
жизни. Это содружество открывает политическую биографию будущего^
декабриста.
Формирование юношеского мировоззрения Раевского развивалось на
той же общественной почве, на какой совершалось духовное развитие и его
товарищей, будущих декабристов. «Гроза двенадцатого года» завершила это
развитие.
По словам самого Раевского, его жизнь состояла из трех переходов
(периодов): военная жизнь (1812—1822), тюремная жизнь (1822—1827)
и ссыльная жизнь (1828—1872).
Огромное значение для духовного созревания Раевского имело непо­
средственное участие в Отечественной войне 1812 года. Раевский был
участником одиннадцати сражений. За Бородинское сражение он был награ­
жден золотой шпагой «За храбрость», а за участие в других сражениях
имел два военных ордена. В эти годы Раевский пишет ряд стихотворений,
посвященных Отечественной войне («Песнь воинов перед сражением»,
«Песнь воинов перед битвой», «Песню» и др.). Русская поэзия горячо
откликнулась на события 1812 года. Стихотворения В. Ф. Раевского пол­
ностью соответствуют основному патриотическому пафосу времени:
ИМ перед Следственной комиссией в

Ужель страшиться нам могилы?
И лучше ль смерти плен отцов,
Ярмо и стыд отчизны милой
И власть надменных пришлецов?
Нет, нет! Судьба нам меч вручила,
Чтобы покой отцов хранить:
Мила за Родину могила,
Без Родины поносно жить!
(«Песнь воинов перед
с ражением *).

Песнь заканчивается клятвенным обещанием воинов-патриотов:
pyзья! .. В пылу огней сраженья
бет наш — пасть иль победить!

â

Четырехлетнее пребывание в армии, а самое главное — пробуждение
дремавших сил России, которая в борьбе на смерть с Наполеоном увидела
«в себе силы и средства, которых она дотоле сама в себе не подозревала»
(Белинский, XI, 334), — все это способствовало дальнейшему идейному
росту Раевского.
В позднейших высказываниях Раевского мы находим развернутую
характеристику социальных причин, способствовавших развитию политиче­
ского свободомыслия в период, последовавший за окончанием Отече­
ственной войны. «Армия, избалованная победами и славою..., — писал он
сестре в 1868 году, — подчинилась неслыханному угнетению. Военные посе­
ления. .. забивали солдат под палками; крепостной гнет крестьян продол­
жался, боевых офицеров вытесняли из службы; ... усиленное взыскание
недоимок, увеличившихся войною, строгость цензуры, новые наборы рекрут
и пр. пр. — производили глухой ропот.. . Власть Аракчеева, ссылка Спе­
ранского, неуважение знаменитых генералов и таких сановников, как Морд­
винов, Трощинский — сильно встревожили, волновали людей, которые ожи­
дали обновления, улучшений, благоденствия, исцеления тяжелых ран своегоотечества. . . И вот причины, которые заставили нас высказаться реши-


/64

/ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

тельно и безбоязненно: дело шло о будущности России, об оживлении, спа­
сении в настоящем».1
С возвращением Раевского в 1816 году на родину из-за границы начи«ается новый период его военной жизни. Раевский развивает активную
деятельность, направленную на приведение «идей в действо». В 1816 году
в Каменец-Подольске по его инициативе было создано содружество, члены
; которого носили железные гладкие кольца. О характере этого содружества
,мы узнаем из проникнутых вольнолюбием писем Раевского к Приклон■ скому.
30 января 1817 года Раевский вышел в отставку. Политические мо­
тивы, которыми руководствовался будущий декабрист, ясны из его «Запи­
сок»: «Железные кровавые когти Аракчеева сделались уже чувствительны
.повсюду. Служба стала тяжела и оскорбительна... Требовалось не службы
благородной, а холопской подчиненности. Я вышел в отставку».2
Творческая деятельность Раевского в эти годы (1816—1818) довольно
интенсивна. Ряд стихотворений связан с уже упомянутым содружеством
«железных колец» («Ода другу», «Послание к Приклонскому», «Мое прости
друзьям» и др.). В них очерчен широкий круг вопросов, которые волновали
Раевского и его друзей, дана характеристика содружества и его интересов.
При встречах «в кругу прямой свободы» раздавался «любви и дружбы глас
священный»; честь, истина и добро почитались долгом жизни. Здесь, в дру­
жеском кругу, принималось только то, что вело «по пути чести благород­
ной», культивировалось «презрение к рабской стезе, ведущей к почестям».
«Послание Петру Григорьевичу Приклонскому», в котором изложены эти
принципы, характеризуется пафосом независимости и утверждения свобод­
ной личности. Слова Раевского из этого послания:
Напрасно равенства мечтатели желают!
В природе равенства не может быть и нет —

свидетельствуют, что поэт критически относился к теории естественного
права, что он начинает осознавать его ограниченность.
Ко времени содргжества «железных колец» необходимо отнести и раз­
витие в творчестве Раевского мотивов легкой, анакреонтической поэзии.
В его произведениях этого времени воспеваются вино, любовь, нежные
девы, застольные друзья («Обет», «Вакхическая песня» и др.). Воспевая
наслаждение жизнью, Раевский во многом следовал батюшковской поэти­
ческой традиции. Но уже и в этих произведениях ощущается своеобразие
Раевского.
Увлечение «резвыми шалостями» уживалось в поэзии Раевского со
свободолюбивыми идеями, являясь своеобразной формой протеста, противо­
поставлением идеал}7 «рабов, отживших под луной», которые «с завистью
взирают на сей свободы полный дух». Раевский нашел в себе силы, чтобы
преодолеть влияние легкой поэзии. В «Признании» поэт подвергает осмея­
нию все то, что привлекало его как «певца Вакха и ветреных цирцей».
Изображение картины «сладостной жизни» завершается в этом стихотво­
рении полемическим обращением — укором Аристипу и Эпикуру, учив­
шим, что цель жизни — в наслаждении. «Признание» заканчивается разоб­
лачением подлости, сияющей в венце, а также безумцев, унижающих
таланты, разум, правду и честь. Поэт спешит под кров «родины святой»,
где «с пером и книгами, в беседе найдет утраченный покой». «Признание»
как бы заключает собою цикл анакреонтических стихов Раевского.
1 Русская старина, 1902, март, стр. 599.
2 П. Е. Щеголев. Исторические этюды. 1913, стр. 167—168.


В. Ф. Раевский.
Фотография (1863 г.).


В. РАЕВСКИЙ

65

В 1817—1818 годах в творчестве Раевского начинают преобладать
мотивы ухода под кров сельского убежища, где поэт, далекий от сует, затей
и славы, «в старом красном колпаке», находит примирение с собой, где его
живит огонь свободы. Начав с традиционного образа «смиренных душ
приюта», охраняемого пенатами («К сельскому убежищу», «К моим пена­
там»), Раевский переходит к более жизненному описанию «хижины про­
стой» («Послание к другу»). Однако литературный образ «безбедного
приюта» распадается, и поэт, приобщившийся к реальной жизни, разобла­
чает нравственное убожество представителей господствующего класса, рисует
злодейские ужасы крепостного права. «Безбедный приют» раскрылся ему
так же, как раскрылся «приют спокойствия» для Пушкина в «Деревне»
(1819). Этот процесс был обусловлен самой жизнью. Остро пере­
живая все проявления деспотического правления, Раевский укрепляется
в мысли «привести свои идеи в действо». Так вызревает мысль о необ­
ходимости скорого преобразования в России, о необходимости уничтоже­
ния рабства.
2 июля 1818 года Раевский возвращается на военную службу в 32-й
егерский пехотный полк, расположенный в Бессарабии, а в 1819 году был
принят Комаровым в Союз благоденствия. Основная работа в области
политической пропаганды велась Раевским в эти годы среди солдат и
юнкеров. Она усилилась в связи с назначением его в августе 1821 года
преподавателем и начальником ланкастерской школы. В пропагандистской
работе Раевского проявился его незаурядный талант пропагандиста и
организатора солдатской массы. В солдатах Раевский видел основную силу
армии. Они были для него частью народа.
Творческая деятельность Раевского этих лет развивается по двум
направлениям: он выступает как поэт и как публицист. Раевский рисует
надменного и бездушного вельможу-сибарита, пресыщенного жизнью
«злодея-друга царя», безразличного к стону сирых, к слезам темничных
страдальцев и к простому народу, изнывающему «под гибельным законом
рабства». Поэт обличает порок под багряницей («Глас правды», «Посла­
ние другу»). В «Сатире на нравы» дается широкое и разностороннее изо­
бражение светского общества, тупого и самодовольного, равнодушного
к судьбам родины. Поэт показывает, что порок гнездится не только под
багряницей и крестами, но он присущ всему господствующему классу.
С горечью и сарказмом он говорит о возвышении «инославных подле­
цов», о «чуме иноплеменной», об увлечении иноплеменными модными «уста­
вами», о преклонении светских вертопрахов перед «творителями помад».
Поэт-патриот разоблачает «обезьян тупоголовых», космополитов-дворян.
Раевский так определяет политический вред космополитизма:
Из всех. гражданских зол, всего опасней, злей
Для духа нации есть чуждым подражанье.
('«Сатира на нравы»).

Разоблачая шутов и обезьян высшего класса, поэт-декабрист отмечает
вместе с тем и рост гражданских чувств в прогрессивных кругах обще­
ства. «Гражданства искра в нас зажглась», — говорит он. Поэт уверен,
что «русское любить пройдет безумный страх».
Разоблачая высшие круги дворянства, показывая их нравственное убо­
жество, поэт заявляет о том, что он предпочитает роскошным палатам и
обществу венценосных князей простую хижину и простоту простых людей
(«Послание к другу»). В ряде стихотворений Раевский обращается к жизни
5

Ист. русской лит., VI


66

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

простого народа. За правдивым изображением крестьянской хижины
следует изображение жизни крепостного обездоленного крестьянства.
Сначала крестьянская тема ставится еще робко, условно («Осень»,
«Картина бури», «Меналк»). В «Плаче негра» и «Песне невольника» поэтдекабрист, следуя радищевской традиции, подходит уже ближе к разре­
шению этой темы. В образе несчастного негра, который рисуется одновре­
менно и гордым сыном свободы, звучит завуалированный протест против
крепостничества. Именно здесь начальная стадия разработки антикрепост­
нической темы, которая завершится в 1821 году созданием стихотво­
рений «Смеюсь и плачу», «Безумцы, оградясь обрядами» и «Рассу­
ждением о рабстве крестьян и о необходимости скорого преобразования
в России».
Наиболее полно своеобразие Раевского проявилось в философской
лирике. В этом отношении особый интерес представляют его философские
элегии («Элегия 1-я», «Элегия 2-я» и др.). В них дана поэтическая трак­
товка тех философских проблем, которые волновали русское общество
начала XIX века: о месте и роли человека в природе, о значении разума,
о смерти и бессмертии, о законах природы и общества, о борьбе с тира­
нией. Раевский говорит о вечном движении как о всеобщем законе, кото­
рому подчиняется и природа и общественная жизнь. Поэт восхваляет при­
сущие человеку «могущество ума, дух сильный, дар свободы», дающие
возможность ему проникнуть в самые сокровенные тайны природы. Фило­
софские идеи Раевского звучат как подлинный гимн человеку. Рисуя кар­
тины социальной несправедливости, поэт высказывает твердую уверен­
ность в том, что «в бездну упадет железной злобы трон, отверзутся врата
свободы и спокойства», восторжествует правда. Особенностью философ­
ской лирики Раевского является то, что, утверждая в ней материалистиче­
ское и атеистическое начало, поэт в то же время придает ей, в соответствии
с радищевской традицией, определенную гражданскую направленность
и социальную остроту.
1820—1821 годы имеют исключительное значение в политической и
творческой биографии Раевского. Активное участие в деятельности тай­
ного общества, более глубокое знакомство с жизнью крестьян во время
пребывания на Украине, общение с солдатской массой, связь с видными
декабристскими деятелями и Пушкиным оказали огромное влияние на его
творчество.
Как известно, Раевский не подчинился московскому съезду, постано­
вившему ликвидировать Союз благоденствия, а вошел в Южное общество,
возглавлявшееся Пестелем, и создал в 32-м егерском полку декабристскую
организацию, в которой, по словам Комарова, был «новый ряд идей, иду­
щий от Раевского».
Разгром революционного движения на юге начался с ареста Раевского,
с разгрома кишиневской организации.
Тайная военная агентура внимательно следила за деятельностью
«первого вольнодумца в армии и разрушителя дисциплины», известного
начальству «вольнодумством, совершенно необузданным». Киселев и Саба­
неев, заклятые враги декабриста, были уверены в том, что для рас­
крытия «злодейской шайки» необходимо арестовать Раевского. Этому
предшествовали два события, ускорившие трагическую развязку. В июне
1821 года в Аккермане, где служил Раевский до перевода в Кишинев,
возникло судебное дело, в котором Раевский обвинялся в потворстве
нижним чинам. Корпусный командир генерал Сабанеев выехал в Аккер­
ман, где получил донос на Раевского от местного полицеймейстера. Затем


В. РАЕВСКИЙ

67

поступил донос от полкового священника, узнавшего на исповеди от сол­
дат о «крамольных» речах Раевского, а потом донос от ректора Бесса­
рабской духовной семинарии Иринея, впоследствии архиепископа Иркут­
ского, ставившего себе в заслугу, что «впервые открыл зловредное
учение Раевского, которое он преподавал юнкерам в Бессарабском лицее».
Не дремали и политические враги Раевского в полку. Они подкупили
юнкеров, которые выкрали бумаги у Раевского, и сделали на него донос.
Наконец, вспыхнуло дело Камчатского пехотного полка, которое рассма­
тривалось царской ставкой и штабом армии как повторение семеновской
истории. В этом деле также усматривалось влияние деятельности «первого
вольнодумца в армии». Это решило судьбу Раевского. Волнение было
подавлено, солдаты забиты палками и сосланы в Сибирь, а 6 февраля
1822 года был арестован и сам «первый вольнодумец». А. С. Пушкин,
случайно узнав о готовящемся аресте, предупредил своего друга об этом,
и Раевский успел уничтожить важнейшие компрометирующие его мате­
риалы. С момента ареста начинается тюремный, или «подземный», как он
сам называл, период жизни Раевского.
В 1820—1822 годах были написаны «Смеюсь и плачу», «Безумцы,
оградясь обрядами», «Послание Б<атенькову>», «Повесть о Р.». Большое
внимание Раевский уделяет также публицистике, философии и литератур­
ной критике.
Центральное место в поэзии Раевского занимают теперь большие
социальные проблемы. Поэзия Раевского неразрывно связывается с его
революционной деятельностью, становится ее органической частью. По
своей антикрепостнической направленности такие произведения, как
«Смеюсь и плачу», «Безумцы, оградясь обрядами», «Повесть о Р.», тесно
связаны со смелым «Рассуждением о рабстве крестьян». Сам поэт подчер­
кивал эту связь, утверждая, что антикрепостническая мысль стихотворе­
ния «Смеюсь и плачу» почерпнута им из «Рассуждения». В этом стихотво­
рении Раевский с чувством глубокого сострадания говорит о судьбе бед­
ных поселян, которых «знатный вертопрах, бездушный пустослов, . . . гнет
на двойку..., меняет... на пуделя иль сойку». Негодующе звучит голос
поэта, когда он рассказывает о страданиях невинных жертв лицемераханжи, который «правом знатности везде уважен».
По своей идейной направленности стихотворение «Смеюсь и плачу»
совпадает с «Горем от ума», задуманным Грибоедовым в эти же годы.
Стихотворение «Безумцы, оградясь обрядами» по своему политиче­
скому пафосу стоит еще ближе к «Рассуждению о рабстве». Можно ска­
зать, что оно является поэтическим изложением «Рассуждения». В нем
даны картины ужасных преступлений, показан «рабства гибельный ярем,
терзающий народ жезлом постановлений». С большой силой нарисован и
несчастный раб:
Кровавый пот с лица и смутный взор,
Согбены рамена и впалые ланиты,
И дряхлость ранняя, и вкруг детей собор:
То раб, истлевшим рубищем покрытый;
Шалаш от вьюг и холода, от бури и ненастья.
Не защищаемый и кровлею простой,
И вкруг следы нужды, печалей и несчастья. . .

По своей общей направленности это стихотворение созвучно «Деревне^
Пушкина.
В стихотворении «Безумцы, оградясь обрядами» Раевский выдвигает
важное требование: «Человек среди высоких дум должен зреть истину,
5*


68

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

прелестну наготою». Это стремление к «нагой истине» определяется анти­
крепостнической направленностью борьбы, активным участником которой
был поэт. Стремление к «нагой истине» во многом объясняет и попытку
Раевского перейти к прозе. Интерес к прозе особенно обостряется в дека­
бристской среде в начале 20-х годов. Проблема прозы волновала Пушкина,
Вяземского, Орлова. Она была темой кишиневских дискуссий между
Пушкиным и Раевским. Неоконченную «Повесть о Р.» нужно рассматри­
вать как одну из попыток Раевского участвовать в разрешении этой важ­
ной литературной проблемы. Повесть направлена против сентиментальных
путешествий карамзинистского типа. В ней разоблачается духовная нищета
дворянства, оправдываемая аристократизмом происхождения и сословными
привилегиями. Раевский рассказывает в ней о судьбе крепостного, ставшего
вольным человеком. В крепостном, а затем вольном человеке Раевский
отмечает черты характера, которые возвышали его над представителями
господствующего сословия. Можно назвать только два произведения этих
лет,, в которых дано подобное раскрытие характера крепостного. Это на­
бросок плана пьесы Грибоедова «1812 год» и послание Вяземского «Сибирякову» (1819).
Поэтическое творчество Раевского этих лет тесно связано с его публи­
цистической и революционной деятельностью. Наиболее убедительно это
проявилось в создании «Песни по поводу смерти подполковника Адамова».
Раевский отнес «профессора шагистики» Адамова к числу тех злодеев, ко­
торые тиранили благородного русского солдата. Была еще причина особен­
ного внимания Раевского к Адамову: он был командиром Камчатского
полка и при нем разыгралась камчатская история. «Песня», таким обра­
зом, явилась поэтическим откликом Раевского на камчатские события.
Естественно, что она стала популярным произведением рукописной лите­
ратуры 20-х годов. О ее остроте свидетельствует тот факт, что в обвини­
тельном акте военного суда, приговорившего Раевского к смертной казни,
есть специальный пункт, признающий ее криминальным произведением.
Возможно, что это произведение в какой-то мере ускорило трагическую
развязку. Песня — последнее произведение Раевского перед арестом.
В этот период Раевский особенно ярко проявил себя в качестве поли­
тического деятеля и публициста. В 1820—1822 годах им были написаны
«Рассуждение о рабстве крестьян и о необходимости скорого преобразова­
ния в России», «Рассуждение о солдате», «О существе законов Монтескье»
и др. В этих работах наиболее полно изложена социально-политическая
программа Раевского. В «Рассуждении о рабстве крестьян и необходимо­
сти скорого преобразования в России» Раевский обрушивается на владель­
цев-тиранов, кои торгуют, меняют, продают, дарят и тиранят подобных
себе людей. С гневом и ненавистью говорит декабрист о русском поме­
щике, который «вспоен слезами и кровавым потом своих подданных».
Яркими красками рисует поэт развращенность и невежество русского
дворянства, которое «погрязло в роскоши, разврате, бездействии». Сама
атмосфера, которой дышат эти «изверги и тираны», «составлена из вздо­
хов сих несчастных <поселян>». Русский народ должен быть свободным
народом. Раевский утверждает, что уничтожения рабства требуют инте­
ресы нации, ее благоденствие. Только свобода делает человека человеком
и в полной мере раскрывает человеческие способности. Доказывая необ­
ходимость уничтожения крепостной зависимости крестьянства, Раевский
призывает: «Граждане! тут не слабые меры нужны, но решительность и
внезапный удар!». Но «Рассуждение» Раевского отнюдь не является
экономическим трактатом на тему о невыгодности крепостного труда. Оно


В. РАЕВСКИЙ

69

написано кровью сердца человека, глубоко сочувствующего народу. Это
размышление патриота о судьбах России. Раевский указывает, что на
борьбу против «бесчувственных эгоистов и тиранов народных» его ведет
«.патриотизм, сей светильник жизни гражданской»: «Могу ли видеть пора­
бощение народа, моих сограждан, печальные ризы сынов отчизны. . . и не
сострадать им?» — пишет он.1
Борьба против крепостничества проходит через всю историю дека­
бристского движения, она нашла свое яркое выражение в высказываниях
Пестеля, сочинениях Н. Тургенева, конституции Н. Муравьева. Но только
одно произведение декабристской литературы с такой публицистической
заостренностью и пропагандистской направленностью рассматривает этот
вопрос — это «Рассуждение о рабстве крестьян» Раевского. Своей целью
оно ставило не только осветить данный вопрос, но и призвать к действию.
Во время следствия было установлено, что «Рассуждение» распространя­
лось в рукописных списках. «Рассуждение о рабстве» Раевского является
одним из выдающихся памятников пропагандистской литературы Южного
общества декабристов, продолжающим радищевскую традицию. Таким же
памятником является и «Рассуждение о солдате», где говорится о «рус­
ском крестьянине, одевшем мундир», о «благородном русском солдате,
участь которого вверена жалким офицерам». Оба эти произведения
являются программными политическими документами декабризма, даю­
щими теоретическое обоснование необходимости уничтожения крепостниче­
ства, необходимости скорого преобразования России и ответом на вопрос
об основных силах «в будущих происшествиях», в революции. Деспотиче­
ское правление должно замениться республиканским строем, который при­
ведет к благоденствию отечества и народа. Под благоденствием пони­
мается уничтожение рабства и деспотического правления. В «Замечаниях
о политике», написанных в 1823 году в Тираспольской крепости, утвер­
ждается, что «цель политики есть благоденствие народное». Все это харак­
теризует политические воззрения Раевского как законченную систему
социально-политических взглядов, всецело определяющихся антикрепост­
ническими, демократическими, республиканскими тенденциями.
У Раевского была также продуманная система пропаганды этих идей
среди юнкеров и солдат в ланкастерской школе. Им были составлены осо­
бые прописи по русскому языку, специальные курсы географии, истории,
поэзии. Эти курсы охватывали все стороны политической подготовки уча­
щихся. Подготовка начиналась с уроков правописания. В качестве приме­
ров Раевским давались слова: «Свобода, Равенство, Конституция» и имена
деятелей, о которых «прогремела история из рода в род»: Брут, Вашинг­
тон, Франклин, Мирабо. Приводились также имена из русской истории,
в том числе — Владимир, Святослав, гражданин Минин, Пожарский, зако­
нодатель и строитель Петр, Суворов, Кутузов. Все это были «славные
имена людей, кои должны быть начертаны в памяти всех людей просве­
щенных». Такой подбор имен должен был направить мысль солдат и
юнкеров в определенную сторону, вызвать желание подражать этим слав­
ным деятелям. Имена расшифровывались, знания о них углублялись на
занятиях по истории, географии, литературе. На уроках истории освеща­
лись события, раскрывающие величие русского народа, его славу, борьбу
за национальную независимость и вольность. С особой любовью говорилось
о Новгороде. На уроках географии шла речь о формах государственного
1 В. Раевский. Стихотворения. Изд. «Советский писатель», Л., 1952, стр. 214,


70

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

управления. Здесь говорилось о деспотическом, тираническом характере
русского монархического правления и пропагандировалась мысль о кон­
ституционном правлении, «самом лучшем правлении, управляемом зако­
нами, клонящимися ко всеобщему благу». Заодно объяснялось, что вели­
чайшее тиранство в армии вызвано отсутствием конституции и равенства.
Обучая юнкеров поэзии, Раевский брал такие примеры, которые внедряли
в сознание учащихся свободные мысли и ненависть к самодержавному
тирану. Литература была полностью использована Раевским как средство
воспитания свободолюбия, патриотизма, национальной гордости.
По существу впервые в истории русского революционного движения
была использована школа для внедрения республиканских, конституцион­
ных идей. Впоследствии, уже в Сибири, сам декабрист говорил путеше­
ственнику Эрману, что «сослан в Сибирь за распространение взглядов
либеральной партии в солдатской школе, которой заведывал».
Революционную пропагандистскую работу Раевский проводил и в под­
разделениях, деятельно готовя солдат «к возможной перемене». В этом
отношении Раевский добился значительных результатов. Об этом свиде­
тельствует камчатское дело. В глазах Сабанеева Раевский был «бунтовщи­
ком», «главой злодейской шайки извергов». Против Раевского и против
распространявшейся в дивизии «раевщины» были приняты самые крутые
меры: солдат жестоко наказали, а самого Раевского заключили в крепость
и первоначально приговорили к смертной казни.

2
С 6 февраля 1822 года начинается новая, «подземная», по его выра­
жению, тюремная жизнь Раевского. За шесть лет над ним было произве­
дено два следствия и три суда.
Эпиграфом к этому периоду жизни «первого декабриста» могут слу­
жить его слова: «Тайна оставалась тайною, и только 14-го декабря
1825 года она объяснилась на Сенатской площади».1 Годы жизни в кре­
пости были для Раевского годами борьбы за сохранение тайны. Узник
с «терпением мраморным» сносил свою «судьбу сурову», нигде ни в чем
себе не изменяя. Он не только боролся за свою жизнь, но боролся за
общее дело, в конечное торжество которого верил. Раевский продолжал
вести революционную деятельность и в стенах крепости. Здесь им были
написаны своеобразное публицистическое произведение «Протест», «Заметки
о политике» и др. В крепости же мужает и его поэтический талант.
«Певец в темнице», как он сам себя называл, становится подлинным
поэтом декабризма в период нарастания революционной борьбы.
Арест Раевского был встречен ликованием «рыцарей палки и носка»,
но среди офицеров были и люди (Вяземский, Бучевский, Ревазов и др.),
которые отказались принять участие в этой разнузданной кампании. Саба­
неев расправился с ними, а остальным пригрозил: «те, кои ничего не по­
кажут против Раевского, будут взяты государем императором на особое
замечание и обойдены в представлении, а полк раскассирован». После
отстранения Орлова от командования дивизией, Таушева, Охотникова —
от службы, ареста полковника Непенина — сопротивление офицерских кру­
гов было подавлено, но именно в этот момент неожиданно проявила себя
сила, которую следственные власти долго не могли сломить. Это были
1 Русская старина. 1902. март, стр. 601—602.


В. РАЕВСКИЙ

7

солдаты. В «Протесте», «Дополнении к Протесту», «Оправдании» и
в следственном деле Раевского раскрывается роль солдат, втянутых
в развернувшуюся борьбу. Высокий авторитет и влияние Раевского
с особой силой обнаружили себя во время следствия и суда над декабри­
стом. Солдаты отказывались показывать против Раевского. Их пороли,
били палками на допросах, не скупились на угрозы, сулили Сибирь, но
они упорствовали. Раевский говорил: «они защищали свою честь и
совесть». Они защищали также и Раевского. Их пытались уговорить.
Генералы Сабанеев, Вахтен, усердствующие офицеры, а также члены
Военного суда говорили солдатам роты Раевского: «Он уже погиб и без
того! Говорите, показывайте; он будет сослан в Сибирь, а вы останетесь!
Вы его не спасете, а сами погибнете!». Солдаты упорствовали. В 1826 году
Николай I сделал на полях доклада такое замечание: «Из всех разнообраз­
ных показаний нижних чинов и запирательства некоторых ясно видна
приверженность их к Раевскому». Эта приверженность раскрыла тесную
связь между бунтовщиками солдатами и бунтовщиком офицером, подго­
товлявшим их к восстанию.
Раевский был приговорен к «лишению живота» за подготовку к бунту
и возмущению. В ответ на этот приговор Раевским был написан «Протест»
(1823), в котором с большой силой проявились демократические симпатии
декабриста. Красочность и эмоциональность, а главное — политическая
целеустремленность «Протеста», этого своеобразного публицистического
произведения, определили его известность в рукописной литературе.
«Протест» тесно связан с посланием «К друзьям в Кишинев», являясь
своеобразным реальным комментарием к этому посланию.
В Тираспольской крепости Раевским были написаны: послание
«К друзьям в Кишинев», «Певец в темнице» и др. Политическая страст­
ность и художественная зрелость этих произведений обеспечили успех
и широкое распространение их в рукописных списках.
Послание «К друзьям в Кишинев»—один из замечательнейших па­
мятников потайной русской литературы. Искренность и сила чувства, ро­
мантическое воспевание подвига сочетаются в послании с непреклонным
и страстным протестом против всякого произвола и насилия. Голос поэта,
раздающийся из мрачных стен заточения, зовет к борьбе и подвигу,
борется за Закон — «гранит народных зданий», за Закон, стоящий выше
монарха. Поэт говорит о царе-народе как основной силе исторической и
политической жизни общества.
В «Певце в темнице», написанном вслед за посланием «К друзьям»,
Раевский от истории переходит к своей современности:
Как истукан, немой народ
Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль и взор казнит на плахе,
И вера, щит царей стальной,
Узда для черни суеверной,
Перед помазанной главой
Смиряет разум дерзновенный.

Читая эти строки, Пушкин заметил, что «никто <до Раевского> не изобра­
жал еще так сильно тирана... Хорошо выражение и о династии: „Бичей
кровавый род“».
Взор поэта обращается к истории и перед ним раскрываются кар­
тины свободной народной жизни древних Новгорода и Пскова. История


72

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

вселяет уверенность в душу поэта, и он посвящает царю-народу вещие
слова, проникнутые глубоким историческим оптимизмом:
Он пал на край могилы,
Но рано-ль, поздно-ли, — опять
Восстанет он с ударом силы!

Как можно иначе понять этот «удар силы», как не образное выражение
мысли о народной революции?
Поэт верит в народное пробуждение не только на основании осмысле­
ния исторического опыта. Он «находит подтверждение своей веры и в фак­
тах современной ему международной жизни. Национально-освободитель­
ная борьба в Греции рассматривается им как пробуждение народной
силы:
... там валкальный звон
Поколебал подземны своды!
И пробудил народный сон
И гидру дремлющей свободы.
(«К друзьям
в Кишинев ^.

Образ народа характерно связан в послании «К друзьям» и в «Певце
в темнице» с образом поэта и его общественной ролью. Напоминая народу
его славное историческое прошлое, поэт должен пробуждать народ к дея­
тельной политической жизни. Эти стихотворения являются вершиной лите­
ратурно-эстетической мысли поэта-декабриста. В них он высказывается
о роли искусства, о роли гражданской поэзии. К этому программному
высказыванию о роли поэта в жизни народа, обращенному к Пушкину,
Раевский шел последовательно и неуклонно: литературные взгляды поэтадекабриста зрели в неразрывной связи с развитием его как политического
деятеля.
Еще в 1821 году Раевский, преподавая в ланкастерской дивизионной
школе, рассматривал литературу как одно из средств общественного,
патриотического, революционного воспитания. В ходе преподавания он, по
существу, реализовал программные статьи «Законоположения» Союза бла­
годенствия в области литературной политики. Обращение Раевского
к Пушкину с законченной литературно-эстетической программой — не слу­
чайное явление в творческой биографии и Раевского и Пушкина. Раев­
ский был кишиневским другом Пушкина. Пушкин видел в Раевском
выдающегося революционного деятеля, человека разносторонней обра­
зованности, тонкого ценителя и знатока поэзии. Общение Пушкина и
Раевского было далеко не безразлично для политического и художествен­
ного развития обоих поэтов. На литературных вечерах-дискуссиях, обычно
происходивших в доме Липранди или у Раевского, говорили и спорили
о языке, о русской песне, об античной мифологии и ее месте в русской
поэзии, об исторической теме в поэзии. Именно здесь Раевский утвер­
ждал, что «в русской поэзии не должно приводить имена ни из мифологии,
ни исторических лиц древней Греции и Рима, что у нас то и другое
есть — свое».1 Литературно-критический набросок Раевского
«Вечер
в Кишиневе», написанный по поводу стихотворения Пушкина «Наполеон
на Эльбе», рассказывает об одном из таких вечеров. Во многом под влия­
нием первого декабриста Пушкин обращается к глубокой разработке на­
ционально-исторической темы, приступает к работе над сюжетом о Вадиме
1 Русский архив, 1866, № 8 и 9, стб. 1256.


В. РАЕВСКИЙ

Новгородском. Высокими критериями гражданской поэзии вызвано обра­
щение поэта-декабриста к певцу Кавказа — Пушкину:
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь...
(«К друзьям в Кишинев*).

В этих словах дана законченная литературно-эстетическая программа»
общественного служения поэта.
До 1822 года поэзия Раевского была известна лишь небольшому
кругу его друзей, после заключения в крепость его произведения расхо­
дятся в многочисленных списках по всей стране. Голос «певца в темнице»
будил высокие гражданские мысли и чувства читателей. За распростране­
ние произведений Раевского людей преследовали, заключали в кре­
пость.

3
15 октября 1827 года Николай I утвердил решение третьего по счету“
суда над Раевским. Решение гласило: «Поведение подсудимого, образ«
мыслей и поступки столь важны, что он, по всем существующим постанов­
лениям, подлежал бы лишению жизни». В качестве особой милости и снис­
хождения суд нашел возможным, «лишив Раевского всех знаков отличия,
звания дворянина, удалить его, как вредного в обществе человека, в Си­
бирь, на поселение».1
«Спокойно я выслушал мою конфирмацию. . ., — писал впоследствии
Раевский, — скинул мой военный мундир и как поселенец отправлен
в Сибирь под строгим надзором, на почтовых. В Иркутске уже знали
и ожидали моего приезда. Я был встречен с любопытством, вниманием. . .».2
Мужественный голос Раевского продолжал звучать и тревожить
сердца людей и в этот период. Шеф жандармов и венценосный жан­
дарм полагали, что окончательно сломили эту поистине неукротимую натуру
и вычеркнули Раевского из жизни. На деле было иное. Раевский следовал
в Сибирь, а в России в это время возникло дело о харьковских студентах,
среди которых распространялись «зловредные сочинения» Пушкина и Раев­
ского. Почти в это же время поступил донос на штабс-капитана Мозевского,
«рассевавшего возмутительные сочинения майора Раевского». Затем воз­
никло дело о тайном обществе в Курске, где опять-таки фигурировали стихи
Раевского. Агент-провокатор Роман Медокс, донося о «Союзе великого
дела», называл также имя Раевского. «Первый декабрист» продолжал жить
и бороться. «Я потерял чины, ордена, — писал Раевский сестре, — меня
лишили наследственного имения, но умственные мои силы, физическая кре­
пость, мое имя — оставались при мне».3 В этих словах весь Раевский, вся
его неукротимая энергия, мужественный и стойкий характер.
Раевский был поселен в селе Олонках, недалеко от Иркутска. Он при­
писывается к сословию крестьян и становится членом Олонского крестьян­
ского общества. Вскоре Раевский женится на простой крестьянской девушке
Евдокии Моисеевне Середкиной. Раевский не только надел крестьянский
кафтан, но и полностью вошел в крестьянскую трудовую жизнь. Следуя
его примеру, крестьяне занялись огородничеством, и Олонки покрылись1 Русская старина, 1873, март, стр. 377—378.
2 Там же, 1902, март, стр. 601.
2 Там же, стр. 602.


74

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

огородами и парниками, чего раньше не было. Впервые в Иркутске арбузы
появились с огородов Раевского. Он мог с полным правом подписаться
в письме к Батенькову: «Олопекой крестьянин Владимир Раевский».
Однако не только хозяйственная деятельность способствовала доброй славе
первого декабриста. Раевский проводил среди населения и большую куль­
турную работу. Он начал с того, что обучил грамоте свою жену, ее брата
и сестру, а закончил созданием школы в селе Олонках. Крестьяне шли
в нужде к Раевскому за помощью и советом. Он часто выступал в роли
крестьянского заступника: «Пока Владимир Федосеевич жив был, эти
заседалишки и сунуться к нам не смели», — вспоминает старик-крестьянин.
Добрая память о Раевском сохранилась в Олонках до наших дней.
Сибирский период жизни Раевского характеризуется его напряженной
хозяйственной, культурной и общественной деятельностью. Он все больше
и больше проникается интересами своей второй родины, Сибири. В ссылке
Раевский не прекращал и поэтической деятельности. Произведения Раев­
ского этих лет связаны с новой жизнью, отражают переживания ссыльного
поэта и являются памятником декабристской поэзии каторги и ссылки.
В сибирских произведениях Раевского ярко выражены мотивы личного оди­
ночества и ненависти и презрения к господствующему классу, к существую­
щему строю:
С людьми я мира не просил,
Я их узнал, я их чуждался —
Приветов, ласки их боялся
И дружбы, как вражды крамольной, трепетал.
Я видел, как, укрыв отточенный кинжал,
Мне руки жмет с улыбкою лукавой
И крест на грудь кладет рукой еще кровавой
По человечеству мой брат!
Везде я слышал плач и жалобные стоны,
Я видел, как в пыли потоптаны лежали
Права народные, щит слабого — законы.
('Послание К—ву»).

Эти слова, характеризующие дворянское общество, раскрывают настроения
поэта. Поэт считает, что даже смерть явится лучшим выходом из одино­
чества, чем возвращение и примирение с дворянским обществом. Порвав
с ним окончательно и бесповоротно, поэт обращается к новой для него
действительности, и перед ним раскрывается «дивное для смелой кисти
поле». Он ищет путей для сближения с новой социальной средой.
В первый же год пребывания в Сибири Раевский связался с группой
сибирских, красноярских литераторов-романтиков, объединившихся вокруг
«Енисейского альманаха» (А. П. и Н. А. Степановы, И. М. Петров,
А. Н. Кузьмин и др.). В альманах он написал «Послание К—ву», которое
не было пропущено московской цензурой.
В 40-е годы Раевский создает несколько новых произведений. В рус­
ской литературе этого времени происходят значительные изменения. Все
большую и большую популярность приобретают наследство Пушкина,
Лермонтова, поэзия Кольцова, развертывается деятельность писателей
реалистического направления, достигает расцвета деятельность В. Г. Белин­
ского. Из декабристов в эти годы литературным творчеством занимаются
В. Кюхельбекер и В. Раевский. Их произведения продолжают линию гра­
жданского высокого романтизма.
Стихотворение Раевского «Дума»
воспевает грозную и величественную природу Сибири. «Дума» про­
славляет жизнь поэта-изгнанника, оставшегося верным до конца служе­
нию «высокой страсти».


В. РАЕВСКИЙ

75

Послание <«К дочери»> с особой силой развивает демократические мо­
тивы. Обращаясь к дочери, вступающей в жизнь, поэт-отец рассказывает
ей о своей жизни, раскрывает «книгу протекшего», и вот встают картины
юных лет, борьбы «с бурей и грозой», сияет «свет зари», к которому стре­
мился поэт, затем идут ужасные картины суда, вероломство «друзей»,
тяжкие годы в «стенах глухого заточенья», жизнь изгнанника в Сибири.
Изображение картины лишений и страданий нужно поэту-изгнаннику не
для того, чтобы вызвать слезы сочувствия из глаз дочери, а для другой,
высокой цели. Она раскрывается в следующих словах послания:
И мысль и цель тебе передаю,
Тот знает их, кто знает жизнь мою...
Иди ж вперед, иди к призванью смело.
Люби людей, дай руку им в пути.
Они слепцы, но, друг мой, наше дело
Жалеть о них и ношу их нести.
Нет, не карай судом и приговором
Ошибки их. Ты знаешь кто виной,
Кто их сковал железною рукой
И заклеймил и рабством и позором...
Иди вперед. ..
Я знаю сам, трудна твоя дорога,
Но радостно по ней итти вперед. ..

Это — слова завета молодому поколению. Поэт глубоко верит в то, что
его усилия не пропали, что дело декабристов будет продолжено новым,
молодым поколением, которое «и делом и подвигом святым» заставит
людей «чтить и понимать уроки».
В 1856 году, в связи с общей амнистией декабристов, Раевскому и его
детям было «даровано потомственное дворянство, только без права на
прежнее имущество, с разрешением вернуться из Сибири и жить в России,
за исключением столиц и столичных городов». Одновременно с этим ука­
зом было дано предписание об установлении тайного надзора за амни­
стированным декабристом. Через два года после «милости» Раевский пред­
принял поездку в Россию. Он побывал в Нижнем-Новгороде, Москве, Пе­
тербурге и Курске. Целью поездки было устройство судьбы детей (у него
было три дочери и пять сыновей). Сестры, захватившие его часть наслед­
ства, почти отказали в помощи брату. Раевский окончательно убедился
в том, что родственные связи порваны. С тяжелым сердцем он покидает
родные неприветливые места и возвращается на свою вторую родину,
в Сибирь. Во время поездки им была написана «Собственноручная авто­
биографическая записка» и дневник, известный под названием «Возвра­
щение». Возвращение Раевского в Сибирь совпало с усилением общественно­
политической борьбы прогрессивных сил Сибири с реакционерами, «амана­
тами-опричниками», как называл их декабрист. Карьеристы и взяточники
наводнили Сибирь и с середины 50-х годов стали оказывать влияние на
ее жизнь. Петрашевский и Раевский возглавили борьбу против этих «ама­
натов-опричников». Им пришлось бороться также против Бакунина, кото­
рый, по словам Маркса и Энгельса, в эти годы «пользовался особыми
милостями» Муравьева-Амурского.1
В письмах к Герцену Бакунин обрушивал громы и молнии на Раев­
ского и Петрашевского, всячески клеветал на них, чернил, добиваясь того,
чтобы «Колокол» выступил против них. Герцен ответил тем, что выступил
в защиту Раевского и Петрашевского. Не случайно этот период деятель*
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. II, стр. 637.


76

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО "ДВИЖЕНИЯ

ности Бакунина в Сибири привлек внимание Маркса и Энгельса, которые
в своей работе «Альянс социалистической демократии и международное
товарищество рабочих», к главе «Альянс в России», дали добавление
«Геджра Бакунина». Они разоблачали деятельность последнего, направлен­
ную против Петрашевского и прогрессивных сил Сибири. Статьи Раевского
(«Заметки ® Сибири», «Письмо Колоколу» и др.) печатались в вольных
русских изданиях. Есть основания полагать, что рукописным путем (в Ир­
кутске) распространялись и сатиры Раевского. Это вызывало злобу «оприч­
ников». Они наняли шпиона., который неотступно следовал за Раевским и
строчил на него доносы. Реакция жестоко расправилась с прогрессивным
движением в Сибири: Петрашевский и петрашевец Львов были высланы
из Иркутска. Чиновник Неклюдов, располагавший фактами, обличавшими
реакционеров, и пригрозивший их обнародовать, был злодейски умерщ­
влен под видом дуэли. Опасаясь за участь своих старших сыновей, служив­
ших в управлении Сибири, Раевский спешно переводит их в Россию. Дека­
брист и сам был непрочь выехать из Сибири. Он знал, чем может за­
кончиться борьба: конец Неклюдова был перед глазами. И он не ошибся.
В 1863 году на Раевского было организовано покушение. «Убийцы не
докончили убийства, но истязали меня жестоко», — писал он сестре.1
Памятниками этих бурных лет являются письма Раевского к Батепькову и
Вельтману. В них раскрываются общественно-политические взгляды
Раевского на Россию и народ, на крепостничество, общественную жизнь и
литературу. Разоблачая представителей реакционной славянофильской,
либеральной мысли, Раевский связывает развитие вольнолюбивых идей
с новыми демократическими силами.
Последние годы жизни Владимира Федосеевича Раевского складыва­
лись особенно тяжело. Удар за ударом падали на плечи старика-дека­
бриста. Больной, одинокий доживал он свою суровую жизнь. В эти годы
он приступает к «Воспоминаниям». В 1872 году во время поездки по какомуто делу Раевский умер в деревне Малышевке. «Не хороните меня в цер­
ковной ограде, а похороните на кладбище в степи: там просторнее, светлее и
веселее», — просил он перед смертью. Его просьба была выполнена. Из
Малышевки тело Раевского перевезли в село Олонки и похоронили за селом,
на светлом просторе. Декабрист умер так же мужественно, как он жил.
В одном из своих последних стихотворений («Предсмертная дума») Раев­
ский, как бы озирая свой жизненный путь, говорит о своем страдании во имя
любви к людям, о тяжком труде во имя блистающей, светлой зари будущего:
Не для себя я в этом мире жил
И людям жизнь я щедро раздарил...
И жизнь моя прошла, как метеор.
Мой кончен путь, конец борьбы с судьбою,
Я выдержал с людьми опасный спор. . .

В этих словах поэта-декабриста чувствуется воля борца. Они достойно
заключают высокий гражданский подвиг поэта-патриота, с благородной
щедростью отдавшего яркую, светлую жизнь свою родине, борьбе за сво­
боду. Имя «первого декабриста» должно занять свое место и в истории
русской философской, эстетической и педагогической мысли.

1 Русская старина, 1902, март, стр. 604.


ГЛАВА VI

Рылеев
реди политических и литературных деятелей декабристского дви­
жения виднейшее место занимает К. Ф. Рылеев — и как один
из вождей подготовлявшейся революции и как поэт, в творчестве
которого наиболее ярко были выражены чаяния и надежды
героев 14 декабря.
Кондратий Федорович Рылеев родился 18 сентября 1795 года в селе
Батове Софийского уезда Петербургской губернии, в семье подполковника
Ф. А. Рылеева. Образование Рылеев получил в первом петербургском
кадетском корпусе, где уже наметилась его склонность к словесным
наукам. Будущему поэту было семнадцать лет, когда началась Отечествен­
ная война, оказавшая огромное влияние на его идейное развитие.
Воодушевленный патриотическими чувствами, юный Рылеев пишет
свои первые произведения — оды «На погибель врагов» и «Любовь к от­
чизне». Последняя ода была посвящена скончавшемуся в 1813 году глав«окомандующему русской армией М. И. Кутузову:

С

Хвала, отечества спаситель!
Хвала, хвала, отчизны сын!
Злодейских замыслов рушитель,
России верный гражданин,
И бич и ужас всех французов! —
Скончался телом ты Кутузов,
Но будешь вечно жив герой —
И в будущие веки славен,
И не дерзнет уж враг злонравен,
России нарушать покой! . Л

Ранние стихотворные опыты Рылеева, несмотря на их ученический
характер, по своим темам уже предвещали, однако, ведущие начала всей
жизни и деятельности будущего поэта-декабриста.
После окончания кадетского корпуса в феврале 1814 года Рылеев был
выпущен прапорщиком в конную артиллерию и тотчас же выехал в дей­
ствующую армию, находившуюся за границей. Два года с небольшим
перерывом провел Рылеев в походах по Германии, Швейцарии и Франции.
В конце 1815 года по возвращении из походов Рылеев вместе со своей
ротой был назначен в Острогожский уезд Воронежской губернии, где и
прослужил три года, а затем вышел в отставку и вскоре переехал в Петер­
бург. Здесь, в январе 1821 года, он был избран заседателем в палату уго­
ловного суда и оставался в этой должности до весны 1824 года. Даже
1 Ода «Любовь к отчизне» (1813), не вошедшая ни в одно издание сочинений
Рылеева, была найдена и впервые опубликована полностью только в 1939 году в «За­
писках Отдела рукописей Всесоюзной Библиотеки им. В. И. Ленина», вып. III, Дека­
бристы, М., 1939, стр. 5—8.


78

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Н. Греч, в своих мемуарах старавшийся всячески очернить

декабристов^
все же счел нужным отметить, что Рылеев «служил усердно и честно,
всячески стараясь о смягчении судьбы подсудимых, особенно простых, без­
защитных людей».1
В Петербург Рылеев приехал, еще не будучи известен как поэт. Печа­
таться он начал только в 1820 году, когда ему было 25 лет. Все то, что
писал Рылеев, находясь в походах, а затем в Острогожском уезде, он не
печатал. В художественном отношении ранние стихотворения Рылеева
носили в основном подражательный характер. Это были песни, романсы,
стихотворения на случай и другие поэтические опыты в духе школы
Жуковского и Батюшкова.
Литературную известность принесла Рылееву его сатира «К времен­
щику», опубликованная в «Невском зрителе» в 1820 году. Эта сатира яви­
лась вместе с тем и началом революционной деятельности Рылеева.
В образе «надменного временщика», «коварного и подлого», современники
узнали Аракчеева, всесильного фаворита Александра I, организатора
«военных поселений». Исключительная злободневность сатиры Рылеева
была обусловлена напряженной политической обстановкой — внутренней и
международной. В эту пору развертывались события испанской револю­
ции, а осенью 1820 года, накануне появления сатиры, в Петербурге про­
изошло восстание лейб-гвардии Семеновского полка.
С 1820 года Рылеев сотрудничает в передовых петербургских жур­
налах и вступает в литературные организации. В апреле 1821 года он был
избран членом руководимого Ф. Н. Глинкой Вольного общества люби­
телей российской словесности. Здесь завершилось литературно-политиче­
ское воспитание Рылеева, и он выдвинулся в ряды главнейших и актив­
нейших участников Общества.
С каждым годом литературно-политические связи Рылеева все более
и более расширялись. Он сблизился с Н. И. Гнедичем, которого считал
своим руководителем в области гражданской поэзии, познакомился с одним
из крупных деятелей декабризма Н. И. Тургеневым, наконец, дружески
сошелся с А. А. Бестужевым и И. И. Пущиным. А. А. Бестужев вскоре же
стал единомышленником Рылеева по революционной и литературной
работе; совместно с ним Рылеев издавал альманах «Полярная звезда»
(1823—1825). И. И. Пущин больше года был сослуживцем Рылеева
в петербургской палате уголовного суда; он же ввел Рылеева в Северное
тайное общество.
Рылеев был дружески связан с Е. А. Баратынским (чьи стихотворе­
ния он собирался издавать), А. А. Дельвигом, П. А. Вяземским, с Пуш­
киным, с которым он познакомился в Петербурге еще до высылки Пуш­
кина на юг. Встретиться с Пушкиным после 1820 года Рылееву так и не
пришлось, но они вели переписку, особенно интенсивную в 1825 году.
Познакомился и также близко сошелся Рылеев с великим польским поэтом
А. Мицкевичем, высланным в 1825 году по распоряжению царского пра­
вительства из Польши в Петербург на службу.
В Северном тайном обществе, куда Рылеев вступил в октябре
1823 года, он сразу же занял видное положение. В это время главное
внимание членов Общества было сосредоточено на обсуждении и критике
проекта конституции Никиты Муравьева, который предусматривал силь­
ную исполнительную и военную власть императора, а также очень высо­
кий имущественный ценз для избирателей. Рылеев соглашался с консти1 Н. И. Греч. Записки о моей жизни. 1930, стр. 442.


РЫЛЕЕВ

79

К. Ф. Рылеев.
Рисунок О. А. Кипренского.

туционной монархией, но резко критиковал систему имущественного цензам
считая необходимым введение в России демократического государственного
устройства. Расходясь, таким образом, по существеннейшим пунктам с Ни­
китой Муравьевым, Рылеев, однако, вплоть до весны 1824 года оставался
сторонником Н. Муравьева и Н. Тургенева в вопросе о конституционной
монархии. Надежды Рылеева на «просвещенного монарха», который смо­
жет осуществить широкую программу социально-политических реформ,
отразились в таких одах, как «Видение» и «Гражданское мужество».
В «Гражданском мужестве» воспевались доблести адмирала H. С. Морд­
винова, одного из кандидатов Северного общества в члены будущего
временного правительства.
Ода «Видение» была обращена к пятилетнему царевичу Александру
(будущему Александру II), которого декабристы одно время предполагали,
возвести на престол:
Люби глас истины свободной,
Для пользы собственной люби,
И рабства дух неблагородной —
Неправосудье истреби... —

так обращался поэт к будущему царю.


80

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Но Рылеев не остановился на конституционно-монархической про­
грамме. Весной 1824 года он уже отходит от нее. В идейно-политической
эволюции Рылеева большое значение имели его встречи и беседы
с П. И. Пестелем, который в марте 1824 года приезжал в Петербург для
совещания с вождями Северного общества (С. П. Трубецким, H. М. Му­
равьевым и др.) по вопросу о соединении Северного и Южного обществ и
согласовании революционной работы. Споры с Пестелем оставили глубо­
кий след в настроениях Общества: резкое сопротивление республиканской
и демократической программе Пестеля, его якобинским тенденциям ока­
зали С. П. Трубецкой и H. М. Муравьев; напротив, на других северян,
в частности на Рылеева и Е. П. Оболенского, идеи Пестеля произвели
огромное впечатление. С весны 1824 года и начинается идейное расслоение
Северного общества, постепенный отход правых элементов от руководства
революционной работой и оформление левого крыла, руководителем кото­
рого становится Рылеев. Именно под влиянием Пестеля от конститу­
ционно-монархических взглядов Рылеев перешел к республиканским и
демократическим позициям, к программе южан. Широкие планы Пестеля,
его решительность и принципиальность внесли энергию в атмосферу Север­
ного общества.
Весной 1824 года Рылеев по рекомендации адмирала H. С. Мордви­
нова был назначен правителем канцелярии Российско-американской торго­
вой кампании, привлекавшей внимание и других декабристов перспекти­
вой налаживания связей с оппозиционно настроенной частью купечества.
В течение второй половины 1824 года и всего 1825 года деятельность
Рылеева достигла исключительной широты и напряженности. Наряду со
служебной работой Рылеев вел большую подпольную революционную
работу, вместе с А. Бестужевым он издавал «Полярную звезду» и много
времени отдавал поэтическому творчеству.
Совместно с А. Бестужевым Рылеев писал агитационные песни, явив­
шиеся в России одним из ранних опытов революционной агитационно-про­
пагандистской литературы. «Рабство народа, тяжесть притеснения, несчаст­
ная солдатская жизнь изображались в них простыми словами, но вер­
ными красками», — вспоминал об этих агитационных песнях декабрист
Н. Бестужев.1 В основу своих песен Рылеев и Бестужев положили формы
крестьянского, солдатского и мещанского фольклора, заполнив их полити­
чески актуальной тематикой. Одна из лучших песен «Ах, тошно мне»
была написана на голос широко популярного романса Нелединского-Мелец­
кого. Простыми словами говорилось в этой песне о торговле крепостными
людьми, «как скотами», о непосильных налогах, о продажности суда и духо­
венства. На голос «подблюдных» песен была написана другая замечатель­
ная песня «Уж как шел кузнец», в которой шла речь о «ножах» «на бояр,
«а вельмож», «на попов, на святош» и на царя.
В самое последнее время обнаружены несколько ранее не известных
агитационных («подблюдных») песен, написанных в том же стиле, что и
упомянутые выше песни Рылеева и Бестужева. Однако для утверждения
о принадлежности вновь найденных песен Рылееву и Бестужеву пока нет
достаточных данных; можно лишь утверждать, что эти песни несомненно
вышли из декабристской среды.2
К произведениям Рылеева с ярко выраженной пропагандистской уста­
новкой относится и знаменитое стихотворение «Гражданин». Это произве1 Воспоминания Бестужевых, Изд. Академии Наук СССР, М.—Л., 1951, стр. 27.
2 См. публикацию этих песен в сборнике: Декабристы и их время, т. I, Изд. Ака­
демии Наук СССР, 1951, стр. 12—14.


К. Ф. Рылеев.
Миниатюра, принадлежавшая вдове поэта.


РЫЛЕЕВ

81

«Гражданин». Автограф стихотворения К. Ф. Рылеева.

дение является стихотворной декларацией, с исключительной силой выра­
жающей революционно-патриотические думы и стремления положительного
героя декабристской эпохи, героя, посвятившего свою жизнь борьбе «за
угнетенную свободу человека». Пафос, свойственный этому стихотворению,
является вместе с тем пафосом всей гражданской поэзии Рылеева.
Песню «Ах, тошно мне» и «Гражданин» Рылеев еще в августе
1824 года передал для нелегального распространения декабристу М. И.
Муравьеву-Апостолу при его отъезде из Петербурга на юг. Так, по край­
ней мере, показывал сам Рылеев на следственной комиссии по делу дека­
бристов. Но относительно «Гражданина» существует и другая версия: по
словам декабристов И. И. Пущина и Н. А. Бестужева, «Гражданин» был
написан в декабре 1825 года, т. е. незадолго до восстания.
«Гражданин» является одним из самых замечательных памятников
политической лирики декабризма. Стихи эти широко распространялись
6

Ист. русской лит., VI


82

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

в многочисленных нелегальных списках как прокламация, зовущая на
борьбу с самодержавием. Следует отметить, что в работе «Что делать?»
В. И. Ленин перефразирует строку из «Гражданина» («Позорить гражда­
нина сан»), обосновывая свой план организации профессиональных рево­
люционеров.1
В начале 1825 года на место князя С. П. Трубецкого, уехавшего
в Киев, Рылеев был избран членом Думы Северного общества и «усугубил
свою деятельность». Рылеев буквально горел на революционной работе.
Он принял в тайное общество Н. А. Бестужева, П. Г. Каховского,
А. И. Одоевского и многих других; через В. И. Штейнгеля в интересах
Общества он пытался установить связи с московским купечеством; он энер­
гично подбирал людей для своей организации; неустанно вел революцион­
ную агитацию и пропаганду. К весне 1825 года относится сближение
Рылеева на почве общих политических и литературных интересов с А. С.
Грибоедовым и В. К. Кюхельбекером.
В ходе подготовки к восстанию Рылеев рос и как поэт. В 1825 году
отдельными книжками вышли в свет его сборник «Думы» и поэма «Войнаровский». Над «Думами» Рылеев работал с 1821 до начала 1823 года,
печатая их в разных журналах. «Войнаровский» был написан в 1823 году,
когда работа над «Думами» была уже оставлена. Несмотря на одновре­
менный выход в свет, «Думы» и «Войнаровский» принадлежат к разным
этапам идейно-художественного развития Рылеева. Политическое направ­
ление «Дум», сложившихся еще под непосредственным воздействием про­
граммы Союза благоденствия, было умеренным. Напротив, «Войнаров­
ский» насыщен уже мятежным пафосом, переходящим в боевые призывы
к восстанию против деспотизма.
Задачей Рылеева в «Думах» являлось художественное воскрешение
исторических образов для воспитания «сограждан подвигами предков».
Обращение к национальной истории было связано у Рылеева с характер­
ным для декабристов пониманием прошлого России и с вопросом о народ­
ности искусства. «Думы» Рылеева давали портретные характеристики ряда
деятелей русской истории, начиная с легендарных времен («Олег Вещий»,
«Ольга при могиле Игоря», «Святослав» и др.) и кончая XVIII веком
(«Волынский», «Наталья Долгорукова» и «Державин»). Самый отбор
имен был необычайно показателен для поэта-декабриста. Герои «Дум»
Рылеева — это смелые обличители зла и несправедливости, народные
вожди, пострадавшие за любовь к родине. Здесь и борцы за освобождение
народа от иноземных захватчиков («Дмитрий Донской», «Богдан Хмель­
ницкий»), и военачальник («Олег Вещий», «Святослав», «Ермак»), и
пламенные патриоты, гибнущие за свой народ («Иван Сусанин», «Михаил
Тверской»). Чувством глубокого патриотизма проникнуты все «Думы».
Рылеев зовет к борьбе с тиранами и с ненавистью относится к таким
фигурам, которые опирались на иноземные силы («Дмитрий Самозванец»).
Среди «Дум», которые остались ненапечатанными при жизни Рылеева,
есть и «Думы», связанные с образами новгородской вольницы. Таковы
думы о «Марфе Посаднице» и о «Вадиме», защитнике древних прав воль­
ного Новгорода.
Самое название своих «Дум» Рылеев взял из украинской народной
поэзии — так назывались народные песнй исторического характера. Тема­
тическим источником большинства дум послужила для Рылеева «История
государства Российского» Карамзина. Следует подчеркнуть, что идейной
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 435.


РЫЛЕЕВ

83

зависимости от Карамзина в
«Думах» не было; поэт резко
расходился с ним политически,
использовал же он труд Карам­
зина как единственное в 20-е
годы изложение истории России.
Еще до того, как «Думы»
Рылеева были изданы отдель­
ной книжкой, в критике завяза­
лась интересная дискуссия, по­
священная выяснению жанро­
вого своеобразия «Дум». В ста­
тье «Взгляд на старую и новую
словесность в России» друг и
единомышленник Рылеева А. Бе­
стужев отметил, что «Рылеев,
сочинитель дум или гимнов
исторических, пробил новую
тропу в русском стихотворстве,
избрав целию возбуждать до­
блести сограждан подвигами
предков».1
Критик «Русского инва­
лида», возражая Бестужеву, вы­
сказал сомнение в оригиналь­
ности Рылеева и указал на то,
что жанр думы заимствован из
польской литературы.2 Критик
имел в виду «Исторические
гимны» польского поэта Немцевича, которого Рылеев, дей­ «Думы». Титульный лист первого издания
(1825 г.).
ствительно, очень ценил и с ко­
торым состоял в переписке.
Однако в разработке национально-исторической темы Рылеев не был
подражателем, а шел своим собственным путем. Характерно поэтому, что
в издании сборника «Думы» одну думу («Олег Вещий») Рылеев сам
демонстративно выделил как подражательную и поместил ее в сборнике
со ссылкой на Немцевича, для того чтобы отвести дальнейшие сомнения
в оригинальности своего творчества. На сомнения критика «Русского
инвалида» в национальном характере самого жанра дум ответил А. Бесту­
жев в особой статье. Он настаивал на том, что «думы суть общее достоя­
ние племен славянских», что они выросли на почве устного народного твор­
чества и что самый жанр думы «поместить должно в разряд чистой роман­
тической поэзии». Определяющим признаком думы, с точки зрения Бесту­
жева, являлась национально-историческая тема в субъективно-исторической
трактовке, что он особенно подчеркивал: «.. . дума не всегда есть раз­
мышление исторического лица, но более воспоминание автора о каком-либо
историческом происшествии или лице, и нередко олицетворенный об оных
рассказ»?
1 Полярная звезда на 1823 год, стр. 29.
2 Русский инвалид, 1823, № 4, статья за подписью «К».
3 Сын отечества, 1823, ч. 83, № 4, стр. 183, 184.
6*


84

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Действительно, в рылеевских думах был осуществлен важнейший
принцип романтического искусства: монологи исторических лиц и автора
по существу не разнились между собой. Образ автора в думах являлся
непременным спутником исторических героев. Интерес и значение дум
заключались преимущественно в образе автора, поэта и гражданина, кото­
рый стоит за стихами, в том образе, который объединяет весь цикл дум
в единое целое.
В монологах «Дмитрия Донского», говорящего о «былой свободе праотцев», или в речах Волынского мы слышим голос самого поэта с его
патриотическими призывами, чаяниями и надеждами. Все рылеевские исто­
рические герои сходятся к одному центру, к одному образу человека —
героя декабристской эпохи со всеми особенностями его миросозерцания,
с характерной символикой его поэтического языка («тиран», «гражданин»,
«общественное благо», «вольность» и т. д.). Но миросозерцание поэтадекабриста, выраженное в «Думах», иногда вступало в противоречие
с объективной сущностью того героя, в уста которого вкладывались те
или иные мысли и монологи свободолюбивого содержания (как, например,
в думе «Волынский»). Несомненно, что это противоречие и вызвало заме­
чание Пушкина в письме к Жуковскому в апреле 1825 года: «Думы
Рылеева и целят, а всё не в попад» (XIII, 167). В письме к самому
Рылееву Пушкин сочувственно выделил лишь две вещи: «Петра Великого
в Острогожске» — думу, «окончательные строфы» которой он нашел чрез­
вычайно оригинальными, и «Ивана Сусанина», «первую думу, по коей
начал подозревать» в Рылееве «истинный талант» (XIII, 175).
В общем неблагоприятное отношение Пушкина к думам Рылеева ста­
нет совершенно понятным, если мы учтем, что Пушкин стремился к изжи­
ванию автобиографизма при создании образов исторических героев (в осо­
бенности же конкретных образов, действительно существовавших в истории).
Уже в первой половине 20-х годов Пушкин в своем творчестве сумел
дойти до понимания объективной закономерности в художественном вос­
произведении исторического процесса; это понимание и дало ему возмож­
ность создания «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова» — произведений,
открывших новые пути в литературе. Рылеев же тогда только вступал
в своем творчестве на эти пути. Но, тем не менее, «Думы» сыграли значи­
тельную роль: они содействовали укреплению в литературе интереса
к историческим сюжетам, а выраженные в них идеи соответствовали целям
декабристской пропаганды.
Огромное значение имело утверждение Рылеевым революционной роли
поэта-патриота. В своих стихах Рылеев развивал представление о поэте
как о передовом гражданине, миссия которого заключается в преобразова­
нии действительности. Свое понимание задач поэта Рылеев сформулиро­
вал в следующих стихах:

'

О так! нет выше ничего
Предназначения Поэта:
Святая правда — долг его;
Предмм---- полезным быть для света.
К неправде он кипит враждой,
Ярмо граждан его тревожит;
Как вольный славянин душой,
Он раболепствовать не может.
Повсюду тверд, где б ни был он —
Наперекор судьбе и Року;
Повсюду честь — ему закон,
Везде он явный враг пороку.
Греметь грозой противу зла

*

"
'


РЫЛЕЕВ

85

Он чтит святым себе законом
С спокойной важностью чела
На эшафоте и пред троном.
Ему неведом низкий страх,
На смерть с презрением взирает
И доблесть в молодых сердцах
Стихом свободным зажигает.1

Представление о поэте, как об избраннике — гражданине, учителе и
бойце, определило и специфические принципы творчества Рылеева. Он от?
казался от жанров камерной, салонной поэзии, которым он отдал дань
в период своего ученичества. Подобно Грибоедову и Кюхельбекеру, Рылеев
обратился к высокой патетической оде, к сатире, к посланию, т. е. к тем
жанрам, которые культивировали поэты XVIII века. Так, знаменитая са­
тира Рылеева «К временщику» по особенностям языка, метрической схемы
и риторического построения близка сатирам XVIII века, а ода «Видение»
по своей тематике и композиции связана с традициями классических од
Державина. Характерные особенности высокого классического стиля оче­
видны и в таких одах Рылеева, как «Гражданское мужество» и «На
смерть Байрона». Однако «классицизм» Рылеева отнюдь не был простой
реставрацией старинных поэтических жанров. Уже Радищев обновил и
обогатил старые классические традиции. Работа Радищева имела огром­
ное значение для судеб русской гражданской лирики. Вслед за Ради­
щевым гражданская лирика культивировалась группой поэтов Вольного
общества любителей словесности, наук и художеств (Пнин, Борн, Попу­
гаев, Остолопов и др.), Н. И. Гнедичем, В. Ф. Раевским, Ф. Н. Глинкой,
наконец молодым Пушкиным. В начале своей поэтической деятельности
Пушкин обращается к высокому классическому стилю и в послании
«Лицинию» и в знаменитой революционной оде «Вольность» — еще за нег
сколько лет до напечатания рылеевской сатиры «К временщику».
Самый жанр «дум», связанный с своеобразным переосмыслением
исторического прошлого, вобрал в себя также и нормы классической
поэтики. Не только в особенностях языка и композиции, но и в методах
подхода к историческому материалу — в элементах риторики и дидак­
тики — «Думы» во многом продолжали классические традиции.
На новую дорогу Рылеев выходит в поэме «Войнаровский». Учителем
Рылеева в этой его поэме был Пушкин: у него Рылеев, по его собствен­
ному признанию, учился стихотворному языку.
«Войнаровский» — поэма из исторического прошлого Украины. Герой
поэмы — племянник Мазепы и ближайший участник в его заговоре про­
тив Петра I. После смерти Мазепы Войнаровский бежал за границу, но
потом был выдан русскому правительству и сослан в Якутскую область.
Время действия поэмы — 30-е годы XVIII века. Историк Миллер, путе­
шествующий по Сибири, встречает вблизи Якутска ссыльного Войнаровского, и тот рассказывает ему о своей жизни, о Мазепе и об участии
в заговоре.
Изменника и предателя Мазепу сам Рылеев называл «великим лице­
мером, скрывающим свои злые намерения под желанием блага к родине».2
История Войнаровского в изображении Рылеева — это история благород­
ного и пылкого молодого человека, искренне поверившего Мазепе и со­
вращенного им на путь измены.
1 Из первоначальной редакции думы «Державин».
? К. Ф. Рылеев. Полное собрание сочинений, 1934, стр. 413.


86

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Рылеев наделил своего героя
тем
же свободолюбием, каким об­
H А Р О В С КIЙ
ладал он сам. Поэта прежде всего
интересовала возможность исполь­
зования избранного им сюжета
в целях борьбы с самодержавием.
Так же как в «Думах», образ ав­
тора сливается в поэме с образом
Войнаровского. В речах ВойнаровСО *i И H К H 1 Е
ского мы слышим голос трибуна
и гражданина, борющегося за
К. РЫЛЯЯ 8 Л.
«свободу человека», за его «сво­
бодные права» против «тяжелого
ига самовластья». Как романтик,
Рылеев меньше всего интересо­
вался воссозданием подлинного
Nersum xnaggmr. dolore
ehe mord««» del tempo feiiee 4
исторического смысла заговора
Nella asUeria»
Мазепы против Петра I. Рылеев
идеализировал здесь образ Мазепы
и дал его в противоречии с исто­
рической правдой. Именно это об­
стоятельство оаметил впоследствии
Пушкин, который нашел в рылеевском образе Мазепы своевольное
М О € К В Л.
искажение исторического лица.
’ Б* Тйуографщ С. Смлк»а
Критические замечания в адрес
«Войнаровского» Пушкин сделал
в предисловии к «Полтаве», замы­
сел которой сложился отчасти
«Войнаровский»
Титульный лист первого
в связи с впечатлениями от поэмы
издания поэмы (1825 г.).
Рылеева.
Пушкин критиковал и оцени­
вал «Войнаровского» с глубоко реалистических позиций. Романтическая
субъективность «Войнаровского» была неприемлема для Пушкина и
в 1825 году, в пору его переписки с Рылеевым, и позже, при создании
«Полтавы». В «Полтаве» Пушкин дал, в противовес Рылееву, исторически
правдивый образ Мазепы как изменника родины, сняв с него героический
ореол. Расхождения с Рылеевым не мешали, однако, Пушкину считать
«Войнаровского» серьезным художественным достижением поэта-дека­
бриста. «Рылеева „Войнаровский“,— писал Пушкин А. Бестужеву 12 ян­
варя 1824 года, — несравненно лучше всех его „Дум“, слог его возмужал
и становится истинно-повествовательным, чего у нас почти еще нет»
(XIII, 84—85). «С Рылеевым мирюсь — Войнаровский полон жизни»,—
писал он брату в 1824 году (XIII, 87).
Жанр романтической поэмы с агитационно-пропагандистской установ­
кой Рылеев продолжал разрабатывать и позже, уже после написания «Вой­
наровского». «Очень рад, что Войнаровский понравился тебе, — писал
Рылеев Пушкину 12 февраля 1825 года. — В этом же роде я начал Наливайку и составляю план для Хмельницкого. Последнего хочу сделать
в 6 песнях; иначе не все выскажешь» (Пушкин, XIII, 142). Работу над
новыми поэмами остановили декабрьские события. Рылеев успел опублико­
вать три отрывка из поэмы о НаЛивайке («Смерть Чигиринского ста­
росты», «Киев» и «Исповедь Наливайки») и два отрывка из новой


РЫЛЕЕВ

87

поэмы о Мазепе («Гайдамак» и «Палей»); что же касается «Богдана
Хмельницкого», то из следственных показаний Ф. Н. Глинки мы знаем,
чт0 Рылеев начал писать трагедию и «... намеревался объехать разные
места Малороссии, где действовал сей гетман, чтобы дать историческую
правдоподобность своему сочинению».1 Рукописи и черновики поэмы о Наливайке, а частью и поэмы о Мазепе сохранились в литературном архиве
Рылеева и со всей тщательностью были изучены и полностью изданы
только в советские годы. Рукописей же «Хмельницкого» и даже плана тра­
гедии до нас не дошло.
«Наливайко», «Мазепа», «Хмельницкий» — все три незавершенные
произведения Рылеева были посвящены историческому прошлому Украины
и Запорожья. Особенно далеко подвинулась вперед разработка замысла
поэмы о Наливайке. Судя по дошедшему до нас плану поэмы, Рылеев за­
думал большое историческое полотно: в плане перечислены такие эпизоды,
как «притеснения и жестокости поляков», «восстание народа», поход, сраже­
ние и т. д.
Если в «Войнаровском» монолог героя был главным организующим
элементом произведения, то в «Наливайке» центр тяжести переносился на
объективное повествование, которое ведет сам автор. Вследствие этого
сюжет поэмы стал динамичнее, а лирические партии героев получили
большую напряженность. В «Войнаровском» имеется любовная интрига
(образ юной казачки), — в «Наливайке» любовная интрига устранена
вообще.
Героем поэмы является Наливайко, поднявший знамя народного вос­
стания против польского национального гнета. Страдания народа, беззавет­
ная любовь к соотечественникам и родине вдохновляют Наливайко на
борьбу. Народное, общественное дело для Наливайки стало его личным
делом. Романтический образ Наливайки — это образ героя, который живет
жизнью народа, его чувствами, видит его глазами:
Но вековые оскорбленья
Тиранам родины прощать
И стыд обиды оставлять
Без справедливого отмщенья —
Не в силах я: один лишь раб
Так может быть и подл и слаб.
Могу ли равнодушно видеть
Порабощенных земляков? ..
Нет, нет! Мой жребий: ненавидеть
Равно тиранов и рабов.

В «Наливайке» в гораздо большей степени, чем в «Войнаровском»,
современники без труда угадывали открытый призыв к борьбе с самодер­
жавием. Слова Наливайки звучали как слова самого Рылеева. Агита­
ционно-пропагандистский смысл поэмы особенно обнажен в «Исповеди
Наливайки»:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной,—
Я это чувствую, я знаю. ..
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

1 К. Рылеев. Стихотворения. Изд. «Советский писатель», 1947, стр. XXVIII.


88

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

«Когда Рылеев писал исповедь Наливайки, — вспоминал в своих
мемуарах декабрист Н. А. Бестужев, — у него жил больной брат мой
Михаил Бестужев. Однажды он сидел в своей комнате и читал. Рылеев
работал в кабинете и оканчивал эти стихи. Дописав, он принес их брату и
прочел. Пророческий дух отрывка невольно поразил Михаила. „Знаешь
ли, — сказал он, — какое предсказание написал ты самому себе и нам
с тобою. Ты, как будто, хочешь указать на будущий свой жребий в этих
стихах“. — „Неужели гы думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем
назначении, — сказал Рылеев. — Верь мне, что каждый день убеждает
меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы
должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем
в необходимости примера для пробуждения спящих россиян“».1
Предчувствие поражения и гибели отчетливо выражено в лирической
поэзии Рылеева. Но он не боялся поражения, а на гибель он сознательно
шел, показывая пример беззаветной преданности родине и свободе.
С этими чертами личности Рылеева (нераэрывно связана и его поэ­
зия. В «Думах», в «Войнаровском» и, наконец, особенно ярко в «Наливайке» героическая тема борьбы против тирании и деспотизма сочетается
у Рылеева с мотивами возможного поражения и гибели, на что его герои
идут так же сознательно, как шел он сам.
С ноября 1825 года Рылеев стал вождем Северного тайного общества
декабристов. Ему суждено было вдохновлять и возглавлять вооруженное
восстание 14 декабря. В ходе подготовки к восстанию Рылеев развернул
кипучую деятельность; утром 14 декабря он энергично инструктировал
членов тайного общества, а затем находился в рядах восставших воинских
частей на Сенатской площади.
После поражения восстания Рылеев был арестован и заключен
в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. В тюрьме Рылеев
пробыл полгода и пережил глубокую душевную трагедию. Борьба за «сво­
боду отечества» была насильственно прервана. Поэтом овладели религи­
озно-мистические настроения. Но и в пору тяжелой моральной депрессии
Рылеев еще был полон восторженной экзальтации и его не оставляла готов­
ность умереть за свои убеждения. Он писал в своих тюремных стихах:
И плоть, и кровь преграды вам поставит.
Вас будут гнать и предавать,
Осмеивать и дерзостно бесславить,
Торжественно вас будут убивать.
Но тщетный страх не должен вас тревожить,
И страшны ль те, кто властен жизнь отнять,
Но этим зла вам причинить не сможет.
(«Князю Е. П. Оболенскому>).

Приговором Верховного уголовного суда Рылеев, вместе с ПестелемF
С. Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым и Каховским, был
осужден к смертной казни четвертованием. В официальной «Росписи госу­
дарственным преступникам» около фамилии Рылеева значилось: «Умышлял
на цареубийство; назначал к совершению оного лица; умышлял на лише­
ние свободы, на изгнание и на истребление императорской фамилии и при­
уготовлял к тому средства; усилил деятельность Северного общества;
управлял оным, приуготовлял способы к бунту; составлял планы, заставлял
сочинить Манифест о разрушении правительства; сам сочинял и распро1 Воспоминания Бестужевых, Изд. Академии Наук СССР, 1951, стр.. 7.


РЫЛЕЕВ

89

странял возмутительные песни и стихи и принимал членов; приуготовлял
главные средства к мятежу и начальствовал в оных; возбуждал к мятежу
нижних чинов чрез их начальников посредством разных обольщений, и во
время мятежа сам приходил на площадь».
Приговор к смертной казни четвертованием был заменен всем осужден­
ным повешением. 13 июля 1826 года Рылеев, в числе пяти декабристов,
«кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнений
с другими», был повешен на кронверке Петропавловской крепости.
Словно о себе самом говорил Рылеев в одной из своих дум:
И хоть падет — но будет жив
В сердцах и памяти народной,
И он, и пламенный порыв
Души прекрасной и свободной.
Славна кончина за народ!
Певцы, герою в воздаянье.
Из века в век, из рода в род
Передадут его деянье.
( 'Волынский;.).

Стихи Рылеева несколько десятилетий распространялись нелегально
в многочисленных рукописных копиях, так как после 1825 года были запре­
щены не только все сочинения Рылеева, но не дозволялось упоминать
в печати даже самое его имя.1 Заслуга по воскрешению литературного на­
следия поэта-декабриста принадлежит главным образом А. И. Герцену и
Н. П. Огареву. В лондонской «Полярной звезде» 1856 года, уже одно
название которой указывало на ее преемственность с альманахами Рылеева,
и А. Бестужева, были напечатаны неизвестные ранее тексты Рылеева.
В 1860 году Н. П. Огарев выпустил зарубежное издание «Дум»,
а в 1861 году опубликовал оды и песни Рылеева в сборнике «Русская
потаенная литература XIX столетия». В том же году в Лейпциге в первом
томе «Библиотеки русских авторов» вышло в свет издание под названием
«Полное собрание сочинений К. Ф. Рылеева», включающее в себя «Мате­
риалы для биографии К. Ф. Рылеева» (воспоминания о Рылееве Н. Бесту­
жева, кн. Оболенского и др.), «Думы», поэмы, «Стихотворения полити­
ческие», «Разные стихотворения», «Песни, написанные Рылеевым вместе
с А. Бестужевым», «Прозаические статьи» (в их числе письма Рылеева
к Пушкину) и библиографическую статью о сочинениях Рылеева. Изданию
предпослан гравированный портрет Рылеева и в качестве посвящения —
стихотворение Н. П. Огарева «Памяти Рылеева». «Я помню, — вспоминал
Герцен в 1864 году, — как, перерывая смех Грибоедова, ударял, словно
колокол на первой неделе поста, серьезный стих Рылеева и звал на бой
и гибель, как зовут на пир. . .» (XVII, 97).
В истории русского революционного движения влияние Рылеева ска­
залось с исключительной силой. Его стихотворения цитировались в рево­
люционной прессе, включались в издания нелегальных произведений. Сестра
В. И. Ленина, Анна Ильинична, рассказывает, что их отец «любил петь,
положенное на музыку студентами его времени запрещенное стихотворение
Рылеева <«Послание к А. А. Бестужеву» >:
По духу братья мы с тобой,
Мы в искупленье верим оба.

1 Первое русское легальное издание сочинений Рылеева было осуществлено
П. А. Ефремовым в 1872 году. Но и тогда ряд произведений Рылеева находился ещепод цензурным запретом.


'90

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

И будем мы питать до гроба
Вражду к бичам страны родной.
Любовью к истине святой
В тебе, я знаю, сердце бьется,
И, верю, тотчас отзовется
На неподкупный голос мой.

«Мы невольно чувствовали, — отмечала А. И. Елизарова, — что эту
«песню отец поет не так, как другие, что в нее он вкладывает всю душу,
что для него она что-то в роде „святая святых“, и очень любили, когда он
пел ее, и просили запеть, подпевая ему».’
Большое значение имела поэзия Рылеева и в истории русской литера­
туры. Гражданский пафос рылеевского творчества нашел свое продолже­
ние в поэзии Лермонтова, который был наследником Пушкина и поэтовдекабристов. Пафос рылеевского творчества нашел отклик в стихах ПолеАкаева и Огарева и, наконец, в революционной поэзии Некрасова.

1 Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г., ГИЗ, 1927. стр. 54.


ГЛАВА VII

Кюхельбекер
ицейский товарищ и друг Пушкина, участник восстания 14 де­
кабря, Кюхельбекер испытал тягчайшую участь. Арестованный
в начале 1826 года, более десяти лет он пробыл в крепостном
заключении, а затем, в течение следующего десятилетия, до конца
жизни находился в ссылке.
Тюрьма, ссылка, материальные лишения и полицейские преследования
безвременно свели Кюхельбекера в могилу. Но ничто не могло сломить его
воли к писательскому труду. Находясь в положении сначала крепостного
узника, а затем поселенца, лишенный возможности печататься, постепенно
терявший зрение до полной слепоты, Кюхельбекер до самых последних
дней не прекращал литературной деятельности. Художественное наследие
Кюхельбекера очень велико. Особенно много было написано им за годы
тюрьмы и ссылки. Все это только теперь, в наше советское время,
изучается и издается.
Кюхельбекер был основательно забыт: его имя вспоминалось только
в связи с пушкинскими эпиграммами, и едва ли не единственной его репу­
тацией была репутация чудака и сумасброда, человека с незадачливой и
печальной судьбой.
В советское время резко изменилось отношение к Кюхельбекеру.
Произошла переоценка его литературной работы, его творческих исканий.
Выяснилась выдающаяся роль Кюхельбекера в литературно-общественной
•борьбе 20-х годов.
Вильгельм Карлович Кюхельбекер родился в Петербурге 10 июня
1797 года. Детство Кюхельбекера прошло в эстляндеком поместье Авинорме. Одиннадцати лет его определили в частный пансион в лифляндском
городке Beppo, а через три года, одновременно с Пушкиным, он поступил
в только что основанный Царскосельский лицей.
Уже в Лицее обнаружились поэтические склонности Кюхельбекера и
•определились его литературные вкусы и симпатии, поражавшие других
лицеистов «странным направлением». Пылкий и самолюбивый, обладавший
большим воображением, Кюхельбекер шел вразрез с господствовавшими
в Лицее литературными традициями. В противовес господствовавшей
в Лицее «легкой поэзии», Кюхельбекер стоял за монументальную героиче­
скую поэму, что воспринималось лицеистами как смешной анахронизм;
Кюхельбекера они считали последователем «староверов» из шишковского
лагеря и поэтому преследовали его всякого рода насмешками, эпиграммами
•и пародиями.
Юный Кюхельбекер со свойственной ему экспансивностью выискивал
•в стихах Боброва и Шихматова какие-то «красоты», а в литературной
платформе «Беседы любителей русского слова» — борьбу за самобытность

А


92

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

русской литературы, совершенно не желая замечать чуждой ему реакцион­
ной идеологии «Беседы».
Отличаясь исключительным трудолюбием, Кюхельбекер в Лицее зани­
мался древними и новыми языками, прилежно изучал античные, западные и
восточные литературы. Обширная начитанность Кюхельбекера, его
энциклопедические познания поражали лицеистов. Впоследствии Пушкин,
вспоминая о лицейских годах, не без оснований называл своего друга
«живым лексиконом и вдохновенным комментарием» (XI, 273). В част­
ности, лицеисты были во многом обязаны Кюхельбекеру пробуждением
интереса к родной старине и к народному творчеству. Отечественная
война 1812 года, имевшая большое значение для идейного развития
Кюхельбекера и других лицеистов, еще более укрепляла интерес к «народ­
ности».
,
В Лицее, вместе со своими ближайшими товарищами — В. Д. Вальховским, А. А. Дельвигом и И. И. Пущиным (будущим декабристом),
Кюхельбекер посещал кружок И. Г. Бурцова, видного члена Союза благо­
денствия. О широких общественно-политических интересах Кюхельбекера
в Лицее свидетельствует его «Словарь», содержавший выписки из мно­
жества авторов по вопросам политики, философии, морали, литературы.
Центральное место в «Словаре» заняли выписки, направленные против
самодержавия и крепостного права, против аристократии, в защиту сво­
боды, общественного блага и равенства. Кроме самого Кюхельбекера,
в составлении «Словаря» участвовали и другие лицеисты.
В лицейские годы Кюхельбекер заложил основы своей энциклопедиче­
ской образованности; тогда же определилась его вольнолюбивая настроен­
ность, приведшая его в ряды декабристов; в Лицее, наконец, Кюхельбекер
познал силу дружбы, которая стала впоследствии одной из основных тем
его лирики. Несмотря на литературные разногласия, Кюхельбекер особенно
дружен был с Пушкиным и Дельвигом.
По окончании Лицея Кюхельбекер вместе с Пушкиным и Грибоедовым
был зачислен в Коллегию иностранных дел и одновременно поступил пре­
подавателем в пансион при Главном педагогическом институте.
Начав печататься еще лицеистом (с 1815 года), Кюхельбекер через
два года после выхода из Лицея вступил членом в Вольное общество
любителей российской словесности. С 1817 по 1820 год произведения
Кюхельбекера, главным образом стихотворения, появлялись в большинстве
литературных журналов того времени. Поэтическое направление, которому
следовал Кюхельбекер, отчетливо выражено им в статье «Взгляд на ны­
нешнее состояние русской словесности», напечатанной во французском
журнале «Le Conservateur Imperial» (1817, № 77), издававшемся в Пе­
тербурге. Статья тотчас же была переведена в «Вестнике Европы» (1817,
№ 17—18). Кюхельбекер пытался наметить в этой статье основные пути
развития русской литературы так, как он их понимал. Усилия Радищева,
Нарежного и Востокова создать национально-самобытную русскую литера­
ТУРУ завершились, по мнению Кюхельбекера, в творчестве Гнедича и
Жуковского. Через три года Кюхельбекер характеризовал поэзию Жуков­
ского как «творения гения, которые бы должны быть предметом народной
гордости и сладострастием душ высоких и чувствительных».1 Подобное
отношение к Жуковскому существенно отметить особенно потому, что через
несколько лет от апологии Жуковского Кюхельбекер перешел к борьбе
с ним.
1 Невский зритель, 1820, ч. I, февраль, стр. 106.


КЮХЕЛЬБЕКЕР»

93

Мечты о «вольности» и свободе, о будущей «гармонии» общественных
отношений Кюхельбекер выразил в своих «Европейских письмах», печа­
тавшихся в «Невском зрителе» и «Соревнователе просвещения» в 1820 году.
Здесь давался очерк истории Европы в фантастической форме вообра­
жаемого путешествия. В «Предуведомлении» к первым четырем письмам
шла речь о 26 столетии, а в последующих четырех письмах о 25-м. Не­
сомненно, что фантастическая оболочка «писем» возникла исключительно
с целью отвлечь внимание цензуры от их политического содержания.
К истории государств и народов Кюхельбекер подходил с позиций побор­
ника человеческого прогресса и борца за свободу. Он не идеализировал
истории, он чуждался преклонения перед «европейским веком просвещения».
Вера Кюхельбекера в «усовершенствование человечества» определяла его
оценки недавнего прошлого и давно минувших времен. «Конечно, пройдут,
может быть, еще тысячелетия, — писал Кюхельбекер, — пока не достигнет
человечество сей высшей степени человечности: но оно достигнет ее.. .»?
В этих словах отражены чаяния и перспективы будущего декабриста,
•его историческая философия, ставшая основой поэтического творчества и
литературно-критических взглядовВ 1820—1821 годах Кюхельбекер сопровождал камергера А. Д. На­
рышкина в заграничное путешествие. Ему пришлось побывать в Германии,
Италии, Южной Франции и в Париже, где он выступал с публичными
лекциями о русской словесности. На лекциях Кюхельбекер говорил о древ­
нем вольном Новгороде и читал произведения современных русских писа­
телей. Лекции вызвали недовольство посланника, и Кюхельбекеру приказано
было возвратиться в Россию.
В период путешествия Кюхельбекер наблюдал жизнь в странах За­
пада. В Париже он посещал палату депутатов и познакомился с кругом
деятелей французского либерализма во главе с Бенжаменом Констаном.
Кюхельбекер был очевидцем пьемонтского восстания, жестоко разгромлен­
ного австрийцами. В стихотворении «Ницца» отражены впечатления поэта
от подготовлявшейся борьбы революционных войск с «ненавистными
тудесками» (австрийцами, немцами).
Итогом путешествия была подготовленная к печати книга, издать
которую Кюхельбекеру так и не удалось. Отрывки из этой книги печата­
лись в «Соревнователе просвещения и благотворения», а также в «Мнемо­
зине». В книге Кюхельбекера шла речь о его заграничных впечатлениях,
знакомствах и встречах. В Германии он встречался с одним из вождей не­
мецкого романтизма Тиком и несколько раз посещал Гете в Веймаре.
Для Кюхельбекера характерно, что, беседуя с Тиком, он заметил, что
реакционный романтик Новалис «не старался быть ясным и совершенно
утонул в мистических тонкостях».2 С Гете Кюхельбекер имел три встречи
и получил от него в подарок «Maskenzug» с любезной надписью. Со своей
стороны Кюхельбекер посвятил Гете стихотворение «К Прометею».
В творчестве Гете Кюхельбекер особо выделял мятежные начала.
После высылки из Парижа Кюхельбекер попал в положение опального
поэта; за ним утвердилась репутация «отчаянного либерала». Благодаря
хлопотам А. И. Тургенева Кюхельбекеру удалось получить место при
главнокомандующем на Кавказе генерале А. П. Ермолове, имя которого
было весьма популярно среди оппозиционного офицерства и в кругах,
близких декабристским тайным организациям. «Наперсник Марса и Пал1 Соревнователь просвещения и благотворения, 1820, ч. IX, стр. 285.
2 Мнемозина. 1824, ч. II, стр. 61.


94

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

лады», «надежда сограждан», «России верный сын» — так характеризовал
Ермолова Рылеев в стихах, ему посвященных. В аналогичных тонах рисо­
вал Ермолова и Кюхельбекер, также посвятивший ему стихотворение.
В 1821 году Кюхельбекер приехал в Тифлис, но уже в мае 1822 года
должен был оставить службу вследствие ссоры и дуэли с одним из чинов­
ников и конфликта с Ермоловым. Возвратившись в Россию, Кюхельбекер
гостил некоторое время в имении сестры, в Смоленской губернии, затем
с середины 1823 года жил в Москве и, наконец, с апреля 1825 года пере­
селился в Петербург.
Решающим и поворотным пунктом в творческой биографии Кюхельбе­
кера была его встреча на Кавказе с Грибоедовым, вскоре перешедшая
в горячую дружбу. С помощью Грибоедова Кюхельбекер пришел к осозна­
нию роли и назначения поэта как пророка свободы, воинствующего борца.
Под влиянием Грибоедова Кюхельбекер критически переоценил сентимен­
тально-элегическое направление русской поэзии и пересмотрел свое отно­
шение к Жуковскому. Из подражателя и ученика Жуковского Кюхельбекер
стал в оппозицию к возглавляемому им течению. В основе творческих иска­
ний Грибоедова и Кюхельбекера лежало стремление создать патриотиче­
скую национально-самобытную русскую поэзию. Они боролись против
мелочных интересов в поэзии, за ее гражданское содержание, за ее поли­
тическую направленность. В связи с этими задачами у Кюхельбекера и сло­
жилось убеждение в необходимости восстановить жанр гражданской оды
и заменить ею господствовавшие в 20-е годы сентиментальные элегии.
Гражданская лирика Кюхельбекера и пошла по пути одических традиций.
Он писал оды в честь восставшей Греции, одой откликнулся он на смерть
Байрона, в форме од выражались и его послания, например Ермолову
Грибоедову.
Глагол господень был ко мне
За цепью гор на Курском бреге.1
«Ты дни влачишь в ленивом сне,
В мертвящей душу, вялой неге!
На то ль тебе я пламень дал
И силу воздвигать народы?
Восстань, певец, пророк свободы!
Вспрянь, возвести, что я ветцал! ..»

И се вам знаменье спасенья,
Народы! близок, близок час!
Сам Саваоф стоит за вас!
Восходит солнце обновленья!..
("Пророчество» ).

Так в библейских образах воспевал Кюхельбекер греческое восстание
1821 года. Или вот отрывок из другого его стихотворения, тоже посвящен­
ного восставшей Греции:
Века шагают к славной цели —
Я вижу их, — они идут! —
Уставы власти устарели:
Проснулись, смотрят и встают
Доселе спавшие народы,
О радость! грянул час, веселый час свободы!
("Греческая песнь».).

Представление о поэте как о трибуне и пророке свободы вело Кюхель­
бекера не только к восстановлению высокой гражданской оды, но и
1 Т. е. на берегу Куры. — Ред,


КЮХЕЛЬБЕКЕР

95.

Под влиянием Грибоедова Кюхельбекердолго работал над трагедией «Аргивяне» (1822—1824). Как и многие
гражданские стихи Кюхельбекера, его трагедия не могла быть опублико­
вана по цензурным условиям.1
Греческие образы, весь античный материал трагедии являлись для
Кюхельбекера только условными формами. Трагедия была глубоко совре­
менна и революционна по содержанию. Центральные перипетии ее фабулы,,
взятой Кюхельбекером из греческой истории (Плутарх, Корнелий Непот и
Диодор), состояли в борьбе двух братьев — тирана и республиканца.
В первой редакции «Аргивян» на переднем плане был сам тиран, за­
дача устранения которого рассматривалась как личный героический акт;
большое место в первой редакции занимала также любовная интрига. Во
второй редакции (не разработанной Кюхельбекером до конца) любовная
интрига ослаблена, центр тяжести перенесен на развитие «гражданского
политического состава» трагедии и главное место уделяется уже не самому
тирану, а героям, борющимся против него, их сложным отношениям,,
а также настроениям войска, которое восстает против тирана под руковод­
ством заговорщиков. Во второй редакции значительную часть трагедии*
заняли массовые сцены, сцены народного движения.
В 1824—1825 годах Кюхельбекер совместно с В. Ф. Одоевским изда­
вал литературный альманах «Мнемозина», во второй части которого была,
напечатана его программная статья «О направлении нашей поэзии, особенно
лирической, в последнее десятилетие». С большой резкостью восставая
против господствовавшего элегического направления в русской поэзии
(«Все мы взапуски тоскуем о своей погибшей молодости; до бесконечности
жуем и пережевываем эту тоску»), Кюхельбекер призывал к воскрешениюоды и возвращению к исконной самобытности и свободе русского языка.
«Будем благодарны Жуковскому, — писал Кюхельбекер, — что он освободил
нас из-под ига французской словесности и от управления нами по законам
Лагарпова Лицея и Баттеева Курса; но не позволим ни ему, ни кому дру­
гому, если бы он владел и вдесятеро большим перед ним дарованием,
наложить на нас оковы немецкого или английского владычества! — Всего
лучше иметь поэзию народную».2 Кюхельбекер выступал против иноземного^
подражательного романтизма, связывая вопрос об «истинном романтизме»
с вопросом о народности. В этом смысле важным пунктом в его статье
было противопоставление «недозрелого Шиллера» «великому Гете» и
«однообразного Байрона» «огромному Шекспиру».
Статья Кюхельбекера явилась литературным событием и вызвалаоживленную полемику. Весьма заинтересован был статьей и Пушкин, кото­
рый соглашался с Кюхельбекером в его критике элегического направления,
в его борьбе против узости и мелочности лирической поэзии 20-х годов.
Но в вопросе о воскрешении оды Пушкин решительно и резко расходился
со своим другом. «Ода, не говоря уже об элегии, стоит на низших степенях,
поэм, — писал Пушкин, — трагедия, комедия, сатира все более ее требуют
творчества.. ., воображения — гениального знания природы.. . Ода исклю­
чает постоянный труд, без коего нет истинно великого» (XI, 42).
Цитированные выше стихи Кюхельбекера о греческом восстании
(«Глагол господень был ко мне») были осуждены Пушкиным за «мысль,
воспевать Грецию, великолепную, классическую, поэтическую Грецию,
к жанру героической трагедии.

1 Пролог «Аргивян» был напечатан в «Мнемозине», 1824. ч. II; отдельные хоры —
в «Соревнователе просвещения и благотворения», 1825, ч. VI и VII.
2 Мнемозина, 1824, ч. II, стр. 36, 40.


96

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Грецию, где все дышит ми­
фологией и героизмом — сла­
вяно-русскими стихами, цели­
ком взятыми из Иеремия»
(XIII, 45). Пушкин безого­
ворочно осуждал и другие
одические опыты Кюхельбе­
кера, в частности его посла­
ние к Грибоедову, высмеивая
особенно выражение «резво­
скачущая кровь».
В своей «Оде графу Хво­
стову» (1825) Пушкин, па­
родируя отчасти и оду Кю­
хельбекера на смерть Бай*
рона, ввел «резвоскачущую
кровь» со ссылкой на автора.
Спустя несколько лет,
уже в крепостном заключе­
нии, Кюхельбекер, вспоминая
о своих принципиальных рас­
хождениях с Пушкиным, за­
писал в дневнике: «... мы,
кажется, шли с 1820 года
совершенно различными до­
рогами, он всегда выдавал
себя (искренно ли или нет —
это иное дело!) за привер­
женца школы так называе­
мых очистителей языка, — а
«Мнемозина». Фронтиспис журнала.
я вот уже 12 лет служу
в дружине славян под знаменем Шишкова, Катенина, Грибоедова, Шихматова» (запись от 17 января 1833 года).1 В наброске неизданной статьи
1824 года Кюхельбекер говорил еще точнее, что среди последователей
Карамзина, равно как и среди «славян», были свои «классики» и свои
«романтики». К числу «славян-романтиков» он причислял Катенина,
Грибоедова, Шаховского и самого себя. Но литературное направление
Кюхельбекера, которое он сам ошибочно склонен был отчасти возводить
к традициям «Беседы любителей русского слова», в действительности
было принципиально отлично от теории Шишкова и его единомышлен­
ников. Ни Грибоедов, ни Кюхельбекер, конечно, ничего общего не имели
с политической основой шишковских реакционных теорий. Их учение
о романтизме и народности было связано с передовыми идеями этого
периода, с проповедью национальной самобытности и борьбой против
некритического подражания иноземным литературным источникам.
Соратником Кюхельбекера по «Мнемозине», его соредактором являлся
В. Ф. Одоевский, председатель Московского общества любомудрия.2
Вероятно, Кюхельбекер был идейно связан также с другими «любомудрами»
и, быть может, даже был членом их общества. Характерно, что в после1 В. К. Кюхельбекер. Дневник. 1929, стр. 88.
2 Об этом Обществе см. ниже главу «Веневитинов и поэты-любомудры».


в. к. кюхельбекер. •

Гравюра И. Матюшина.


КЮХЕЛЬБЕКЕР

97

декабрьский период поэты-любомудры в некоторых своих положениях от­
правлялись от взглядов Кюхельбекера, продолжив вслед за ним одическую
гоадицию, но использовав ее уже в другом направлении, уводящем от
общественных и политических проблем.
Тема высокого призвания поэта была разработана Кюхельбекером
в драматической шутке «Шекспировы духи» (1825). Эта вещь была поле­
мически направлена против «греческого баснословия», против увлечения
классическими традициями и образами античной поэтики. Взамен греческой
мифологии Кюхельбекер предлагал новую, «романтическую мифологию»,
оправдывая ее тем, что «мир поэзии не есть мир существенный», что
«поэту даны во власть одни призраки». «Шутка» Кюхельбекера была
снабжена теоретическим предисловием, в котором поэт развивал свой
взгляд на природу «романтической мифологии». Героем «Шутки» являлся
поэт, мечтавший увидеть наяву шекспировых духов. Он почел для себя за
унижение написать стихи к именинам по просьбе сестры. Но он рассказал
сестре о Шекспире и о его духах. Сестра решила вылечить поэта от его
мечтательности, послав к нему своих племянниц наряженными в одежды
соответствующих персонажей Шекспира. «Духи» приказали поэту написать
к именинам стихи, и только тогда, когда стихи были готовы, поэт узнал
о проделке сестры. Кюхельбекер оправдывал своего героя, исходя из
того, что «поэту даны во власть одни призраки» и что его мечтатель
«есть увеличенное в зеркале фантазии изображение действительного меч­
тателя».
К «Шекспировым духам» с решительным осуждением отнесся Пуш­
кин: «.. . ты сознаешься, что характер поэта не правдоподобен, — писал
он Кюхельбекеру, — сознание похвальное, но надобно бы сию неправдо­
подобность оправдать, извинить в самой комедии, а не в предисловии.
Поэт мог бы сам совеститься, стыдиться своего суеверия: отселе новые,
комические черты» (письмо от начала декабря 1825 года; XIII, 247—248).
Пушкин судил Кюхельбекера, исходя из реалистических принципов
психологического правдоподобия характера, чего был совершению лишен
романтический герой «Шекспировых духов».
Однако, несмотря на принципиальные расхождения с Кюхельбекером
по ряду важнейших вопросов развития русской литературы, Пушкин не
мог не уважать его отношения к поэзии как «святым таинствам высокого
искусства». Отсюда и знаменитая строфа Пушкина, посвященная Кюхель­
бекеру в стихотворении «19 октября» (1825):
Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты.. .
Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

С апреля 1825 года, переселившись в Петербург, Кюхельбекер сбли­
зился с Рылеевым и в дружбе с ним углубил свои политические взгляды.
В конце ноября 1825 года он был принят Рылеевым в Северное тайное
общество.
В показаниях следственной комиссии, характеризуя свои политические
убеждения, Кюхельбекер, между прочим, писал: «. .. взирая на блистатель­
ные качества, которыми бог одарил народ русский, народ первый в свете
по славе и могуществу своему, по своему звучному, богатому, мощному
7

Ист. русской лит., VI


98

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

языку (и это для писателя не последнее), коему в Европе нет подобного,
наконец по радушию, мягкосердию, остроумию и непамятозлобию, ему пе­
ред всеми свойственному, я душою скорбел, что все это подавляется, все
это вянет и, быть может, опадет, не принесши никакого плода в нрав­
ственном мире!».1 Это признание как нельзя более характерно для лите­
ратора-декабриста, борца за национальную самобытность русской лите­
ратуры.
14 декабря Кюхельбекер вместе с Рылеевым и другими декабристами
с оружием в руках находился на Сенатской площади. Он стрелял (правда,
безрезультатно) в великого князя Михаила Павловича, стрелял (так же
безрезультатно) в генерала Воинова и «рассеянных выстрелами мятежников
старался поставить в строй». В ночь на 15 декабря Кюхельбекеру удалось
бежать из Петербурга; он был схвачен только 19 января 1826 года
в Варшаве при попытке перейти границу. Приговор к смертной казни был
заменен Кюхельбекеру каторжными работами сроком на 20 лет. Этот срок
был снижен до 15 лет, а каторга заменена заключением в крепость. Про­
ведя немногим более десяти лет в одиночном заключении в Петропавлов­
ской, Шлиссельбургской, Динабургской, Ревельской и Свеаборгской кре­
постях, Кюхельбекер был досрочно освобожден в декабре 1835 года и от­
правлен на поселение в город Баргузин Забайкальской области.
В 1844 году, после долгих ходатайств, его перевели в Западную Сибирь,
в ТоболЬскую губернию. Перенесенные испытания и нужда привели
Кюхельбекера к туберкулезу, от которого он и скончался, незадолго до
смерти ослепнув.
Отрезанный от внешнего мира, в одиночном заключении, а затем
в ссылке, Кюхельбекер неустанно продолжал литературные занятия. Он
регулярно вел дневник, записывая свои отзывы о прочитанных книгах,
свои теоретико-литературные и критические суждения. Он писал лирические
стихи и поэмы, создавал эпические и драматические произведения, наконец
занимался переводческой деятельностью. Из всего огромного количества
написанного Кюхельбекером после 1825 года благодаря посредничеству
друзей удалось напечатать несколько стихотворений анонимно и под псевдо­
нимом В. Гарпенко, издать анонимно «Ижорского» (1835) и «Русский Дека­
мерон 1831 г.» (1836), да выпустить фарс «Нашла коса на камень».
Крепостной узник, а затем поселенец, Кюхельбекер был лишен права печа­
таться, и, несмотря на отчаянные усилия, ему так и не удалось связаться
с литературой и журналистикой 30—40-х годов. Он оказался навсегда
оторванным от живой современности.
Находясь в крепости, Кюхельбекер перечитывал журналы 10—20-х го­
дов; о новых именах в русской литературе, о литературных событиях
30—40-х годов он и впоследствии, находясь на поселении, узнавал с за­
позданием, по случайно доходившим до него книгам. Неослабевавшую
остроту литературных интересов Кюхельбекера, его критическую проница­
тельность характеризует целый ряд фактов. Так, прочитав отрицательную
рецензию на «Арабески» Гоголя в «Библиотеке для чтения», Кюхельбекер
уже догадывался о подлинном значении Гоголя. «Из выписок Сенковского,
который его <Гоголя> впрочем ругает, — писал Кюхельбекер Пушкину
3 августа 1836 года из Баргузина, — вижу, что он <Гоголь> должен быть
человек с истинным дарованием. Пришли мне его комедию» (очевидно,
«Ревизор») (Пушкин, XVI, 148). Познакомившись со статьей Белинского

’ Восстание декабристов, т. II, 1926, стр. 166.


КЮХЕЛЬБЕКЕР

9g

с «Герое нашего времени» Лермонтова, Кюхельбекер записывает в своем
дневнике: «... я, судя уже и по рецензии, принужден поставить Лермон­
това выше Марлинского и Сенковского, а это люди, право — недюжинные.
Итак, матушка Россия, — поздравляю тебя с человеком!» (запись от
5 февраля 1841 года).
Художественное творчество Кюхельбекера 30—40-х годов было сосре­
доточено главным образом в области эпоса и драмы. Проблемы, которые
он ставил перед собой, для русской литературы были уже запоздавшими
проблемами. Они могли волновать только поэта-декабриста, деятеля эпохи
20-х годов.
Первым произведением Кюхельбекера, созданным в крепости, была
монументальная поэма «Давид», оконченная в конце 1829 года и отразив­
шая на себе большое влияние Грибоедова. Поэма содержала около восьми
тысяч строк. Библейские образы поэмы были формой выражения авто­
биографических тем крепостного узника: преобладающее значение имела
тема изгнания; после получения известия о гибели Грибоедова Кюхель­
бекером был написан «Плач Давида над Саулом и Ионафаном».
Многословие и растянутость — характерные недостатки многих произ­
ведений Кюхельбекера — отличают и эту поэму (полностью не изданную
до сих пор). Однако некоторые части поэмы отличаются значительными
художественными достоинствами (преимущественно лирические отступ­
ления).
Другим большим произведением Кюхельбекера была поэма о возвра­
щении евреев из изгнания — «Зоровавель», написанная в 1831 году
в связи с надеждами на возвращение декабристов. К этой поэме Кюхель­
бекер присоединил теоретико-литературный комментарий под названием
«Русский Декамерон».
В связи с углубленным интересом к народности Кюхельбекер, на­
сколько это возможно было в крепости, изучает русское народное твор­
чество и древнерусскую историю. В результате этой работы в 1832 году
он пишет поэму «Юрий и Ксения», первоначально озаглавленную «Отрочий монастырь». К 1833 году относится посвященная Пушкину поэма
в «пяти разговорах» — «Сирота». Поэма построена в форме рассказа
ссыльного старика-декабриста о своем детстве.
В 1834 году Пушкин прислал Кюхельбекеру несколько исторических
книг, преимущественно о «смутном времени». Чтение этих книг привело
Кюхельбекера к написанию в том же году исторической трагедии в пяти
действиях — «Прокофий Ляпунов» (трагедия эта была напечатана лишь
в 1938 году).
Как и «Аргивяне», «Прокофий Ляпунов» написан белым ямбом; загла­
вие трагедии дано по имени ее главного героя, вождя народного ополчения.
Образ Прокофия Ляпунова, погибшего в борьбе с изменниками и преда­
телями, представлен не только как образ патриота, но и как образ защит­
ника демократии, пекущегося об интересах простых людей, земледельцев.
Ляпунову и его сторонникам противопоставлены в трагедии польские
интервенты, соединившиеся с изменниками. Главная интрига трагедии за­
ключается в том, что враги Ляпунова написали подложную грамоту, призы­
вавшую к избиению казаков, и пустили эту грамоту якобы от имени Ляпу­
нова. Явившись в казачий стан для разоблачения, Ляпунов был убит.
В трагедии ярко выражена обреченность Ляпунова, предчувствие им своего
конца. Сам автор осознавал это как недостаток и, говоря о трагедии, отме­
чал, что ее герой, собственно, не может называться героем, «ибо мало дви­
жется, мало изменяет события; он лицо более страдательное». К недостат7*


100

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Кам трагедии относится также идеализированный образ поляка Гонсевского, который является к Ляпунову и предупреждает его о грозящей ему
опасности. Образ Гонсевского наделен рыцарскими чертами и представлен
как образ «благородного врага». Сцена с Гонсевским внесла в трагедию
ненужный театральный эффект, вступив в противоречие с другими сценами.
Несмотря на слабые стороны трагедии, на ряд ее недостатков, по своей
основной мысли она была прогрессивна. Самая обреченность главного
героя (в этом отношении Прокофий Ляпунов близок Наливайке из поэмы
Рылеева) во многом была связана с чувствами самого Кюхельбекера,
участника разгромленного движения декабристов.
В 1835 году Кюхельбекер работал над двумя произведениями: над
поэмой «Семь спящих отроков» (сюжет — из истории гонений на христиан
времен Диоклетиана) и над философской поэмой «Агасвер» («Вечный
жид»). Последняя поэма была задумана Кюхельбекером как философ­
ское и сатирическое обозрение всей мировой истории. Было написано
восемь больших отрывков, причем часть из них обрабатывалась уже
в 1840—1842 годах, а заключительный отрывок был написан в год смерти
Кюхельбекера. В авторском предисловии отмечалось, что «... отрывки
поэмы „Агасвер“ собственно не иное что, как разрозненные звенья беско­
нечной цепи, которую можно протянуть через всю область истории Рим­
ской империи, средних веков и новых до наших дней. Это собственно не
поэма, а план, рама и вместе образчик для поэмы всемирной. . . Агасвер
путешествует из века в век, как Байронов Чайльд Гарольд из одного госу­
дарства в другое».1 Эпические картины в «Агасвере» чередовались с лири­
ческими отступлениями, насыщенными гражданским пафосом, который
сочетался, однако, с безысходным историческим пессимизмом. Пессимисти­
ческие ноты особенно сильны в заключительном отрывке, который по неко­
торым мотивам близок «Последней смерти» Баратынского.
Самыми большими произведениями Кюхельбекера, написанными за
период тюрьмы и ссылки, были «Ижорский» и «Иван — купецкий сын».
Трагедия-мистерия «Ижорский» состояла из трех частей; две первые части,
писавшиеся с 1829 по 1833 год, удалось издать в 1835 году благодаря хло­
потам Пушкина. Третья часть, написанная в 1840—1841 годах, оставалась
неизданной до 1939 года. В письме к Жуковскому от 11 июня 1846 года
Кюхельбекер, прося его о переиздании трагедии, указывал, что произведе­
ние «будет иметь полный смысл» только с третьей частью, «без коей оно
чудовищно».2
По замыслу автора «Ижорский» должен был явиться «русским Фау­
стом». В этом произведении у Кюхельбекера сплелись сложные идейные
влияния. Трагедия-мистерия Кюхельбекера была озаглавлена по имени
центрального ее персонажа, разочарованного героя, искателя смысла жизни,
за душу которого борются небесные и демонические силы. Романтическая
сказочная мифология представлена в «Ижорском» в руссифицированной
окраске. «Чудища», сопровождающие героя, названы Кикиморой, которая
выступает в роли Мефистофеля, Шишиморой, Букой и т. д. «Бука в виде
обезьяны на престоле, в порфире и с пуком розог» дала повод Катенину
усмотреть вызывающий намек на Николая I. Вторая часть «Ижорского»
кончалась катастрофой героя, и только слова доброго духа предсказывали
его грядущее спасение. В третьей части трагедии, в связи с которой все
произведение, по словам самого Кюхельбекера, получало «свое истинное
1 Русская старина, 1878, март, стр. 405.
2 Русский архив, 1872, № 5, стб. 1004—1008.


КЮХЕЛЬБЕКЕР

101

религиозно-нравственное значение», выведены исторические лица греческого
восстания, а сам Ижорский кончает жизнь в Греции. Существует пред­
положение, что на окончание «Ижорского» натолкнул Кюхельбекера
Лермонтов, роман которого «Герой нашего времени» был оценен Кюхель­
бекером как гениальный. Однако по первоначальному замыслу и по осо­
бенностям разработки двух первых своих частей «Ижорский» стоял в тес­
нейшей связи с романтическим направлением 20-х годов. Эти две части
трагедии, изданные в 1835 году, произвели впечатление анахронизма.
Резко неодобрительно отнесся к «Ижорскому» Белинский, не знавший,
конечно, как и другие современники, третьей части трагедии. Белинский,
возможно, не знал также и имени ее автора.
По темам и некоторым персонажам с «Ижорским» связана романти­
ческая сказочная драма Кюхельбекера «Иван — купецкий сын», начатая
в 1832 году и писавшаяся свыше десяти лет. В этой драме Кюхельбекер
бичевал торгашество и приобретательство. Действующим лицом здесь выво­
дился «трус, скряга и мерзавец». Один из эпизодов драмы был посвящен
английскому дипломату, графу Эльджину, нагло разграбившему Афины и
Парфенон и за громадные суммы продавшему в 1816 году награбленные
ценности британскому парламенту. Эпизод об Эльджине в «Иване — купец­
ком сыне» восходит, очевидно, к Байрону, заклеймившему Эльджина
в «Проклятии Минервы» и в «Чайльд-Гарольде».
Последний драматургический замысел Кюхельбекера «Архилох» — авто­
биографическая поэма о судьбе гражданина и поэта. К «Архилоху», за­
думанному еще в 1833 году по образцу «Аристофана» Шаховского, Кюхель­
бекер много раз возвращался, но поэмы не закончил.
Творческая энергия Кюхельбекера в тюрьме и ссылке была неис­
сякаема. Он ставил себе поистине колоссальные задачи. Наряду с ориги­
нальным творчеством, начиная с 1828 года, он взялся за перевод Шекспира.
На протяжении шести-семи лет он перевел «Макбета», «Генриха IV»,
«Ричарда II», «Ричарда III», начал переводить «Венецианского купца».
В 1832 году им была написана обширная теоретико-литературная статья
«Рассуждение о восьми исторических драмах Шекспира и, в особенности,
о Ричарде III». Из прозаических вещей Кюхельбекера следует отметить его
роман «Последний Колонна», или «Итальянец», начатый в 1832 году
(роман напечатан лишь в 1938 году).
Основными темами лирики Кюхельбекера в период тюрьмы и ссылки
являются темы дружбы и высокого назначения поэта. В своих стихах
Кюхельбекер вспоминал о Грибоедове, о Пушкине, о Рылееве. Религиозные
и пессимистические мотивы сплетались у Кюхельбекера с ярким про­
тестом, характеризующим представителя разбитого, но не уничтоженного
революционного движения. В стихотворении «Тень Рылеева», написанном
в Шлиссельбургской крепости, поэт вложил в уста своему погибшему другу
такие слова:
«Блажен и славен мой удел:
Свободу русскому народу
Могучим гласом я воспел,
Воспел, и умер за свободу!
Счастливец, я запечатлел
Любовь к земле родимой кровью —
И ты, я знаю, пламенел
К отчизне чистою любовью.
Грядущее твоим очам
Разоблачу я в утешенье —
Поверь, не жертвовал ты снам:
Надеждам будет исполненье!».


102

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Революционно-романтические мечты о далеком будущем, когда «на­
деждам будет исполненье», иногда сменялись у Кюхельбекера пессимисти­
ческими, скорбными нотами. В стихотворении «19 октября» (1838)
Кюхельбекер, вспоминая об ушедших друзьях, с потрясающей лирической
силой говорил и о самом себе:
А я один средь чуждых мне людей,
Стою в ночи, беспомощный и хилый,
Над страшной всех надежд моих могилой,
Над мрачным гробом всех моих друзей.
В тот гроб бездонный, молнией сраженный,
Последний пал родимый мне поэт...
И вот опять Лицея день священный;
Но уж и Пушкина меж вами нет.
Не принесет он новых песней вам,—
И с них не затрепещут перси ваши,
Не выпьет с вами он заздравной чаши:
Он воспарил к заоблачным друзьям —
Он ныне с нашим Дельвигом пирует,
Он ныне с Грибоедовым моим:
По них, по них душа моя тоскует;
Я жадно руки простираю к ним.

Тема участи поэтов, являвшаяся лирической темой Кюхельбекера еще
в 20-е годы (ср. стихотворение «Участь поэтов», 1823), заново была осо­
знана им в период тюрьмы и ссылки. Гибель друзей — Рылеева, Гри­
боедова, Пушкина — он ставил в непосредственную связь с теми пресле­
дованиями и испытаниями, которые пережил сам:
Горька судьба поэтов всех племен;
Тяжеле всех судьба казнит Россию —

писал Кюхельбекер в 1845 году, — за год до своей смерти. Гибель русских
поэтов он осознавал как преступление самодержавия: оно убило Рылеева,
оно свело в могилу Грибоедова и Пушкина:
Для славы и Рылеев был рожден;
Но юноша в свободу был влюблен. ..
Стянула петля дерзостную выю.
Не он один; другие вслед ему,
Прекрасной обольщенные мечтою, —
Пожалися годиной роковою.. .
(«Участь русских поэтов»).

Но никакие, самые тяжкие испытания не могли уничтожить в созна­
нии Кюхельбекера веры в конечное торжество дела свободы, которому он,
вместе со всеми лучшими людьми своей эпохи, отдал жизнь и дарование.


ГЛАВА VIII

Поэты-декабристы в тюрьме и на каторге.
А. И. Одоевский
ольшинство декабристов было приговорено к каторге или к посе­
лению в Сибирь. Революционные надежды потерпели крушение,
но и в неволе, в «черные годины» заточения декабристы сохра­
нили уверенность в правоте своего дела. Они были разбиты, но
не уничтожены. Несмотря на поражение, они сознавали себя участни­
ками движения, которое было необходимо для страны, для народа.
В кандалах и за тюремными затворами декабристы оставались борцами
за «вольность».
Осужденные на каторжные работы, декабристы должны были быть
разосланы в одиночку по разным местностям Сибири. Однако, из-за боязни
бунта и чтобы иметь лучший надзор за ними, Николай I приказал «всех
соединить вместе». Вследствие этого группа бывших членов всех трех
декабристских организаций (Северного и Южного обществ, а также
Общества соединенных славян) была размещена в Читинском остроге.
Отсюда в сентябре 1830 года декабристы двумя партиями были переведены
в специально построенный для них Петровский завод, в 630 верстах к югу
от Читы. В читинском и петровско-заводском казематах находились братья
Михаил и Николай Бестужевы, А. И. Одоевский, Ф. Ф. Вадковский,
Н. И. Лорер, А. П. Барятинский, П. С. и H. С. Бобрищевы-Пушкины
и многие другие. К этой основной группе декабристов не были присоеди­
нены В. К. Кюхельбекер, В. Ф. Раевский, Г. С. Батеньков, А. А. Бестужев.
В. Ф. Раевский после пятилетнего крепостного заключения был сослан
в Сибирь и поселен в селе Олонках Индийской волости, около Иркутска.
В своих стихах 30—40-х годов Раевский продолжал быть все тем же поэ­
том-воином, каким являлся и прежде. Он верил в правоту своего дела, он
призывал к любви к людям, звал к «подвигам святым». Пафос обществен­
ного служения попрежнему оставался неизменным пафосом поэзии Раев­
ского. Раевский до конца своих дней сохранил облик гражданина и бойца,
отдавшего жизнь за «общественное благо».1
Товарищ Раевского по школе, Г. С. Батеньков, томившийся двадцать
лет в одиночном заключении и затем сосланный в Томск, написал в Свартгольмской крепости в 1826—1827 годах большую лирическую поэму «Оди­
чалый». В трагическом пафосе этой поэмы отразилась глубокая душевная
драма заживо погребенного крепостного узника. Пессимистические мотивы,
вообще свойственные поэзии декабристской тюрьмы и каторги, в «Одича­
лом» выразились с особой силой и резкостью.

Б

1 Подробнее о В. Ф. Раевском см. выше, в главе V.


104

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Далеко от друзей и братьев находился и соратник Рылеева Александр
Бестужев (Марлинский). Приговоренный к каторжным работам на два­
дцать лет (срок был сокращен до пятнадцати лет), после заключения в кре­
пости «Форт слава» в Финляндии Бестужев был отправлен на поселение
в Якутск. Через полтора года его перевели рядовым на Кавказ, где он про­
вел около восьми лет и погиб в схватке с горцами. Прозаик и критик по
основному направлению своих литературных интересов, Бестужев писал и
стихи. Осталась незаконченной романтическая поэма Бестужева «Андрей
Переяславский», которую он сам называл «разбросанным сочинением» и
которая создавалась в пору его заключения в крепости. В лирике Бесту­
жева 30-х годов, в таких его стихотворениях, как «Сон», «Часы» и др.,
отразилась его личная судьба — судьба декабриста.
По сравнению с Кюхельбекером, Раевским, Батеньковым и А. Бесту­
жевым в особом положении находились узники Читинского острога. Не­
смотря на всю тяжесть каторжного режима, совместное пребывание дека­
бристов в одной тюрьме объединило и идейно сплотило их. К некоторым
из заключенных приехали их жены, бросившие ради мужей-декабристов
свет и обеспеченную жизнь. Как в Чите, так и на Петровском заводе
заключенные декабристы выписывали книги и периодические издания,
русские и иностранные; узники не только занимались ремеслами, но
и устраивали для себя концерты, музыкальные и литературные вечера,
а также научные чтения. Так, например, Никита Муравьев и Н. П. Репин
читали лекции по военным наукам, Е. П. Оболенский — по философии,
А. И. Одоевский прочел цикл лекций по русской литературе, М. М. Спиридов — по истории средних веков, П. А. Муханов — по русской истории,
Ф. Б. Вольф — по физике, химии и анатомии, Ф. Ф. Вадковский — по
астрономии и т. д. Образовалась своеобразная «каторжная академия»
декабристов, о которой они с большой теплотой вспоминали впоследствии
в своих мемуарах. «Каземат нас соединил вместе, дал нам опору друг
в друге. . ., — писал декабрист Михаил Бестужев, — <он> дал нам мате­
риальные средства к существованию и доставил моральную пищу для
духовной нашей жизни. Каземат дал нам политическое существование за
пределами политической смерти».1
О политических настроениях декабристов на каторге лучше всего сви­
детельствует то, как они встретили известие об июльской революции
1830 года во Франции. События в Париже, отречение короля — все это
возбудило у декабристов радостные настроения. О революции они узнали
на пути из Читинской тюрьмы в Петровский завод. Н. В. Басаргин в своих
записках рассказывает, что «это сильно взволновало юные умы наши, и мы
с восторгом перечитывали все то, что описывалось о баррикадах и трех­
дневном народном восстании. Вечером все мы собрались вместе, достали
где-то бутылки две-три шипучего и выпили по бокалу за июльскую рево­
люцию и пропели хором марсельезу. Веселые, с надеждою на лучшую
будущность Европы, входили мы в Петровское».2
День 14 декабря узники Петровского острога считали «торжественным,
святым» днем и всегда отмечали его специальным обедом. За обедом пелись
русские песни, читались стихи и все присутствующие были в приподнятом
настроении. 14 декабря 1830 года Михаил Бестужев написал замеча­
тельную песню на голос русской песни «Уж как пал туман на сине море».

1 Воспоминания Бестужевых, 1951, стр. 146.
2 Записки Н. В. Басаргина. Пгр., 1917, стр. 134—135.


А. И. Одоевский.

Гравюра на стали по рисунку Н. А. Бестужева (1830—1832 гт.).


ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ В ТЮРЬМЕ И НА КАТОРГЕ. А. И. ОДОЕВСКИЙ

105^

А. И. Одоевский.
Рисунок неизвестного художника (1838—1839 гг.).

Песня эта была посвящена восстанию Черниговского полка во главе?
с С. И. Муравьевым-Апостолом:
Что ни ветр шумит во сыром бору,
Муравьев идет на кровавый пир.. .
С ним черниговцы идут грудью стать,
Сложить голову за Россию мать!

Песня заканчивалась обращением к коню, просьбой, чтобы он скакал
в Киев к товарищам и брату:
Отнеси ты к ним мой последний вздох
И скажи: «Цепей я нести не мог...
Пережить нельзя мысли горестной.
Что не мог купить кровью вольности!».

Михаил Бестужев вспоминал, что пребывание в Чите было «самой цве­
тущей эпохой стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров». Из поэтовдекабристов в числе заключенных были П. С. Бобрищев-Пушкин, писавший
басни нравоучительного и гражданского содержания, В. Л. Давыдов, автор
шутливых стихов и эпиграмм, А. П. Барятинский и др. Но «главным
поэтом» декабристской каторги, по выражению Н. И. Лорера, был Алек­
сандр Иванович Одоевский (1802—1839).
Почти все поэтическое наследие Одоевского относится к периоду кре­
постного заключения, пребывания на каторге и в ссылке. Большая часть
стихотворений (и притом лучших) была создана Одоевским в Чите и на
Петровском заводе. Поэт сам редко записывал свои стихи; чаще всего он
импровизировал их перед друзьями и товарищами по каторге. При жизни
Одоевского анонимно было напечатано всего одиннадцать его стихотворений
(в «Литературной газете» и «Северных цветах» за 1830—1831 годы),


106

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

вероятно, без его ведома.1 Лучшие стихотворения Одоевского дошли до нас
только благодаря записям его «соузников» по Чите и Петровскому заводу.
А. И. Одоевский был представителем древнего княжеского рода,
угасшего вместе с ним. Широко и разносторонне образованный молодой гвар­
дейский офицер, стремившийся «всецело посвятить себя служению искус­
ствам и наукам», — таким в воспоминаниях современников рисуется Одоев­
ский накануне декабрьской катастрофы. Двоюродный брат В. Ф. Одоев­
ского, одного из издателей «Мнемозины», А. И. Одоевский был другом
Грибоедова, а затем, на почве литературных интересов, он сблизился также
с Кюхельбекером, Бестужевым и Рылеевым. В начале 1825 года Одоевский
был принят Бестужевым в Северное тайное общество, но еще до этого вре­
мени он поддерживал общение со многими членами организованной Песте­
лем кавалергардской ячейки Южного общества.
Политические взгляды Одоевского не отличались ясностью и опре­
деленностью, однако революционный энтузиазм рылеевской группы Север­
ного общества захватил и его. На одном из совещаний членов Общества
незадолго до восстания Одоевский радовался, что пришло время действо­
вать, и говорил: «Ах! как славно мы умрем!». За участие в революционном
заговоре Одоевский был осужден в каторжные работы на 12 лет (срок
этот был сокращен до 8 лет). Арест и заключение в крепости привели
Одоевского к такой моральной катастрофе, что он казался «поврежденным
в уме»: покаянные настроения и нестойкость на следствии объясняются
безысходным отчаянием, в котором он находился в то время. Из Петро­
павловской крепости Одоевского в кандалах отправили в Сибирь; пять лет
он пробыл в Читинском остроге и на Петровском заводе, а в 1832 году
был «обращен на поселение» под Иркутском. В 1836 году, по ходатайству
отца, Одоевского перевели в Ишим Тобольской губернии, откуда через год
он был определен рядовым в Кавказский отдельный корпус. На Кавказе
Одоевский встретился и сблизился с Лермонтовым, сосланным за стихи на
смерть Пушкина, а также и с Н. П. Огаревым. В 1839 году, находясь
в военной экспедиции, Одоевский погиб от малярии в деревне Псезуапе
на Черноморском побережье (близ Сочи).
Основной пафос политической лирики Одоевского — воспевание «воль­
ности в неволе». В его стихах отразились чувства и мысли разгромленных
декабристов, его друзей и товарищей по Читинскому острогу и Петровскому
заводу.
Вершиной политической лирики Одоевского является его знаменитый
ответ на послание Пушкина «В Сибирь» («Во глубине сибирских руд»).
Ответ Одоевского, утверждавший непрерывность и преемственность рево­
люционного движения, замечателен ярко выраженной в нем непреклонной
уверенностью декабристов в правоте их дела:
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя, —
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
Она нагрянет на царей, —
И радостно вздохнут народы.
('«Ответ ва послание
Пушкина»).

1 Есть данные считать (на основании отметки В. К. Кюхельбекера в его дневнике),
ято Одоевский был автором статьи «О трагедии „Венцеслав*1, соч. Ротру, переделанной
Жандром» («Сын отечества», 1825, ч. 99, № 1).


Петровский завод. Рисунок декабриста Н. А. Бестужева.


108

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Это замечательное стихотворение Одоевского вдохновляло несколько
поколений русских революционеров. Строка из этого стихотворения — «Из
искры возгорится пламя» — была взята эпиграфом для ленинской «Искры».
Подлинно революционная направленность выражена и в других стихо­
творениях Одоевского, созданных им за годы каторги.
Недвижимы, как мертвые в гробах,
Невольно мы в болезненных сердцах
Хороним чувств привычные порывы;
Но их объял еще не вечный сон,
Еще струна издаст бывалый звон,
Она дрожит... еще мы живы!
(«При известии о польской
революции^).

Строки эти были навеяны полученным известием о польском восстании
1831 года, которое декабристы-каторжане восторженно приветствовали.
Особенно их растрогало то, что в Варшаве восставшими поляками была
отслужена панихида по пяти «несчастным жертвам», «пролившим луч света
в спасенье русскому народу».
Воспоминанию о повешенных декабристах посвящено стихотворение
Одоевского «Тризна», где поэт вложил в уста скальду такие слова:
Утешьтесь! За павших ваш меч отомстит,
И где б ни потухнул наш пламенник жизни.
Пусть доблестный дух до могилы кипит,
Как чаша заздравная в память отчизны.

Призыв к отмщению «за павших», за повешенных вождей восстания
сочетался у Одоевского с уверенностью в неизбежности торжества истори­
ческого дела декабристов. Эта уверенность проходит через ряд стихотворе­
ний, причем иногда, как, например, в «Неведомой страннице», она сочетается
у поэта и с религиозными мотивами.
Тема героической самоотверженности революционного борца за счастье
народа, характерная для поэзии Рылеева, ярко выступает и у Одоевского:
За святую Русь неволя и казни —
Радость и слава.
Весело ляжем живые
За святую Русь.

Таков боевой припев из «Стихов на переход наш из Читы в Петров­
ский завод».
Вслед за другими поэтами-декабристами Одоевский часто и охотно
обращался к национальной истории. «С очень давних пор история России
служит источником моих обычных вдохновений», — писал он в одном из
своих писем. Древнерусскую вольницу Новгорода и Пскова Одоевский
воспевал в стихотворениях «Зосима», «Неведомая странница», «Отрывок.
Из „Послов Пскова“», «Кутья», «Старица-пророчица». Времена княжеских
усобиц воссоздает поэма Одоевского «Василько». Им была задумана поэма,
героем которой должен был быть Василий Шуйский («Дева. 1610 г.»,
«Осада Смоленска»).
В древнерусской истории Одоевского вдохновляла борьба «за воль­
ность». Этой борьбе он горячо сочувствовал всюду, где бы она ни проявля­
лась. В этом отношении характерен его перевод одной из «Ирландских эле­
гий» Т. Мура, в которой поэт воспевал свою порабощенную родину («В це­
пях и в крови ты дороже сынам»).


ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ В ТЮРЬМЕ И НА КАТОРГЕ. А. И. ОДОЕВСКИЙ

10)

Петровский завод. Часовые у ворот тюрьмы. Рисунок декабриста
А. Юшневского или Н. Репина (1830-е годы).

В период общения со своими осужденными друзьями из Ю;кного
общества и Общества соединенных славян Одоевский проникся идеей «ела*
вянской взаимности» и стал поэтическим выразителем декабристских чаяний
культурно-политического объединения славян во главе с Россией. Известно,
что наиболее демократическая и радикальная организация декабристов —
Общество соединенных славян, по определению И. И. Горбачевского,
«имело главной целью освобождение всех славянских племен от самовла­
стия, уничтожение существующей между некоторыми из них националь­
ной ненависти и соединение всех обитаемых ими земель федеративным
союзом».1
Сочувствие освободительной борьбе славянских народов Одоевский вы­
сказал в стихотворении «Дева. 1610 г.», а также в своем поэтическом
отклике «При известии о польской революции». Наиболее же ярко славян­
ские симпатии Одоевского были выражены в его гимне «Славянским девам».
Этот гимн, положенный на музыку Ф. Ф. Вадковским, часто и с большим
воодушевлением распевался декабристами на Петровском заводе. Первые
куплеты гимна содержали обращение к польским, сербским и чешским
1 Записки декабриста И. И. Горбачевского, 1916, стр. 17—18.


110

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

«В Сибирь» (1827 г.). Список стихотворения из архива декабриста
В. Ф. Раевского.

девам, в последнем куплете речь шла о России; в музыке куплет закан­
чивался мотивом русской народной песни:
Старшая дочь в семействе славяна
Всех превзошла величием стана, —
Славой гремит, но грустно живет:
В тереме дни проводит, как ночи,
Бледно чело, заплаканы очи,
И заунывно песни поет.
Что же не выйдешь в чистое ноле,
Не разгуляешь грусти своей?
Светло душе на солнышке-воле,
Сердцу тепло от ясных лучей...
В поле спеши, с меньшими сестрами,
И хоровод весь веди за собой;
Дружно сплетая руки с руками,
Радостно песнь свободы запой...

С 1832 года, после перевода Одоевского с Петровского завода на поселение^
в связи с новыми условиями жизни, в его творчестве обостряются траги­
ческие мотивы. Однако исследования последнего времени опровергают иду-


ПОЭТЫ-ДЕКАБРИСТЫ :в ТЮРЬМЕ И НА КАТОРГЕ. А. И. ОДОЕВСКИЙ

111

«Ответ на послание А. С. Пушкина» А. И. Одоевского (1827 г.).
Список из архива декабриста В. Ф. Раевского.

щее еще от старого литературоведения мнение о том, что к концз' жизни
Одоевский стал на путь религиозного смирения и что он оказался во власти
покаянных настроений. Так, установлено, что стихотворения «Глетчер»,
«Лавина», «Охлаждение» и монархические стихи, посвященные наслед­
нику-цесаревичу, на самом деле Одоевскому не принадлежат.1
К поэтическим достижениям Одоевского, наряду с его революционной
лирикой, относятся также и такие стихотворения, как «Умирающий худож­
ник» (на смерть Д. В. Веневитинова), «Последняя надежда», «Элегия на
смерть Грибоедова». В этих стихах, написанных еще в Читинском остроге,
Одоевский возрождал элегию, обогащая ее психологическим содержанием,
присваивая ей эмоциональный тон «исповеди сердца». В элегиях Одоев­
ского намечались уже некоторые характерные черты «лермонтовского» стиля.
1 См. статью М. А. Брискмана: Мнимые стихотворения А. И. Одоевского. Сб.
«Декабристы и их время», т. I, Изд. Академии Наук СССР, 1951, стр. 204—213.


112

ЛИТЕРАТУРА ДЕКАБРИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Знакомство Лермонтова с Одоевским, состоявшееся на Кавказе и
вскоре же перешедшее в дружбу, имело, конечно, одним из поводов
общность поэтического направления их обоих. На смерть Одоевского Лер­
монтов откликнулся стихотворением, ему посвященным, в котором говорил
о своей дружбе с поэтом-декабристом.
На Кавказе же встретился и познакомился с Одоевским и Н. П. Ога­
рев, который впоследствии так вспоминал о нем: «Одоевский был, без со­
мнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кав­
казе. Встреча с Одоевским и декабристами возбудила все мои симпатии
до состояния какой-то восторженности. Я стал лицом к лицу с нашими
мучениками. Я — идущий по их дороге, я — обрекающий себя на ту же
участь. . .»J Для Лермонтова и для Огарева Одоевский был живым вопло­
щением декабризма, непреклонности революционных стремлений лучших
людей России.

1 Полярная звезда на

1861 год, стр. 348, 349


ГРИБОЕДОВ


1
лександр Сергеевич Грибоедов (1795—1829) происходил из ста*
ринного дворянского рода, корни которого уходили вглубь
XVI века. Род издавна жительствовал в старой столице. «Отече­
ство, сродство и дом мой — в Москве», — писал однажды ГрибоедовГрибоедов получил отличное домашнее воспитание, с детства овладел
французским, английским, немецким и итальянским языками, отлично играл
на фортепьяно. Окончив Московский университетский благородный (дво­
рянский) пансион, прошел затем в Московском университете три факуль­
тета (словесный, юридический и физико-математический), получил степени
кандидата словесных и юридических наук и в 1812 году уже «был готов
к испытанию для поступления в чин доктора» (прав). Грибоедов пробыл
в университете шесть с половиной лет. Он учился в Московском универ­
ситете в годы его расцвета — после реформы 1804 года и получил отлич­
ное образование.
Высок был и общий уровень московских студентов. Одновременно
с Грибоедовым, немного раньше — немного позже, в Московском универ­
ситете учились будущие декабристы: И. Д. Якушкин, Н. И. Тургенев,
С. П. Трубецкой, Артамон и Никита Муравьевы, П. Г. Каховский,
А. И. Якубович, М. А. Фонвизин, А. П. Юшневский, Ф. И. Шаховской
и др. Тогда же слушали лекции братья Петр и Михаил Чаадаевы. При уни­
верситетском благородном пансионе и в самом университете существовал
театр, хорошо оборудованный технически, руководимый профессором Сан­
дуновым и профессором Страховым, располагавший собственным репертуа­
ром. Один за другим издавались журналы, где печатались проза и стихи
воспитанников пансиона и университета.
Большинство студентов были разночинцы, часто демократически на­
строенные; среди них — Н. А. Полевой, бывший вольнослушателем
в 1811—1812 годах. Да и профессора в большинстве были тоже разно­
чинцы.
Не менее, чем университетское преподавание, была содержательна и
культурная жизнь допожарной Москвы. В Москве тогда живали и дея­
тельно участвовали в московской журналистике Карамзин и Жуковский.
В подмосковной деревне жил Н. И. Новиков. Московская журналистика
была тогда сильнее петербургской. Московский театр был богат артисти­
ческими силами; ставились лучшие пьесы, в том числе и те, какие были
отголосками патриотического движения периода войн с Наполеоном. Москва
тогда славилась своей музыкальной жизнью. В публичных благотворитель­
ных концертах принимала участие сестра Грибоедова, Мария Сергеевна.
В особняках московской знати были собраны богатейшие коллекции картин
и скульптур мирового значения. Истинными музеями искусств были про­
славленные подмосковные, как Архангельское, Кусково и др.

А


116

ГРИБОЕДОВ

Грибоедов готовился сдать испытания на доктора прав, т. е. стать уче­
ным. Но «получено было известие о вторжении неприятеля в пределы оте­
чества нашего», и Грибоедов, увлекаемый патриотическим движением, бро­
сил научные занятия и поступил корнетом в Московский гусарский полк.
Впрочем, на войну Грибоедову не удалось попасть: полк простоял долгое
время в Казанской губернии, потом его состав вошел в Иркутский гусар­
ский полк, стоявший в Белоруссии и имевший задачей комплектование кава­
лерийских резервов. Для юноши Грибоедова (в 1812 году ему было всего
17 лет) передвижение с полком по России было средством знакомства
с родиной. Общение с солдатами в походе и на стоянках — впервые и
довольно близко — знакомили с крепостным народом в солдатской шинели.
Общение с офицерами, среди которых были участники Бородинского
сражения, поддерживало в молодом Грибоедове патриотический подъем.
Отечественная война 1812 года и, позднее, движение декабризма опреде­
лили, в основном, мировоззрение и творчество Грибоедова.
С горячим энтузиазмом включился Грибоедов в военную жизнь. Как
горячо отнесся он к новому делу, показывает статья Грибоедова «О кавале­
рийских резервах», напечатанная в 1814 году в «Вестнике Европы» (ч. 88,
№ 22). Девятнадцатилетний автор говорит о важном значении для армии
правильной подготовки резервов, о трудности комплектования новых кад­
ров кавалерии. С глубокой удовлетворенностью он сообщает, что удавалось
отправлять в действующую армию ежемесячно по десяти, двенадцати, два­
дцати эскадронов, что в двенадцать месяцев сформировалось 65 тысяч ка­
валерии, что конница, стоявшая под Гамбургом, и большая часть, бывшая
во Франции, подготовлена в Белоруссии, что почти все новообразованные
эскадроны отличились в военных действиях. Автора радуют внесенные при
комплектовании кавалерийских резервов улучшения. Он требует бескоры­
стия от каждого должностного лица, не допускает, чтобы оно «помыслило
о личных своих выгодах, особенно в то время, как дымилась еще кровь его
собратий на отеческих полях». Из Брест-Литовска в редакцию московского
журнала Грибоедов посылает собранные среди офицеров деньги «для бед­
ных, которых так много после пожара Москвы. В отдаленности от любез­
ного отечественного края нам не известно, какие частные лица наиболее
терпят от бедности».1
Комплектование резервов не было тем делом, ради которого Грибоедов
вступил добровольцем в войска. Война шла где-то далеко в стороне, она
уже кончалась, русские войска уже вошли в Париж и, наконец, возврати­
лись обратно в Россию. В глухих местах Белоруссии Грибоедову оставаться
было бесцельно. Встреча там с драматургом А. А. Шаховским, работа над
пьесой «Молодые супруги» усиливали тягу в столицу, и Грибоедов, выйдя
в отставку, переселился в Петербург (с конца 1815 года).
Здесь Грибоедов расширил писательскую работу. Грибоедов вращался
в передовых кругах петербургского общества. В 1816 году он был принят
одновременно с Чаадаевым и Пестелем в одну из наиболее оппозиционно
настроенных масонских лож. В 1817 году он поступил на службу в Госу­
дарственную Коллегию иностранных дел и здесь встречался с Пушкиным,
Кюхельбекером, арзамасцем Д. Дашковым, будущим участником «Зеленой
лампы» Никитой Всеволожским. Вскоре его захватила литературная и теа­
тральная жизнь. Грибоедов познакомился с издателем «Сына отечества»
Н. Гречем, драматургом Н. Хмельницким, литератором-переводчиком
А. Жандром, поэтом и критиком П. Катениным и другими писателями.
1 Вестник Европы, 1814, ч. 76, № 15.


ГРИБОЕДОВ

ПТ

А. С. Грибоедов.
Литография П. Каратыгина (1858 г.).

Часто бывал у А. А. Шаховского, сблизился с артистами Сосницким, Семе­
новой, Вальберховой и многими другими. Его произведения печатались
в прогрессивном тогда «Сыне отечества»: эпиграмма «От Аполлона», полеми­
ческая статья «О разборе вольного перевода Бюргеровой баллады Ленора»,
пять сцен из коллективно написанной комедии «Своя семья». Эта комедия,
а также «Молодые супруги» и «Притворная неверность» шли на сцене.
Грибоедов участвовал в качестве секунданта в дуэли между гвардей­
ским офицером Шереметьевым и камер-юнкером графом Завадовским.
Дуэль была вызвана столкновением Шереметьева и Завадовского из-за
известной танцовщицы Истоминой. Шереметьев был смертельно ранен. На
Грибоедова, по его собственным словам в письме к С. Н. Бегичеву, «нашла
ужасная тоска», он видел «беспрестанно перед глазами умирающего Шере­
метьева, и пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо».1
1 А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. Изд. «Федерация», М., 1929,
стр. 10.


118

ГРИБОЕДОВ

В 1818 году Грибоедов принял назначение секретарем русской дипло­
матической миссии при персидском шахе и уехал на Восток.
Жизнь на Востоке (с 1818 по 1829 год) заняла, с двумя перерывами,
целое десятилетие и составила особый период как в политической, так и
в поэтической деятельности Грибоедова.
В Тифлисе он тесно сблизился с Ермоловым, «проконсулом Кавказа».
Заслуженный участник войны 1812 года, Ермолов был настроен оппози­
ционно к придворным кругам и к высшей бюрократии — к гражданской
и военной; он скептически относился к поверхностному либерализму свет­
ских кругов в 1815—>1818 годах и не верил в осуществление конституцион­
ных обещаний Александра I. Такие настроения Ермолова давали декабри­
стам основание намечать его членом будущего временного правительства.
Оппозиционные (настроения Грибоедова, вывезенные им из Петербурга,
несомненно, укреплялись в беседах с Ермоловым. Грибоедов высоко ценил
ум, познания, государственный опыт Ермолова. Но Ермолов проводил
жестокую политику царизма. Грибоедов же в свои отношения на Кавказе
вносил черты подлинного гуманизма. Как и другие передовые русские дея­
тели, он понимал, что присоединение к России народов Кавказа ограждало
их от порабощения Турцией и Ираном, от происков английских и француз­
ских колонизаторов и обеспечивало их .дальнейшее развитие. Среди грузин
и армян Грибоедов имел MiHoro друзей; с большой симпатией он относился
к их национальной культуре.
Живя в Персии, Грибоедов наблюдал яркие проявления политического
деспотизма, факты бесправия и угнетения народа: «... лествица слепого
рабства и слепой власти здесь беспрерывно восходит до бега, хана, беглербега и каймакама и таким образом выше и выше».1 При частых, медлитель­
ных переездах и долгих остановках с острым вниманием наблюдал Грибое­
дов народную многоплеменную жизнь в Закавказье и Персии. Сюда же
надо отнести и наблюдения над русскими солдатами, общение с коими
бывало особенно тесным в походной жизни.
Созревшая под таким воздействием политическая оппозиционность
Грибоедова укреплялась в общении с В. К. Кюхельбекером. Переселившись
из Персии в Тифлис, Грибоедов в 1821—1822 годах сдружился с Кюхель­
бекером, который приехал туда вскоре после пребывания за границей.
Кюхельбекер побывал в Германии, Италии, Париже и южной Франции,
встречался с крупными деятелями литературы и общественности. Беседы
с Кюхельбекером давали Грибоедову возможность даже и здесь, в Тиф­
лисе, ощущать атмосферу политического движения; Кюхельбекер сообщал
ему последние европейские новости.
В Тифлисе Грибоедов был в общении и с другими выдающимися
людьми, исполненными политических интересов. Это подготовляло Грибое­
дова к встречам с декабристами. В марте 1823 года он приехал в отпуск
в Россию и прожил сначала в Москве и в деревне, а потом в Петербурге
до половины 1825 года, т. е. больше двух лет.
В Москве и Петербурге Грибоедов возобновил свои общественные
связи. Он подоспел к последней фазе созревания декабризма, когда орга­
низовывалось Северное общество и происходила усиленная вербовка членов.
В Москве он вновь встречался с Кюхельбекером, когда тот вместе с В. Ф.
Одоевским издавал альманах «Мнемозина» (здесь Грибоедов поместил
стихотворение «Давид»). Встречался, конечно, и с декабристами-москви1 А. С. Грибоедов, Полное собрание сочинений, т. III, Изд. Академии Наук,
1917, стр. 51.


ГРИБОЕДОВ

119

чами: Якушкиным, Фонвизиным и др.; сблизился с П. А. Вяземским, на­
строенным тогда оппозиционно; вместе с ним написал пьесу «Кто брат, кто
сестра». В Петербурге сдружился с Рылеевым, А. А. Бестужевым (ве­
роятно, и с его братьями) и многими другими. В Киеве, где останавливался
потом, в своем путешествии по югу, перед возвращением на Кавказ, Гри­
боедов встречался с Сергеем и Артамоном Муравьевыми, М. П. Бестуже­
вым-Рюминым, С. П. Трубецким.
Когда началось следствие по делу декабристов, Грибоедов был аресто­
ван на Кавказе, привезен в Петербург и посажен под арест в Главном
штабе.
На следствии Грибоедов решительно отрицал свое знакомство с орга­
низацией и планами декабристов. В действительности же из декабристов
Грибоедову были знакомы, кроме названных, С. Г. Волконский, К. П. Обо­
ленский, Д. И. Завалишин, А. И. Якубович, H. Н. Оржицкий и многие
другие. С А. И. Одоевским, Кюхельбекером, А. Бестужевым, Рылеевым
его связывала тесная дружба. Несомненно, Грибоедов был осведомлен
о многих подробностях движения, знал состав тайных обществ, их
устройство, замыслы государственных преобразований и т. д. На допросах
следственной комиссии Рылеев, хотя и желал выгородить поэта, все же
показал: «С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении
России и делал ему намеки о существовании общества, имеющего целью
переменить образ правления в России и ввести конституционную
монархию. ..». Александр Бестужев дал такое показание: «С Грибоедовым,
как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразо­
вания России. Говорил даже, что есть люди, которые стремятся к этому»,
причем Грибоедов «как поэт желал этого для свободы книгопечатания...».
И сам Грибоедов на допросе у генерала Левашова заявил о своих отноше­
ниях к декабристам: «В разговорах их видел часто смелые суждения насчет
правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным,
и желал лучшего».1 Свободы книгопечатания Грибоедов желал как гражда­
нин и писатель; «Горе от ума», несмотря на все усилия автора, не разре­
шалось цензурой к изданию. Но желание «свободы книгопечатания» было
лишь частностью в политических взглядах Грибоедова. Он желал карди­
нальных государственных преобразований. Особенное негодование Гри­
боедова вызывало крепостное право. Устами Чацкого заклеймены: «Нестор
негодяев знатных», менявших преданных слуг на борзых собак, «или вон
тот еще, который для затей на крепостной балет согнал на многих фурах
от матерей, отцов отторженных детей». Тот же мотив крепостничества был
затронут в ранней комедии Грибоедова и Катенина «Студент» (1817):
большой барин Звездов, бросающий десятки тысяч на покупку безвкусных
картин, требует, «чтоб Фомка-плотник не отлынивал от оброку и внес бы
25 рублей, непременно, слышите ль: 25 рублей до копейки. Какое мне дело,
что у него сын в рекруты отдан, — то рекрут для царя, а оброк для госпо­
дина: так чтоб 25 рублей были наготове». Резкие высказывания против
крепостничества находим в позднейшем произведении Грибоедова —
«Грузинской ночи».
Все эти черты роднили Грибоедова с декабристами. Грибоедов отрицал
свою формальную принадлежность к тайному обществу и, наверно, говорил
правду. Впрочем, вопрос о формальной принадлежности к тайному об­
ществу не является определяющим для понимания художественного
творчества Грибоедова. Пушкин не был членом декабристских обществ, но
1 П. Е. Щеголек А. чС. Грибоедов и декабристы. СПб., 1905, стр 7, 9, 13


120

ГРИБОЕДОВ

его произведения «Лицинию» (1815), «Вольность» (1817), «Деревням
(1819) и другие являются по духу своему истинно декабристскими.
Рылеев стал членом тайного общества поздно, только в 1823 году, но его
первое и самое сильное произведение декабристского направления «Вре­
менщику» напечатано в 1820 году, на три года раньше.
Нет данных для суждения о том, как Грибоедов относился к тем или
иным теоретическим проектам декабристов. Есть основания полагать, что
он ясно видел слабые стороны декабристского движения. Несомненно,
однако, совпадение взглядов Грибоедова с декабристскими по многим
конкретным социально-политическим и историческим вопросам. Как и
декабристы, Грибоедов был страстным патриотом, он стремился воспитать
чувство национального достоинства и любовь к родине в молодом поколе­
нии. От войны 1812 года и через всю дальнейшую жизнь Грибоедов
пронес размышления о русском народе, о народном характере, о народной
самобытности, о народном благе и освобождении и в этом близко сходился
с декабристами. Со всем этим был связан интерес Грибоедова к русскому
солдату, уважение к его подвигам в борьбе с наполеоновским нашествием
(пьеса «1812 год») и сочувствие к тяжелой солдатской службе. Он, как
и декабристы, например А. А. Бестужев, как и Пушкин (в «Рославлеве»),
порицал корыстное поведение верхов дворянства в Отечественную войну
1812 года. Вместе с Рылеевым («Пустыня») Грибоедов клеймил в «Горе от
ума» «надутое вельможество», а в письмах резко отзывался о магнатах Юсу­
пове («придворный подлец»), Шереметьеве («скот, но вельможа и Крез»).
Из русских писателей эпохи декабризма никто другой, кроме Пушкина,,
не стоял так близко к декабристскому движению, как Грибоедов. Здесь
существенными были не те или иные частные совпадения (или расхожде­
ния), а общее родство мировоззрений и социально-политического само­
сознания.
Это глубочайшее родство всего ярче сказалось в «Горе от ума», став­
шем художественным документом декабризма. Начатое на Востоке, в Пер­
сии, создававшееся потом в Тифлисе, «Горе от ума» было привезено*
в Москву в составе только первых двух актов. Собирая материал для
третьего действия — картины фамусовской Москвы, — Г рибоедов, как
писал С. Н. Бегичев, «пустился в большой московский свет, бывал на всех
балах, на всех праздниках, пикниках и собраниях, по дачам и проч., и
проч.».1 Собранные материалы потом, летом 1823 года, обрабатывались
в деревне Бегичева; затем пьеса в полном составе четырех актов вновь
отделывалась осенью и зимой того же года в Москве, а потом в Петер­
бурге— летом 1824 года.
Анализ творческой истории «Горя от ума» показывает, что пьеса
с самого начала была зрелой по своему идейному содержанию; ее глубокое
родство с патетикой и идеологией декабризма обусловлено органической,,
давней идейной близостью автора к движению. Общественное движение
в Москве и Петербурге в 1823—1824 годах наложило на текст последнюю
чеканку.
Успех чтений комедии в московских и петербургских литературно­
общественных кругах укрепил Грибоедова в желании видеть «Горе от ума»
в печати и на сцене. Но это оказалось невозможным в тогдашних усло­
виях — при цензурных строгостях и при такой политической остроте
произведения. Только первое и третье действия пьесы, с огромными
изъятиями и искажениями, появились в альманахе «Русская Талия» на»
1 А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников, 1929, стр. 11.


А. С. Грибоедов.
Акварель работы художника Горюнова.


ГРИБОЕДОВ

121

1825 год. Это дало сигнал к шумной журнальной полемике, раскрывшей,
в ходе борьбы вокруг гениального произведения, антагонизм реакционные
и прогрессивных общественных групп накануне 14 декабря.
Сам Грибоедов не принял участия в разгоревшейся вокруг «Горя от
ума» борьбе. Он был полон новых творческих замыслов и надеялся их
осуществить. Летом 1825 года он покинул Петербург, побывал в Киеве,
а потом путешествовал по Крыму, наслаждаясь природой, знакомясь
с древностями и работая над новым произведением. Он не считал «Горе от
ума» пределом, выше коего не поднимется его творчество. Когда Булгарин
в 1824 году напечатал фельетон, где под именем Талантина изобразил
автора «Горя от ума» и расхвалил его, Грибоедов написал ему резкое,
протестующее письмо: «Вы меня хвалили, как автора, а я именно как
автор ничего еще не произвел истинно-изящного». Бегичеву Грибоедов
тогда же писал: «... я бы гораздо охотнее написал собственную трагедию,
и лишь бы отсюда вон, напишу непременно». До нас дошли планы и от­
рывки трагедийных произведений Грибоедова, но — ничего законченного
и стоящего на том же высоком уровне, что и «Горе от ума». В Крыму и на
Кавказе, пользуясь досугом, Грибоедов все же не мог создать ничего
крупного. Бегичеву он писал в сентябре 1825 года: «Ну вот почти три
месяца я провел в Тавриде, а результат нуль. Ничего не написал. Не
знаю, не слишком ли я от себя требую? умею ли писать? право, для меня
все еще загадка. — Что у меня с избытком найдется что сказать: за это
ручаюсь, отчего же я нем? Нем, как гроб!!». Грибоедов доходил до от­
чаяния. Бегичеву он писал: «... подай совет, чем мне избавить себя от
сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впе­
реди».1 Несомненно, что в те месяцы, когда по всей России распространя­
лась вместе со списками «Горя от ума» слава Грибоедова, сам он пережи­
вал писательскую драму.
Впоследствии настроение смягчилось. Вернувшись на Кавказ, погло­
щенный опять заботами дипломатической службы, — теперь у Паскевича, — вовлеченный в крупные начинания русской дипломатии и русской
армии, Грибоедов отвлекался от мыслей о неудачах творчества. Паскевич
поручил ему заграничные сношения с Турцией и Персией. После победы
над Персией был заключен, пои активном участии Грибоедова, Туркманчайский договор (февраль 1828 года), и Грибоедов повез его в Петербург.
Здесь он прожил около трех месяцев. Он мечтал выйти в отставку и
отдаться литературной деятельности. Но возникла война с Турцией,
в Персии не было русского представителя, и Грибоедов был назначен
министром-резидентом при шахе. 6 июня 1828 года Грибоедов покинул
Петербург. В Тифлисе он женился на грузинке княжне Н. А. Чавчавадзе,
дочери классика грузинской литературы А. Г. .Чавчавадзе, и затем вместе
с женой переехал в Тавриз. В Персии у Грибоедова было два трудных
поручения: взыскивать контрибуцию за прошлую войну и разыскивать и
отправлять в Россию русских подданных, попавших в руки персиян. То
и другое вызывало в Персии озлобление. Чтобы уладить дела, Грибоедов
выехал к шаху в Тегеран, оставив жену в Тавризе. В Тегеране обостри­
лись споры из-за контрибуции и из-за пленных. При подстрекательстве
персидских чиновников и религиозных фанатиков произошел разгром
русского посольства толпой персиян; Грибоедов был убит (30 января
1829 года). Хорошо осведомленные круги русских деятелей на Кавказе
1 А. С. Грибоедов, Полное собрание сочинений, т. III, Изд. Академии Наук,.
.1917, стр. 161, 157, 177, 181.


122

ГРИБОЕДОВ

были убеждены, что это преступление произошло не только с ведома, но
и в результате прямого поощрения представителей английской миссии,
с которыми Грибоедов успешно боролся за влияние на персидское прави­
тельство. Англичане рассчитывали на то, что Россия ввяжется в войну
с Ираном и тем ослабит себя в войне с Турцией, которой покровитель­
ствовала Англия.
В условиях жесткого режима, установленного царской цензурой, ги­
бель Грибоедова была замолчена в русской печати, как и гибель Пушкина.
Кроме двух-трех официальных некрологических сообщений, мы не находим
в журналах и газетах 1829 года ни одной статьи о погибшем гениальном
писателе.

2
Творческий путь Грибоедова свидетельствует о напряженной борьбе
с косными традициями, о связях с передовым общественным движением и
об огромных новаторских достижениях.
В процессе развития литературных взглядов и творчества Грибоедов
счастливо преодолевал влияние архаических взглядов, которые проповедывали некоторые преподаватели Московского университета. Здесь он слушал
старого профессора эстетики и древней словесности Сохацкого, заядлого
классика. Сохацкого сменил его ученик Мерзляков, который, как и егс
«незабвенный наставник», был противником романтизма. Наряду с при­
страстием к французскому классицизму, Мерзляков тяготел к библейской
поэзии. Он написал много од и переложений на мотивы из Библии, в чем,
по словам биографа, «является достойным отголоском своих наставников
и образцов в этом роде, Ломоносова и Державина». В студенческие годы
Грибоедова в Московском университете была учреждена кафедра славяно­
российской словесности, «имеющая целью изучение славянского языка,
познание книг на оном и чтение славяно-российских сочинений, с показа­
нием отношения российского языка к славянскому». По свидетельству
историка университета Шевырева, эта мысль «имела источником стремление
Беседы русского слова, двигателями которой были Державин и Шишков».1
Профессором был назначен шишковист Гаврилов, напечатавший «Изъясне­
ние первой песни Моисеевой по прехождении израильтян через Чермное
море».
В такой обстановке начинала работать литературно-теоретическая
мысль Грибоедова. Интерес к старославянскому и древнерусскому языку,
к библейской поэзии навсегда сохранился у него. Но он был свободен от
реакционных идейных стремлений шишковистов. Правда, в воззрениях
московских профессоров-словесников имелись и некоторые здоровые эле­
менты. Так, тот же Мерзляков был горячим сторонником народных песен,
народной поэзии. Он принимал участие в издании посмертных произведе­
ний Радищева. И Мерзляков, и его предшественник Сохацкий, и воспита­
тель Грибоедова Буле, и ученик Буле Кошанский, будущий профессор
пушкинского лицея, и другие профессора Московского университета грибо­
едовской поры строили свое преподавание на изучении «древней», т. е.
античной, словесности. Изучение греческой и римской литературы — по
подлинникам — было основой всего литературного образования. Многие
лекции читались на латинском языке. Для Грибоедова-драматурга суще­
ственно, что он еще в университете изучал Плавта и Теренция, — конечно
1 С. Шевырев. История ими. Московского университета, М., 1855, стр. 406.


ГРИБОЕДОВ

123

и Аристофана, и Аристотеля с его теорией драмы. Впоследствии, уже зре­
лым писателем, Грибоедов с увлечением доучивался греческому языку.
На позднейшем интересе Грибоедова к Востоку — историческому и поэти­
ческому — отразилось введенное при нем преподавание востоковедения.
И уже тогда, в университете, античные штудии совмещались с изучением
другого классицизма — французского. От университетских лет идет все
расширявшееся изучение Грибоедовым французской драматической лите­
ратуры, как и других западноевропейских литератур.
Нет прямых данных об отношении Грибоедова к русскому классицизму
XVIII века. Однако, разумеется, еще в университете, где в его годы так
культивировался классицизм Ломоносова и Державина, молодой Грибоедов
не мог не испытать воздействия русского классицизма. Но еще сильнее
воздействовала на будущего автора «Горя от ума» русская нравоописатель­
ная и сатирическая журналистика XVIII века. В журналах Новикова и
Крылова на Грибоедова должна была сильно влиять живая разговорная
речь, яркие бытовые сцены, четко очерченные характеры и типы — и не
менее того, острое сатирическое обличение крепостничества, взяточничества,
придворного и светского раболепства и пр. О Радищеве и Фонвизине
будет сказано ниже.
Университетские профессора, как и группировавшиеся вокруг возник­
шего при Грибоедове (с 1811 года) московского Общества любителей
российской словесности другие московские словесники, заметно отставали
от передового литературного движения. После войны 1812 года и пожара
Москвы ведущая роль перешла к Петербургу.
Г рибоедов приехал в Петербург как раз к началу нового литературного
движения, тесно связанного с движением политическим. Еще действовала
«Беседа любителей русского слова» во главе с угасавшим Державиным.
Только что сложился «Арзамас». В 1816 году возобновило свою деятель­
ность Вольное общество словесности, наук и художеств. В том же 1816 году
основано второе вольное общество — Вольное общество любителей россий­
ской словесности, со своим органом — «Соревнователь просвещения и
благотворения» (с 1818 года). В состав членов этого Общества входили
виднейшие декабристы-литераторы: Рылеев, Кюхельбекер, Николай и
Александр Бестужевы, Н. Тургенев, Федор Глинка. В нем участвовали
также Вяземский, Гнедич и Грибоедов. Одной из ценных особенностей
тогдашней столичной жизни был расцвет драматического театра —
с выдающимися артистами, с таким талантливым руководителем, как
А. А. Шаховской, с целой группой даровитых драматургов.
Грибоедов с увлечением включился в это движение, и прежде всего
в театральную жизнь. Он пишет — один или в творческом сотрудни­
честве— легкие комедии и водевили: «Молодые супруги» (1814—1815),
«Студент» (с Катениным, 1817), «Своя семья, или Замужняя невеста»
(с Шаховским и Хмельницким, 1818), «Притворная неверность»
(с Жандром, 1818), «Проба интермедии» (1818), позднее «Кто брат, кто
сестра, или Обман за обманом» (с Вяземским, 1823). Все эти пьесы ти­
пичны для тогдашней русской драматургии, культивировавшей легкую ко­
медию и водевиль.
«Молодые супруги» и «Притворная неверность» переделаны с фран­
цузского (Крезе де Лессер, Барт). Характерны уже самые имена дей­
ствующих лиц: Арист, Эльмира, Сафир, Любим, Полюбин, актеры
Аллегрин, Припрыжкин, Свисталова, Бемольская. Веселые обманы,
переодевания, мистификации, шаржи, неожиданности — вот пружины
интриги.


124

ГРИБОЕДОВ

В «Студенте» герой-простак, студент Беневольский, принимает жену
знатного барина за свою невесту, а невесту за горничную; он же пере­
одевается на улице. В опере-водевиле «Кто брат, кто сестра» Юлия пере­
одевается офицером, а здорового мужа наряжает больным-паралитиком;
мистификация следует за мистификацией.
Пьесы Грибоедова ставились на сцене неоднократно. Они печатались
в журналах или выходили отдельно. О них писались критические статьи;
о «Молодых супругах» сочувственно отозвался А. А. Бестужев в «Поляр­
ной звезде» за 1823 год. В комедийное сочинительство было вовлечено
много литераторов: Шаховской, Хмельницкий, Загоскин, Катенин, Жандр,
Грибоедов, А. Писарев, Вяземский и др. И сам Пушкин был захвачен этим
движением: в 1821 году он начал комедию об игроке («Скажи, какой судь­
бой»), к 1827 году относятся наброски другой пьесы («Насилу выехать
решились из Москвы»). В них есть характерные сближения с пьесами
Грибоедова. Пушкин очень ценил жанр легкой комедии. О Н. И. Хмель­
ницком он пишет брату в мае 1825 года: «Я к нему имею такую слабость»,
что готов поместить в честь его целый куплет в 1-ую песнь Онегина. . .»
(XIII, 175).
и
ы
В увлечении легкой комедией и водевилем было немало поверхностного,
временного. Сам Г рибоедов высмеял потом эту страсть устами Репетилова
(«вшестером, глядь, водевильчик слепят, другие шестеро на музыку кладут,
другие хлопают, когда его дают»). Но в те годы он ревниво относился
к своему водевильному авторству, и когда Загоскин в благожелательной
рецензии отметил несколько неудачных стихов в «Молодых супругах»,
Грибоедов сочинил полемическую «фасесию» «Лубочный театр» и рас­
пространял ее в рукописи, хотя и сам находил, что непростительно оскорб­
ляться отзывом Загоскина.
Грибоедов участвовал и в более содержательной, принципиальной поле­
мике. Написанная им вместе с Катениным комедия «Студент» принадле­
жала к тем тогдашним пьесам, типа «Липецких вод» Шаховского или «Вече­
ринки ученых» Загоскина, которые откликались на борьбу литературных
групп. В «Липецких водах» (1815), в образе «балладника» Фиалкина, был
задет Жуковский и высмеяны некоторые черты его сентиментализма.
Борьба с сентиментальной поэзией, в частности именно с балладой, стано­
вилась темой дня. Грибоедов и Катенин выступили с еще более прямьши
нападками на сентиментальный романтизм. В репликах провинциального
студента Беневольского, бездарного виршеплета, даются пародии на произ­
ведения сентименталистов. Обращаясь к барыне Звездовой, Беневольский
произносит чувствительную реплику: «... я сам имею сердце, законы вас
осуждают, но, какой закон святее любви»; это — намек на стихи из
«Острова Борнгольма» Карамзина (1794), только что, в 1816 году, пере­
печатанного в его «Разных повестях». Есть намек на «Илью Муромца»
Карамзина. Читаемые Беневольским стихи «И стукнем в чашу чашей» и
т. д. взяты из послания 1812 года Жуковского к Батюшкову. Стихи Бене­
вольского «О лары и пенаты» — слегка измененное начало послания Батюш­
кова «Мои пенаты» (1811). В стихотворении Беневольского «Дружись,
о друг, с мечтой» пародируется набор сентиментально-романтических фор­
мул: таинственный покой, сумрачная даль, сновидения, мечта, непостижи­
мое, стези незримые и т. д. Здесь прямые перепевы упомянутого посла­
ния Жуковского, как и его «Уединения». Задет был и молодой Пушкин.
В реплике Беневольского: «У нас столько своих пленительных мелодий»,
«певцов своей печали» — последние слова взяты из только что напечатан­
ного (в «Северном наблюдателе», 1817) стихотворения Пушкина «Певец».


ГРИБОЕДОВ

125

Комедия «Студент» не была напечатана и не исполнялась на сцене,
может быть, из-за полемических выпадов против Карамзина и Жуковского.
Но она, конечно, была известна в литературных кругах. Зато в печати
появилось другое произведение Грибоедова, тоже заостренное против
Жуковского и его группы: «О разборе вольного перевода Бюргеровой бал­
лады Ленора» («Сын отечества», 1816, ч. 30, № 30). Статья была направ­
лена против Н. И. Гнедича, критиковавшего перевод Катенина («Ольга»)
и защищавшего перевод Жуковского («Людмила»). Выделим только более
существенное, что высказывает Грибоедов в ответ Гнедичу. Он против меч­
тательной поэзии: «Бог с ними, с мечтаниями; ныне в какую книжку ни
заглянешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а натуры
ни на волос»; «... в наш слезливый век и мертвецы должны говорить язы­
ком романтическим»; «мертвец опять сбивается на тон аркадского па­
стушка»,— говорит критик иронически по адресу Жуковского. Про Гнедича
Грибоедов пишет: «Он вообще непримиримый враг простоты». В борьбе
за простоту и против сентиментальности Грибоедова
поддержал
(в 1833 году) Пушкин в статье о Катенине: «... сия простота и даже
грубость выражений, сия сволочь, заменившая воздушную цепь теней, сия
виселица вместо сельских картин, озаренных летнею луною, неприятно
поразили непривычных читателей, и Гнедич взялся высказать их мнения в
статье, коей несправедливость обличена была Грибоедовым» (XI, 221).
Две особенности «балладного рома1нтизма» отвергает Грибоедов: «куд­
рявый», жеманный язык и слезливую мечтательность.
Но баллады не были единственным жанром «унылого романтизма»,
где проявились эти черты. Еще обильнее они представлены в другом поэти­
ческом жанре Жуковского и его группы — в элегии. Борьба распространи­
лась и на элегию, и аргументацию Грибоедова подхватили Орест Сомов
(«О романтической поэзии», 1823), Кюхельбекер («О направлении нашей
поэзии», 1824), А. Бестужев («Взгляд на русскую словесность», 1825).
Этот ряд высказываний замыкался приговором Рылеева в письме к Пуш­
кину 1825 года о мистицизме и мечтательности стихов Жуковского, кото­
рые «много зла наделали».
Борьба против Жуковского и Карамзина в 1816—1817 годах ставила
Грибоедова в известную оппозицию и к «Арзамасу», где такую выдаю­
щуюся роль играл Жуковский и где так чтили Карамзина. Грибоедов, на
глазах которого прошла вся деятельность «Арзамаса» — от возникновения
до закрытия, — членом его не был.
Позиции Грибоедова в литературном движении 1816—1825 годов были
своеобразными. Об этих позициях говорил Кюхельбекер, утверждая, будто
он и Пушкин «шли с 1820 года совершенно различными дорогами» и будто
он принадлежит к «дружине славян под знаменем Шишкова, Катенина,
Грибоедова, Шихматова» (запись в дневнике 17 января 1833 года). Другой
раз, упомянув о чтении глав из пророка Исаии, Кюхельбекер отмечает
в дневнике: «Они были любимыми моего покойного друга Грибоедова,
и в первый раз я познакомился с ними, когда он мне их прочел
в 1821 году».1 Кюхельбекер много раз и категорически говорил о наличии
особой группы «славян». Сам он в печати неумеренно восхвалял Ширинского-Шихматова.
У современников создавалось тогда впечатление какой-то сплоченной
литературной группы, обособляющейся от арзамасцев, от Пушкина и тяго­
теющей к шишковистам.
1 В. К. Кюхельбекер. Дневник. 1929, стр. 88, 32.


126

ГРИБОЕДОВ

Эти групповые тенденции Кюхельбекера, его отталкивание от Пуш­
кина, его ссылки на Грибоедова как на единомышленника и даже главаря
группы, его тяготение к «библеизмам» и «церковнославянизмам» озадачи­
вали и беспокоили его давних друзей-писателей. Дельвиг в 1822 году пишет
Кюхельбекеру: «Ах, Кюхельбекер! сколько перемен с тобою в два-три
года... Так и быть! Грибоедов соблазнил тебя, на его душе грех! Напиши
ему и Шихматову проклятие, но прежними стихами, а не новыми. Плюньи дунь, и вытребуй от Плетнева старую тетрадь своих стихов, читай ее
внимательнее и, по лучшим местам, учись слогу и обработке».1 А В. И. Туманский в 1823 году укоризненно убеждает Кюхельбекера: «Страшусь раз­
дражить самолюбие приятеля, но, право, и вкус твой несколько очеченился!'
Охота же тебе читать Шихматова и Библию. Первый —карикатура Юнга,
вторая, несмотря на бесчисленные красоты, может превратить Муз в цер­
ковных певчих. Какой злой дух, в виде Грибоедова, удаляет тебя в одно­
время и от наслаждений истинной поэзии, и от первоначальных друзей
твоих? .. Умоляю тебя, мой благородный друг, отстать от литературных
мнений, которые погубят твой талант и разрушат наши надежды на твои
произведения. Читай Байрона, Гете, Мура и Шиллера, читай, кого хочешь,
только не Шихматова».2
Конечно, «дружина славян», о которой писал Кюхельбекера не состав­
ляла особой литературной организации, с определенным личным составом,
с уставом, выборами и т. д., как это было во всех названных выше литера­
турных обществах того времени. Ни Шихматов, ни Шишков реально не
входили и не могли входить в «дружину славян». «Беседа» закрылась
в 1816 году, и Грибоедов с Катениным не могли в ней участвовать.
Третьестепенный литератор-дилетант Жандр даже не упоминается Кюхель­
бекером. Катенин и Грибоедов встречались в 1816—1818 годах, но потом
Грибоедов уехал на Восток, а Катенин в костромскую деревню, и больше
они лично не встречались. Только Кюхельбекер и Грибоедов встречались
чаще: в 1821—1822 годах в Тифлисе, в 1823—1824 годах в Москве,
в 1825 году в Петербурге. Вдвоем они не могли составлять «дру­
жину», литературную организацию. Поэтому Кюхельбекер, говоря «о дру­
жине», имел в виду лишь единство литературных взглядов названных
им лиц.
Характер теоретических воззрений, условно относимых к этой группе
писателей, определяют так: пристрастие к церковно-славянскому и древне­
русскому языку; использование в поэзии библейских сюжетов и стилистики;
любовь к народной русской речи и народной поэзии и, в связи с этим, тяго­
тение к простоте слога; борьба с романтизмом Жуковского, с балладой и
элегией; тема высокого морально-общественного призвания поэта; выдви­
жение жанра высокой оды; тенденция к созданию трагедии с гражданским
содержанием.
Однако такие воззрения никак не могут присваиваться только этой
группе.
Употребление элементов церковно-славянского и древнерусского языка
характерно для всей той эпохи. Речь может итти только о целях, мере
и вкусе, с какими вводились такие элементы в художественную речь.
Широко пользовался ими Пушкин, также Рылеев. А. Бестужев был цени­
телем старорусской речи и вводил в свои исторические повести слова и
речения из древних летописей. Но он же возмущался «заржавленной сла1 Русская старина, 1875, июль, стр. 360.
2 Там же, стр. 375.


ГРИБОЕДОВ

127

вянщизной» у Катенина. Интерес к определенным мотивам и образам биб­
лейской поэзии был унаследован писателями декабристской поры от
XVIII века и был широко распространен. Пушкин также перелагал мотивы
Библии, псалмов в стихи; стилистика, образность библейской поэзии неод­
нократно использовались Пушкиным в его лирике («Пророк» и др.). Не­
чего и говорить о живой народной речи и народной поэзии. Пушкин не
уставал твердить: «Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые
писатели — вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших
журналах» (XI, 71). Фольклором насыщено творчество Пушкина. Грибое­
дов, Катенин, Кюхельбекер боролись с «балладным романтизмом», с эле­
гией школы Жуковского. Но это делали и Сомов, и Рылеев, и сам Пушкин.
Тема высокого призвания поэта разрабатывалась Кюхельбекером еще
в лицее. Но со времен лицея ее же развивал и Пушкин. Она была близка
и Рылееву. Опыты высокой трагедии на гражданские темы, с разработкой
исторического материала, предпринимались Пушкиным («Борис Годунов»,
опыт использования новгородской историко-героической темы в «Вадиме»).
Рылеев готовил трагедию «Богдан Хмельницкий». Тот же Дельвиг, кото­
рый упрекал Кюхельбекера за отход от группы Пушкина, в 1824 году уча­
ствовал в коллективном переводе трагедии молодого французского романтика
Гиро «Маккавеи», где говорится о борьбе тирана Антиоха с еврейским
народным движением и слышатся призывы к восстанию.
«Славянщизна» встречается и у Грибоедова. У него были свои при­
страстия в области литературного языка. Он, например, писал: седьмый,
осьмый, придумывал какие-то нарочитые слова, вроде: водовмещальный,
блуждалище (вместо лабиринт), даль несуховидная. Славянизмы, тяжелые
старокнижные обороты наполняют стихотворения Грибоедова «Давид»,
«Хищники на Чегеме», «Телешовой», трагедию «Грузинская ночь».
В высказываниях Грибоедова, разновременных и даже одновременных,
необходимо различать степени глубины и принципиальности. «Лубочный
театр» был, конечно, лишь мимолетным откликом на мелочи литературного
дня. Статья о балладах была содержательнее, принципиальнее. Но и в ней
литературная проблематика сведена к вопросам языка. Ратуя против
Жуковского, Грибоедов и Катенин все же вели борьбу с ним в пределах
тем и мотивов «балладного романтизма». Ведь и у Катенина в «Ольге»,
как и у Жуковского, мертвец приезжает ночью за невестой, и здесь опи­
сывается ночная скачка и встречающиеся на пути привидения: «поп с собо­
ром гроб несут», «видно при луне адской сволочи скаканье»; привезя
невесту на кладбище, жених «стоит уже с косой, страшный остов костя­
ной»; наконец, и тощая, поповская «мораль», читаемая девушке, возроп­
тавшей на бога за смерть жениха: «С богом в суд ней ди крамольно;
скорбь терпи, хоть сердцу больно, казнена ты во плоти. ..». Все это
кажется непоследовательным и не вяжется с теми фактами, что автор,
переводчик баллады, П. А. Катенин был одним из руководителей тайного
военного общества и переводчиком революционной французской песни,
распевавшейся на собраниях декабристов («Отечество наше страдает под
игом твоим, о злодей»). Чернышевский, возражая против односторонней
оценки Жуковского, писал: «. . . эффект производил не „Кубок“, не „Тор­
жество победителей“, а пустые „Людмила“ или „Ленора“ и нелепые
баллады Соути „О том, как старушка ехала на коне, и кто ехал с нею ‘. . .»
(II, 474). Но в те же годы, когда Грибоедов сочинял «Лубочный театр»
и ломал копья в защиту катенинской баллады, он внутренне быстро со­
зревал и уже уходил вперед от мелких групповых стычек. Вскоре он при­
ступит к созданию «Горя от ума», где явится не архаистом, а гениальным


128

ГРИБОЕДОВ

новатором, революционером художественной формы. Как писатель-реалист,
он окажется единомышленником и соратником Пушкина.
Еще не будучи в состоянии поставить теоретическую проблему реа­
лизма, не располагая и самим этим термином, Грибоедов уже в своих ран­
них пьесах подымался на новую ступень творчества, включая в текст об­
разцы живой разговорной речи. Вот примеры просторечия в «Молодых
супругах»: «Ему ничто не в прок», «чем бог послал», «с сердцов». Уже
проявляется та афористичность, которой так богато «Горе от ума». При­
меры из «Молодых супругов»: «Почтенье не всегда сопряжено с любовью»,
«Где желанье умолкает, умолкает и любовь», «По милости жены, не первый
попадет в число он сумасшедших». Метко формулируются психологические
авторские ремарки. Намечены бытовые зарисовки дворянского столичного
круга, какие потом будут разработаны в «Горе от ума». Отповедь, данная
Лизою Рославлеву в «Притворной неверности», живо напоминает отповедь
Софьи Чацкому перед балом в третьем акте. Монолог Рославлева «Кто ж
говорит об них?» близок по композиции и эмоциональности монологу Чац>
кого «А судьи кто?».
Еще более ценны правдивость языка и реализм бытописи в пяти сценах
«Своей семьи». Эти сцены замечательны уже тем, что в них Грибоедов
изображает не столичное, а провинциальное общество, к которому потом
ни разу не возвращался. Впрочем, провинциальная барыня Фекла Са­
вишна Брызгова близко напоминает Хлестову из «Горя от ума», и в этом
главная ценность фрагмента. «Сварливая», «крикуша и скупая», «и тем
упрямее, что денег тьма у ней», Фекла Савишна является прототипом ста­
рухи Хлестовой — и по своей роли в пьесе, и по характеру, и по манере
говорить, словом, по всей бытовой обрисовке. Даже отдельные фразы и
интонации Феклы Савишны живо напоминают Хлестову: «Смерть жалко!
хоть кого испортит жизнь такая» («А Чацкого мне жаль. По-христиански,
так он жалости достоин»), «Сестра! без проводов! останься! не ходи!»
(«Не нужны проводы, поди, господь с тобой»).
Пьеса «Студент» слагалась как литературный памфлет. В ней много
шаржа, условного водевильного комизма. И все же образ знатного, бога­
того и взбалмошного барина Звездова правдив и хорошо типизирован. Пьеса
прозаическая, и этим она представляет особый интерес: другие пьесы Гри­
боедова написаны стихами. Прозаический язык пьесы очень правдив и
прост. Хороша простонародная речь слуг Ивана и Федьки. Но и речь Звез­
дова очень реалистична, пересыпана поговорками. Среди специфической
водевильной «болтовни» и гротеска вдруг проскальзывает жесткая реплика
Звездова о крепостных. Сквозь эту реплику мы воспринимаем отголоски
той подлинной жизни, которая окружала автора и которая тогда еще
с величайшим трудом пробивалась в его творчество.
Литературные произведения такого рода еще не наполнялись богатым
жизненным содержанием. Но творческое сознание Грибоедова непрерывно
углублялось.
Проблема национальной самобытности становилась в эпоху декабризма
ведущей проблемой. Передовые критики эпохи были единодушны в призы­
вах к самобытности, народности, национальности: Рылеев, Кюхельбекер,
Вяземский, Бестужев, Сомов и др. Два великих писателя — Пушкин и Гри­
боедов — одновременно приняли на себя задачу воплотить самобытностьнародность в своем творчестве.
Обращение к самобытности обозначало одновременно обращение
к русской национальной литературной традиции. Грибоедов был великолеп­
ным знатоком русской литературы.


ГРИБОЕДОВ

129

Сравнительное изучение литературы XVIII века—первой четверти
XIX века и «Горя от ума» это подтверждает. Свободный ямбический стих
вырабатывался в русской басне, в «Душеньке» Богдановича, в пьесах
Княжнина. Комедии А. А. Шаховского разрабатывали, наряду с пьесами
Хмельницкого, не только свободный стих, — в них имелись многие бытовые
зарисовки, типажи, подготовлявшие «Горе от ума». Так, в водевиле Хмель­
ницкого «Говорун» (1817) действует горничная Лиза — типаж, близкий
грибоедовской Лизе. В комедии Княжнина «Чудаки» есть рассказ о воспи­
тании московских девиц. Образ Молчалина, преуспевающего «умного
секретаря», низкопоклонника и дельца, давно уже зарисовывался в рус­
ской сатирической журналистике, в русской комедии и повести. Наме­
чен и тип армейца-карьериста — фрунтовика Скалозуба. В россказнях
Репетилова проступают черты особого типа, порожденного столичной без­
дельной барской жизнью, — типа театрала; в русской комедии XVIII века,
позднее у .Шаховского, у Загоскина этот тип уже разрабатывался. Боль­
шая московская барыня, мать-командирша, бойкая на язык, а то — и на
руку, тоже представлена у нас до грибоедовской Хлестовой. Этюды к быто­
вым картинам московской барской жизни многократно зарисовывались
в русской повести и романе, подготовляя третий акт «Горя от ума».
В русской литературе за те же пятьдесят-шестьдесят лет оформля­
лись и элементы той оппозиционной идеологии, какие потом гениально
-обобщены и по-новому продолжены Грибоедовым в «Горе от ума». Сатира
на чиновничество, только эпизодически введенная в «Горе от ума», разра­
батывалась чрезвычайно обильно и удачно—и в комедии, и в беллетри­
стике, и в нравоучительной журналистике. В сатире Д. П. Горчакова
«Послание Долгорукову» есть тирада, которая и по языку, и по стиху, и
по пафосу напоминает монолог Чацкого «А судьи кто?». Острая тема само­
властного и развратного вельможества, подчас с необычайно смелыми поли­
тическими выпадами, культивировалась в русской драме со времен Сума­
рокова. Стихотворение Державина «Вельможа» совпадает и по тону и по
некоторым бытовым чертам с названным монологом Чацкого и другими его
речами («И точно, начал свет глупеть»). Особенно изобильны обличения
уродств крепостного права. Речи Чацкого, отражающие (как и вся коме­
дия в целом) современную действительность, вместе с тем теснейшим
образом связаны с литературной традицией; так, мотив мены барином
крепостных на собак многократно слышится в литературе до Грибоедова
*(у Радищева, у Рылеева); иной раз Чацкий умереннее в своих обличениях,
•чем другие поэты; достаточно сопоставить его речи о крепостничестве
о «Деревней» Пушкина (1819). В те годы, когда в сознании Грибоедова
определялась идеологическая направленность «Горя от ума», т. е. в годы
перед 14 декабря, необычайно пышно расцветала русская гражданская
лирика. Журналы и сборники в десятилетие 1815—1825 годов перепол­
нены мотивами, предвосхищающими гражданскую патетику в «Горе от
ума». Выступления против «засилья немцев» и подражания французам,
тирады об «отечественных нравах» и старинной «величавой одежде» пере­
полняют русскую литературу еще с XVIII века и особенно разрастаются
в годы войны против Наполеона.
Г рибоедов органически осваивал достижения гражданской русской
лирики. Но он овладевал и всеми достижениями лирики интимной. Интим­
ная драма Чацкого, перипетии его любви, его интимные переживания тре­
бовали от автора свободного владения лирическим стилем. Здесь Грибое­
дов располагал богатыми достижениями лирики Державина, Карамзина,
Жуковского, Батюшкова, Пушкина, как и многих других. Имеются заме9

Ист. русской лит., VI


130

ГРИБОЕДОВ

нательные параллели. Так, по общему построению, по фразеологии, пате­
тике отвергнутой любви финальный монолог Чацкого — именно его первая
часть, обращенная к Софье, — близок к стихотворению Карамзина «К не­
верной» (1/Уб).
Не только русская сатира, как жанр, откликнулась в «Горе от ума»,
но и такая малая форма, как эпиграмма, столь популярная в литературе
10—20-х годов, включена в художественный арсенал комедии Грибоедова
(см., например, эпиграмму Фамусова на русские книги, от которых «больно
спится», эпиграмму Чацкого на «образцовые глупости» и мн. др.).
В отношении к литературной традиции необходимо оговориться, что
суть дела не в буквальных словесных совпадениях, не во внешнем сходстве
персонажей или сюжета, не в отдельных мотивах. Дело в основных приемах
мастерства и в существенных элементах содержания. Басни Крылова не
дают никаких сюжетных или жанровых аналогий «Горю от ума». И тем не
менее очевидно, что Грибоедов многому учился у Крылова: не только сво­
бодному разностопному стиху, но и юмору, и формовке характеров, и отбору
«типичных обстоятельств», и пр. То же и относительно Фонвизина. Внеш­
ним образом «Бригадир» и «Недоросль» не соотносятся с «Горем от ума».
Но их сближает живая реалистическая речь, изобилующая элементами про­
сторечия, притом индивидуализированная по отдельным персонажам
(«каждый в своем характере изречениями отличается», — писал Фонви­
зин); сближает типизация образов—таких, как Бригадирша, Простакова,
Митрофан, Скотинин — и Фамусов, Хлестова, Скалозуб, Молчалин; сбли­
жает сатира на придворную знать, на крепостничество; сближает яркая
бытопись, — многие художественно-реалистические приемы. Нет никакого’
сомнения, что Грибоедов многому научился у Фонвизина.
Необходимо заострить вопрос о влиянии на Грибоедова Радищева.
Имеются замечательные параллели между «Горем от ума» и текстами
Радищева. В «Житии Федора Васильевича Ушакова» (1789) читаем: «Боль­
шая часть просителей думают, и нередко справедливо, что для достижения
своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцем до дела их касается;
и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все,,
что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение просьбы;
их зависит, но ко всем его приближенным, как то: к секретарю его, к се­
кретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям,,
любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят».1
Эта тирада близка к знаменитой исповеди Молчалина «Мне завещал отец»,
где имеется и фраза: «Собаке дворника, чтоб ласкова была». В «Путеше­
ствии», в главе «Крестьцы», читаем обращение старого крестецкого дво­
рянина к двум сыновьям, уезжающим служить в столицу: «... удаляйтеся,
елико то возможно, даже вида раболепствования. .. Итак да не преступит
нога ваша порога, отделяющего раболепство от исполнения должности. Непосещай николи передней знатного боярина, разве по долгу звания твоего».
Здесь близкое совпадение с двумя монологами Чацкого во втором акте:
о «раболепстве самом пылком», об «охотниках поподличать» в придворной
среде (и как раз одного и того же времени — екатерининского). В главе
«Чудово» Радищев передает рассказ своего «приятеля Ч.» о возмутитель­
ном поведении одного должностного лица и равнодушии светского общества
к таким фактам. «Теперь я прощусь с городом навеки. Не въеду николи

’А. Н. Радищев, Полное собрание сочинений,
CŒP, 1938, стр. .159.

т.

I,

Изд.

Академии

Наук;


ГРИБОЕДОВ

131

в сие жилище тигров. Единое их веселие грызть друг друга; отрада их
томить слабого до издыхания и раболепствовать власти. И ты хотел, чтоб я
поселился в городе. Нет, мой друг, говорил мой повествователь, вскочив
со стула, заеду туда, куда люди не ходят, где не знают, что есть чело­
век, где имя его неизвестно. Прости; — сел в кибитку и поскакал».1 Эта
горячая речь живо напоминает последний монолог Чацкого.
Для нас в данном случае не так существенны отдельные совпадения
или возможные заимствования, сколько общая гражданская идейность и
эмоциональность, свойственные и Радищеву и Грибоедову. Следует указать
на связи Грибоедова с Радищевым и в самом подходе к изображению дейсл вительности. Язык Радищева публицистичен, это — язык трибуна. Но
когда Радищев говорит от имени своих героев, он умеет придать их речи
социально-бытовую характерность. Характерность и типичность умеет
Радищев придать и персонажам. Правдиво рисует Радищев жизнь —
мужицкий, купеческий, помещичий быт. В контрасте с дворянским сенти­
ментализмом Радищев изображает не идиллический пейзаж, но подлинный
народ. Крестьянская девушка Анюта изображена им несравненно реали­
стичнее, чем карамзинская Лиза. Все это не могло пройти мимо Гри­
боедова в пору становления его художественного метода.
Литературно-художественная осведомленность Грибоедова непрерывно
обогащалась. Грибоедов, несомненно, глубоко продумал наиболее значитель­
ные явления мировой литературы. Как и многие другие передовые русские
писатели декабристской поры, подвергая серьезной переоценке традиции
классической французской литературы, борясь с немецким романтизмом, он
положительно относился к классикам литературы английской.
Наиболее пристально изучал он Шекспира и Байрона. Когда Грибоедов
вновь приехал в Петербург в 1824 году, он имел выработанные взгляды
на Шекспира. Позднее Грибоедов советовал Ксенофонту Полевому читать
Шекспира в подлиннике. К. Полевой заключает: «Он сказал много ори­
гинального и блестящего; видно было, что художник говорил о величайшем
из своих собратов».2 Ценность творчества Шекспира для Грибоедова, как
и для Пушкина, в реализме и народности. Известные формулы Пушкина
о народности Шекспира близки оценкам Грибоедова.
Столь же характерно и отношение обоих великих поэтов к Байрону.
Вернее всего, что Грибоедов изучал Байрона в Тифлисе, вместе с Кюхель­
бекером. Кюхельбекер не мог не привезти из Парижа, где уже усердно
переводили Байрона, известий об английском поэте. Всегда стремительный,
Кюхельбекер потом признавался в одном письме: «. . . из стихотворцев,
сверстников моих, никто более меня не бредил на байроновский лад». Заме­
чательно, что уже тогда Грибоедов сдерживал своего экспаноивного друга:
«Грибоедов и в этом отношении принес мне величайшую пользу: он заста­
вил меня почувствовать, как всё это смешно, как недостойно истинного
мужа».3
В беседе с Бестужевым (в 1824 году), признавая Гете и Байрона вели­
кими, Грибоедов, однако, считал, что «все превосходство в величии должно
отдать Гете».4 Байрон был дорог Грибоедову тем же, чем он дорог и дека­
бристам, и Пушкину, и Вяземскому: своей «неукротимостью», тем, что он
«спускается на землю, чтобы грянуть негодованием на притеснителей»
1 А. Н. Радищев, Полное собрание сочинений, т. I, Изд. Академии Наук
СССР, 1938, стр. 294, 241.
’А. С. Грибоедов. Горе от ума. СПб., 1839, стр. LUI.
3 Литературное наследство, кн. 16—18, 1934, стр. 349.
4 А С. Грибоедов в воспоминаниях современников. 1929, стр. 136.
9*


132

ГРИБОЕДОВ

(Вяземский).1 Но по основам своего творческого метода Грибоедов весьма
далек от тех принципов, которые выражены в творчестве Байрона.
Основа его творчества — глубоко реалистическая. «Негодование на
притеснителей» созрело в его политическом и творческом сознании раньше
чтения Байрона. Грибоедов — глубоко самобытный писатель.
Реализм Грибоедова тесно связан с его стремлением сделать русскую
литературу самобытной, народной. Это стремление обозначилось очень рано,
и не только в оппозиции к немецкому романтизму и к французскому клас­
сицизму, но даже к более сильному, новейшему, самим Грибоедовым
искренне пережитому увлечению Байроном.

3
В каком направлении шло изучение Грибоедовым предшествовавшей
п современной ему литературы, чего он искал там и что отбирал для твор­
ческой переработки, — об этом он не оставил высказываний. Известна
лишь одна единственная его критическая статья — о балладах (1816). Ме­
муаров Грибоедов не оставил. Показания современников крайне скудны.
Но анализ крупнейшего создания Грибоедова — «Горя от ума» — показы­
вает, что литературное развитие Грибоедова быстро шло к реализму. И мы
здесь прежде всего видим, какой контраст ранним пьесам Грибоедова и
всему драматическому репертуару 20-х годов представляет собой «Горе от
ума». По свидетельству Пушкина, пьеса Грибоедова «произвела неописан­
ное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами»
(VIII, 1, 461). Появление пьесы не было подготовлено теоретическими
рассуждениями и декларациями автора. Он «гений свой воспитывал
в тиши». На Востоке Грибоедов глубоко продумал и учел все искания и
достижения современной ему литературы и смело двинулся вперед.
«Горе от ума» так высоко стоит над ранними пьесами Грибоедова, что
естественно предполагать между ними какие-то посредствующие звенья,
опыты, заготовки. Такие тексты до нас не дошли. Но по разновременным
рукописям «Горя от ума» можно проследить внутреннюю, творческую
историю комедии. Эта история помогает понять, какими путями автор вы­
рабатывал свой реалистический метод.
Начало работы над текстом (не над замыслом, который возник
раньше) «Горя от ума» относится нами к ноябрю 1820 года, когда Грибо­
едов жил в Персии. Но только с ноября 1821 года, с переездом в Тифлис,
Грибоедов вплотную приступил к работе. Кюхельбекер свидетельствуег, что
Грибоедов в Тифлисе писал сцену за сценой и читал их ему. К началу
1823 года был создан текст первых двух актов комедии. На этом Грибо­
едов остановился: для третьего действия надо было разработать картину
И типы фамусовской Москвы. Получив отпуск, Грибоедов приехал в Москву
в марте 1823 года. Он читает тифлисскую рукопись Бегичеву, вырезывает
и сжигает несколько листов и заменяет их новым текстом. Грибоедов посе­
щает большой московский свет, балы, праздники на дачах и собирает мате­
риалы для «московского бала». Можно думать, что в это время возникла
мысль вставить в текст образ ночного разбойника, дуэлиста, сосланного на
Камчатку и вернувшегося алеутом, срисованный с Ф. И. Толстого, с кото­
рым Грибоедов тогда встречался. Образ Репетилова, вероятно, тогда же
сложился у Грибоедова как результат наблюдений над новомодным мо1 Остафьевский архив, т. II. 1В99, стр. 170—171.


ГРИБОЕДОВ

135

сковским клубным либерализмом. Собранный жанровый материал Г ри­
боедов уехал разрабатывать в тульскую деревню Бегичева, где в течение
трех летних месяцев 1823 года работал над третьим и четвертым актами
комедии. Тифлисская тетрадь первых двух действий и деревенская тетрадь
двух последних образовали первый полный текст комедии («Музейный
автограф»). С ним Грибоедов вернулся осенью в Москву, где читал пьесу
в обществе. Все это время улучшения текста продолжались. Напечатать
в Москве пьесу было невозможно — по одному недоброжелательству
сановной Москвы к сатирической комедии. Грибоедов повез новую, бело­
вую рукопись «Горя от ума» в Петербург. В пути он обдумал новую
сцену — между Молчалиным и Лизой в четвертом действии, существенно
изменяющую весь финал пьесы. А затем в Петербурге беловая рукопись
стала обрастать всевозможными переработками и, наконец, превратилась
в черновик. В канцелярии А. А. Жандра с ее окончательного текста
сняли отличную копию («Жандровская рукопись»), на которой опять
стали наслаиваться авторские переработки, среди них — новая редакция
последнего монолога Чацкого. В альманахе «Русская Талия» на 1825 год
удалось напечатать первый и третий акты «Горя от ума» — с изъятиями
и искажениями. В первопечатный текст внесено несколько малых твор­
ческих переработок. Последним звеном текстов является сделанная по рас­
поряжению Булгарина копия, авторизованная надписью Грибоедова 5 июня
1828 года («булгаринский список»).
При изучении трех дошедших до нас рукописей — музейной, жандровской и булгаринской — устанавливается, что Грибоедов напряженно ра­
ботал над текстом в течение трех-четырех лет. Переработки текста
касаются и слога, и образов, и композиции, и идейности произведения.
Выработка литературного языка была огромной проблемой для писа­
телей декабристской эпохи. Выше говорилось о полемике по вопросу языка
баллады и спорах об «архаистах». Изучение языка «Горя от ума» оконча­
тельно снимает вопрос об «архаизме» Грибоедова. Если бы Грибоедов был
«архаистом», если бы «программным» для него было стихотворение
«Давид», то ожидалось бы, что и в «Горе от ума» он принесет дань
«церковно-славянизмам». Но вот оказывается, что Грибоедов огромные
усилия употребил, чтобы последовательно истреблять в тексте комедии
все прокрадывавшиеся туда элементы книжной речи и заменять их эле­
ментами речи живой, разговорной. Тяжеловесных славянизмов в словаре
и оборотах много в ранних произведениях Грибоедова (например в «Мо­
лодых супругах»: приемлет, пременчивость, вопиет, есмь). «Горе от ума»
от них свободно — они изгнаны оттуда усилиями автора. Правда, в коме­
дии встречаются слова и речения старинные: тем паче, с дражайшей
половиной, любят бессловесных, воссылал желанья, спала пелена, странное
уничиженье. Но все они употреблены кстати, художественно целесо­
образно — или как общепринятые в живой речи, или как характерные для
данного лица, или иронически, или в торжественном стиле монолога. Такие
слова и речения только усиливают правдивость живой речи персонажей.
Количество оборотов разговорной речи в «Горе от ума» огромно.
Среди них значительную группу образуют так называемые идиомы. Для
переводчиков эта особенность языка комедии представляет исключитель­
ные трудности, но она придает ей оригинальность и яркость: «с рук
сойдет», «в полмя из огня», «сон в руку», «как пить дадут», «путем бы
взяться», «прах его возьми», «ни дать, ни взять». Обширна группа слов и
выражений, где сказался «колорит русский», народный (например: авось,
вишь, ужли, испужал, вдругорядь, толкнуться и т. д.).


134

ГРИБОЕДОВ

Все такие особенности дают языку «Горя от ума» яркие краски и
своеобразие. Речь в «Горе от ума» так отличается от обесцвеченного лите­
ратурного языка в современных Грибоедову литературных произведениях,
что здесь явна преднамеренность Грибоедова в подборе слов и речений.
Великую заслугу поэта перед русской литературой составляет это осво­
бождение от книжных традиций и обращение к источникам живой речи.
Какое сопротивление пришлось ему при этом преодолевать, видно хотя бы
из того, что, когда в 1825 году в печати появились первый и третий акты
«Горя от ума», тогдашние журнальные аристархи находили, будто в коме­
дии «дерут уши» такие выражения, как «черномазенький», «нету дела»,
«слыли за дураков», «опротивит», т. е. именно те элементы «просторечия»,
которые придают языку комедии живость и непосредственность. Зато
критики прогрессивного направления горячо приветствовали смелую ре­
форму Грибоедова. А. А. Бестужев с восторгом отмечал «ум и остроумие
в речах, невиданную доселе беглость и природу разговорного русского
языка в стихах».1 Орест Сомов подчеркивал, что Грибоедов «соблюл
в стихах всю живость языка разговорного; самые рифмы у него нравятся
своею новостью и в чтении заставляют забывать однозвучие ямбического
метра и однообразие стихов рифмованных».2 В. Ф. Одоевский о светских
комедиях писал: «... натянутые, выглаженные фразы, заключенные
в шестистопных стихах, приправленные именами Милонов и Милен, за­
ставляли почитать даже оригинальные комедии переводными; непри­
нужденность была согнана с комической сцены; у одного г-на Грибоедова
мы находим непринужденный, легкий, совершенно такой язык, каким гово­
рят у нас в обществах, у него одного в слоге находим мы колорит рус­
ский».3 В мае 1825 года Одоевский уже утверждал: «— мне часто слу­
чалось слышать в обществе целые разговоры, которых большую часть
составляли стихи из „Горя от ума«».4 Таким образом, уже тогда осуще­
ствлялось предсказание Пушкина, сделанное в январе того же 1825 года:
«О стихах я не говорю, половина — должны войти в пословицу»
(XIII, 139).
Живость и разнообразие языка комедии усиливаются еще тем, что
речь отдельных персонажей мастерски индивидуализирована. Речь Скало­
зуба лапидарна, категорична, груба, в ней нет сложных построений, она
складывается из коротеньких фраз, отрывочных слов. Речь его пересыпана
специфическими словечками и оборотами. Совсем иная речь Молчалина.
Он избегает грубых или простонародных выражений; он тоже немногосло­
вен, но совсем по другим причинам: не смеет своего сужденья произнесть;
он уснащает речь почтительным «с»: «с бумагами-с», «попрежнему-с»; он
выбирает деликатные, жеманные выражения и обороты: «мне так довелось
с приятностью прочесть».
Замечательно выдержан стиль речей Хлестовой. Кажется, из всех
персонажей комедии тетка Софьи Павловны говорит самым выдержанным,
самым красочным, самым реалистическим языком. Здесь все характерно,
все глубоко правдиво; слово здесь является тончайшим покровом,
отображающим все движение мысли и эмоции; ни формальные требования
стиха, ни условности литературного стиля не властны над речью Хлесто­
вой. Ни разу здесь не прозвучит фальшь, не почувствуется искусствен­
ность, не проявится напряженная борьба автора с трудностями языка,
1
2
3
4

Полярная звезда на 1825 год, стр. 17.
Вестник Европы, 1825, ч. 101, № 10, стр. 194
Московский телеграф, 1825, ч. III, № 10, Приложение «Антикритика», стр. 11.
Там же.


ГРИБОЕДОВ

135

ритма, рифмы. Стиль речей большой московской барыни, умной и быва­
лой, но примитивной по культуре, плохо, как в темном лесу, разбираю­
щейся в «пансионах, школах, лицеях», может быть даже полуграмотной,
матери-командирши в богатых барских гостиных, однако близкой в силу
крепостных отношений и к русской деревне, — этот стиль блестяще вы­
держан в «Горе от ума»: «Час битый ехала с Покровки, силы нет»,
«ночь — света преставленье», «от ужина сошли подачку», «все кошачьи
ухватки», «чорт сущий», «чай, в карты сплутовал», «я за уши его
дирала», «Москва, вишь, виновата», «Молчалин, вон чуланчик твой»,
«а ты, мой батюшка, неисцелим, хоть брось», «прощайте, батюшка; пора
перебеситься». Речь московской барыни бесцеремонна, грубовата, но метка,
полна отголосков «простонародного» языка.
Роль Лизы задумана и композиционно организована Грибоедовым
как традиционная роль конфидентки в любовной интриге барской пары.
И тем не менее, в речах Лизы немало элементов живого языка. «Сердце
не на месте», «будет гонка», «больно не хитер», «вас кличет барышня»,
«прошу подальше руки», — такие фразы правдивы и естественны в устах
простой девушки. Некоторые обороты еще определеннее характеризуют
мещанско-лакейский склад речи, какой, несомненно, присущ горничной
в столичном доме: «вы старики», «пустите, ветренники сами», «вы с горнишной повесы» (наряду с этим — «вы баловник»), «я не льщусь на
интересы», «ах! амур проклятый!». Есть у Лизы реплики безукоризненной
бытовой правдивости, счастливо сочетающейся с требованием стиха.
Например:
Ах! мочи нет! робею:
В пустые сени! в ночь! боишься домовых.
Боишься и людей живых.
Мучительница-барышня, бог с нею.
И Чацкий, как бельмо в глазу...

Здесь и в некоторых других репликах Лизы Грибоедов является та­
ким же мастером бытового языка, как, например, в речах Хлестовой.
Вся грибоедовская Москва говорит бытовым языком, характерным
московским наречием, как оно сложилось к 20-м годам XIX века. В одной
бытовой стихии здесь сливаются люди разных положений, и порой бывает
трудно отличить речь барыни от речи горничной. Эта речь изобилует
реалиями, элементарна, образна, как бы материальна, никнет к повседнев­
ности. Круг предметов, явлений, чувств, мыслей, ею передаваемых, узок,
и она проста, ясна, по-своему точна и определительна.
Совсем другие проблемы должна была разрешать речь Чацкого и
Софьи, далекая от типа речей остальных действующих лиц. Язык Чацкого
и Софьи должен выразить сложную гамму чувств, испытываемых героями
комедии и чуждых остальным персонажам: любовь, ревность, душевную
боль, гражданскую скорбь, иронию, сарказм и т. д.
В языке Софьи проступают всего явственнее элементы психологиче­
ские, этические. От материального и конкретного речь ее постоянно под­
нимается к отвлеченному, обобщенному.
Того же типа и речь Чацкого: «превращенья правлений, климатов, и
нравов, и умов», «когда все мягко так и нежно и незрело», «вот полчаса
холодности терплю! Лицо святейшей богомолки», «прямой был век покор­
ности и страха», «прошедшего житья подлейшие черты». Здесь несомненно
стремление художника наделить героев своеобразными чертами речи.
Язык Чацкого и Софьи дан драматургом с характерным для всего
произведения реализмом. Лирический стиль давался труднее бытового.


136

ГРИБОЕДОВ

Однако и здесь огромны достижения простоты, правдивости в воспроиз­
ведении сложной психологии героев. Язык дворянской интеллигенции»
времен декабризма исторически закреплен в «Горе от ума».
Для драматического произведения ответственной задачей является
обработка диалога. Драматургу-реалисту, вышедшему из традиций клас­
сицизма, приходилось бороться с тяготением к длинному монологу.
Грибоедов здесь достиг больших побед. Вот разговор двух сплетников:
г. Н.
С ума сошел!.. Ей кажется, вот на!
Не даром? стало быть... с чего б взяла она!
Ты слышал?
г. Д.
Что?
г. Н.
Об Чацком?

г. Д.

Что такое?

г. Н.
С ума сошел!
Г. Æ
Пустое.
F. Н.
Не я сказал, другие говорят.

Г. Д.
А ты расславить это рад?

г. Н.
Пойду, осведомлюсь; чай кто-нибудь да знает.

Этот беглый диалог прост, непринужден, правдив, лаконичен. Между
тем, это ведь стихи, подчиненные требованиям ритма и рифмы.
Здесь необходимо сказать о значении стиха в системе грибоедовского
реализма. И тут роль Грибоедова — новаторская. По правилам клас­
сицизма для комедии был обязателен шестистопный ямб. В «Горе от ума»
последовательно применяется разностопный ямб, «вольный стих»: трех*стопный, двухстопный, даже одностопный. Грибоедов широко применяет
пропуски метрических ударений, соблюдая только ударения реальные.
В результате достигается гибкость, правдивость живой речи. Мастер
диалога, Грибоедов разбивает стих на реплики — на две, даже на четыре.
Этот прием становился средством реалистического вопроизведения живой
бытовой речи. Язык «Горя от ума», язык стиховой, приблизился вплотную
к разговорной речи, к прозе — не теряя ритмических и иных художествен­
ных достоинств. Гончаров о языке «Горя от ума» написал: «Нельзя
представить себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более есте­
ственная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стих слились
здесь во что-то нераздельное...»?
Следует помнить, что сама культура вольного стиха у Грибоедова
связана с его общими реалистическими стремлениями.
Подводя итоги предложенному анализу языка «Горя от ума», необ­
ходимо признать, что значение комедии в развитии русского литератур­
ного языка огромно. Значение это огромно не только в реформе
стихотворного языка, не только в культуре комедийного диалога, не
только как обновление книжной речи элементами живого просторечия.
1 И. А. Гончаров, Собрание сочинений, т. VIII, М., 1952, стр. 55.


ГРИБОЕДОВ

137

Своим языковым новаторством Грибоедов мощно содействовал истори­
ческому процессу совершенствования, обогащения общенационального
русского языка.
И. В. Сталин учит: «Язык для того и существует, он для того и
создан, чтобы служить обществу, как целому, в качестве орудия общения
людей, чтобы он был общим для членов общества и единым для общества,
равно обслуживающим членов общества независимо от их классового
положения».1 Ве/икое служение всему обществу языка как мощногосредства общения умаляется, когда языком стремятся воспользоваться
ради классового своекорыстия. В работе товарища Сталина чи­
таем: «...отдельные социальные группы, классы далеко не безраз­
личны к языку. Они стараются использовать язык в своих интересах,
навязать ему свой особый лексикон, свои особые термины, свои
особые выражения. Особенно отличаются в этом отношении верхушечные
слои имущих классов, оторвавшиеся от народа и ненавидящие его: дво­
рянская аристократия, верхние слои буржуазии. Создаются „классовые"
диалекты, жаргоны, салонные „языки“».2 Это приносит огромный вред,
ибо «стоит только сойти языку с этой общенародной позиции, стоит
только стать языку на позицию предпочтения и поддержки какой-либо
социальной группы в ущерб другим социальным группам общества, чтобы
он потерял свое качество, чтобы он перестал быть средством общения
людей в обществе, чтобы он превратился в жаргон какой-либо социаль­
ной группы, деградировал и обрек себя на исчезновение».3
Грибоедов вырабатывал язык своей пьесы в ту пору, когда русская»
дворянская верхушка пыталась создать свой особый салонный жаргон.
Еще в XVIII веке Карамзин враждебно высказывался о внесении элемен­
тов народной речи в литературу. Позднее небезызвестный харьковский
профессор Ив. Рижский поучал литературную молодежь: «Речения и
выражения, употребляемые чернию, могут иметь место иногда в сочине­
ниях низшего слога; однако и в сем случае требуется крайней разборчи­
вости, дабы ими не унизить достоинства красноречивого произведения».4
В журнале В. В. Измайлова «Патриот» в 1804 году (т. II) драматургу
Ильину ставилось в вину, что он «выводил на сцену тех людей, которых
состояние есть последнее в обществе, которых мысли, чувства и самый
язык весьма ограничены.. .» — «подлый язык бурмистров и подьячих».5
Русский литературный язык засорялся галлицизмами; русская речь густо
пересыпалась французскими фразами.
То низкопоклонство перед Западом, тот характерный барский космо­
политизм, который временно был заглушен патриотическим движением
Двенадцатого года, опять воспрянул, как только русское дворянство
оправилось от потрясений французского нашествия. Вот один красноречи­
вый документ. 23 марта 1819 года в московском Обществе любителей
российской словесности было зачитано (и потом напечатано в «Трудах»
Общества, т. XVI) «Письмо неизвестной особы» (подпись: Ш—ий).
Автор с негодованием пишет: «Недавно в одном из таких обществ, в ко­
тором всё, кроме воздуха, выписано из Парижа, и где, забывая на время
все заботы, наши щеголи и щеголихи мечтают, что они точно в Париже, —
1 И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Изд. «Правда», М.,
стр. 6.
2 Там же, стр. 10—11.
3 Там же, стр. 6.
4 Ив. Рижский. Опыт реторики. Изд. 2-е, Харьков, 1805, стр. 16.
6 H. Н. Трубицын. О народной поэзии. СПб., 1912, стр. 353.

1950,.


138

ГРИБОЕДОВ

•вздумал было я разрушить очарование, сказавши несколько слов порусски; — признаюсь, это дерзость; но и что же из того вышло? Вообра­
зите себе шумную толпу народа, над которой вдруг обрушился громовой
удар: точно такое же действие произвели мои слова... По естественному
порядку разговора предметом его должен был сделаться русский язык.. .
Нужно было присутствие духа, и я со всем жаром принялся защищать
его. Два или три человека пожилых лет держали мою сторону; все про­
чие вооружились против меня. Я начал говорить о силе нашего языка,
о его величии, богатстве — меня и слушать не хотели. „К чему там сила«,
говорили одни, „где должна быть нежность?" — „Кто требует вашего
величия?" — говорили другие: „оно ничего не значит без приятности“.—
„Завидный язык“, повторяли молодые люди, „на котором сам Вольтер
не нашел бы сказать ни одного острого слова!“».1 Положение автора
письма совершенно аналогично положению Чацкого.
Грибоедов в своем гениальном «Горе от ума» открыл непримиримую
борьбу с барским жаргоном. Он высмеивал тех дворянок, которые возму­
щались,
«Как европейское поставить в параллель
С национальным — странно что-то!
«Ну, как перевести мадам и мадмуазель?
«Ужли сударыня\\»...

Чацкого приводило в негодование, что
На съездах, на больших, по праздникам приходским,
Господствует еще смешенье языков
Французского с нижегородским.

В связи с этой знаменитой, крылатой формулой: «смешенье языков
французского с нижегородским» следует привести слова В. И. Ленина:
«Перенимать французски-нижегородское словоупотребление значит пере­
нимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса,
который по-французски учился, но во-первых, не доучился, а во-вторых,
коверкал русский язык».2
Чацкий негодует против коверканья русского языка:
Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
Чтоб умный, бодрый наш народ
Хотя по языку нас не считал за немцев.

Грибоедов хотел вернуть русскую речь к народному источнику. В «Горе
от ума» это им блестяще осуществлено. И в этом одна из великих заслуг
Трибоедова.
Грибоедов смело ломал классическую традицию. По законам класси­
ческой драматургии на пьесу полагалось пять-шесть, много десять действую­
щих лиц; в «Горе от ума», в афише, обозначено свыше 25 лиц. «В моей
комедии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека», — писал Гри­
боедов Катенину (III, 1917, 167). Но в «Горе от ума» есть еще вереница
образов, воссоздаваемых в монологах и диалогах; без них не закончена
была бы картина грибоедовской Москвы, не полон был бы идейный смысл
пьесы, даже сценический состав ее не был бы так прочно цементирован.
'Таковы: тетушка Софьи, у которой сбежал француз, Максим Петрович,
брат Скалозуба, Нестор негодяев знатных, крепостник-театрал, французик
1 Общество любителей российской словесности при Московском университете.
1811—1911. Историческая записка и материалы за сто лет, М., 1911, стр. 24.
2 В. И. Ленин. Об очистке русского языка. Сочинения, т. 30, стр. 274.


ГРИБОЕДОВ

139

из Бордо и две княжны-сестрицы, ночной разбойник-дуэлист и т. д., —
всего свыше сорока лиц. Некоторые из этих упоминаемых лиц своей зна­
чительностью превышают кое-кого из «действующих», например, Максим
Петрович. Значительна, как своеобразный символ, и княгиня Марья Але­
ксевна, хотя о ней автор обмолвился одним только стихом.
Большое количество образов позволило Грибоедову поставить про­
блему, не осуществимую при малом составе персонажей: изображение не
только отдельных характеров или типов, но и целой картины общества.
Знаменитый «московский бал» был бы неосуществим иначе.
Превосходное знание подлинной барской Москвы доставляло драма­
тургу огромное количество образов, и Грибоедов колебался в их отборе.
Так, первоначально Грибоедов думал ввести жену Фамусова, «сентимен­
тальную модницу и аристократку московскую». Намечен был еще образ
простоватого доктора-немца Фациуса. Образ Татьяны Юрьевны, восхва­
ляемой Молчалиным, в раннем тексте дан был как семейный портрет —
вместе с мужем, большим сановником, лакомкой до вкусных блюд и вин,
который подписывает, что прикажет жена, и «по службе ею дышит». В му­
зейном автографе Репетилов был обрисован еще щедрее — с внезапной
страстью к покупке книг и с обжорством в клубе. Но, дорожа сосредоточен­
ностью действия, Грибоедов сурово сжимал текст.
В обрисовке одного образа Грибоедов испытал большие затруднения —
образа Софьи. Сложное, внутренне противоречивое психологическое содер­
жание образа, сочетание сентиментальности и глубоких чувств трудно под­
давалось драматургической обработке писателем-реалистом в первую пору
русской психологической драмы. Но удачно найденная сцена заигрывания
Молчалина с Лизой обогатила и прояснила образ Софьи, «начертанный
неясно» (Пушкин, XIII, 138).
В обработке образов Грибоедов проявил замечательный дар типиза­
ции. Фамусов, Молчалин, Скалозуб, Репетилов являются типическими
обобщениями высокого художественного уровня, — как Хлестаков, Мани­
лов или Обломов. Типичность грибоедовских образов была так велика,
что еще современники-москвичи занимались разгадыванием: с кого «спи­
сал» автор того или другого из своих персонажей. Уверяли, будто Чац­
кий — это Чаадаев. Прототипом Скалозуба одни считали С. А. РимскогоКорсакова, другие — полковника Фролова, третьи — даже Паскевича,
а иные намекали на лицо, «еще выше поставленное в управлении армии».
Но декабрист И. Д. Якушкин в своих «Записках» отводит эти домыслы,
заявляя: «. . . на каждом шагу встречались Скалозубы не только в армии,
но и в гвардии, для которых было непонятно, что из русского человека
возможно выправить годного солдата, не изломав на его спине несколько
возов палок».1 Этим утверждается обобщенность типа.
На примере Скалозуба можно отчасти проследить, как совершался
самый процесс типизации образа у Грибоедова. В раннем тексте Скалозуб
добродушно говорил Репетилову в ответ на предложение побывать на «тай­
ном собрании» у князя Григория:
Избавь, с ученостью вы много взяли все-то.
Бог вам премудрость ниспошли,
Дают ли ордена за это?
Давай ученье нам, чтоб люди в ногу шли.
Я школы Фридриха, в команде гренадеры.
Фельдфебеля мои Вольтеры.

1 И. Д. Якушкин. Записки. Изд. 7-е, М., 1926, стр. 25.


140

ГРИБОЕДОВ

Этими стихами только подчеркивается обнаружившееся и раньше увле­
чение Скалозуба чинами и фрунтом. В последующей редакции реплик
существенно переработана:
Избавь. Ученостью меня не обморочишь;
Скликай других, а если хочешь,
Я князь-Григорию и вам
Фельдфебеля в Вольтеры дам,
Он в три шеренги вас построит,
А пикните, так мигом успокоит.

В таком ответе уже нет добродушия армейского фрунтовика, — наобо­
рот, звучит жесткая аракчеевская нота. Переработкой образ Скалозуба
сразу осложняется и углубляется.
Реализм проявлялся не только в строении образов, но и в простоте
и правдоподобии сценария, так называемой интриги. Сам Грибоедов пре­
красно сказал о реалистической правдивости плана «Горя от ума» в извест­
ном письме к Катенину в январе 1825 года («он прост и ясен по цели в
исполнению» и т. д.; III, 1917, 167).
Грибоедов отрицательно относился к надуманным, сложным комедий­
ным интригам. Он говорил К. Полевому: «Шекспир писал очень просто:
немного думал о завязке, об интриге».1 Катенину он писал: «... знаю, что
всякое ремесло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее дело, и
не лучше ли вовсе без хитростей? .. Я как живу, так и нишу свободно и
свободно» (III, 169).

4
Анализ художественной формы «Горя от ума» подтверждает резкий
отход Грибоедова от традиций классицизма, и от новейшей легкой комедии^
и от распространенных тогда романтических приемов. Стремление писать
«свободно и свободно» приводило его к реализму, к самобытности. Однако
реалистической формы требовало не только художественное сознание дра­
матурга, но сама русская жизнь, которую он хотел сделать содержанием
пьесы. Общественная русская жизнь декабристской эпохи была полна бога­
тым содержанием, быстро дифференцировалась по социально-политическим
группам, обостряла идейные разногласия и политическую борьбу. Передовая
литература становилась все более и более боевой. Она искала наиболее
актуальных форм, которые могли бы всего глубже захватить, отобразить
современность и историю.
Революционный отряд литературы — декабристский — испробовал на­
кануне «Горя от ума» уже много родов оружия: политическую эпиграмму,
политическую сатиру, гражданскую оду, послание с гражданским содержа­
нием, интимную лирику с противопоставлением любви и гражданского
долга, своеобразную форму рылеевской думы, романтическую поэму Пуш­
кина, наконец, историко-героическую поэму типа «Войнаровского». Истори­
ческая поэма принадлежала уже к большим формам литературы. Но пред­
стояло еще освоить сатирическую комедию, историко-героическую трагедию.
Историческая трагедия была мечтой Кюхельбекера. Он хотел ее осу­
ществить в своей пьесе «Аргивяне». Существенно, что идея трагедии дана
была Кюхельбекеру Грибоедовым, как и то, что разрабатывалась трагедия
на глазах Грибоедова.
1 А С. Грибоедов. Горе от ума. 1839, стр. LI.


ГРИБОЕДОВ

141

Грибоедов также пытался создать историко-политическую трагедию
декабристского типа — «Радамист и Зенобия». К сожалению, пьеса дошла
до нас не в автографе, а в печатной поздней чужой транскрипции. Притом
она не закончена, изложена схематически, в виде сценариев отдельных актов
и отрывочных заметок. Наконец, она не датирована, и о времени ее напи­
сания можно много спорить. Но пьеса полна декабристских откликов и на­
меков, и возможно отнести ее еще к 1825 году, ко времени пребывания
Грибоедова в Крыму.
Владыка Иверия Радамист принимает посла Рима, Касперия. «Рим­
лянин кичится свободою и славою отечества. Радамист дает ему чувство­
вать, что то и другое живо только в памяти, по преданиям. Рим рабствует,
и сила его оружия давно уже не испытана, власть царя восточного народа
вернее и чистосердечнее, — велит, и любой из дружины его пожертвует
жизнью. Касперий не удивляется, упоминает о Деции и о многих других
опытах самопожертвования, но для благороднейшей цели.. . Радамист на­
едине с Касперием пытается подкупить его притворною приязнью, корыстию, честолюбием. Касперий непоколебим. Радамист... остается один и
рассуждает: к чему такой человек, как Касперий, в самовластной импе­
рии, — опасен правительству и сам себе бремя, ибо иного века гражданин».
В дальнейших явлениях предполагалось изобразить придворных. «Главные
чины — в раболепном ожидании властителя». «Аспрух всех раболепнее».
«Противуположность аспруховой спеси с низшими и унижения перед вла­
стителем» (самоповторение из «Горя от ума»: «Кому нужда: тем спесь,
лежи они в пыли, а тем, кто выше, лесть как кружево плели»). «Арфаксад
первый по Радамисте, все перед ним преклоняются; он кичится тем, что
знает только царево слово, которое ему вместо совести и славы». Деспо­
тизм Радамиста, его жестокости, тайные убийства вызывают озлобление
среди правящей знати. Одним из мотивов ненависти к царю является то,
что все главнейшие места воинские и все поборы поручены иноземцам.
Возникает заговор против Радамиста. «У каждого одно желание: смерть
утеснителч». При этом Грибоедов отмечает «мелкие страсти» у заговор­
щиков. Один из заговорщиков — молодой Ашод, лично потерпевший от
Радамиста, «горит нетерпением отомстить царю». «Армасил об одном его
просит — о совершенном бездействии и о скромном сохранении тайны.
Ашод обещает более: он на себя берет убить царя. Армасил всем на свете
заклинает его не предаваться сему нетерпению, что он прочих тем губит,
не совершив ничего; наконец говорит, что их дело слишком зрело, еще
несколько мгновений, и кто поручится, что они не будут преданы — участ­
ников слишком много, в которых он не уверен, и потому надобна реши­
мость; последнее слово — сходбище ночью и потом за оружие». Трудно
удержаться, чтобы не признать здесь «аллюзии» на споры среди декабри­
стов о цареубийстве.
Ситуация с Ашодом напоминает эпизод из жизни декабриста
А. И. Якубовича, приехавшего с Кавказа в Петербург, чтобы лично сосчи­
таться с царем Александром I.
Замечательна особенность историко-политической схемы трагедии
Грибоедова: изолированность дворцового заговора от народа. В набросках
пьесы читаем: «Вообще надобно заметить, что народ не имеет участия
в их деле, — он будто не существует. В третьем уже действии возмущение
делается народным, но совсем не по тем причинам, которыми движимы
вельможи»: иноземная наемная дружина «своими буйствами, похище­
ниями у граждан жен и имуществ восстановляет их против себя». И народ
восстает.


142

ГРИБОЕДОВ

Образ Касперия и его идейный замысел не вызвали внимания иссле­
дователей творчества Грибоедова. Комментаторы не разъяснили даже упо­
минания Касперия о Деции и «других опытах самопожертвования для
благороднейшей цели». В римском плебейском роде Дециев было два Деция,
отец и сын, оба консулы, оба самоотверженно погибли в сражениях, достав­
ляя римлянам победы над врагами. Таким образом, Грибоедов противопо­
ставляет слепой преданности деспоту — патриотический подвиг гражданина.
Этот эпизод близок декабристским трактовкам античности.
Декабристские идеи и настроения чувствуются и в других высказы­
ваниях Грибоедова об образе Касперия. Императорский современный Рим
противопоставляется прошлому республиканскому Риму. Ныне «Рим раб­
ствует». Такие граждане, как Касперий, чужды «самовластной империи»,
«опасны правительству и сами себе бремя», ибо — «иного века граждане».
Эти формулировки замечательны. Они сближаются с образностью и
тематикой гражданской декабристской поэзии, в частности, со стихотво­
рением лицеиста Пушкина «Лицинию» (1815), где изобличается рабо­
лепствующий императорский Рим. Намеки на императорскую деспотиче­
скую Россию у Грибоедова несомненны. А в осмыслении образа «по­
сланца» к восточному деспоту от раболепствующего перед императором
Рима нельзя не слышать отклика на собственное особое положение друга
декабристов Грибоедова-дипломата: «...в самовластной империи — опа­
сен правительству и сам себе бремя, ибо иного века гражданин».
Трудно судить, как сложился бы полный текст трагедии. Можно
думать, что в ней большое место заняла бы любовная история жены
Радамиста, Зенобии. Но многие существенные черты заставляют пас от­
нести эту пьесу Грибоедова к декабристской литературе: самовластие
восточного деспота, придворное раболепие, римская доблесть, тираиоборство, народное восстание и др. Глубокая мысль о противостоянии конспи­
ративного дворцового заговора широкому народному восстанию харак­
терна и для самого Грибоедова и для передовых декабристов.
Однако и относительно «Радамиста и Зенобии» приходится сказать,
как о трагедии Кюхельбекера: пьеса не вошла своевременно в литератур­
ный обиход, не удовлетворила жажды большой художественной формы.
Надежды писателей-декабристов на роман сатирический с острой социально­
политической тематикой тоже не оправдались.
Зато совершенно неожиданно они в том же 1825 году получили иное,
монументальное сатирическое произведение—комедию «Горе от ума».
Русская жизнь явилась богатым источником для «Горя от ума». Пьеса
вся переполнена откликами на животрепещущую современность.
Вот Хлестова негодует:
И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних
От пансионов, школ, лицеев, как бишь их,
Да от ланкарточных взаимных обучений.

Ланкастерское взаимное обучение было злобой дня в 20-х годах. Лан­
кастерские школы учреждались в армии для солдат, и в их организации
принимали участие передовые генералы — H. Н. Раевский, М. Ф. Орлов;
они увлекали многих декабристов; политический процесс «первого декаб­
риста» В. Ф. Раевского связан с его деятельностью в ланкастерских школах.
Реплику Хлестовой подхватывает княгиня Тугоуховская:
Нет, в Петербурге институт
Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут:
Там упражняются в расколах и в безверьи
Профессоры!!


ГРИБОЕДОВ

143’

В Петербургском главном педагогическом институте в 1818 году
Уваров произнес напугавшую многих либеральную речь, где гово­
рил: «Мы.. . начинаем помышлять о свободных понятиях... Политиче­
ская свобода. .. есть последний и прекрасный дар бога».1 Профессор
педагогического института Куницын немедля откликнулся на эту речь
сочувственной статьей в «Сыне отечества». А в 1821 году возник знаме­
нитый процесс против профессоров педагогического института: Галича,
Арсеньева, Германа, Раупаха по обвинению их в безверии. Процесс этот
еще тянулся, когда читатели впервые получили в руки списки «Горя от
ума».
Чацкий напоминает Софье при первой встрече:
А тот чахоточный, родня вам, книгам враг,
В ученый комитет который поселился
И с криком требовал присяг,
Чтоб грамоте никто не знал и не учился?

Ученый комитет был основан недавно — осенью 1817 года; в 20-х го­
дах он запрещал одну книгу за другой; реплика о нем Чацкого говорила
много тогдашним литераторам.
Монолог Чацкого об «охотниках поподличать» Фамусов прерывает
восклицанием: «Ах! боже мой! он карбонарий». Революционное движение
карбонариев началось в 1817 году. К 1820—1821 году относится револю­
ция в Неаполе, Пьемонте и Папской области; во Франции карбонарии
организовали мятеж в 1822 году—в Бельфоре, Сомюре, Лярошели,
в 1823 году — военный заговор.
Представители карбонарских вент были и в России; декабристы сно­
сились со швейцарскими карбонариями. В столичном обществе о карбо­
нариях постоянно говорили. В консервативных кругах о них ходили неле­
пые легенды.
Таких откликов и намеков политических в «Горе от ума» очень много.
Однако в «Горе от ума» имеется еще более ценный материал, ото­
бражающий основные явления политической и социальной жизни эпохи
декабризма. Воспроизведены они тоже реалистически, но с такими особен­
ностями художественного метода, что здесь приходится говорить о реа­
лизме сатирическом.
В «Горе от ума» сатирически отображено основное зло эпохи — кре­
постное право.
Вот Фамусов, видя ночью Софью, Чацкого и Лизу в сенях, винит
горничную в том, что она на Кузнецком мосту «выучилась любовников
сводить», и кричит ей: «Изволь-ка в избу, марш, за птицами ходить».
И тут же, обратясь к швейцару Фильке, сулит: «В работу вас, на посе­
ленье вас». Наш читатель или зритель может недооценить смысл фразы:
«В работу вас, на поселенье вас». А фраза эта обозначает: в каторжную
работу, на поселение в Сибирь. Помещики по закону имели право по сво­
ему решению, без судебного разбирательства, передавать своих крепостных
в распоряжение администрации для отправки в каторжные работы или на
поселение в Сибирь.
О продаже крепостных на ярмарках можно делать косвенный вывод из
слов Хлестовой о Загорецком: «двоих арапченков на ярмарке достал».
Прямо же к крепостному праву относятся две филиппики Чацкого в моно­
логе «А судьи кто?»: против «Нестора негодяев знатных», который «выме1 Речь президента имп. Академии Наук..., СПб., 1818, стр. 39, 41—42.


144

ГРИБОЕДОВ

•нил борзые три собаки» на «толпу слуг», а они «в часы вина и драки и
честь и жизнь его не раз спасали», и против барина-театрала, который «на
крепостной балет согнал на многих фурах от матерей, отцов отторженных
детей» и у которого за долги «амуры и зефиры все распроданы по оди­
ночке».
В связи с крепостничеством задета и русская знать: «Нестор негодяев
знатных» и барин-театрал, настолько богатый, что «заставил всю Москву
дивиться» роскоши своего крепостного балета. Через всю пьесу проходит
негодование против высшего барства, особенно «вельмож в случае». Во вто­
ром акте Грибоедов влагает в уста Фамусова лукавые слова о «похвальном
житье» московского туза Кузьмы Петровича. Еще двусмысленнее похвала
"Фамусова покойному дяде Максиму Петровичу, надменному екатеринин­
скому вельможе «в случае», который «на золоте едал; сто человек к услу­
гам; весь в орденах»; «когда же надо подслужиться, и он сгибался в пере­
гиб».
Эти похвалы вызывают тотчас же отповедь Чацкого против «пылкого
•раболепства» вельможных «охотников поподличать». Позже, в том же моно­
логе «А судьи кто?», Чацкий в ответ на похвалы Фамусова «столбовым»
старичкам обличает их «непримиримую» вражду к «свободной жизни» и
закоснелые взгляды «времен очаковских»; суровыми обвинениями он клей-мит, наряду с «Нестором негодяев знатных» и барином-театралом, «под­
лейшие черты» тех «отцов отечества», которые «грабительством богаты»,
«защиту от суда в друзьях нашли, в родстве».
Придворным нравам Чацкий дает такую характеристику:
Свежо предание, а верится с трудом:
Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
Как не в войне, а в мире брали лбом,
Стучали об пол не жался!
Кому нужда: тем спесь, лежи они в пыли,
А тем, кто выше, лесть как кружево плели.
Прямой был век покорности и страха...

Остро и смело в «Горе от ума» обличается чиновничество, бюрокра­
тия. Отсюда в живую речь вошли крылатые выражения: «подписано, гак
с плеч долой», «служить бы рад, прислуживаться тошно», «как не порадеть
родному человечку». В диалоге с Чацким Молчалин излагает свою чинов­
ничью философию о том, как, при умеренности и аккуратности, хорошо
«в Москве у нас служить и награжденья брать, и весело пожить», как
следует ездить за покровительством к важной барыне Татьяне Юрьевне
и пр. А в диалоге с Лизой в четвертом акте он же дополняет эту
философию еще теорией универсального угождения: всем людям, без
изъятья, — хозяину дома, начальнику, слуге, швейцару, дворнику, собаке
дворника.
Создание типа Молчалина было большим достижением сатирического
направления русской литературы. Не менее значительно создание типа
Скалозуба: скалозубовщина и молчалинство, как социально-бытовые фор­
мулы, охватили собой обширные круги явлений. И там и здесь Грибоедов
проявил большую силу публицистического обобщения. Маленького чинов­
ника-секретаря, живо обрисованного индивидуальными чертами, автор воз­
вел в символ значительной социально-политической группы, связав молча­
линство с фамусовщиной. То же и со Скалозубом. Красочный индивидуаль­
ный портрет недалекого, грубого армейского полковника становился симвэ?лом политической реакции, аракчеевщины.

'


ГРИБОЕДОВ

14S

Скалозуб включается автором в тесную связь с общим политическим
настроением фамусовского общества, когда на балу обсуждают вопрос о про­
свещении. На балу у «чахоточного врага книг» оказываются верные союз­
ники. Здесь градом сыплются обвинения против просвещения: «Ученье —
вот чума», «с ума сойдешь от этих от одних от пансионов, школ, лицеев».
Скалозуб сообщает:
Я вас обрадую: всеобщая молва.
Что есть проект насчет лицеев, школ, гимназии.
Там будут лишь учить по-нашему: раз, два!
А книги сохранят так: для больших оказий.

Но Фамусову этого мало:
Сергей Сергеич, нет! Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы, да сжечь.

Здесь воссоздается точная, хотя и обобщенная, почти символическая,
картина того мракобесия, какое было характерно для реакционных кругов
середины 20-х годов.
Рядом с враждой к просвещению Грибоедов рисует вражду к новым
людям, т. е. к передовой, декабристски настроенной молодежи, борьбу про­
тив нее. Монолог Чацкого «И точно, начал свет глупеть» Фамусов преры­
вает негодующими возгласами: «... карбонарий! . . опасный человек! ..
вольность хочет проповедать! . . властей не признает! .. под суд! .. бунт? .
жду содома». Он советует Чацкому: «...завиральные идеи эти брось!».
А Чацкий о подобных выходках властных москвичей говорит: «.. .к свобод­
ной жизни их вражда непримирима». Если молодежь обнаруживает склон­
ность к наукам, искусствам — «они тотчас: разбой! пожар! И прослывешь
у них мечтателем! опасным!!». Заявление Фамусова, в доме которого вырос
Чацкий, завершает эту непримиримость:
Давно дивлюсь я, как его никто не свяжет!
Попробуй о властях, и ни весть что наскажет!
Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
Хоть пред монаршиим лицом,
Так назовет он подлецом!..

Для сатирической направленности «Горя от ума» характерна еще одна
подлинная черта тогдашних политических условий, воссозданная в комедии.
В тот момент, когда Репетилов шумит, что «радикальные потребны тут
лекарства», к нему прислушивается Загорецкий и просит:
Извольте продолжать, вам искренно признаюсь,
Такой же я, как вы, ужасный либерал! ..
И от того, что прям и смело объясняюсь,
Куда как много потерял!..

Эта встреча мимолетна и не получила в комедии разработки, но ее
смысл освещается аттестацией, данной Загорецкому Горичем: «При нем
остерегись, переносить горазд». Роль доносителей Загорецких в политиче­
ской жизни времен Грибоедова хорошо известна из документальной исто­
рии; она возмущала Грибоедова, когда, вернувшись в Петербург с Востока,
он наблюдал общественную жизнь; в свой «Отрывок из Гете» (конец
1824 года) он вставил два стиха, отсутствующие в немецком подлиннике:
Здесь озираются во мраке подлецы,
Чтоб слово подстеречь и погубить доносом. . .
10

Ист. русской лит.. Vf


146

ГРИБОЕДОВ

Насколько «Горе от ума» было органично для декабристской эпохи,показывает его успех в передовых общественных кругах. Декабристы высоко
ценили «Горе от ума» и испытывали сильное его воздействие. Декабрист
А. П. Беляев в своих воспоминаниях говорит: «. .. комедия „Горе от ума*
ходила по рукам в рукописи.. .; слова Чацкого: „все распроданы по оди­
ночке* приводили в ярость. . .»J Когда декабристу барону В. И. Штейнгелю
пришлось отвечать следственной комиссии, «какие сочинения наиболее спо­
собствовали развитию в нем либеральных взглядов», он указал — «из нена­
печатанных»— и на Грибоедова. В записках Д. И. Завалишина говорится,
что осенью 1825 года в среде Северного общества возникла мысль напра­
вить посланцев в провинцию, чтобы изучить на местах политические взгляды
и настроения общества. «С другой стороны, литературные деятели захотели
воспользоваться предстоящими отпусками офицеров для распространения
в рукописи комедии Грибоедова „Горе от ума“, не надеясь никаким обра­
зом на дозволение напечатать ее. Несколько дней сряду собирались
у Одоевского, у которого жил Грибоедов, чтобы в несколько рук списывать
комедию под диктовку».2 Сам Завалишин читал рукописную комедию в зна­
комых домах. Декабрист И. И. Пущин в январе 1825 года привез один
из списков в Михайловское к Пушкину, и там они вдвоем читали комедию.
В мае того же 1825 года декабрист А. А. Бестужев привез список «Горя
от ума» в Москву и передал его С. Д. Нечаеву, а тот показывал рукопись
знакомым. Декабрист À. С. Гангеблов повез с собой список на Кавказ.
Таким образом, художественное произведение несло функцию агитационной
брошюры. Существует два разных печатных бесцензурных анонимных изда­
ния «Горя от ума»; есть все основания думать, что они оттиснуты тайно
в полковых типографиях. Впоследствии Герцен писал: «Я помню, как, пере­
рывая смех Грибоедова, ударял, словно колокол, на первой неделе поста,,
серьезный стих Рылеева и звал на бой и гибель...» (XVII, 97).
Списки пьесы распространялись всюду, в сотнях, в тысячах экземпля­
ров. За них платили огромные деньги, их берегли, их дарили как лучший
подарок. Изучая теперь уцелевшие экземпляры, видишь, какой любовью
окружали «Горе от ума» современники Грибоедова и декабристов, сколько
восторженных похвал рассыпали они на полях заветных списков.
Но были и яростные враги «Горя от ума», что и естественно для та­
кого боевого произведения и в том обществе, где происходила напряженная
борьба политических групп. Борьба вокруг «Горя от ума» отобразилась и
в печати — далеко не полно, так как не только поклонники пьесы из дека­
бристского лагеря, но и ненавистники ее не могли сказать всего, что думали.
Критики резко разделились на два лагеря. Реакционеры стремились опо­
рочить художественные достоинства комедии и уронить в глазах читателей
главного героя — Чацкого. М. А. Дмитриев в консервативном «Вестнике
Европы» писал: «.. . мы видим в Чацком человека, который злословит и
говорит все, что ни придет в голову: естественно, что такой человек наску­
чит во всяком обществе... мудрено ли, что от такого лица разбегутся и
примут его за сумасшедшего? . .».3 Критик и водевилист А. И. Писарев
писал против Грибоедова не только журнальные статьи, но и рукописные
памфлеты. В его стихах были и такие оценки:
Хоть Чацкий годен в желтый дом,
Хоть стоит быть повешен...

1
СПб.,
2
3

А П. Беляев. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном1882, стр. 155.
.
Д. И. Завалишин. Записки декабриста, т. I. 1904, стр. 172—174.
Вестник Европы, 1825, март, № 5, стр. 112.


ГРИБОЕДОВ

147

На сторону «Горя от ума» стала вся прогрессивная критика: О. М. Со­
мов, В. Ф. Одоевский, Н. А. Полевой и др. Всех ярче и глубже написал
о «Горе от ума» А. А. Бестужев в декабристском альманахе «Полярная
звезда» на 1825 год. Во «Взгляде на русскую словесность в течение 1824
и начале 1825 годов» Бестужев, бегло упомянув о драматических новин­
ках кн. Шаховского, Кокошкина, Федорова, Дмитриева и отметив, что рус­
ский театр обеднел оригинальными пьесами, говорит далее: «Но все это
выкупила рукописная комедия г. Грибоедова: „Горе от ума“, феномен, ка­
кого не видали мы от времени Недоросля. Толпа характеров, обрисованных
смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях,
ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговор­
ного русского языка в стихах, — все это завлекает, поражает, приковывает
внимание. Человек с сердцем не прочтет ее, не смеявшись, не тронувшись
до слез. Люди, привычные даже забавляться по французской систематике
или оскорбленные зеркальностию сцен, говорят, что в ней нет завязки, что
автор не по правилам нравится, — но пусть они говорят что им угодно:
предрассудки рассеются и будущее оценит достойно сию комедию, и поста­
вит ее в число первых творений народных» (17—18). В воспоминаниях
Бестужева о Грибоедове сохранились ценные дополнительные определения
«Горя от ума»: «Вольность русского разговорного языка, пронзительное
остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко
всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до
глубины души. „Нет, — сказал я сам себе, — тот, кто написал эти строки,
не может и не мог быть иначе, как благородное существо“».1
«Благородное негодование ко всему низкому», «гордая смелость» при­
давали Чацкому особое значение среди героев всей тогдашней литературы:
он стал положительным героем.
Проблема положительного героя была поставлена перед литературой
самой жизнью. Писатели-декабристы делали попытки воспроизведения герои­
ческих черт характеров, взятых из истории — античной и русской; образы
Брута и Вадима были очень популярны. Привлекали симпатии читателя
(и критиков) герои южных поэм Пушкина: Пленник, потом Алеко, но
Пушкин скоро осознал отвлеченность «веселого призрака свободы»
у Пленника и «безнадежный эгоизм» Алеко. И вот теперь в лице Чацкого
русская литература создала положительного героя, теснейшим образом свя­
занного с подлинной жизнью, реалистически, осязательно воссозданного,
исполненного идей и настроений, родственных всему передовому обществу.
Декабристское движение требовало от художественной литературы
положительного героя. И передовая литература, в первую очередь — дека­
бристская, создавала положительных героев. Но это были романтические,
легендарные или исторические образы: новгородский Вадим, Дмитрий
Донской, Войнаровский, Наливайко, Волынский, Сусанин. А Чацкий —
реальный, из жизни выхваченный, положительный герой-современник. Его
идеи, его патетика, его психология — кровно родственны живым, подлинно
передовым людям того времени. Изобильны примеры, какие можно
было бы привести в подтверждение сказанного. Возьмем только не­
многое.
Уход в отставку, нежелание работать с царским правительством
(у Чацкого: «с министрами связь, потом разрыв») — черта, характерная
для многих декабристов. В. Ф. Раевский свою отставку (в 1817 году)
объяснял так: «Служба стала тяжела и оскорбительна... Требовалось не
1 А С. Грибоедов в воспоминаниях современников. 1929, стр. 137.
10*


148

ГРИБОЕДОВ

службы благородной, а холопской подчиненности» 1 (у Чацкого: «Слу­
жить бы рад, прислуживаться тошно»).
“
Чацкого упрекали (в том числе и Пушкин), что он бесцельно и бес­
плодно расточает свое красноречие (Пушкин, в письме к А. А. Бестужеву
в начале 1825 года: «Все, что говорит он — очень умно. Но кому говорит
он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно»; XIII, 138). Но вот декабрист Н. И. Турге­
нев в своих воспоминаниях о временах по возвращении русских войск из
заграничного похода (в книге «Россия и русские», т. I) пишет о тогдаш­
ней молодежи: «... она как будто пробудилась к новой жизни, вдохнов­
ляясь всем, что было самого благородного и чистого в нравственной и поли­
тической атмосфере. Особенно гвардейские офицеры обращали на себя вни­
мание свободой своих суждений и смелостью, с которой они высказывали
их, весьма мало заботясь о том, говорили ли они в публичном месте или
в частной гостинице, слушали их сторонники или противники их воззре­
ний».2 Как и Чацкий, декабристская молодежь остро воспринимала свою
чуждость, враждебность старому, косному поколению крепостнического дво­
рянства. Декабрист И. Д. Якушкин в своих «Записках» говорит, что после
1814 года стало невозможно «слушать болтовню стариков, выхваляющих
все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них
на 100 лет вперед».3 В августе 1819 года, в речи на заседании Библей­
ского общества в Киеве, декабрист М. Ф. Орлов дал яркую, обобщенную
характеристику реакционера-крепостника, хулителя всего нового, врага
света, стремящегося повернуть Россию к прежнему невежеству и оградить
от наук и искусств. Эта характеристика приближается к монологам
Чацкого.
Основное социальное зло того времени, крепостное право, вызвавшее
обличения Чацкого, возбудило такое же негодование декабристов. Член
Общества соединенных славян Я. М. Андреевич 2-й в своих показаниях
писал: «Стоны жен, вопли детей, плач вдов мужей военных, забытые
сироты, беспрестанно попадающиеся нищие, слепые и изувеченные, разоре­
ние в деревнях крестьян — не есть ли доказательство, что отечество забыто
и что скрывается какой-то тайный отечественный враг, который все упо­
мянутые несчастия насылает на пагубу соотечественников».4 У декабриста
В. Ф. Раевского при обыске (в 1822 году) была найдена рукопись, где
автор, обличая идеализацию крепостником Ф. В. Растопчиным счастливого
якобы положения помещичьих крестьян, пишет: «Между тем. . . эти счаст­
ливцы в изорванных рубищах, с бледными, изнуренными лицами и туск­
лыми взорами просят не у людей (ибо владельцы их суть тираны), но
у судьбы пищи, отдыха и смерти.. . По какому праву тело и имущество и
даже душа оного может принадлежать другому? Откуда взят этот закон
торговать, менять, проигрывать, дарить и тиранить подобных себе челове­
ков? .. Дворянство русское, погрязшее в роскоши, разврате, бездействии и
самовластии, не требует перемен, ибо с ужасом смотрит на необходимость
потерять тираническое владычество над несчастными поселянами. Гра­
ждане! тут не слабые меры нужны, но решительность и внезапный удар!».5
1 П. Е. Щеголев. Декабристы. ГИЗ, 1926, стр. 13.
2 Н. Тургенев. Россия и русские. М., 1915, стр. 61.
3 И. Д. Якушкин. Записки. Изд. 7-е, 1926, стр. 13.
4 Восстание декабристов, т. V. 1926, стр. 385.
6 В. Раевский. Стихотворения. Изд. «Советский писатель»,
214, 216.

1952, стр.

213,


ГРИБОЕДОВ

149*

«Откуда взят этот закон торговать, менять, проигрывать, дарить и
тиранить подобных себе человеков?» — эти гневные слова декабристапублициста начинают совпадать с монологами Чацкого. У В. Ф. Раевского
в бумагах нашлось и поэтическое произведение — стихотворение «Смеюсь
и плачу», родственное патетике и фразеологии Чацкого. Здесь декабристпоэт с негодованием говорит, как «знатный вертопрах, бездушный пусто*
слов» проигрывает в карты своих крепостных:
Иль бедных поселян, отнявши у отцов,
Меняет на скворца, на пуделя иль сойку,
И правом знатности везде уважен он! . J

В сатирическом «Письме к другу в Германию» члена «Зеленой лампы»
А. Д. Улыбышева мелькают черты, близкие «Горю от ума» (до «рабского
подражания иностранному» включительно).2 В стихотворении К. Ф. Ры­
леева «Пустыня» (1821) дается резкое изображение «надутого вель­
можи» — близкая аналогия монологам Чацкого во втором действии «Горя
от ума».
Не умножая примеров, следует сказать, что изучение сочинений, писем^
показаний и поэтического творчества декабристов удостоверяет, что было
кровное родство между декабристами и Чацким в его идеях, чувствах, дей­
ствиях. Образ Чацкого органически возникал из декабристской среды.
Декабристы приняли Чацкого как выразителя их настроенности, как поло­
жительного героя их современности.
Для декабристов в «Горе от ума» и в Чацком была близка и дорога
основная проблема, проблема исхода борьбы, проблема будущего, проблема
социально-исторического оптимизма. Борьба между Фамусовым—Скалозу­
бом и Чацким кончается в пьесе как будто неблагополучно для Чацкого:
он бежит из Москвы, он вынужден искать себе иного пристанища. И лите­
ратуроведы спешили приписать Чацкому «разочарование в человечестве»,
«безысходный пессимизм». Но вот Герцен думал иначе. В статье «Еще раз
Базаров» он писал: «Чацкий шел прямой дорогой на каторжную работу,
и, если он уцелел 14 декабря, то наверное не сделался ни страдательно
тоскующим, ни гордо презирающим лицом».3 Действительно, оптимизм —
основная настроенность в «Горе от ума». Внутреннее бессилие фамусовского
общества и внутренняя сила Чацкого самоочевидны для читателя и зри­
теля. Драматург внушает любовь к гармоническому свободному человеку
с его правом на счастье, с его тяготением к «искусствам творческим, высо­
ким и прекрасным», с его надеждой «в науки вперить ум, алчущий позна­
ний», с его стремлением ко всестороннему развитию способностей и сил.
Автор верит в эти силы и в их конечную победу над внешним гнетом. Он
сочувствует своему герою в его борьбе за «свободную жизнь». У него высо­
кий культ разума. Он полон оптимизма.
Этот оптимизм был близок декабристам.
Как и Чацкий, Рылеев мог временно переживать «горький жребий оди­
ночества в кругу людей». Он остро чувствовал обреченность первого поко­
ления русских революционеров. Михаилу Бестужеву он говорил, что по­
стоянно убеждается в будущей погибели, какой необходимо купить первую
попытку завоевания свободы для России. Но он был убежден в необходи1 В. Раевский. Стихотворения. Изд. «Советский писатель», 1952, стр. 73.
2 Сб. «Декабристы и их время», т. I, М., 1928, стр. 44 и сл.
3 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XXI, 1923, стр. 231.


150

ГРИБОЕДОВ

мости своих действий. Рылеев был оптимист, так как верил в будущее
освобождение родины. В «Исповеди Наливайки» он писал:
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?

История оправдала эту веру, этот оптимизм декабристов: «... их дело
не пропало».1
Не пропало и дело Чацкого. Показательно, что декабристы усердно
распространяли копии «Горя от ума», несмотря на то, что положительный
герой пьесы терпит поражение.

5
Реалистический метод у писателей-декабристов был в зачаточном со­
стоянии.
Как и Пушкин, Грибоедов пошел в этом отношении дальше дека­
бристов. «Горе от ума» целиком отвечало задачам сатирического изображе­
ния общественных отношений. Но оно же, вместе и одновременно с «Евге­
нием Онегиным», поставило новую проблему глубокого и реалистического
изображения современной жизни. Здесь необходимо подчеркнуть не расхо­
ждение, а глубокое единомыслие Грибоедова и Пушкина, двух гениев худо­
жественного реализма.
В быстром и сложном движении русской литературы 20-х годов, в диф­
ференциации литературных групп и направлений, в выдвижении новых
творческих проблем Грибоедов и Пушкин ярко выделялись из общей массы
современников-писателей — и не только по своей гениальной одаренности.
Сближаясь в ранних опытах комедийного творчества, в мотивах граждан­
ской, сатирической поэзии, в одинаковом понимании эпохи 1812 года,
Грибоедов и Пушкин явились соратниками в борьбе за новый этап худо­
жественного развития — за реализм. «Горе от ума» и «Евгений Онегин» —
произведения, органически родственные по творческому методу, — выво­
дили русскую драму и роман вперед, к богатому расцвету позднейшей
реалистической литературы с ее глубиной социально-психологического
анализа.
Гончаров в своей замечательной статье «Мильон терзаний» (1872)
показал, что в «Горе от ума» не одна, а две драмы — драма общественная
и драма психологическая. Пушкин еще в 1825 году в письме к А. А. Бесту­
жеву обратил внимание на один мотив психологической драмы: «Между
мастерскими чертами этой прелестной комедии — недоверчивость Чацкого
в любви Софьи к Молчалину — прелестна! — и как натурально!» (XIII,
138). Гончаров подробно, хотя и не до конца, раскрыл интимную драму
Софьи и Чацкого. Основное им сформулировано так: «Всякий шаг Чацкого,
почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье,
раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется раз­
гадать до самого конца» (VIII, 1952, 58).
Умение реалистически раскрыть психологию героев всесторонне про­
является в «Горе от ума», — например, в характеристике Фамусова, в диа­
логе Чацкого и Натальи Дмитриевны Горич, в болтовне Репетилова.
Наиболее он сосредоточен в интимной драме Чацкого и Софьи: диалог
Софьи и Лизы в первом действии об увлечении Молчаливым, о Скалозубе,
1 В. И. Ленин. Памяти Герцена. Сочинения, т. 18, стр. 14.


ГРИБОЕДОВ

151

«о прежней любви к Чацкому; диалог Чацкого и Софьи в том же действии
*о холодности Софьи, о воспоминаниях отрочества, о московских чудаках,
о Молчалине; эпизод с обмороком Софьи во втором действии, обнару­
живающий увлечение Молчалиным, назревающую враждебность к Чацкому
из-за его презрения к Молчалину; объяснение Чацкого с Софьей в начале
третьего акта, с богатой игрой интимных настроений; маленький монолог
Чацкого в третьем явлении четвертого действия — об итогах московского
дня, об иллюзиях путника в далеком пути, наконец, эпизод разоблачения
«низости Молчалина в последнем акте, где в стремительных лаконических
стихах раскрыто презрение Софьи и ее душевная сила.
Общественная драма и драма психологическая уравновешены в «Горе
от ума» и композиционно и по содержанию. Не внешняя «любовная ин­
трига», типичная для старой легкой комедии, а именно интимная драма
является огромным завоеванием в драматургии Грибоедова. Драма Софьи
Фамусовой параллельна, одновременна и родственна драме Татьяны
Лариной.
Остановимся на двух эпизодах. Чацкий является к Софье перед балом,
чтобы вынудить признанье: «Кто наконец ей мил? Молчалин! Скалозуб!».
От сомнений ему — хоть «в петлю лезть». С горячностью он ведет рас­
спросы:
Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый.
Но есть ли в нем та страсть, то чувство, пылкость та,
Чтоб кроме вас ему мир целый
Казался прах и суета? ..
Бог с вами, остаюсь опять с моей загадкой.
Однако, дайте мне зайти, хотя украдкой,
К вам в комнату на несколько минут;
Там стены, воздух, все приятно! . .
Согреют, оживят, мне отдохнуть дадут
Воспоминания об том, что невозвратно!

Горячий монолог-мольба контрастно замыкается авторской ремаркой:
-«Софья пожимает плечами, уходит к себе и запирается».
Правдиво, реалистически воссоздана психология Софьи. Встревоженная
приездом Чацкого («Зачем сюда бог Чацкого принес?»), задетая его сар­
кастическими репликами о Молчалине, Софья суха и готова к борьбе.
Хотите-ли знать истины два слова?
Малейшая в ком странность чуть видна,
Веселость ваша не скромна,
У вас тотчас уж острота готова...
__ грозный взгляд, и резкий тон,
И этих в вас особенностей бездна...

Но искренность, горячность Чацкого заражают и ее. Она хочет убедить
Чацкого в достоинствах Молчалина. В горячих похвалах Софьи Молчалину
Грибоедов мастерски раскрывает то развращающее влияние косной со­
циальной среды, под которое подпадает и эта сильная девушка: «он без­
молвием его обезоружит», «от старичков не ступит за порог», «уступчив,
скромен, тих, в лице ни тени беспокойства».
С тем же высоким психологическим реализмом Грибоедов изображает
в четвертом действии душевную катастрофу Софьи: раскрытие низости
Молчалина, позднее и безнадежное раскаяние («Не продолжайте; я виню
себя кругом»).
Душевная сила героини раскрывается здесь в кратких, но гневных
«словах, обращенных к Молчалину:


152

ГРИБОЕДОВ

Ужасный человек! еебя я, стен стыжусь. ..
. . . Молчите, я на все решусь...
... Воспоминания! как острый нож оне.
... Не подличайте, встаньте.
... Я криком разбужу всех в доме.
И погублю себя и вас...
Я с этих пор вас будто не знавала.
Упреков, жалоб, слез моих
Не смейте ожидать, не стоите вы их;
Но чтобы в доме здесь заря вас не застала,
Чтоб никогда об вас я больше не слыхала...

'

Грибоедов сам назвал «Горе от ума» комедией, следуя традиционному
обычаю делить драматические произведения на две группы: трагедии и*
комедии. Но по существу «Горе от ума» следует называть не комедией^,
а драмой, употребляя этот термин не в родовом, а в видовом его значении.
«Горе от ума» дает все основания для того, чтобы считать Грибоедова,
основоположником новой реалистически-психологической драмы. Теснейшим
образом связанный с декабристской литературой, создавший для нее боль­
шую форму драматической сатиры, Грибоедов в той же пьесе заявил себя
новатором драматургии.
Победа реализма у Грибоедова была вместе с тем и победой гуманизма.
Грибоедовский гуманизм — иной, чем филантропический гуманизм егопредшественников и современников — сентименталистов и сентиментальных,
романтиков: Карамзина, который
Глаз заплаканных, лиц бледных
Не мог без грусти замечать,

или Жуковского, который бедных «дарил, чем мог: слезою». Гуманизм
Грибоедова — мужественный гуманизм, исполненный веры в душевные силы
и достоинство человека.
Воинствующий гуманизм Грибоедова наиболее ярко сказался в моно­
логах Чацкого, и следует признать, что в его обличительных горячих речах
характерно отображается гуманизм декабристский.
Для декабристской среды Чацкий является положительным героем
прежде всего своей гражданской патетикой. Эти его черты действовали и на
последующие поколения читателей и зрителей. В 1853 году молодой
Н. А. Добролюбов записывает в дневнике, что в прошлом году «как-товсе сбивался.. ., хотел толковать, как Чацкий» (VI, 1939, 384).
Гуманистическая мысль Грибоедова направлена на оценку социальных
и политических сил и условий, содействующих или противоборствующих
гармоническому развитию человека. Что же касается Софьи, то в раскры­
тии ее образа гуманистическая мысль автора сосредоточена на психологи­
ческих и моральных состояниях и движениях личности, воспитанной и жи­
вущей в данных общественных условиях. Софья изображена как девушка
сильная, мужественная, готовая на самопожертвование, смелая. В ранней
редакции «Горя от ума» (музейной) основные черты ее характера зари­
сованы ярче, сильнее, чем в окончательном тексте. Так, на совет Лизы
пойти в кабинет к отцу, подсесть к Чацкому и «подать ему надежды»,
чтобы замять впечатление обморока и предотвратить огласку, Софья отве­
чала энергичным отказом:
Не стану лгать, не уважаю света...

Гордой энергии полны слова Софьи, в той же редакции, обращенныек Чацкому, когда тот внезапно появляется перед нею с возгласом: «Я здесь.,
притворщица!»:


ГРИБОЕДОВ

153^

Какая низость! подстеречь!
Подкрасться и потом конечно обесславить.
Что! этим думали к себе меня привлечь?
И страхом, ужасом вас полюбить заставить?
Отчетом я себе обязана самой...

Здесь смелая речь Софьи приобретает истинно трагический оттенок.
По всему ходу драмы ясно, что девушка с такими задатками в других, .
благоприятных условиях раскрылась бы, как большой, сильный, гармони­
ческий человек. Но автор-гуманист разоблачает перед читателем и зрите­
лем влияние на личность злых, темных, косных сил, калечащих сознание,
чувство и волю. Душевная драма Софьи тяжелее драмы Татьяны Лариной:
Татьяне не в чем каяться, ведь она почитает себя правой перед Онегиным, .
тогда как Софья, «вся в слезах», вынуждена сказать Чацкому:
Не продолжайте; я виню себя кругом

Горе, пережитое Софьей Павловной, является в русской литературе
ранним, блестящим и глубоким опытом гуманистического изображения
сложной душевной жизни женщины.
Однако «Грибоедовская Москва» отнюдь не является только широкой
рамой для психологической драмы Чацкого — Софьи. Наоборот, интимная
драма личности осмысляется как результат драмы общественной, со­
циальной.
Была явственная закономерность в том, что Грибоедов пришел к про­
блеме социально-психологической драмы. «Первое начертание этой сцени­
ческой поэмы, — сообщал он, — как оно родилось во мне, было гораздо
великолепнее и высшего значения, чем теперь, в суетном наряде, в который
я принужден был облечь его».1 В соответствии с первым начертанием и
само заглавие пьесы было еще значительнее и выразительнее: «Горе уму».
Но потом оказалось, что замысел философского произведения «высшего зна­
чения» переключился в план комедии социально-психологической с резким
сатирическим направлением. Такая перестройка, конечно, была обусловлена
в какой-то степени своеобразием драматургического гения Грибоедова. Но
не в меньшей мере характер комедии определился и всем общественным
движением декабристской эпохи. Выше сказано, какой назревшей, настоя­
тельной потребности ответило «Горе от ума». Сопоставление Чацкого и бар­
ской Москвы — это не трлько контраст данного индивидуального харак­
тера и окружающей среды. Это — столкновение дряхлеющего, но еще силь- ного крепостнического мира с новыми людьми, новым миром, идущим на
смену старого. И вот, повинуясь ходу и требованиям самой исторической
жизни, драматург, наряду с индивидуальными образами, создает еще один
образ — синтетический, образ барского общества. Это было достижением
социального, политически направленного реализма Грибоедова.
Замечательно мастерство, с каким Грибоедов постепенно раскрывает
образ дворянской Москвы. В первом действии Москва дается в легких очер­
ках и эпиграммах Чацкого в беседе с Софьей. Во втором действии образ
обогащается в обширных монологах и диалогах Фамусова, Чацкого и Скало­
зуба. Далее идут прославленные картины и эпизоды на балу у Фамусова
в третьем действии. Еще позднее — в первой половине четвертого дей­
ствия — разъезд гостей и интермедия Репетилова. И, наконец, в последнем
1 А. С. Грибоедов, Полное собрание сочинений, т. III, Изд. Академии Наук».
1917, стр. 100.


'154

ГРИБОЕДОВ

монологе Чацкого Москва представлена в сжатых, обобщенных характери­
стиках-оценках.
Проблема обобщенного социального образа, социальной драмы, как она
предстала новаторскому гению Грибоедова и как она была осуществлена
в «Горе от ума», еще недостаточно освещена в обширной литературе о бес­
смертной комедии.
Об авторе «Горя от ума» Пушкин писал: «Цель его — характеры и рез­
кая картина нравов» (XIII, 138). Эта формула принята была как исчер­
пывающая. Она связывала «Горе от ума» с традиционной драматургией
«комедии характеров» и «комедии нравов». Она верна, но не полна. Резкая
картина нравов, сатирическая комедия была блестяще осуществлена Гри­
боедовым и вошла как лучшее достижение в декабристскую литературу.
Грибоедов гениально создал ряд характеров, причем это были «типичные
характеры», образы огромной обобщенности. Тем самым разрешалась про­
блема психологической драмы.
Как известно, Энгельс требовал от реализма, «помимо правдивости
деталей, правдивость воспроизведения типичных характеров в типичных
обстоятельствах».1 Следует признать, что «Горе от ума» удовлетворяет
и этому требованию.
В «Горе от ума» гениально изображена бытовая барская Москва со
всеми ее «местными красками», пресловутым «особым отпечатком»; отсюда
и возникла крылатая формула: «грибоедовская Москва». Но бытовая
Москва—не вся Москва. В «Горе от ума» воссоздана еще иная Москва,
гораздо более значительная — социальная Москва, барская, крепостниче­
ская, нисколько не комическая.
Именно эта Москва, с ее особой моралью, с ее воспитательной систе­
мой, с ее житейскими идеалами, искалечила Софью Павловну. Раскрытие
социального воспитания Софьи — одно из высоких достижений «Горя от
ума», подготовившее и предвосхитившее позднейшие опыты реалистической
разработки проблемы воспитания, начиная со «Сна Обломова». Как гри­
боедовская Москва засасывает живого человека, как подчиняет его своей
социальной дисциплине, перевоспитывает, Грибоедов превосходно раскры­
вает в эпизодах с Платоном Михайловичем Горичем. Горич — «друг ста­
рый» Чацкого. Давнее общение с Чацким Платон Михайлович вспоминает
тепло: «славное тогда житье-то было». Честный и прямой по натуре, Горич
еще и теперь отличается от рядовых москвичей и даже противопоставляет
себя им. Это он дает Загорецкому оценки, достойные Чацкого по силе осу­
ждения, сарказма: «я правду об тебе порасскажу такую, что хуже всякой
лжи», «отъявленный мошенник, плут», «при нем остерегись, переносить
горазд». О московском обществе: «у нас ругают везде, а всюду принимают».
Но уже при первой встрече на балу наблюдательный Чацкий замечает
в нем разительную перемену: «Ну, бог тебя суди; уж, точно, стал не тот
в короткое ты время». И Горич уныло признается: «как видишь, брат:
московский житель», «да, брат, теперь не так», «теперь, брат, я не тот».
Он сохраняет уважение и привязанность к Чацкому. Но когда узнает от
жены, что все находят, будто Чацкий — сумасшедший, сейчас же сдается:
«ну все, так верить поневоле». В его присутствии разгораются злобные,
клеветнические пересуды о его друге, быстро переходящие к опорочению
всего передового молодого поколения, — и Горич уже не вмешивается, не
спорит, не защищает друга и его единомышленников. Когда в гостиную вхо­
дит Чацкий и все «пятятся от него в противную сторону», Горич не
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, стр. 27.


ГРИБОЕДОВ

155

^пытается его нравственно поддержать. Уезжая с бала, где Чацкий пережил
«мильон терзаний», Горич вяло рассуждает о балах, о женитьбе — и ни
словом не вспоминает оклеветанного Чацкого. Горич уже перевоспитан, по­
рабощен фамусовским обществом,, он «точно стал не тот».
глубоко трактован Грибоедовым и образ Фамусова. В старину, да и
теперь еще его нередко замыкали и замыкают в бытовом и психологическом
круге — по типу комедийного «одураченного отца», москвича с «особым отпе­
чатком». Так, любезность и предупредительность к Скалозубу истолковы­
вают исключительно матримониальными видами Фамусова, желающего
выдать дочь за полковника, который метит в генералы, который притом
еще и «золотой мешок». Недооценивается при этом, что Фамусов видит
в Скалозубе единомышленника и соратника в борьбе против «завиральных»
идей, в защиту барства. В знаменитой встрече во втором действии, когда
Скалозуб неодобрительно отзывается о своем двоюродном брате, который
«набрался каких-то новых правил», «службу вдруг оставил, в деревне книги
стал читать», — Фамусов его горячо поддерживает: «Вот молодость!.,
читать! .. а после хвать! ..». В третьем действии, в разговорах о сумасше­
ствии Чацкого, Фамусов обрадован суждениями Скалозуба о лицеях.,
школах и книгах, но мягко поправляет полковника: «Сергей Сергеич, нет!
Уж коли зло пресечь: забрать все книги бы, да сжечь». Видя в Скалозубе
соратника, Фамусов не ошибается; в четвертом действии общественно-поли­
тическое лицо Скалозуба раскрывается вполне: «фельдфебеля в Вольтеры
дам», «пикнете, так мигом успокоит». Д. И. Писарев отметил, что в той
борьбе, какая разгорается в «Горе от ума», «первые места, по всей спра­
ведливости, принадлежат Фамусову и Скалозубу, которые дают читателю
ключ к пониманию целого исторического периода.. .»J
В системе индивидуальных образов, которые в совокупности дают кол­
лективный социальный образ фамусовской барской крепостнической
Москвы, образ Фамусова является ведущим. Нечего и говорить о прослав­
ленных монологах Фамусова во втором действии. Но вот еще характерная
черточка социального лица Фамусова. В споре с Чацким, не дослышавши,
Фамусов восклицает: «А? бунт? Ну, так и жду содома». «Бунт», «содом»
надо понимать так, как именно понимали тогда, 7. е. как бунт крепостных.
В споре о Чацком Фамусов замечает:
... нынче, пуще, чем когда.
Безумных развелось людей, и дел, и мнений...

Безумные люди, безумные дела, безумные мнения... Здесь Фамусов
из комического персонажа, спорящего с Хлестовой о количестве крепостных
душ у Чацкого, вырастает до уровня идеолога большой и властной со­
циальной группы. Фамусов не одинок. Он потому так и смел в своих при­
говорах, что чувствует за собой сильную поддержку. В трех монологах
второго действия Фамусов объединяет барскую Москву с вельможеским
Петербургом, и не только в современности, но в прошлом, в двух царство­
ваниях: александровском и екатерининском. Чацкий в ответных монологах
подхватывает это сопоставление «века нынешнего и века минувшего», только
дает им иную оценку. Путем обобщения Чацкий восходит от Москвы к Пе­
тербургу, к родине и столкновение свое с Фамусовым осмысляет как
■ борьбу двух миров, двух станов: того, где «покорность и страх», и того,
где «вольнее всякий дышит». Социально-исторический смысл драмы тем
самым углубляется. Историзм «Горя от ума» чутко воспринял Д. И. Пи1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. II, 1935, стр. 258.


156

ГРИБОЕДОВ

сарев. Считая «Горе от ума» одним из «величайших произведений нашей

литературы», Писарев писал в 1865 году: «... чтобы нарисовать историче­
скую картину, надо быть не только внимательным наблюдателем, но еще»
кроме того, замечательным мыслителем; надо из окружающей вас пестроты
лиц, мыслей, слов. . . выбрать именно то, что сосредоточивает в себе весь
смысл данной эпохи. . .»J

6
Заканчивая «Горе от ума», Грибоедов уже был полон планов новых
произведений. Из них ни одно не завершилось. Это было писательской
драмой Грибоедова. Для нас, однако, существенно осмыслить его дальней­
ший творческий путь, как этот путь продолжался и как он представлялся
самому писателю. «Горе от ума» не исчерпало всех проблем, какие воз­
никали в творческом сознании Грибоедова. Грибоедов не воссоздал в «Горе
от ума» во всей полноте картину социальных антагонизмов в Москве,
в России. Но он их знал и о них думал.
Грибоедов сближался с солдатами и простым народом в походной
жизни 1812—1815 годов. Отечественная война остро ставила вопрос о на­
роде и его деле. Народные движения на Западе, частые восстания крепост­
ных в России, дебаты о крепостном праве в декабристской среде, — все это
неотступно удерживало мысль Грибоедова на одной — центральной — про­
блеме эпохи. В скитаниях по Закавказью, в бесконечно долгих путешествиях
в Персию и обратно Грибоедову приходилось постоянно бывать в тесном
общении с русскими солдатами из крепостных крестьян. Это обогатилоГрибоедова ценнейшими наблюдениями.
В своих «Путевых записках» еще в 1819 году Грибоедов записывает:
«Днюем в Маранде.. . Шум, брань, деньги. Отправляемся; камнями в нас
швыряют, трех человек зашибли! Песни: „Как за реченькой слободушка",
„В поле дороженька", „Солдатская душечка, задушевный друг". Воспоми­
нания. Невольно слезы накатились на глаза. „Спевались ли вы в баталь­
оне?" — „Какие, ваше благородие, песни? Бывало, пьяные без голоса, трез­
вые об России тужат"» (III, 64).
Катастрофа декабризма не сняла, а углубила проблему народа у Гри­
боедова. Он тяжело пережил эту катастрофу. Живя, по освобождении из«
под ареста, на даче, в виду Петропавловской крепости, он размышлял
о судьбах родины и родного народа. К этому тяжкому 1826 году относится
замечательная статья Грибоедова «Загородная поездка». Описывая народ­
ное гулянье в Парголове, он думает о народе: «Родные песни! Куда зане­
сены вы с священных берегов Днепра и Волги? .. Прислонясь к дереву,
я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюда ­
телей, тот поврежденный класс полу-европейцев, к которому и я принад­
лежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти
звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством
сделались мы чужие между своими! . . народ единокровный, наш народ
разрознен с нами, и навеки!» (III, 116—117).
В наброске пьесы «1812 год» тема крепостного права затронута в связи;
с характеристикой роли народа и дворянства в Отечественной войне.
В плане пьесы Грибоедов отмечает «всеобщее ополчение без дворян»
и «трусость служителей правительства», противопоставляет ей мужество и/
подвиги ополченца-крепостного М. В эпилоге этот ополченец оказывается}
«в пренебрежении у военачальников. Отпускается во-свояси с отеческими на1 Д. И. Писарев, Избранные сочинения, т. II, 1935, стр. 256—257.


ГРИБОЕДОВ

157

ставлениями к покорности и послушанию». Далее предполагалось изобра­
зить «прежние мерзости». М. возвращается «под палку господина»; «отчая­
ние. .. самоубийство» (III, 263).
С этим острым социальным мотивом Г рибоедов сочетал горячую патрио­
тическую патетику, «огонь неугасимый, рвение к славе и свободе отечества».
Одно из действующих лиц, Петр Андреевич, оставшийся в Москве, когда
перед вступлением в столицу французов ее бросили вельможи и князья, обра­
щается к Москве со словами:
И если б мог бежать отселе я,
Нет! нет! . . не оторвался б от тебя,
О, матерь наша, мать России всей,
Кормилица моя, моих детей!

Сыну, ушедшему на войну, отец желал только одного:
Со славой устоять на ратном поле.

В трагедии «Грузинская ночь», которую Грибоедов писал после «Горя
от ума», около 1827 года, он также касается проблемы крепостного права.
Грузинский князь, чтобы выкупить своего любимого коня, отдает другому
князю отрока-крепостного, сына своей кормилицы, теперь няни его дочери.
Кормилица упрекает князя в бесчеловечном поступке, умоляет вернуть сына,
но ее сын остается в рабстве; тогда кормилица замышляет месть — и на
этом строится развитие драмы. Вот отрывок из диалога кормилицы и князя:
Кормилица
Ни конь твой боевой всей крепостию жил,
Никто из слуг твоих любимых
Так верой-правдою тебе не послужил,
Как я в трудах неисчислимых...

Князь
Прочь от меня! Поди ты прочь, старуха! ..
Уж сын твой — раб другого господина,
И нет его, он мой оставил дом.
Он продан мной, и я был волен в том,—
Он был мой крепостной...

Кормилица
Он сын мой! Дай мне сына!
И я твоя раба, — зачем же мать
От детища ты разлучил родного? ..

Князь
... Уймись, или исчезни с глаз долой.

Кормилица
Достойное заслугам воздаянье!
Так будь же проклят ты и весь твой род,
И дочь твоя, и все твое стяжанье! ..
О люди! Кто назвал людьми исчадий зла.
Которых от кровей утробных
Судьба на то произвела.
Чтоб были гибелью, бичем себе подобных!

Грибоедову не суждено было изобразить народ в законченном, совер­
шенном произведении того же уровня, что и «Горе от ума». Но это не
отнимает у него достоинств великого народного поэта. Грибоедов с вели-

1


158

ГРИБОЕДОВ

чайшей правдивостью и глубиной изобразил в «Горе от ума» существен­
нейшие явления жизни, тесно связанные с судьбою народа. Изобразил он*
их с величайшим реализмом, а, по определению Белинского, в реализме
«более всего и состоит народность нашей литературы» (XI, 89). В вось­
мой статье о Пушкине Белинский дал исчерпывающую характеристику
реализма и народности «Горя от ума»: «...вместе с Онегиным Пуш­
кина. .. Горе от ума было первым образцом поэтического изображения
русской действительности в обширном значении слова. В этом отношении
оба эти произведения положили собою основание последующей литера­
туре, были школою, из которой вышли и Лермонтов и Гоголь. Без Оне­
гина был бы невозможен Герой нашего времени, так же, как без Онегина
и Горя от ума Гоголь не почувствовал бы себя готовым на изображение
русской действительности, исполненное такой глубины и истины. Ложная
манера изображать русскую действительность, существовавшая до Оне­
гина и Горя от ума, еще и теперь не исчезла из русской литературы...
Значит: изображать верно свое родное, то, что у нас перед глазами, что
нас окружает, чуть ли не труднее, чем изображать чужое. Причина этой
трудности заключается в том, что у нас форму всегда принимают за сущ­
ность, а модный костюм — за европеизм; другими словами: в том, что
народность смешивают с простонародностью...» (XII, 84—85).
Грибоедову не было суждено дать русской литературе всего того, что
он хотел и мог дать. При всей свежести ранних опытов, при всей глубине
и смелости поздних начинаний, все же он вошел в русскую литературу как
автор одной книги.
Творческое сознание автора «Горя от ума» освоило в огромном объемелучшие достижения литературы, ее гуманизм, демократизм, просвети­
тельные и освободительные начала. Это поставило «Горе от ума» на выс­
ший уровень всей предшествующей и современной ему драматургии.
Современная Грибоедову жизнь с ее сложной борьбой социальных,
сил была мощным возбудителем его творческой мысли. В «Горе от ума»
он гениально отразил русское общественное движение, создав яркий доку­
мент декабристской эпохи. Своей идейностью «Горе от ума» высоко под­
нялось над дворянским обществом того времени, утверждая и в отноше­
нии Грибоедова справедливость слов, сказанных Горьким о Пушкине:
«... его личный опыт был шире и глубже опыта дворянского класса».1
Острота политической и социальной афористичности «Горя от ума» такова,
что разящие старый мир афоризмы и спустя многие десятилетия не потеёяли своей боевой актуальности. Среди литературных цитат, приводимых
L И. Лениным в его сочинениях, цитаты из «Горя от ума», по количеству,
стоят на третьем месте — после Салтыкова и Гоголя.
Создавая свою гениальную комедию, Грибоедов обогатил ее новым
содержанием и новым художественным методом: он создал реалистическую
социально-психологическую драму и этим открыл новый путь для русской
драматургии.

1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 104.


ПУШКИН


TT TTменем величайшего русского национального поэта Александра
Сергеевича Пушкина обозначена целая эпоха в истории переI V 11 дово® русской культуры. Пушкин — родоначальник новой русской
XL литературы, основоположник современного русского литературного
языка. В своем творчестве, пронизанном страстным патриотизмом и
свободолюбием, он отразил подъем национального самосознания русского
народа периода Отечественной войны 1812 года и декабристского освобо­
дительного движения.
В произведениях Пушкина поставлены острейшие вопросы обще­
ственно-политического развития его времени, гневно осуждены социаль­
ные порядки самодержавно-крепостнической России, с глубоким проник­
новением отражены могучие созидательные силы русского народа, заме­
чательные черты русского национального характера, в которых поэт видел
залог великого будущего своей родины.
Об историческом периоде, к которому относится деятельность Пуш­
кина, В. И. Ленин писал: «Крепостная Россия забита и неподвижна... Но
лучшие люди из дворян помогли разбудить народ».1 К этим людям и при­
надлежал Пушкин. В его деятельности ярко выразилось понимание огром­
ной силы художественного слова в идейном воспитании народа. «Пуш­
кин,— по определению Горького, — первый почувствовал, что литература —
национальное дело первостепенной важности. .., он первый поднял звание
литератора на высоту, до него недосягаемую: в его глазах поэт — вырази­
тель всех чувств и дум народа, он призван понять и изобразить все явле­
ния жизни».2 В творчестве Пушкина отразилось его время со всеми противо­
речиями, деспотизмом самодержавия, крепостническим гнетом, восстанием
декабристов, крестьянскими волнениями. В мировоззрении Пушкина сказа­
лись как сильные, так и слабые стороны дворянской революционности и
дворянского просветительства, но он в своих художественных произведе­
ниях сумел понять прошлое России и «ее предназначенье» глубже, вернее,
чем многие из его современников.
Творчество Пушкина отличается яркой национальной самобытностью.
Высоко ценя и изучая достижения всей человеческой культуры, он в то же
время резко выступал против пренебрежения передовыми национальными
культурными традициями и слепого подражания иностранным образцам,
которое было свойственно идеологам консервативного дворянства. Пушкин
опирался на лучшие традиции предшествовавшей ему русской литературы.
Он явился наследником великого просветителя Ломоносова, который, по
его же словам, был «самобытным сподвижником просвещения», Державина,
творческую смелость которого сравнивал с гением Суворова, «друга сво­
боды» — Фонвизина. Радищев был дорог Пушкину как «рабства враг»,
страстный проповедник гражданского понимания роли поэта. При всем
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 294—295.
2 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 91.
11

Ист. русской лит., VI


162

ПУШКИН

отличии взглядов Пушкина от убеждении сторонника крестьянской револю­
ции Радищева, он ставил себе в заслугу то, что «вслед Радищеву» «воссла­
вил свободу». Крылова Пушкин оценивал как «во всех отношениях самого
народного нашего поэта (самого национального и самого популярного)»,
«представителя духа» своего народа (XI, 154, 567). Но великое значение
Пушкина в истории русской литературы заключается в том, что он был
новатором, зачинателем и основоположником школы художественного
реализма. Этот огромный шаг в развитии русского и мирового искусства
мог быть совершен Пушкиным потому, что его гений развивался в условиях
всемирно-исторического подъема русского народа, освободившего свою
страну и весь мир от деспотизма Наполеона и пробуждавшегося к борьбе
за освобождение России от цепей самодержавия и крепостничества. Бога­
тейшее историческое содержание этой эпохи и было почвой для расцвета
пушкинского реализма. В его произведениях воплощены основы русской
классической литературы — высокая идейность, патриотизм и свободолюбие,
любовь к народу, единство совершенной художественной формы и богатой
содержательности, простота и общедоступность. По словам Белинского, он
«не только великий русский поэт своего времени, но и великий поэт всех
народов и всех веков, гений европейский, слава всемирная...» (XI, 192).
Творческое наследие Пушкина является живым достоянием нашей со­
циалистической современности; оно раскрывается в наши дни во всем своем
величии и многообразии. «Пушкин принадлежит к вечно живущим и дви­
жущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала
их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества» (Белин­
ский, VII, 32).
Вечно дорогое для советского народа имя Пушкина И. В. Сталин
назвал в числе великих деятелей, которые составляют славу и гордость
русской нации?

1
Пушкин родился в Москве 26 мая (6 июня нов. ст.) 1799 года. Он
происходил из старинного дворянского рода. Свое родословие Пушкины
вели с XIII века. В XVII веке, при царе Алексее Михайловиче, Пушкины
занимали видные места при дворе. В XVIII веке они отходят на задний
план, смешиваясь с массой нечиновных помещиков.
Говоря впоследствии о своих предках, Пушкин неизменно подчеркивал
их «неукротимый» характер, свойственный им «дух упрямства» и вместе
с тем их участие в борьбе за национальную независимость России. С осо­
бенной охотой он останавливался на их участии в событиях «смутного вре­
мени». Так, он с гордостью писал о том, что его дальний родич Гаврила
Пушкин, выведенный им в «Борисе Годунове», был одним из начальников,
руководивших защитой Москвы от польских интервентов в 1612 году, и
заседал потом в Думе рядом с Козьмой Мининым. Он упоминал и о том,
что несколько Пушкиных подписались под грамотой об избрании царя
Михаила Романова, отмечая при этом, что в данном случае они действовали
от имени народа/
1 См. И. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Изд. 5-ег
1951, стр. 30.
2 Смирив крамолу и коварство,
И ярость бранных непогод.
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
k
Мы к оной руку приложили. ..
(«Моя родословная»).


ПУШКИН

163

Н. О. Пушкина, мать поэта.
Миниатюра работы Ксавье-де-Местра (1810 г.).

Как писал поэт, «суровый» род Пушкиных «присмирел» после Петра.
Но предки Пушкина со стороны матери, Ганнибалы, целиком обязаны были
своим возвышением новым, петровским порядкам.
В 1796 году Сергей Львович Пушкин женился на Надежде Осиповне
Ганнибал (внучке «арапа Петра Великого», впоследствии русского генерала).
В молодости он служил в Петербурге офицером гвардии. В 1798 году»
незадолго до рождения сына Александра, бросил военную службу и пере­
ехал с женой и маленькой дочерью Ольгой в Москву, где поступил на
службу в комиссариатский департамент; в 1817 году вышел в отставку
с намерением жить одними помещичьими доходами.
Сергей Львович был светский человек, образованный и остроумный»
но легкомысленный и крайне безалаберный. Он совершенно запустил бога­
тое родовое имение Пушкиных, село Болдино Нижегородской губернии.
Семье Пушкиных принадлежало также село Михайловское Псковской губер­
нии, которое досталось Надежде Осиповне от ее отца.
Детство поэта прошло в Москве. Зиму все семейство проводило в го­
роде, а лето в селе Захарове, подмосковном имении бабушки, Марии Але­
ксеевны. Впечатления от деревенской жизни в Захарове надолго сохрани­
лись в памяти Пушкина.
Пушкин рос в литературном окружении. Дядя его, Василий Львович,
был известным поэтом. В доме Пушкиных бывали Дмитриев, Жуковский»
11*


164

ПУШКИН

Батюшков, А. И. Тургенев, Карамзин. Сам Сергей Львович не чужд был
стихотворству — он писал гладкие светские стихи.
Эта литературная атмосфера сыграла положительную роль в развитии
Пушкина. Но воспитание и учение шли беспорядочно. Дети были
предоставлены самим себе и постоянно сменявшимся гувернерам и гувер­
нанткам.
Русской грамоте обучала детей бабушка Марья Алексеевна. Она, по
свидетельству Ольги Сергеевны, знакомила их с русской стариной, говорила
и писала прекрасным русским языком. Но особенно важно было влияние
Арины Родионовны, няни, ходившей за мальчиком вместе с другой няней,
Ульяной. Арина Родионовна была крепостной крестьянкой из деревни
Кобрино, принадлежавшей Ганнибалам. По словам Ольги Сергеевны, она
«мастерски говорила сказки, знала народные поверья, сыпала пословицами,
поговорками».
Пушкин вполне оценил свою няню позднее, когда провел с ней два
года в Михайловском. Главным образом благодаря Арине Родионовне
Пушкин с детских лет знакомился с народным творчеством и с живой
крестьянской речью.
В его полном распоряжении была богатая библиотека отца, где имелись,
между прочим, все «вольнодумные» по тому времени сочинения француз­
ских просветителей XVIII века — Вольтера, Руссо и других. По словам
брата поэта — Льва Сергеевича, Александр «проводил бессонные ночи и
тайком в кабинете отца пожирал книги одну за другой».
Пушкин начал писать еще в детстве. Первыми его поэтическими опы­
тами были эпиграммы, басни и маленькие комедии на французском языке,
которые он разыгрывал перед сестрой.
Осенью 1811 года Пушкин поступил в Царскосельский лицей — только
что возникшее закрытое дворянское учебное заведение нового типа. Про­
грамма Лицея, рассчитанная на шесть лет, охватывала и гимназический
(«начальный») и университетский («окончательный») курсы. Воспитанники
должны были круглый год жить в Лицее и не отпускались домой даже на
каникулы. Пушкин попал в число учеников Лицея благодаря связям
Сергея Львовича и Василия Львовича. Немалое содействие оказал
при этом А. И. Тургенев. 19 октября 1811 года состоялось торжествен­
ное открытие Лицея. Этот день стал потом ежегодным лицейским празд­
ником.
Проект организации Лицея принадлежал Сперанскому и связан был
с его планами государственных реформ. Лицей должен был в короткий срок
приготовить государственных деятелей, удовлетворяющих предполагаемым
новым порядкам, которые направили бы страну по пути к конституционной
монархии. Сообразно с этим подбирались профессора и строилась программа
Лицея, в которой важное место отводилось наукам политическим. Насыщен­
ность лицейской программы политическими предметами соответствовала
уставу этого заведения.
Однако само направление лицейского преподавания и система воспи­
тания вышли далеко за рамки официальных «предначертаний», так как
лицеисты попали в руки передовых русских педагогов — В. Ф. Малинов­
ского и А. П. Куницына. При содействии первого директора Лицея
В. Ф. Малиновского в лекциях лицейских профессоров (как об этом сви­
детельствуют дошедшие до нас записи лекций) осуждался деспотизм и
пропагандировались идеи политической свободы как необходимого условия
расцвета культуры, науки, искусства. В лицейской системе воспитания
отразились идеи передовой русской национальной педагогики, основанной


ПУШКИН

165;

С. Л. Пушкин, отец поэта.
Рисунок К. Гампельна (1824 г.).

на идейности, патриотизме, ненависти к деспотизму. Неслучайно поэтому
лицейская система подверглась разгрому в период усиления правитель­
ственной реакции.
Самым выдающимся представителем лицейского свободомыслия был
А. П. Куницын, товарищ Николая Тургенева по Геттингенскому универси­
тету. Лекции Куницына по философии, праву и политической экономии,
читавшиеся в старших, студенческих, классах, представляли собой довольно
смелую пропаганду конституционных идей. Свой курс Куницын строил на
теории «общественного договора», причем в «примерах», которыми он ожив­
лял свое изложение, касался и русской действительности, в частности кре­
постного права. Курс Куницына в переработанном виде был издан
в 1818 году в двух частях под заглавием «Право естественное»; вскоре,
в 1821 году, книга Куницына была запрещена, а сам автор навсегда был
отстранен от преподавания. Лекции Куницына имели очень серьезное зна­
чение для Пушкина. Он вспомнил о них в одной из строф стихотворения
«19 октября» (1825), не вошедшей в окончательный текст:
Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжена.


166

ПУШКИН

Значительное влияние на лицеистов оказало общение с офицерами
гусарского полка, который был расквартирован в Царском Селе осенью
1814 года. В числе офицеров полка были Чаадаев, Каверин, юный герой
Отечественной войны Николай Раевский — все люди, примыкавшие к буду­
щим декабристам; они стали ближайшими друзьями Пушкина.
По мере того как усиливалась правительственная реакция, рос и оппо­
зиционный дух Лицея, крепло «святое братство» передовой группы лицей­
ской молодежи, основанное на общности политических симпатий, возглав­
ленное Пушкиным и его ближайшими друзьями Пущиным и Кюхельбеке­
ром. Пушкин и его друзья оказались в центре идейной борьбы, которая
велась в Лицее как среди воспитанников, так и среди воспитателей. Так, при
ближайшем участии Пушкина был изгнан из Лицея «надзиратель по нрав­
ственной части» Пилецкий-Урбанович, реакционер и полицейский шпион.
Через Пущина и Кюхельбекера, которые были участниками кружка члена
Союза благоденствия Бурцова, в Лицей также проникали вольнолюбивые
идеи. В результате всех этих обстоятельств Лицей сделался рассадником
«вольнодумства», хранилищем запрещенной литературы. Лицейский «союз»
выдвинул из своей среды трех декабристов — Пущина, Кюхельбекера и
Вальховского. «Лицейский дух» стал в реакционных кругах синонимом
политической оппозиционности. Каков был этот «дух», видно из представ­
ленного в 1826 году Николаю I доноса Булгарина, который главным обра­
зом метил в Пушкина, как самого яркого представителя этого лицейского
духа. Молодой человек, вышедший из Лицея, доносил Булгарин, «должен
при сем порицать.. . все меры правительства, знать наизусть или сам
быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на рус­
ском языке, а на французском — знать все самые дерзкие и возмутитель­
ные стихи и места самые сильные из революционных сочинений.. .
Пророчество перемен, хула всех мер. . . суть отличительные черты
сих господ в обществах. Верноподданный значит укоризну на их
языке. . .»J
Однако было бы неверно считать, что чуть ли не все воспитанники
были выразителями «лицейского духа», сторонниками «лицейской респуб­
лики» (как называлось это заведение в лицейских журналах и переписке
воспитанников). Среди лицеистов были юноши, ставившие своей главной
и единственной целью — будущую служебную карьеру; среди них нахо­
дился и будущий реакционер Модест Корф. Различие устремлений лицеи­
стов охарактеризовано самим Пушкиным в стихотворении «Товарищам»,
написанном перед выпуском, в 1817 году. Здесь поэт воспевает
«красный колпак» (фригийская шапочка французских революционеров,
ставшая поэтическим символом свободолюбия) и высмеивает тех, кто, «не
честь, а почести любя», готов пресмыкаться «у плута знатного в при­
хожей».
Огромное значение в формировании Пушкина как великого поэта и
патриота сыграли события Отечественной войны 1812 года.
«Мы были дети 1812 года», — говорил декабрист М. И. МуравьевАпостол.2 Эти слова характеризуют все передовое поколение этой эпохи.
Героика национально-освободительной войны обнаружила перед всем миром
свободолюбие и могучие силы русских людей, взрастила декабристов.
В годы победоносной борьбы против Наполеона стало особенно явственным
1 Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. Изд. 3-е, изд. «Атеней». Л., 1925, стр. 36.
2 Декабрист М. И. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма, Пгр., 1922, стр. 40.


ПУШКИН

167

противоречие между богатейшими возможностями русской нации и тем бес­
правным, угнетенным положением, в которое русский народ был поставлен
самодержавно-крепостническим режимом. Идеи национальной свободы и
национального самосознания, получившие яркое развитие в период войны
1812 года, имели громадное значение для всей общественной жизни
России, для революционного движения, для культурного и литературного
развития.
Декабрист Александр Бестужев об этом писал: «. .. Наполеон вторгся
в Россию и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу: тогда-то
пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической,
а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России».1
Впечатления великих событий 1812 года остались у Пушкина на всю
жизнь. «В его душе отдавались торжествующие и победные крики, —
писал Герцен, — поразившие его еще в детстве, в 1813 и 1814 годах...»
(VI, 355).
И. И. Пущин впоследствии вспоминал: «Эти события сильно отрази­
лись на нашем детстве..., мы провожали все гвардейские полки, потому
что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их
появлении... напутствовали воинов..., обнимались с родными и знако­
мыми; усатые гренадеры из рядов благословляли нас... Не одна слеза
тут пролита!».2
Об этих же событиях говорил Пушкин в 1815 году:
Сыны Бородина, о Кульмские герои!
Я видел, как на брань летели ваши строи;
Душой восторженной за братьями спешил...
(«На возвращение . . .*).

А через двадцать один год в стихотворении «Была пора. . .» он вспо­
минал о том же и с той же восторженностью:
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас...

В годы Отечественной войны Пушкин-лицеист был охвачен вместе со
всем русским народом патриотическим воодушевлением, он горел желанием
принести свою жизнь в жертву за свободу отечества. В лицейских стихах
он часто говорил о своем пребывании вне армии чуть ли не как о тягчай­
шей вине (хотя ему во время войны было 13—14 лет):
Края Москвы, края родные,
Где на заре цветущих лет
Часы беспечности я тратил золотые.
Не зная горестей и бед,
И вы их видели, врагов моей отчизны!
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
И в жертву не принес я мщенья вам и жизни;
Вотще лишь гневом дух пылал!
(''Воспоминания в
Царском Селе^).

Эта мечта о геройской смерти во славу родины была глубоко искрен­
ней. Для лицейской поэзии Пушкина характерна подчеркнуто личная, лири­
ческая трактовка военной темы. Через год он говорит о том же:
1 Из писем и показаний декабристов. 1906, стр. 35.
2 И. И. Пущин. Записки о Пушкине. 1937, стр. 39.


168

ПУШКИН

Я тихо расцветал, беспечный, безмятежным!
Увы! мне не судил таинственный предел
Сражаться за тебя под градом вражьих стрел! ..

,;
'

Почто ж на бранный дол я крови не пролил?
Почто, сжимая меч младенческой рукою,
Покрытый ранами, не пал я пред тобою
И славы под крылом наутре не почил?
(«На возвращение. . .0.

В лицейских стихах Пушкин выразил восхищение героизмом русских
солдат, самоотверженно защищавших отечество от наполеоновских полчищ.
В стихотворении «Воспоминания в Царском Селе», где Пушкин впер­
вые пытался дать развернутую картину войны, народу посвящены проник­
новенные, пафосные строки:
Страшись, о рать иноплеменных!
России двинулись сыны;
Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных,
Сердца их мщеньем возжены.
Вострепещи, тиран! уж близок час паденья!
Ты в каждом ратнике узришь богатыря,
Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья...

В этих словах Пушкин отразил черты русского национального харак­
тера, которые так ярко проявились в эпоху Отечественной войны. Здесь
обобщены многочисленные факты, которые были у всех на устах, о которых
Пушкин читал в «реляциях», слышал от очевидцев. Слова Пушкина «Их
цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья» передавали действительные
настроения народа.
В 1814 году Пушкин писал с глубокой скорбью:
Где ты, краса Москвы стоглавой.
Родимой прелесть стороны?
Где прежде взору град являлся величавый,
Развалины теперь одни...
(«Воспоминания в
Царском Селе*).

Как бы лирическим обобщением чувств и дум о Москве, о ее герои­
ческом значении в разгроме французских полчищ и освобождении родины
явились написанные много лет спустя задушевные строки в VII главе
«Евгения Онегина»:
Москва... как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!

Пушкин, свидетель великих событий 1812 года, вынес из своих живых
впечатлений глубокую веру в русский народ, освободивший от наполеонов­
ской тирании не только свою землю, но и порабощенную Европу. Об этой
всемирно-исторической миссии России Пушкин еще в 1815 году писал:
Народы, падшие под бременем оков,
Тяжелой цепию с восторгом потрясали
И с робкой радостью друг друга вопрошали:
«Ужель свободны мы? .. Ужели грозный пал? ..».
(«На возвращение . . .»).

Представление о России — спасительнице Европы, подтвержденное
историей, воплотил Пушкин и в строках, написанных много лет спустя^


Царскосельский лицей (г. Пушкин). Гравюра Ж. Мойера (1822 г.).


170

ПУШКИН

в 30-х годах, когда он осознал значение Отечественной войны в полной
мере:
... в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир,
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир...
( Клеветникам России^).

Огромный общественный резонанс, который вызвала Отечественная
война, звучал по-разному в различных общественно-политических лагерях,
между которыми в результате войны резко обозначились непримиримые
противоречия. Историческое значение войны, ее движущие силы стали
ясны для Пушкина, конечно, позже, в пору идейной и творческой зрелости
(об этом ниже). Но наблюдения ранней юности не могли пройти бесследно.
Вопрос об оценке войны вызывал споры и в журналах и в среде офицер­
ской молодежи, с которой Пушкин общался еще в Лицее. Если идеологи
реакции всячески старались придать монархический и мистико-религиозный
смысл событиям, трактуя победу как дело рук царя, как подвиг дворянства
и как «божью волю», то совершенно иначе оценивали итоги войны передо­
вые русские люди, видевшие в победе над Наполеоном подвиг русского
народа. В годы войны демагогическая «свободолюбивая» фразеология
Александра I производила некоторое впечатление, но вскоре иллюзии (от­
разившиеся в кое-каких лицейских стихах Пушкина, например, на возвра­
щение императора из Парижа) рассеялись. Патриотизм рождал сопротив­
ление силам реакции и вел к поискам путей борьбы за освобождение
родины от цепей деспотизма. Из участников Отечественной войны — офи­
церов составилось ядро тайных декабристских организаций. Декабрист
П. Беляев с гордостью писал: «Первые члены тайного общества были
'большей частью военные, прошедшие победоносно всю Европу до Парижа».1
Понятно, почему первое тайное общество называлось «Обществом истин­
ных и верных сынов отечества». Эти же корни героического патриотизма
питали все творчество Пушкина, его стремление к народности, его свободо­
любие, возраставшее и укреплявшееся вместе с ростом передовой обще­
ственной мысли.

2
По свидетельству И. И. Пущина, Пушкин был во главе литературного
движения сначала в стенах Лицея, а затем и вне его.
Благотворное влияние оказала на Пушкина литературная атмосфера
Лицея. Среди товарищей Пушкина были поэты: Дельвиг, Кюхельбекер,
’Илличевский. Писали стихи и многие другие. Лицеисты издавали свои
рукописные журналы («Лицейский мудрец», 1815, и др.), для которых
всегда находилось достаточно сотрудников; с 1814 года произведения
лицейских поэтов — Дельвига, затем Пушкина, Илличевского и Кюхель­
бекера — стали появляться в печати.
Первым печатным выступлением Пушкина было послание «К другу
стихотворцу», напечатанное в июле 1814 года в «Вестнике Европы».
В январе 1815 года на публичном экзамене при переходе на «окончатель­
ный» курс Пушкин читал перед Державиным свои «Воспоминания
1 П. Б е л я е в. Воспоминания
1805—1850. СПб., 1882, стр. 154.

декабриста

о

пережитом

и

перечувствованном.


171

ПУШКИН

Актовый зал Лицея. Литография П. Бореля (1856 г.).

в Царском Селе», которыми привел в восторг патриарха русской поэзии.
После триумфа на экзамене Пушкин — уже признанный поэт не только
лицейского масштаба. Когда стихотворение было напечатано, под ним впер­
вые была поставлена его полная подпись: «Александр Пушкин» (прежде
он подписывался анаграммой или шифром: «Александр Н. к. ш. п.», «1...
14—16» и др.). Товарищи видели в Пушкине будущую славу Лицея.
Дельвиг в 1815 году счел возможным печатно пророчить ему бессмертие:
Пушкин! Он и в лесах не укроется;
Лира выдаст его громким пением.
И от смертных восхитит бессмертного
Аполлон на Олимп торжествующий.
(^Пушкину»/).

Жуковский в начале 1817 года подарил Пушкину своего «Певца
в Кремле» с надписью: «Поэту-товарищу». Его посещали в Лицее и Ба-


172

ПУШКИН

тюшков и князь Вяземский. Молодым поэтОхМ заинтересовался и Карам­
зин, поселившийся весной 1816 года в Царском Селе. Еще до окончания
Лицея Пушкин был принят в «Арзамас», причем получил прозвище
«Сверчок».
В первый период творчества — с отроческих лет до 1820 года, когда
закончена была поэма «Руслан и Людмила», — Пушкин является преиму­
щественно лириком. Попытки его в области других литературных жанров —
поэмы «Монах» и «Бова» — остались незавершенными. Лицейская лирика
Пушкина почти не выходила за пределы тех видов поэтического творчества,
которые культивировались карамзинской школой и господствовали тогда
в поэзии. Это были дружеские послания, сатиры, элегии, романсы и так
называемые «разные стихотворения», которые в поэтических сборниках
того времени составляли отдел «смеси» (шутливые, анакреонтические
и т. д.). Почти все эти формы представлены в лирике Пушкина-лицеиста.
Но сквозь традиционные формы и темы уже тогда пробивалось его твор­
ческое своеобразие и самобытность.
Ближайшими учителями его были Жуковский и Батюшков. Поэзия
Батюшкова, пластическая и ясная, была очень близка молодому поэту.
Уединение на лоне природы, беспечная любовь, дружба — все эти мотивы
являются у Пушкина общими с Батюшковым. Художественная их обра­
ботка у Батюшкова имела для молодого поэта большое значение,
в частности сыграла важную роль в развитии его поэтического языка.
Пушкин часто следовал непосредственно за Батюшковым и в выборе поэти­
ческого материала. Известное родство их поэтических исканий сказалось и
в том, что почти одновременно каждый задумал поэму на русском сказоч­
ном материале. В 1815 году, по словам Пушкина, Батюшков «отвоевал»
у него сюжет «Бовы».
Говоря о Жуковском, Пушкин сам признавал себя его учеником.
Однако общее идейное содержание поэзии Жуковского — его мистицизм,
отвлеченность образов, идеализация отрешенной от «земной жизни» поэти­
ческой мечты, — все это было чуждо уже юному Пушкину. Воздействие
Жуковского сказалось на ранней поэзии Пушкина преимущественно
в усвоении так называемого «легкого» поэтического языка, противополож­
ного напыщенности классицизма, и в элементах художественной формы,
напевной мелодии и гибкости стиха. Белинский, признавая значение поэзии
Жуковского для Пушкина, замечал тем не менее, что юный поэт «нисколько
не колебался в выборе образца между Жуковским и Батюшковым, и тот­
час же, бессознательно, подчинился исключительному влиянию последнего»
(XI, 344). Причину этого Белинский видел в том, что «ясный, определен­
ный ум», «артистическая натура» Пушкина «гораздо более гармонировали
с умом и натурою Батюшкова, чем Жуковского», романтика в духе «средних
веков» (XI, 299). Но и по сравнению с поэзией Батюшкова в поэзии
Пушкина лицейских лет сказались совершенно новые тенденции и нашло
выражение значительно более острое социальное содержание. В то время
как социальные мотивы ограничиваются у Батюшкова преимущественно
обличением «глупцов», лобызающих «прах златой у мраморных крыльцов»,
у Пушкина уже в ранних стихах начинает звучать тема непримиримого
противоречия между личностью, стремящейся к свободе, и окружающим
обществом, основанным на рабстве, продажности, лицемерии. Эта тенден­
ция пробивалась у юного поэта сквозь книжные влияния, сквозь традицион­
ные прославления идиллической, уединенной жизни вдали от жизненных
бурь («Нашел в глуши я мирный нрав и дни веду смиренно. . .»). Новое,
по сравнению не только с Жуковским, но и с Батюшковым, качество Пушкин-


ПУШКИН

173

«Воспоминания в Царском Селе». Автограф Пушкина (1815 г.).

ской поэзии ярче всего сказалось в его первом политическом стихотворении
«Лицинию» (1815), которое вместе с тем явилось одним из первых про­
изведений вольнолюбивой лирики декабристского типа. Здесь Пушкин
провозгласил гражданский идеал поэта-обличителя и проповедника свободы:
Свой дух воспламеню жестоким Ювеналом,
В сатире праведной порок изображу
И нравы сих веков потомству обнажу...


174

ПУШКИН

Поэт говорит о себе: «Я рабство ненавижу», «кипит в груди свобода».
Самый прием иносказательного обличения современных социальных поряд­
ков под видом поэтического повествования о древнем мире впоследствии
стал популярным и у поэтов-декабристов. Несомненно, современную Пуш­
кину Россию подразумевали темпераментные строки, обличавшие деспотизм^
ликторов, которые «народ несчастный гонят», пресмыкательство «льстецов,
сенаторов» перед временщиком. Содержание стихотворения обобщено
афористической концовкой: «Свободой Рим возрос, а рабством погублен».
Таким образом, уже в этом стихотворении видны принципиальные
отличия между идейной направленностью поэзии Пушкина и поэтов-карам­
зинистов. Большой широтой исторических обобщений характеризуются и
лицейские стихи Пушкина, посвященные 1812 году, — в особенности «Вос­
поминания в Царском Селе» (о стихах, посвященных Отечественной войне,
см. выше). Как ни наивным и юношески незрелым является стихотворение
«На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году», но любо­
пытно, что в нем имеются попытки поучения царя: поэт напоминает Але­
ксандру об его обязанностях и призывает его склонить «на свой народ сми­
ренья полный взгляд», т. е. позаботиться об участи «селянина», о расшире­
нии торговли и т. п. Интересны эти стихи, конечно, не этими утопическими
упованиями на послевоенные реформы, а кругом тем, волновавших тогда
Пушкина.
Несмотря на частичное совпадение взглядов Пушкина со взглядами
Жуковского и Батюшкова в отношении к литературной программе клас­
сицизма, они расходились между собой принципиально: в то время как
Жуковский и Батюшков, культивируя пренебреженные классической поэти­
кой стихотворные жанры и отчасти вводя новые, все же мирно уживались
с классической системой, Пушкин принципиально отрицал ее. Поэзию при­
верженцев старой «классической» эстетики он отвергал не только формально
как анахронизм, но прежде всего идейно. Его задорное вольнодумство^
выходки против «нахмуренных попов» и «сельских иереев» («Городок»,
«К Пущину»), резкая политическая сатира («Лицинию»),— все это коле­
бало самые основы эпигонского классицизма, который в начале 10-х годов
представлял собой оплот не только литературной, но и политической
реакции. Спору «карамзинистов» с «шишковистами» Пушкин придавал
идеологическое значение. Торжественная классическая поэзия ассоцииро­
валась у него с поэзией «придворной», как это видно из послания к Гор­
чакову (1814):
Пускай, не знаясь с Аполлоном^
Поэт, придворный философ,
Вельможе знатному с поклоном
Подносит оду в двести строф...

Ранняя зрелость ума сказалась и в той твердости, с какой Пушкин
отстаивал свои литературные позиции. Когда Батюшков в 1814—1815 го­
дах советовал юному Пушкину приняться за героическую эпопею, то
Пушкин отвечал на это обычной у него в таких случаях лукавой оговоркой:
Бреду своим путем:
Будь всякий при своем.'
("Батюшкову»),

Жуковский и Батюшков создавали новую условность — романтиче­
скую. Их авторское «я» в той или иной степени отделялось от реальной
1 Выделенный самим Пушкиным последний стих — цитата из послания Жуковскогв
к Батюшкову 1812 года, использованная здесь с иронической переменой, смысла.


ПУШКИН

175»

авторской личности и заменя­
СТИХОТВОРЕНИЯ.
лось отвлеченным образом ро­
мантического поэта, пребываю­
щего в мечтательном романти­
ческом мире. Поэтому живая
КЗ .дригу стих отворцц.
действительность мало отража­
АристЪ! и ты вЪ июлпЬ служителей Пар*
лась в их поэзии. Между тем,
масса!
уже в ранних произведениях
Гы хочешь осЪдлать упрямаго Пегаса ;
Пушкина, несмотря на их жан­
За лаврами спЬшишь опасною стезей ,
И сЪстрогой критикой вступаешьсмЬло вЪ бой!
ровую условность, видна пока
еще только в зародыше, но все
АристЪ , повЬрь ты мнЬ, оставь перо,
же характерная ориентация на
чераилы ,
Забудь ручьи , лЪса , унылыя могилы ,
реальную действительность. Его
ВЪ холодныхЪ пЪсенкахЪ любовью не пылай ;
стихи носят отпечаток его лич­
ЧтобЪ не слетЪтъ cb горы , скорЪе внизЪ
ности, отражают окружающую
ступай !
его житейскую обстановку. Ли­
Довольно безЪ тебя поэпгооЪ есть и будетЬ ;
ИхЪ иапечатаюшЪ — и цЪлой саЬтЪ забудетЪ.
цейская его поэзия индиви­
Быть можетЪ и теперь, отЪ шума удалясь
дуальна, почти автобиографична
И сЪ сглупой музою навЬкЪ соединясь ,
и язык ее ближе к разговор­
ПодЪ сЬнью мирною Минервиной эгиды (*)
ному, чем у его учителей.
СокрытЪ другой отецЪ второй Телемахиды.
Страшися участи безсмысленыыхЪ пЬзцоаЪ>
Пушкин рано проявляет
НасЪ убивающихЬ громадою стиховЪ ’
свою самостоятельность. Темы
ПотомковЪ поздныхЪ поэтамЪ справедлива
Жуковского и Батюшкова он
дань ;
перерабатывает по-своему, при­
На ПиндЬ лавры есть, но есть тамЪ и крапива .
Страшись безслаыя! — Что, естьли АполлояК
давая им иной смысл, часто
УслышавЪ , что и ты полезЪ на ГелнконЪ ,
противоположный. Его «Горо­
док» (1815) навеян стихотво­
( * ) Т. е< яЪ школЬ.
рением
«Мои пенаты»
Ба­
тюшкова и написан в той же
УСЛОВНОЙ форме послания; здесь «к другу стихотворцу». Первое печатное проповторяется весь план «Моих
изведение Пушкина (1814 г.),
пенатов», сохраняются почти все
батюшковские мотивы (уединенный домик, воин, возлюбленная поэта
и пр.). Однако, при всей близости, эти два произведения имеют и суще­
ственные различия. У Батюшкова — неопределенная полуантичная обста­
новка, «слишком явное смешение древних обычаев мифологических с обы­
чаями жителя подмосковной деревни», как отмечал впоследствии Пушкин
(заметки на полях «Опытов» Батюшкова; XII, 272—273). А у Пуш­
кина — реальное Царское Село с его пейзажами и обитателями; мифология
ограничивается только упоминанием Аполлона, Геликона, Элизия и т. д.
В «Моих пенатах» Батюшкова — условный суворовский солдат, «трикраты
уязвленный на приступе штыком», с «двуструнной балалайкой» и пр.
В пушкинском «Городке» вместо этого — гораздо более конкретный «доб­
рый мой сосед, семидесяти лет, уволенный от службы майором отставным»,
«с Очаковской медалью на раненой груди», рассказывающий «за дедов­
скою кружкой» о «баталье» и пр.
Элементы реализма видны и в нарисованном в «Городке» портрете ста­
рушки, рассказчицы городских новостей. Самая речь, принимает здесь быто­
вой, народный колорит:
Фома свою хозяйку
Не за что наказал,
Антошка балалайку,
Играя разломал,—
Старушка все расскажет;


176

ПУШКИН

Меж тем как юбку вяжет.
Болтает все свое...

Заимствованную условную форму пятнадцатилетний поэт использует
для простого, непосредственного рассказа о своих думах и переживаниях.
Авторские эмоции выражены и в мотиве поэтического бессмертия:
Не весь я предан тленью;
С моей, быть может, тенью
Полунощной порой
Сын Феба молодой,
Мой правнук просвещенный.
Беседовать придет...

Черты самостоятельности Пушкина сказываются и в романсе «Казак»
(1814), написанном под влиянием романса Батюшкова «Разлука» («Гусар,
на саблю опираясь»), который впоследствии оценен был Пушкиным такой
заметкой на полях: «Цирлих манирлих. С Д. Давыдовым не должно и
спорить» (XII, 277). В основу пушкинского романса положена украинская
песня.1 Сюжет обработан в народном духе; гусар-офицер заменен донским
казаком, действие перенесено в деревенскую обстановку:
Вот пред ним две, три избушки, —
Выломан забор;
Здесь — дорога к деревушке,
Там'—в дремучий бор...

Заимствования из поэзии Жуковского превращаются нередко в скры­
тую полемику. Пушкинский «Романс» (1814) навеян двумя стихотворе­
ниями Жуковского, написанными в 1813 году («Сиротка» и «Песня матери
над колыбелью сына»). Тема брошенного ребенка трактуется Жуковским
в сентиментально-идиллическом плане. Стихотворение «Сиротка» посвя­
щено восхвалению благотворительной деятельности императрицы Марии
Федоровны в связи с французским нашествием: ребенок, оставленный
«родной» матерью, находит мать «добрую» в лице императрицы, которая
устраивает его в «гостеприимную обитель», т. е. в воспитательный дом.
Содержание «Песни матери» составляет главным образом тоска об изме­
нившем возлюбленном. Финал здесь тоже более или менее благо­
получен: мать обещает сыну быть «хранителем» его «нежных лет»,
в уверенности, что и тот будет ей «на старости утешитель». Пушкин
вносит принципиальную поправку, и сентиментальная тема Жуковского
в его обработке превращается в протест против социальной несправедли­
вости:
Закон неправедный, ужасный
К страданью присуждает нас.2

Благодаря бытовой остроте темы, а также простоте языка и мелодич­
ности стиха, отроческое стихотворение Пушкина приобрело широкую
популярность. «Романс» стал народным романсом, вошел во все песен­
ники, перекладывался на музыку и получил огромное распространение
в лубочных изданиях.
1 В черновике подзаголовок: «Подражание малороссийскому».
2 Протест против «неправедного, ужасного» закона мог возникнуть в связи с пись­
мом И. П. Пнина (незаконного сына князя Репнина) к Александру I, озаглавлен­
ным «Вопль невинности, отвергаемый законом». Письмо это, посвященное вопросу
о судьбе детей, рожденных вне брака, было широко распространено в списках в начале
XIX века.


А.

С.

Пушкин.

Гравюра Е. Гейтмана (1822 г.). Портрет был приложен к первому изданию
«Кавказского пленника».


ПУШКИН

177

Традиционные условные темы, мотивы, жанры оживают под пером
Пушкина, обогащаясь деталями окружающей жизни и личными автор­
скими эмоциями. Уже в первом печатном его дебюте — риторическом
послании «К другу стихотворцу» (1814), по внешности типичном для
карамзинской школы, — сказывается его оригинальность. Он вводит
в послание бытовую сценку между «немного пьяным» священником и му­
жиком, сценку, в которой обнаруживает свои антиклерикальные настроения.
Ода «Воспоминания в Царском Селе» (1814), написанная для экзамена,
по форме напоминает элегии Батюшкова («На развалинах замка в Шве­
ции», «Переход через Рейн»). Однако и здесь Пушкин проявляет свою
творческую индивидуальность. Он придает конкретные черты пейзажу,
образующему вступление, вводит автобиографические мотивы (детские
воспоминания о «краях Москвы»), по-своему формирует строфу из
четырехстопных и шестистопных ямбов.
Все мотивы «Послания к Юдину» (1815) — вражда к роскоши,
мечты о деревне и гусарских подвигах, возлюбленная раненого героя —
условны, как условна самая форма послания. Но своеобразная интонация
Пушкина и его темперамент придают всему этому жизненность, новизну
и свежесть. Деревня — не вообще деревня, а конкретное Захарово:
Мне видится мое селенье.
Мое Захарово...

Особенно ярко отражается живая личность юноши Пушкина
в стихотворениях «легкого» жанра: «К Наташе» (1814), «Пирующие
студенты» (1814), «Воспоминание» (1815) и др. Стихотворение «К На­
таше», несомненно, автобиографично; сравнивая себя с «чижиком в клетке
тесной», Пушкин имеет в виду свою лицейскую «келью». «Пирующие
студенты» — шутливая пародия на «Певца во стане русских воинов»,
откуда заимствованы и размер и строфа; здесь фигурируют лицейские
друзья Пушкина, каждому из которых дается четкая характеристика.
В основе «Воспоминания» реальное событие — лицейская шалость (исто­
рия с «гогель-могелем», рассказанная в воспоминаниях И. И. Пущина
о Пушкине). В такого рода стихах отражен пока еще узкий круг впечат­
лений Пушкина, но важно отметить, что он все же стремился уже тогда
воплотить в своем творчестве, пусть ограниченный кругозором лицеиста,
запас жизненных наблюдений.
Значительное место в лицейской поэзии Пушкина занимают литера­
турные вопросы: характеристики старых и новых авторов, русских и
иностранных, нападки на классиков-рутинеров и т. д. В послании «Моему
Аристарху» (1815) Пушкин энергично защищает свободу вдохновения от
догматических правил школьных пиитик, иронизируя над своими крити­
ками-педантами и намеренно, в полемических целях, преувеличивая
небрежность своей работы над стихами, которые будто бы у него «текут
и так и сяк». По устному преданию, послание адресовано лицейскому
профессору Н. Ф. Кошанскому.1 В ряде посланий и эпиграмм Пушкин
высмеивает деятелей реакционной «Беседы» («К другу стихотворцу»,
1814; «К Батюшкову», 1814; «Городок», 1815; «К Жуковскому», 1816,
и др.). Главными объектами его насмешек являются граф Д. И. Хвостов
1 Это отчасти подтверждается тем, что в черновиках «Руслана» мы находим не­
сколько подписей: «Н. Кошанск.ий», сделанных рукой Пушкина (повидимому, Пушкин,
когда писал свою поэму, мысленно представлял себе критику, которой она подверглась
бы со стороны. его лицейского наставника).
12

Ист. русской лит.

VI


178

ПУШКИН

(«Графов», «Свистов» и т. д.), князь С. А. Ширинский-Шихматов
(«Рифматовх ), тогда уже умерший С. С. Бобров («Бибрус»), князь
А. А. Шаховской («Шутовской») и глава «Беседы» — А. С. Шишков.
Полемике против литературных староверов посвящена и сатира «Тень
Фонвизина» (1815), написанная в виде литературного обозрения, по типу
сатиры Батюшкова «Видение на берегах Леты».
Первым эпическим опытом Пушкина явилась неоконченная поэма
«Монах» (1813). Другая поэма — «Бова» (1814)—должна была развер­
нуться, повидимому, в широкую политическую аллегорию на русском
сказочном материале. Тема переворотов, образы низложенного и убитого«
монарха Бендокира Слабоумного, узурпатора Дадона и законного наслед­
ника престола — Бовы, запертого под замком, — все это служило намеком
на политические события недавнего прошлого как в Европе (казнь Людо­
вика XVI и диктатура Наполеона), так и в России (убийство Павла I).
Вся поэма строилась на противопоставлении глупости и тирании прави­
телей, с одной стороны, и русской народной доблести, олицетворяемой
в Бове, — с другой. Характерно, что в отрывке отводится значительное
место служанке Зоиньке, между тем как в народной повести девушка
Чернавка, освобождающая Бову, появляется только в одном эпизоде.
Литературным образцом при создании этого произведения была поэма
Радищева «Бова».
Лицейские стихи Пушкина носят отчетливые черты автобиографизма.
По ним можно составить представление о его жизни в годы учения, об
увлечениях поэта, о его литературных интересах. В этих стихах названы
имена писателей, которых читал и изучал Пушкин. Среди них — Радищев,
Державин, Ломоносов, Дмитриев, Крылов, Карамзин, Жуковский, Ба­
тюшков, Фонвизин, Озеров, Княжнин и другие. Из писателей иноземных
Пушкин, кроме античных, упоминает Вольтера, Руссо, Мольера, Лафон­
тена, Парни и др. Все это свидетельствует о широчайшем круге чтения
Пушкина, начиная с ранних лет. Однако в буржуазно-либеральных
«изысканиях» о Пушкине нарочито преуменьшалось значение для негорусских предшественников и неизмеримо преувеличивалось значение
западноевропейской литературы. В этих работах искусственно подбирались
«источники» и «параллели» чуть ли не к каждому мотиву пушкинских
стихов. Конечно, Пушкин был знаком со всеми достижениями мировой
литературы и критически их осваивал. Он высоко ценил, в частности)
в лицейские годы, у Вольтера и Руссо те черты, за которые французских
просветителей ненавидели реакционеры и во Франции и в России. Но­
вее эти чтения и изучения проходили в процессе выработки Пушкиным
своего индивидуального, национально-самобытного стиля и ни в коей мерене являлись копированием «иностранных образцов», которое он всегда
высмеивал и осуждал. Уже в лицейском творчестве выразились ориги­
нальность и неповторимое национальное своеобразие пушкинского гения..

3
9 июня 1817 года, после экзаменов в Лицее, состоялся выпускной акт.
По окончании Лицея Пушкин был зачислен на службу в Коллегию*
иностранных дел.
Пушкин провел в Петербурге три года (1817—1820), причем два
раза — в 1817 и в 1819 годах — ездил летом в Михайловское, имение
матери. «Причисление» к Коллегии иностранных дел, «впредь допоступления на штатное место», было лишь формой и нисколько не


ПУШКИН

179

стесняло поэта. Он вел жизнь, которую сам потом называл «рассеянной».
Пушкин вращался среди столичной дворянской интеллигенции, преиму­
щественно среди литераторов и артистов. Он бывал у княгини Авдотьи
Голицыной, за которой одно время ухаживал, у А. Н. Оленина, где
произошла его первая встреча с А. П. Керн, у Никиты Всеволожского,
где с весны 1818 года происходили собрания общества «Зеленая лампа»;
с 1818 года он сделался одним из постоянных гостей князя А. А. Шахов­
ского; вместе с тем продолжались его дружеские отношения с Чаадаевым,
начавшиеся в Царском Селе; он посещал также и «общество умных»
у Николая Тургенева и Никиты Муравьева; к этому же времени отно­
сится и сближение его с П. А. Катениным.
Одним из увлечений Пушкина был театр. До открытия в 1818 году
Большого каменного театра спектакли всех жанров шли в Малом театре.
Пушкина интересовали преимущественно
драматические и балетные
спектакли. Театральные его впечатления отразились впоследствии в пер­
вой главе «Евгения Онегина». В 1815—1820 годах усилились связи рус­
ского театра с литературной и общественной жизнью: он все более
становился ареной борьбы литературных и общественных партий.
Театральная полемика по вопросам репертуара и школы игры занимала
видное место в «Сыне отечества» и в других журналах. Ожесточенные
театральные прения велись у Шаховского. Свои театральные взгляды
Пушкин высказал в неоконченной статье «Мои замечания об русском
театре», где с презрением говорил о той публике, которая является «из
казарм и совета занять первые ряды абонированных кресел», но которая
равнодушна к судьбам искусства («к тому же русского», — добавляет
Пушкин; XI, 10).
Годы, проведенные Пушкиным в Петербурге (1817—1820), были
годами большого общественного возбуждения после наполеоновских войн.
Мощный патриотический подъем, вызванный победой над врагом, соче­
тался в передовом русском обществе с горячим желанием видеть Россию
преобразованной на новых политических началах. Бессмысленность на­
дежд на царские реформы становилась все более очевидной. Организация
реакционного Священного союза во главе с Александром I для подавле­
ния революционного движения в Европе, а внутри страны — чудовищная
крепостническая эксплоатация, цензурный гнет, военные поселения, — все
это способствовало росту оппозиционных настроений и привело к образо­
ванию тайных политических обществ — Союза спасения (1816—1817) и
Союза благоденствия (1818—1821). Программа декабристов заключала
в себе требования ликвидации крепостного права и замены самодержавия
конституционной монархией или республикой (о форме правления велись
споры, но уничтожение абсолютизма было общим желанием деятелей тай­
ных обществ).
Сам Пушкин не входил в тайное общество, но был связан дружбой
или знакомством со многими из его членов. По словам Вяземского, «хоть
он <Пушкин> и не принадлежал к заговору, который приятели таили от
него, но он жил и раскалялся в этой жгучей и вулканической атмосфере».1
Пушкин был в постоянном общении с членами тайного общества,
с которыми встречался у Николая Тургенева и у Чаадаева; членом тай­
ного общества был и лицейский друг Пушкина — И. И. Пущин. Пушкин
догадывался о существовании тайного общества и хотел вступить в него.
С другой стороны, и у Пущина возникала мысль о его принятии. Однако
1 Старина и новизна, 1904, кн. VIII, стр. 42.
12*


180

ПУШКИН

Пущин сомневался в необходимости вовлечения молодого поэта в тайное
'общество.
Политические события на Западе (в Германии убийство Коцебу Кар­
лом Зандом в марте 1819 года; испанская революция в январе 1820 года;
убийство герцога Беррийского Лувелем во Франции в феврале 1820 года)
отозвались и в России, с одной стороны, усилением правительственной
^реакции, а с другой — активизацией наиболее передовых элементов дво­
рянского общества. Мистицизм, давно уже свивший гнездо при дворе,
-с 1819 года был одним из орудий правительственной реакции и исполь-зовался, при помощи деятелей Библейского общества, для борьбы с про­
свещением и всяким свободомыслием.
Все эти события политической жизни в России и на Западе остро
воспринимались Пушкиным, способствовали дальнейшей эволюции его миро­
воззрения по пути отрицания существовавших порядков. В его лирике
петербургского периода отражены его связи с передовыми кругами вольно­
любивой молодежи, связанными с тайными организациями декабристов.
Участие Пушкина в «Зеленой лампе», этом вольном кружке Союза
благоденствия, отражено в ряде его стихов, адресованных членам
кружка — Энгельгардту, Всеволожскому и др. В этих стихах Пушкин
бросал вызов воинствующему мистицизму. Официальному ханжеству и
лицемерию он противопоставлял независимость мнений, личную свободу,
религиозное вольнодумство. Политическая тематика господствует в пуш­
кинской лирике 1817—1820 годов. Тотчас по выходе из Лицея Пушкин
стал выразителем передовых идей своего времени. Самым ярким проявле­
нием раннего радикализма, господствовавшего в кругах Союза спасения,
была пушкинская ода «Вольность» (1817), образцом для которой послу­
жила одноименная ода Радищева. Агитационная сила этого стихотворения
заключалась в страстном обличении деспотизма, рабства и в призыве
к борьбе с «неправедной властью», которая взошла «в сгущенной мгле
предрассуждений». Нарисованная здесь Пушкиным картина «страдания
народов» носила характер резкого и гневного обобщения. Что же касается
той положительной программы, которая отражена в этой оде, то она
связана с идеологией просвещенного дворянства: идеальный строй требует
крепкого сочетания «вольности святой» с «законами мощными». Казнь
Людовика XVI, восшествие на трон «самовластительного злодея» На­
полеона, — все это служит поучительным примером того, к чему приводит
«неправедная власть». И казнь Людовика XVI и убийство Павла I
осуждаются Пушкиным, как преступления против «вечного закона»
(т. е. «естественного» права). «Секиру», отрубившую голову французского
короля, он называет «преступною»; удары, поразившие Павла, —
«бесславными». В этом отношении пушкинская ода по своему теоретиче­
скому содержанию умереннее известной оды Радищева, где восхваляется
без всяких оговорок «право мшенное природы», которое «на плаху возвело
царя» (английского короля Карла I). Но пафос революционного обличе­
ния и призыва к сопротивлению, с каким написана пушкинская ода, сде­
лал из нее одно из самых значительных произведений декабристской аги­
тационной литературы. «Вольность» сразу же разошлась по России
в большом количестве списков.
К 1818—1819 годам относится несколько пушкинских «ноэлей», из
которых до нас дошел только один «ноэль» — «Сказка», написанный по
поводу конституционной речи Александра I в польском сейме в Варшаве
в 1818 году. Пушкин высмеивает здесь наивные надежды на конститу­
ционную реформу свыше.


«Вольность». Автограф Пушкина.


182

ПУШКИН

Боевым революционным духом, пламенным патриотизмом проникнуто
послание к Чаадаеву («Любви, надежды, тихой славы...», 1818). В этом
послании высказывается убеждение, что свобода будет установлена «на
обломках самовластья», т. е. революционным путем: «Россия вспрянет ото
сна». Это стихотворение стало одним из любимейших произведений всех
поколений русских революционеров.
На политические темы дня Пушкин отзывался резкими эпиграммами,
из которых сохранились только некоторые: на А. С. Стурдзу («Холоп
венчанного солдата»), на Аракчеева («Всей России притеснитель»), на
Фотия, на А. Н. Голицына, наконец, на самого Александра I («Воспитан­
ный под барабаном...»). Дошедшая до нас эпиграмма на Карамзина
с присущим Пушкину лаконизмом раскрывает реакционную концепцию
«Истории государства Российского».
Теме освобождения крестьян посвящено стихотворение «Деревня»,
написанное в 1819 году под непосредственным впечатлением от поездки
в Михайловское летом этого года. Яркое обличение крепостного рабства,
бесчеловечности и жестокости «барства дикого», которое насильственно
присвоило «и труд, и собственность, и время земледельца», сделало это
стихотворение документом революционной агитации, несмотря на то, что
методы борьбы с рабством и здесь (как в оде «Вольность») провозглаша­
лись
умеренные — распространение идей «свободы
просвещенной».
«Деревня» преследовала цели легальной пропаганды, в духе Союза благо­
денствия, и получила широкое распространение в списках.
В стихотворных посланиях Пушкина друзьям немалое место занимают
мотивы политические: язвительные замечания «насчет небесного царя,
а иногда насчет земного» («NN» — В. В Энгельгардту), полемические
выпады против казарменно-бюрократического Петербурга — «мертвой
области рабов» и «капральства» («Всеволожскому») и т. д. Те же мотивы
развиваются и в других дружеских интимных посланиях, которые вообще
являются преобладающим жанром лирики Пушкина 1818—1819 годов.
Так, в послании к А. Ф. Орлову говорится о «презренной палке палача»,,
т. е. о телесных наказаниях в армии, в послании к князю А. М. Горча­
кову — о «святых невеждах», «почетных подлецах», о «мистики придвор­
ном
кривляньи» и т. д. И мотивы эпикуреизма, содержащиеся
в стихотворениях этих лет, приобретали особый смысл в связи с рели­
гиозно-мистическим
направлением, которое, постепенно
усиливаясь,
в 1819 году стало основой реакционной правительственной политики.
Песни «легкокрылой любви», «легкокрылого похмелья», молодости и
вакхического веселья являлись дерзким вызовом по адресу показного
благочестия, которым прикрывалась правительственная реакция.
Духом борьбы с ханжеской моралью в жизни и литературе проник­
нута и поэма «Руслан и Людмила», законченная в марте 1820 года.
Поэма Пушкина была большим литературным событием. «Причиною
энтузиазма, возбужденного „Русланом и Людмилою“, — писал Белин­
ский, — было, конечно, и предчувствие нового мира творчества, который
открывал Пушкин всеми своими первыми произведениями. . .» (XII, 4).
В «Руслане и Людмиле» отразились черты нового романтизма, не
пассивно-мечтательного и подражательного, как у Жуковского, но задор­
ного, жизнеутверждающего, народно-самобытного. Победа Пушкина была
признана Жуковским, который подарил ему свой портрет с надписью:
«Победителю-ученику от побежденного-учителя в тот высокоторжествен­
ный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820
марта 26 великая пятница».


ПУШКИН

183

Существенно новым был на­
родный, национально-самобыт­
ный характер пушкинской поэ­
мы. Именно это и послужило
причиной нападок со стороны
рутинеров-классиков, усмотрев­
ших в ней «новый род сочине­
ний». Тотчас по напечатании
в «Сыне отечества» отрывка из
третьей песни (1820, №№ 15
и 16) против Пушкина высту­
пил в «Вестнике Европы» (1820,
№ 11) критик, подписавшийся
«Жителем Бутырской стороны»
(А. Глаголев). Он негодовал
на чрезмерную, с его точки
зрения, близость пушкинской
поэмы к народным источникам,
указывая на «низкие картины»,
достойные, по его словам, Кирши
Данилова, и особенно подчерки­
вал, что поэт «для большей точ­
ности или чтобы лучше выра­
П. Я. Чаадаев.
зить всю прелесть старинного
Портрет работы неизвестного художника
нашего песнословия. ..ив выра­
(1810-е годы).
жениях уподобился Ерусланову
рассказчику. . .» (219).
Впечатления от поэмы Пушкина критик сравнивал с впечатлением,
которое произвел бы «гость с бородою, в армяке, в лаптях», ворвав­
шийся в «московское благородное собрание» и закричавший: «здо­
рово ребята!».
Поэмы на тему о русских богатырях были известны и раньше. Первым
образцом в этом роде был незаконченный «Илья Муромец» Карамзина
(1794). Карамзину следовал Н. А. Львов в «богатырской песне»
«Добрыня», которая тоже осталась незаконченной. К категории «богатыр­
ских» поэм принадлежали также шуточные поэмы А. Н. Радищева
(незаконченный «Бова»), Николая Радищева («Алеша Попович» и
«Чурила Пленкович») и Хераскова («Бахариана»). Но все эти «богатыр­
ские поэмы» не противоречили классической поэтике, так как они не
выходили, за исключением незаконченных «Ильи Муромца» Карамзина
и «Добрыни» Львова, за пределы допускаемого ею шутливого жанра.
Народность их была чисто условная; кроме имен героев и некоторых
ходячих сказочных мотивов, в них ничего народного, собственно, и не
было. Пушкинская же поэма и по своему содержанию, и по объему
(шесть песен), и по стройности композиции, и по вложенному в нее ли­
ризму принадлежала к эпическому жанру. Она вскоре была включена
в разряд произведений «образцовых». В «Словаре» Н. Остолопова (1821)
новая пушкинская поэма, название которой автор еще не твердо помнил
(она названа «Людмила и Руслан»), приведена в пример «поэмы романи­
ческой» (или романтической), определяемой как «стихотворческое повество­
вание о каком-либо происшествии рыцарском, составляющем смесь любви,
храбрости, благочестия и основанном на действиях чудесных». Там же
в качестве примеров «описания» приводились описания садов Черномора


184

ПУШКИН

(песнь II) и поля битвы (песнь III); в качестве примера «подобия»
цитировалось сравнение Фарлафа с зайцем (песнь II).1
Поэма Пушкина была гораздо ближе к подлинной народности, чем
прежние «богатырские» поэмы, хотя с народной поэзией Пушкин знако­
мился по тем же печатным источникам, что и его предшественники.
Материалом ему служили «Древние русские
стихотворения» Кирши
Данилова (1804), сборники сказок, представлявшие собой литературную
обработку сказочных сюжетов, большей частью книжного происхождения
(«Русские сказки» в 10 частях, составленные В. А. Левшиным и издан­
ные Н. И. Новиковым в 1780—1783 годах, и др.). Однако элементы
народного стиля сказываются здесь и в былинном, по типу, сюжете, и
в отдельных эпизодах, заимствованных из сказок, и в языке.
Поэма «Руслан и Людмила» вышла в свет в начале августа
1820 года. Это было первое крупное произведение Пушкина. Вместе с тем
пушкинская поэма явилась разрешением назревшего в литературе вопроса
о новой поэме, и по своему содержанию и по форме противоположной
старой классической поэме. «Русланом и Людмилой» был определен,
в основных чертах, тот новый тип поэмы, который господствовал
потом на протяжении двух-трех десятков лет. Новым был самый стих
«Руслана и Людмилы» — четырехстопный рифмованный ямб, которому
Пушкин придал свободное лирическое движение, не стесненное строфиче­
ским делением и правильным чередованием рифм. До «Руслана»
четырехстопный ямб применялся только в лирических жанрах, в балладах
и т. д. Что касается поэм, то его применяли до Пушкина Херасков:
(частично в «Бахариане», 1803) и Николай Радищев, который, однако,
делил его на строфы («Алеша Попович», 1801). Позднее К. Полевой так
писал о значении стиха «Руслана»: «Самый стих, избранный Пушкиным для
первого его большого опыта, не мог не обратить на себя внимания: он кра­
ток, сообразен с юною пылкостью предмета и для современников звучал
освобождением от длинных стихов тогдашнего поколения писателей. . .».2
«Русланом и Людмилой» обозначена также заметная веха в истории
развития русского литературного языка. Хотя в языке этой поэмы
имеются признаки поэтического языка и Батюшкова и Жуковского, однако*
в нем уже отчетливо обнаруживается намеренный отход от однообраз­
ной, однотонной речи карамзинистов, стремление к сближению живой
народной речи и литературного языка. Допуская здесь использование
свойственных карамзинистам новообразований, иногда даже противореча­
щих строю русского языка, Пушкин или считал их неотъемлемыми при­
надлежностями риторического стиля, от традиции которого тогда еще не
освободился, или вводил их потому, что эти новообразования казались
удобными для стиха своей сжатостью (например: «Светлеет мир егоочам»,
«Он ищет позабыться сном», «Их горделивые дружины Бежали северных
мечей»). Имеются в поэме отчасти и славянизмы вроде «глас», «млад»
и т. д. Вариируя их (например, «млад» — «В нем1 кровь играет моло­
дая»), Пушкин увеличивал этим гибкость языкового материала. Но он
допускал славянизмы главным образом как стилистический элемент,
оттенявший серьезность (по пушкинскому выражению — «важность» 3) и
трагизм, например: «Княжне воздушными перстами Златую косу за­
плела», «Он узнает сей буйный глас» (Руслан — Рогдая) и т. п. Развивая
1Н. Остолопов. Словарь древней и новой поэзии, т. II.
стр. 299—301, 387.
2 Живописное обозрение, 1837, т. III, стр. 78.
3 «Разговор его был прост и важен» («Арап Петра Великого»).

СПб.,

182%


ПУШКИН

185

«К Чаадаеву». Список стихотворения.

в этом отношении традицию своих предшественников, Пушкин и сам
заимствовал славянизмы, органически включал в «просторечивое употребле­
ние», например: «Но, витязь, будь великодушен! Достоин плача жребий
мой», «Я, каждый день, восстав от сна», «Довольно. . . благо мне не надо
Описывать».
Что касается так называемого «просторечия», то к нему Пушкин обна­
ружил наибольшее тяготение. Не только целые эпизоды поэмы написаны
сплошь живым, разговорным языком (например, Людмила у зеркала с шап­
кой-невидимкой), но элементами разговорной речи пересыпаны разные виды
фразеологии, причем местами выражения доведены до предельной степени


186

ПУШКИН

простого, «бытового» говора. Так разрушалась Пушкиным карамзинская
«система салонного языка с ее строгим отбором «сельских слов» по прин­
ципу соответствия «любезным идеям» галантного писателя.
Характерно, что Пушкин свой сказочно-былинный сюжет стремится
вдвинуть в определенные исторические рамки. В шестой песне «Руслана и
.Людмилы» исправлен обычный былинный анахронизм; здесь изображается
осада Киева печенегами, а не татарами, как в былинах. Можно думать, что
эта «историчность» шестой песни связана с появлением в 1818 году восьми
томов «Истории государства Российского» Карамзина. Историческая тен­
денция сказывается и в заимствовании имени Фарлафа, о котором гово­
рится в летописи.
Не заключая в себе прямых мотивов современности, пушкинская
поэма была вместе с тем в высшей степени современной. В литературном
отношении это была смелая оппозиция и «классикам»-рутинерам, и Жуков­
скому. Своим «Русланом» Пушкин стремился освободить русскую поэму от
влияния классицизма и немецкого мистического романтизма и направить ее
по пути романтизма боевого и протестующего. Победа Пушкина была ре­
шающая: она на многие годы определила дальнейшее развитие русской
-литературы. Туманной внеисторической сказочности «Двенадцати спящих
дев» и пассивно-мечтательному романтизму Жуковского Пушкин реши­
тельно противопоставлял «историзм», которому подчинен был фантасти­
ческий сюжет его поэмы, жизнерадостную романтику и задорную насмеш­
ливость. В этом боевом характере поэмы заключается причина того, что,
по словам Белинского, «ни одно произведение Пушкина. . . не произвело
столько шума и криков, как „Руслан и Людмила“. . .» (XI, 189).
Пушкинская поэма писалась в годы расцвета придворного мистицизма,
я «земная» эротика «Руслана» приобретала в этой обстановке особенную
«остроту. В этом смысле «грешная» поэма Пушкина аналогична его стихо­
творениям периода «Зеленой лампы». Воспевание любовных шалостей и
веселых пиров в стихах Пушкина периода «Зеленой лампы» было демон­
страцией против казенного ханжества. Такую же роль играла любовная
тема и в «Руслане». Самым резким проявлением полемической направлен­
ности «Руслана и Людмилы» была пародия на «Двенадцать спящих дев»
Жуковского в четвертой песне поэмы. «Обличая» мистическую «прелестную
ложь» Жуковского и подменяя религиозные мотивы эротическими, Пушкин
этим самым заявлял протест против немецкого мистического романтизма.
Обвинения в «безнравственности», которые предъявлялись Пушкину,
были в то же время замаскированными обвинениями в либерализме. В жур­
нале «Невский зритель» (1820, № 7) помещена была в странном противо­
речии с общей линией этого журнала резкая статья против Пушкина. Автор
статьи высказывал сомнение в праве называть «Руслана и Людмилу» поэ­
мой, так как она не ставит перед собой религиозно-нравственные задачи и
предметом своим не имеет важные события. Критик усматривает некоторую
вольность в том, что поэт «между необыкновенными героями своей поэмы
поместил и историческое лицо: великого князя Владимира, просветителя
России»; «всякий христианин, — замечал он, — при одном имени его испол­
няется чувств благотворения. Впрочем хорошо, что он показывается только
в первой и последней песнях поэмы». Наконец, критик останавливался на
картинах «сладострастия» и намекал на те последствия, к каким привела
подобная литература во Франции в конце XVIII века. «Тогда как во
Франции, в конце минувшего столетия, стали в великом множестве по­
являться подобные сему произведения, — писал он, — произошел не
только упадок словесности, но и самой нравственности» (т. е. революция).


187

ПУШКИН

Впоследствии (при переиздании
поэмы в 1828 году) Пушкин смягчил
некоторые наиболее резкие места
(в том числе и пародию на Жуков­
ского) и присоединил «пролог» («У
лукоморья дуб зеленый. . .»), осно­
ванный на подлинной, записанной со
слов Арины Родионовны, народной
присказке.

4

РУСЛАНЪ
И

ЛЮДМИЛА
ПОЭМА

ВЪ ш е с т и *к ь с н я х ъ.

В период, когда Пушкин закон­
чил «Руслана», все более и более
усиливались его революционные на­
строения. Он писал резкие эпи­
Соч. А. Пушкина.
граммы, большая часть которых до
нас не дошла. Рассказывали, что он
показывал в театре портрет Лувеля,
убийцы герцога Беррийского, с над­
писью: «урок царям». Пушкин сде­
лался предметом злостных сплетен
его врагов; эти сплетни доходили до
САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
отца и вызывали тяжелые семейные
сцены. Петербург опротивел Пуш­
Въ Т и и о i р а * i и Н. Греча.
кину. Еще в 1819 году он собирался
поступить на военную службу и ехать
с генералом Киселевым на юг, в
i8ao.
Тульчин.
В апреле 1820 года он писал
князю Вяземскому: «Петербург ду­
«Руслан и Людмила». Титульный лист
первого издания поэмы (1820 г.).
шен для поэта. Я жажду краев чу­
жих; авось полуденный воздух ожи­
вит мою душу» (XIII, 15). Повидимому, тогда он и условился с семей­
ством генерала H. Н. Раевского, героя 1812 года, ехать вместе на Кавказ.
Желание Пушкина скоро исполнилось, но совсем не так, как он думал.
До правительства дошли его политические стихи. Ходили слухи, что
Александр I хочет посадить Пушкина в крепость или сослать в Соловец­
кий монастырь. Жуковский, А. И. Тургенев и Чаадаев уговорили осторож­
ного Карамзина заступиться за молодого поэта. По ходатайству Карам­
зина и Жуковского наказание, грозившее Пушкину, было заменено ссыл­
кой на юг. Его назначили на службу в Екатеринослав, к генералу Инзову,
попечителю колонистов Южного края. 6 мая 1820 года Пушкин покинул
Петербург. Печатание «Руслана» взяли на себя Жуковский и Гнедич.
Раевские застали Пушкина в Екатеринославе и взяли с собой на Кав­
каз полубольного: по приезде в Екатеринослав он схватил горячку. Два
месяца, с июня до августа, он провел в Пятигорске и Кисловодске, а за­
тем, в начале августа, поехал с Раевскими через Тамань и Керчь в Феодо­
сию, а оттуда на корабле в Гурзуф (где провел три недели). В Крыму
и на Кавказе Пушкин много беседовал с Николаем Раевским, читал с ним
Байрона. Впечатления от крымской природы, знакомство с новыми краями,
само путешествие, — все это произвело на Пушкина глубокое впечатление.
При переезде из Феодосии в Гурзуф, на корабле, он написал одну из
лучших своих элегий — «Погасло дневное светило. . .».


188

ПУШКИН

Управление южных колонистов было переведено в Бессарабию, в Ки­
шинев, куда Пушкин и приехал 21 сентября 1820 года. Разноплеменное
бессарабское население, среди которого, кроме коренных жителей-молда­
ван, были и турки, и румыны, и евреи, и греки, и цыгане, привлекало
к себе внимание Пушкина. Однажды он побывал в далеком цыганском
таборе. Пушкин собирал молдаванские песни и серьезно принялся за изу­
чение истории края по книгам, которые давал ему И. П. Липранди, зна­
ток Бессарабии (тогда член тайного общества). Начальник Пушкина, ста­
рый генерал Инзов, в юности был масоном и соприкасался с кружком
Новикова. Пушкина он поселил у себя в доме и относился к нему друже­
любно. Когда Инзову приходилось сажать его под арест за столкно­
вения с молдаванскими «боярами», он являлся к нему потолковать о «гишпанской революции» и «конституции кортесов».
Бессарабия была местом расположения Второй армии, при штабе
которой, в Тульчине, находилось средоточие Южного общества, руково­
димое Пестелем. Южные декабристы придерживались, в большинстве^
республиканской программы, стояли за революционный метод борьбы и
вели пропаганду среди солдат, подготовляя их для переворота. Кишинев
был одним из важных центров Южного общества. Там стояла дивизия
Михаила Орлова, где, кроме самого начальника, членами Общества были
и некоторые офицеры, в том числе майор В. Ф. Раевский, человек стой­
ких революционных убеждений, которого Пушкин прозвал «спартанцем».
Общение с В. Ф. Раевским, обладавшим обширными историческими и поли­
тическими знаниями, благотворно отражалось на идейном развитии Пуш­
кина. Сильное впечатление произвел на Пушкина Пестель, приезжавший
в Кишинев в апреле 1821 года. В пушкинском кишиневском дневнике на­
писано под 9 апреля: «... утро провел я с Пестелем, умный человек во
всем смысле этого слова. .. Мы с ним имели разговор метафизический,
политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных
умов, которых я знаю.. .» (XII, 303). Был еще один декабристский
центр, где бывал Пушкин, — Каменка, имение братьев Давыдовых, в трех­
стах километрах от Киева в юго-восточном направлении. В Каменке Пуш­
кин провел всю зиму 1820—1821 года (с ноября по март). Один из хозяев
Каменки, В. Л. Давыдов являлся главой особой Каменской управы
Южного общества.
Революционное возбуждение, которым Пушкин был охвачен в Петер­
бурге, в этой атмосфере еще более возросло. Политическая тема в его ли­
рике южного периода достигает наибольшей остроты. В эти годы он окон­
чательно пересматривает свое отношение к элегической поэзии, которая
занимала столь большое место в его творчестве лицейских лет. В 1822 году
Пушкин в одном из критических набросков писал, что «не мешало бы на­
шим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обык­
новенно водится. С воспоминаниями о протекшей юности литература наша
далеко вперед не подвинется» (XI, 19).
Хотя Пушкин тяжело переживал свою ссылку, но этот удар не сло­
мил его стойкости и независимости, его преданности идеям свободы.
В стихотворении «К Овидию» (1821) Пушкин сопоставлял свою судьбу
с судьбой римского поэта, который был сослан императором Октавианом
Августом на побережье Черного моря. Пушкин в этом стихотворении под­
черкивал свое нежелание, в отличие от Овидия, просить милости импера­
тора. В рукописном тексте оно кончалось признанием:
Но не унизил ввек изменой беззаконной
Ни гордой совести, ни лиры непреклонной.


ПУШКИН

189

В. А. Жуковский.
Рисунок Э. Эстеррейха (1820 г.). Подарок Жуковского с надписью
Пушкину.

Послание «К Овидию» Пушкин считал одним из лучших своих стихо­
творений. Его переживания, размышления о своей судьбе изгнанника отра­
зились также в послании «Чаадаеву» («В стране, где я забыл тревоги преж­
них лет», 1821). Здесь говорится о верности идеям свободы, о стремлении
«в просвещении стать с веком наравне», вспоминаются «вольнолюбивые
надежды» (эта строка была запрещена цензурой). В некоторых других
посланиях, обращенных к другим своим друзьям, Пушкин также подчер­
кивает стойкость своих воспоминаний о петербургских политических связях.
В стихотворении, обращенном к председателю «Зеленой лампы» Я. Н. Тол­
стому, он говорит с грустью о своей оторванности от этого кружка, где гос­
подствовали «вольные музы» и «милое равенство». Стихотворение


190

ПУШКИН

«Ф. Н. Глинке» («Когда средь оргий жизни шумной. ..», 1822) харак­
теризует Глинку как «великодушного гражданина» 1 и клеймит измену
тех мнимых друзей, которые «изменили» поэту, когда его постигли «гроз­
ные гоненья».
В лирических стихотворениях, написанных на юге, Пушкин отражает
ту напряженную политическую атмосферу, в которой в то время созревали
замыслы революционного переворота. Эти настроения отражены в стихо­
творении «В. Л. Давыдову» (1821), где выражена надежда на скоруюреволюцию:
... мы счастьем насладимся,
Кровавой чашей причастимся.

В этом же плане строился пушкинский сюжет задуманной им в тот
период трагедии «Вадим». События далекого прошлого использовалисьздесь как аналогии к современной действительности:
Вражду к правительству я зрел на каждой встрече...
Уныние везде...
Встревожены умы, таится пламя в них.
Младые граждане кипят и негодуют.

В стихотворении «Кинжал» (1821) впервые Пушкин воспевает насиль­
ственный путь свержения деспотизма (хотя вновь говорит здесь об отри­
цательном отношении к левому крылу французской революции — якобин­
цам как к «исчадью мятежей»). Это стихотворение распространилось
в огромном количестве списков (его, между прочим, декабрист М. П. Бесту­
жев-Рюмин читал на собрании Общества соединенных славян, когда она
принимало решение о присоединении к Южному обществу). Эволюция
мировоззрения Пушкина нашла характерное преломление и в стихотворе­
нии «Наполеон» (1821). Здесь нет ни идеализации Наполеона, как якобы
сверхисторической личности, ни того первоначального суждения о Напо­
леоне, которое звучало в стихах Пушкина-лицеиста, разделявшего наивную
веру в Бурбонов как восстановителей свободы. Теперь историческая роль
Наполеона в оценке Пушкина двойственна. Он — тиран, смиритель свободы;
этим он заслужил ненависть народов. Но он пробудил народную Неме­
зиду — сначала в России, затем в Европе. Вот почему свое обличительное
стихотворение Пушкин заканчивает словами о том, что Наполеон
__ миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.

Пушкин отметил сам (в письме от 1 декабря 1823 года к А. И. Тур­
геневу), что последняя строфа, — стало быть, и строка о «вечной свободе»
мира, — имела смысл в 1821 году, но потеряла его в 1823, и тем подчерк­
нул связь ее с европейскими революциями начала 20-х годов. Все эта
характеризует полевение политических взглядов Пушкина в южный период.
Он попрежнему кипел жаждой деятельности и стремился попасть в тай­
ное общество. Якушкин описывает любопытную сцену, происшедшую
в Каменке в ноябре 1820 года, когда здесь был Пушкин. Члены тайного
общества (Якушкин, Михаил Орлов, Охотников и сам хозяин —
В. Л. Давыдов) затеяли в присутствии Пушкина спор о том, могло ли бы
тайное общество принести пользу России. Пушкин с жаром ухватился
1 В 1820 году, когда Пушкин находился в ссылке, Ф. Н. Глинка выразил ему
свое сочувствие в стихотворении, напечатанном в «Сыне отечества».


«Руслан и Людмила». Фронтиспис-виньетка.
Гравюра М. Иванова по рисунку И. Иванова.
Эскиз виньетки А. Н. Оленина (1820 г.).


192

ПУШКИН

sa эту мысль и стал доказывать^ что Общество имело бы огромное значе­

ние. Когда же выяснилось, что весь разговор был только шуткой, Пушкин,
по словам Якушкина, чуть не заплакал. Не будучи членом Общества,
Пушкин, однако, содействовал его целям не только литературными произ­
ведениями, но и путем личной агитации. Один полицейский агент писал
в своем донесении: «Пушкин ругает публично и даже в кофейных домах
не только военное начальство, но даже и правительство». Кишиневский
сослуживец Пушкина кн. П. И. Долгоруков заметил в своем дневнике,
что Пушкин признавал «почтенным» только «класс земледельцев» и осо­
бенно нападал на дворян. Он приводит такую фразу: «Их надобно всех
повесить».
Пушкин с напряженным вниманием следил за революционной борьбой
в европейских странах. В апреле 1821 года вспыхнуло греческое восстание,
которое Пушкин приветствовал с восторгом, ожидая от него важных по­
следствий и для России и для всей Европы (откликами на греческие собы­
тия являются его стихотворения «Война», «Генералу Пущину» и др.). Он
лично знал в Кишиневе деятелей гетерии, греческого революционного обще­
ства, в том числе и предводителя восстания — князя Александра Ипси­
ланти.

Однако реакция в Европе торжествовала. В 1821 году австрийцы
подавили революцию в Неаполе и Пьемонте. В 1823 году французские
войска сокрушили революционную Испанию. На эти события и на усиле­
ние реакции в России Пушкин отозвался стихотворением «Свободы сеятель
пустынный» (1823), в котором выразил глубокую скорбь по поводу неудач
революционных попыток и разочарование тем, что «мирные народы»
покорно несут «ярмо с гремушками да бич». Эти же настроения отражены
в стихах «Кто, волны, вас остановил» и «Недвижный страж дремал».
В первом из них он негодует по поводу того, что «поток мятежный» пре­
вращен в «пруд безмолвный», а во втором восклицает: «Вот — кесарь,
где же Брут?!».
В 1822 году в Кишиневе произошло крупное событие: в феврале был
арестован и увезен в тираспольскую крепость В. Ф. Раевский, а вслед
за тем отрешен от службы Михаил Орлов. Правительство подозревало
заговор и принимало свои меры. О предстоящем аресте предупредил Раев­
ского Пушкин, узнавший об этом за несколько часов от Инзова, и Раев­
скому, благодаря Пушкину, удалось уничтожить компрометировавшие его
документы.
По хлопотам петербургских друзей Пушкин в июле 1823 года был
переведен на службу в Одессу, в канцелярию новороссийского генерал-гу­
бернатора графа М. С. Воронцова. Жена его, Елизавета Ксаверьевна, была
в родстве с Раевскими. Там же, в Одессе, служил приятель Пушкина —
Александр Раевский. Все это давало основание предполагать, что Пушкину
в Одессе будет лучше, не говоря уже о преимуществах красивого и ожив­
ленного приморского города. Однако Пушкин сразу же стал во враждебные
отношения с Воронцовым. Воронцов, консерватор и англоман, презиравший
все русское, видел в Пушкине только «коллежского секретаря». Пушкин при­
нимал свои 700 рублей годового жалованья как «паек ссылочного неволь­
ника», а Воронцов требовал от него исполнения чиновничьих обязанностей.
Ко всему присоединилась ревность Воронцова, женой которого Пушкин
увлекся.
Пушкин тяготился неопределенностью своего положения. Несколько
раз он обращался к царю с просьбой об отпуске в Петербург, на что имел
право как чиновник, но каждый раз получал отказ.


А. С. Пушкин.
Портрет работы О. А. Кипренского (1827 г.).


ПУШКИН

193

«Узник». Автограф Пушкина (1821 г.).

5
Пушкин с необыкновенной быстротой шел вперед в своем творчестве.
Каждое новое произведение его становилось новым литературным завоева­
нием. Совершенно новым в русской литературе видом поэмы явился «Кав­
казский пленник» (1821, напечатано в 1822 году), романтическая поэма
лирического характера. Эта форма поэтического творчества, первым образ­
цом которой был «Кавказский пленник», нашла свое дальнейшее развитие
в следующих поэмах Пушкина: «Братьях разбойниках» (1822, напечатано
в 1825 году), «Бахчисарайском фонтане» (1823, напечатано в 1824 году) и
«Цыганах» (1824, напечатано в 1827 году).
«Романтизм — вот первое слово, огласившее Пушкинский период», —
заметил Белинский (I, 383). Романтизм Пушкина сыграл огромную рево­
люционную роль в развитии русской литератуы, в ниспровержении догма­
тических «правил» классицизма, в расширении идейного содержания и об­
новления форм поэзии, драматургии, художественной прозы.


194

ПУШКИН

В русском романтизме были различные социальные и эстетические на­
правления. Среди романтиков находились и революционно настроенные
писатели и приверженцы феодально-монархических идей, идеализировавшие
средневековье и призывавшие к уходу в мир мистического «откровения».
Романтизм последнего типа, нашедший наиболее яркое выражение в поэзии
Жуковского, по своему идейному содержанию остался совершенно чуждым
Пушкину: его интересовала иная, социально устремленная, бунтарская струя
романтизма. В этом романтизме Пушкина привлекала борьба за народность
литературы, за освобождение от правил, стеснявших ее развитие, стремление
к раскрытию внутреннего мира человеческой индивидуальности, утвержде­
ние прав личности, обращение к источникам народного творчества. Такой
романтизм предвещал переход к реализму, ибо был формой борьбы со ста­
рой идеологией и эстетикой, мешавшей глубокому, правдивому изображе­
нию жизни. Вот почему в романтических произведениях Пушкина наме­
чаются яркие тенденции будущего Пушкина-реалиста, которые свидетель­
ствуют о стремлении постигнуть противоречия действительности. Романти­
ческий период в пушкинском творчестве носил характер поисков, переход*
ного этапа на пути к реализму, а не был выражением попыток ухода от
жизненных противоречий. Пушкину был чужд и мистицизм, в котором
обретали путь к примирению с действительностью многие поэты романти­
ческого направления. Его ум передового просветителя не мог видеть за
пределами «земной жизни» ничего иного, кроме «ничтожества».
Говоря о романтических поэмах Пушкина, необходимо сразу же реши­
тельно отвергнуть утверждение буржуазно-либерального компаративистского
литературоведения о том, что эти поэмы являются якобы результатом
влияния Байрона. Пушкин, как известно из его собственных признаний
в письмах к друзьям, в начале 20-х годов весьма увлекался Байроном. В нем
он ценил прежде всего идейный пафос его поэзии, протест против современ­
ных социальных устоев, культ сильной воли, сильных страстей, отрицание
косности, религиозных предрассудков. Но, как отметил еще Белинский»
Пушкин «заботился не о том, чтоб походить на Байрона, а о том, чтоб
быть самим собою и быть верным той действительности, до него еще непо­
чатой и нетронутой, которая просилась под перо его» (XII, 83). Как мы
увидим ниже, даже в самом строении пушкинских поэм были принципиаль­
ные отличия от байроновских поэм. Характерно, что Пушкин в 1827 году,
отмечая положительное в творчестве Байрона, вместе с тем подверг резкой
критике односторонность и недостатки его творческого метода. Главное
отличие «южных» поэм Пушкина от поэм Байрона заключается в том, что
пушкинские поэмы выросли на почве русской действительности и в них
ставились вопросы, подсказанные русской жизнью. Именно это решающее
обстоятельство и обусловило своеобразие пушкинских поэм, их огромное
значение для русского общества и для развития русской литературы.
Пушкин чувствовал сам новизну своей поэмы и поэтому колебался
в определении ее жанра. По поводу подзаголовка к «Кавказскому плен­
нику» он писал Гнедичу: «Назовите это стихотворение сказкой, повестию,
поэмой или вовсе никак не называйте» (XIII, 37). В печати поэма названа
была «повестью».
Непосредственным
выражением
протестующего,
оппозиционного
направления пушкинской поэмы были строки о свободе, выключенные из
прижизненных изданий:
Свобода! Он одной тебя
Еще искал в подлунном мире...


ПУШКИН

195

Это свободолюбие сказывалось
во всем содержании «Кавказского
КАВКАЗСК1Й
пленника». «Кавказский пленник»
был произведением, органически
связанным с личностью автора и
с русской жизнью.
Самый
характер
пленника
имел русскую реально историче­
скую основу. Пушкин писал В. П.
Горчакову о характере пленника:
«Я в нем хотел изобразить это
равнодушие к жизни и к ее насла­
ждениям, эту преждевременную
Соч. А. Пушкинастарость души, которые сделались
отличительными чертами молодежи
19-го
века» (октябрь—ноябрь
1822 года; ХШ, 52). Живыми вы­
разителями этой разочарованности
были некоторые друзья Пушкина;
элементы этого раннего разочаро­
вания были и у Пушкина: оно
САНК1ПЕТЕРБУРГЬ,
было вызвано противоречием ме­
жду свободолюбивыми стремле­
I j THilOrFA^IH Н. Г F М Ä.
ниями передовой молодежи и окру­
жающей обстановкой. Еще до отъ­
10 2 2.
езда на юг он писал Вяземскому:
«Петербург душен для поэта»
(апрель 1820 года; XIII, 15).
«Кавказский пленник». Титульный лист
«Духота» эта метафорически вы­
первого издания (1822 г.).
ражала, конечно, политическую
атмосферу александровской Рос­
сии. Поэтическое претворение этого автобиографического мотива мы нахо­
дим в «Кавказском пленнике»:

п л ъ н н и к ъ,
повеет ь.

Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы...

В отличие от привычных для читателей того времени мелодрамати­
ческих сюжетов восточных поэм Байрона, сюжет «Кавказского пленника»
отличается простотой. На это указывал П. А. Плетнев в статье о поэме
Пушкина: «Происшествие в рассматриваемом нами сочинении самое про­
стое, но вместе с тем самое поэтическое».1
«Простота» эта была сознательная. За исключением романтиче­
ского самоубийства черкешенки, все в пушкинской поэме просто и есте­
ственно, «может быть, слишком естественно», как писал Вяземский.2 Пуш­
кинский пленник лишен того ореола таинственности, каким окружены мод1 Соревнователь просвещения, 1822, ч. XX, стр. 25.
2 Сын отечества, 1822, ч. 81, № XLIX, етр. 121.
13*


196

ПУШКИН

ные тогда байроновские герои. Правда, прошлое его остается в тумане, на
во всяком случае оно не скрывает никаких тайн вроде тех, какие окутывают,
например, прошлое байроновского Лары.
То же следует сказать и о черкешенке. В образе ее почти нет романти­
ческого преувеличения. Если пленник обрисован неясно, на что жаловались
современные критики (Плетнев, Вяземский), то черкешенка, напротив, изо­
бражена гораздо отчетливее.
Русская литература — не только поэзия, но и проза — не знала такой
пластики и эмоциональной выразительности, какие показаны были Пуш­
киным в описании черкешенки. Вот, например, сцена первого ночного
посещения:
И долго, долго перед ним
Она, задумчива, сидела;
Как бы участием немым
Утешить пленника хотела;
Уста невольно каждый час
С начал ой речью открывались;
Она вздыхала, и не раз
Слезами очи наполнялись.

После исповеди пленника:
Раскрыв уста, без слез рыдая,
Сидела дева молодая.
Туманный, неподвижный взор
Безмолвный выражал укор;
Бледна как тень, она дрожала;
В руках любовника лежала
Ее холодная рука...

Переживания героини впервые были переданы с такой психологиче­
ской правдивостью.
В композиции «Кавказского пленника» описания занимают самостоя­
тельное, важное место. Некоторые из них совпадают по тону и даже в от­
дельных выражениях с описаниями в письме к брату, написанном вскоре
после пребывания на Кавказе (24 сентября 1820 года). Например, в письме
мы читаем: «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолеп­
ную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре,
кажутся странными облаками, разноцветными и неподвижными.. .» (XIII,
17). В поэме:
Великолепные картины!
Престолы вечные снегов.
Очам казались их вершины
Недвижной цепью облаков...

Описания в пушкинской поэме представляют собой своего рода кавказ­
ский дневник. Оттого-то И. Киреевский и находил впоследствии, что поэма
Пушкина «имеет не одно, но два содержания, которые не слиты вместе, но
являются каждое отдельно, развлекая внимание и чувства на две различные
стороны» («Нечто о характере поэзии Пушкина»).1 Пушкин предвидел по­
добные упреки. Вскоре после окончания поэмы он писал Гнедичу: «.. .опи­
сание нравов черкесских [, самое сносное место во всей поэме,] не связано
ни с каким происшествием и [есть] ни что иное, как географическая статья
или отчет путешественника» (29 апреля 1822 года, черновик). И в письме

1 Московский вестник, 1828, ч. III, № 6, стр. 182.


ПУШКИН

19Т

«Кавказский пленник». Рисунок М. Иванова.
Гравюра С. Галактионова (1824 г.).

к В. П. Горчакову: «Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и
лучшую часть моей повести; но все это ни с чем не связано и есть истин­
ный hors d'oeuvre» (октябрь—ноябрь 1822 года; XIII, 371, 52). Несмотря
на это, описательная часть вызвала восторженные отзывы всей критики,
причем особенно подчеркивалось, что такие описания могли быть сделаны
только человеком, видевшим все собственными глазами. Например, Плетнев
писал: «Повествование может лучше обдумать стихотворец и с меньшими
дарованиями против Пушкина; но его описания Кавказского края навсегда
останутся первыми, единственными. На них остался удивительный отпе­
чаток видимой истины, понятной, так сказать, осязаемости мест,
людей, их жизни и их занятий. .. Описания в „Кавказском пленнике“
превосходны не только по совершенству стихов, но потому особенно, что
подобных им нельзя составить, не видав собственными глазами картин
природы».1
1 Соревнователь просвещения, 1822, ч. XX, стр. 27—28.


198

ПУШКИН

В «Кавказском пленнике» проявилось тщательное внимание, с каким
Пушкин наблюдал новую для него обстановку. Интересы его многообразны:
они простираются и на природу края, и на местные нравы, и на местный
фольклор. Он познакомился, например, с грузинскими песнями. В примеча­
нии говорится о них: «Песни грузинские приятны и по большей части за­
унывны. Они славят минутные успехи кавказского оружия, смерть наших
героев: Бакунина и Цицианова, измены, убийства — иногда любовь и на­
слаждения» (IV, 115). В основе «черкесской песни», по всей вероятности,
лежат мотивы местных народных песен (может быть, казацких). Правди­
вость описательной части поэмы Пушкин отметил позднее в «Путешествии
в Арзрум» (1829—1835): «Все это слабо, молодо, неполно; но многое
угадано и выражено верно». Реалистические черты «Кавказского плен­
ника» делают его принципиально отличным от поэм Байрона, где обста­
новка действия имеет второстепенное значение и служит только экзоти­
ческим фоном.
Действие поэмы происходит в определенный исторический момент —
когда началось присоединение Кавказа. Эпилог, где воспеваются успехи
русской армии, по содержанию непосредственно связан с выразительным
окончанием второй части поэмы:
И перед ним уже в туманах
Сверкали русские штыки,
И окликались на курганах
Сторожевые казаки.

«Кавказский пленник» представляет собой первый образец романти­
ческой лирической поэмы. Здесь всего два действующих лица, не имеющих
при этом собственного имени (автор обозначает их: «русский», «пленник»,
«черкешенка»). Герой лирически близок автору, почти сливается с ним,
служит рупором его настроений. В поэме звучат автобиографические намеки,
которые подчеркнуты в посвящении H. Н. Раевскому. Прошлое пленника,
данное в обобщенной форме, совпадает с биографией Пушкина. Сам Пуш­
кин в письмах отожествлял себя с героем своей поэмы. Он писал Гнедичу
о «Кавказском пленнике»: «признаюсь, люблю его, сам не зная за что,
в нем есть стихи моего сердца» (апрель 1822 года, черновик; XIII, 372).
Признавая, что «характер пленника неудачен», он делает из этого вывод
в письме к В. П. Горчакову: «доказывает это, что я не гожусь в герои
романтического стихотворения» (октябрь—ноябрь 1822 года; XIII, 52).
Этому автобиографизму соответствует лирическая манера повествования.
Поэма движется непрерывным лирическим потоком, образуя как бы единый
лирический монолог. Отсюда и необычайная ее краткость (в «Руслане»
2761 стих, в «Кавказском пленнике» 672 стиха). Единого лирического дви­
жения поэмы не нарушают включенные в нее описания Кавказа, так как
они связаны с впечатлениями героя. На это указывал в свое время Белин­
ский:
«Как истинный поэт, Пушкин не мог описаний Кавказа вместить
в свою поэму, как эпизод кстати. . ., и потому он тесно связал свои живые
картины Кавказа с действием поэмы. Он рисует их не от себя, но пере­
дает их, как впечатления и наблюдения пленника — героя поэмы, и оттого
они дышат особенною жизнию, как будто сам читатель видит их собствен­
ными глазами на самом месте» (XII, 16—17).
В заметках 1830 года Пушкин писал, что «Кавказский пленник» — это
первый «опыт характера», с которым он «насилу сладил». Однако это


«Кавказский пленник». Автограф Пушкина с рисунками (1820 г.).


200

ПУШКИН

все же был «характер», заключав­
ший
в себе элементы типизации и
БАХЧИСАРАЙСК1Й
обобщения.
Пленник — первый
очерк,
правда
еще не полный, ти­
ФОНТАНЪ.
пического представителя «моло­
дежи 19-го века». Тема, намечен­
Сочинен iE
ная в «Кавказском пленнике», под­
АЛЕКСАНДРА П у Ш К И И А.
верглась дальнейшей разработке
в «Цыганах» и «Евгении Онегине».
После «Кавказского пленника»
Пушкин написал «Бахчисарайский
фонтан», произведение, занимаю­
щее среди его южных поэм особое
место.
«Бахчисарайский фонтан» (за­
кончен в 1823 году) был моментом
наибольшего приближения Пуш­
кина к романтизму. Подлинно ро­
мантичны образы целомудренной
Марии и страстной Заремы, ро­
МОСКВА.
мантичен и самый их контраст.
ВЪ ТИПОГРАФИИ АВГУСТА СЕМЕНА .
В высшей степени романтична
любовная тоска Гирея. Читатель
поэмы вступает в мир исключи­
тельных страстей, мрачных харак­
теров, убийств, казней и драмати­
ческих эффектов. В «Бахчисарай­
«Бахчисарайский фонтан». Титульный лист
ском фонтане» «тайна заниматель­
первого издания.
ности» (о которой Пушкин писал
Вяземскому 6 февраля 1823 года)
значительно усилена по сравнению с «Кавказским пленником». Вокруг
участи обеих героинь создается иллюзия загадки, которую разгадывать
предоставляется самому читателю. Глухой намек на совершившееся убий­
ство дается только в связи с казнью Заремы, в финале длинного периода,
посвященного смерти Марии: «Какая б ни была вина, Ужасно было
наказанье!». Характерные черты романтизма в его, так сказать, «чистом»
виде сказываются и в повышенной патетике монолога Заремы в ноч­
ной сцене с Марией, и в гиперболическом описании южной красоты Заремы
(«Твои пленительные очи Яснее дня, чернее ночи»), и в преувеличенной
экспрессивности внешних движений Гирея, которую впоследствии критико­
вал, вместе с А. Раевским, сам Пушкин.
В заметке о «Бахчисарайском фонтане» Пушкин цитирует стихи,,
изображающие горе Гирея: «Он часто в сечах роковых Подъемлет
саблю — и с размаха Недвижим остается вдруг, Глядит с безумием вокруг^
Бледнеет...» и пр., а потом замечает: «Молодые писатели, вообще не
умеют изображать физические движения страстей. Их герои всегда содро­
гаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч. Все это смешно, как
мелодрама» (XI, 145).
Появление «Бахчисарайского фонтана» обострило полемику между
«романтиками» и «классиками» (которые, однако, не решались прямо от­
рицать пушкинскую поэму). Поводом для этой полемики послужил «Раз­
говор между издателем и классиком» Вяземского, напечатанный вместо
предисловия при первом издании поэмы (в 1824 году).


ПУШКИН

20h

«Бахчисарайский фонтан». Зарема. Гравюра С. Галактио­
нова (1827 г.).

То, что индивидуализировало поэму, придавало особую силу и выра­
зительность ее романтическому пафосу, — это чисто пушкинская мысль,,
положенная в ее основу и связанная со всем гуманным направлением пуш­
кинской поэмы. «В основе этой поэмы, — говорит Белинский, — лежит
мысль до того огромная, что она могла бы быть под силу только вполне
развившемуся и возмужавшему таланту.. . В диком татарине, пресыщенном
гаремною любовию, вдруг вспыхивает более человеческое и высокое чувство
к женщине... В Марии — все европейское, романтическое... И чувство,
невольно внушенное ею Гирею, есть чувство романтическое, рыцарское...;
встреча с нею была для него минутою перерождения.. . Итак, мысль
поэмы — перерождение (если не просветление) дикой души через высокоечувство любви. Мысль великая и глубокая! Но молодой поэт не справился
с нею, и характер его поэмы в ее самых патетических местах является мело­
драматическим» (XII, 22, 23).
В «Бахчисарайском фонтане» отразились крымские впечатления Пуш­
кина. Сюжетом для поэмы послужило предание XVIII века о княжне По-


202

ПУШКИН

тоцкой, похищенной ханом Керим Гиреем. Предание это Пушкин слышал
от H. Н. Раевского или от одной из
его сестер. В «Письме к Д<ельвигу>»,
напечатанном в «Северных цветах» и
перепечатанном в виде приложения
к третьему изданию поэмы (1830),
Пушкин рассказывал о своем посеще­
нии Бахчисарая: «Я прежде слыхал
о странном памятнике влюбленного
хана. К** поэтически описывала мне
его, называя la fontaine des larmes}
Вошед во дворец, увидел я испорчен­
ный фонтан; из заржавой железной
трубки по каплям падала вода. Я обо­
шел дворец с большой досадою на не­
брежение, в котором он истлевает, и
на полуевропейские переделки неко­
торых комнат» (IV, 176).
Элегический тон личных воспо­
минаний составляет лирическую ос­
нову поэмы. Все образы окрашены
МОСКВА»
поэтому лирически. Это не конкрет­
ВЪ ТИПОГРАф! И АВГУСТА СЕМЕНА,
ные (хотя бы и не развитые, в силу
ПРИ ИМПЕРАТОРСКОЙ МЕД.-ХИРУР ГИЧЕСКОЙ АКАДЕМШ.
ограниченности романтического ме­
'
1827.
тода) «характеры», как в «Кавказ­
ском пленнике», а как бы «видения»,
свободно возникающие в воображении
«Братья разбойники» (1822 г.). Титуль­
поэта. Этим мотивируются разрывы
ный лист издания 1827 г.
между отдельными сценами, которые
следуют друг за другом в лирически [ «беспорядке». Образ мрачного Гирея
в начале поэмы; далее картина гарема; отсюда переход к «красе гарема» —
грузинке Зареме, покинутой ханом; затем история польской княжны Марии
и ночное появление Заремы в ее светлице, которым и оканчивается все
действие поэмы. Сразу после этого — картина покинутого дворца, смутные
намеки на совершившуюся драму, описание фонтана слез и лирическое
заключение, где раскрывается лирическая тема личных воспоминаний.
окрашивающая всю поэму:

БРАТЬЯ

РАЗБОЙНИКИ,

Покинув север наконец,
Пиры надолго забывая,
Я посетил Бахчисарая
В забвеньи дремлющий дворец. . .
Невольно предавался ум
Неизъяснимому волненью,
И по дворцу летучей тенью
Мелькала дева предо мной! ..

Чью тень, о други, видел я?
Скажите мне: чей образ нежный
Тогда преследовал меня,
Неотразимый, неизбежный?

1 Фонтаном слез (франц.).


ПУШКИН

203

жБратья разбойники». Гравюра С. Галактионова (1825 г.).
Марии ль чистая душа
Являлась мне, или Зарема
Носилась, ревностью дыша,
Средь опустелого гарема?

Я помню столь же милый взгляд
И красоту еще земную,
Все думы сердца к ней летят,
Об ней в изгнании тоскую...

Таким образом, «тени» Марии и Заремы связываются с образом не­
ведомой «элегической красавицы», лирика старинного предания сливается
с переживаниями самого поэта. Пушкин упорно поддерживал ту версию,
что он слышал предание о пленной полячке из «милых уст» любимой жен­
щины. Это нужно было, чтобы подчеркнуть основную лирическую уста­
новку поэмы, ее основной тон. Характерно, что Пушкин распространял эту
версию именно среди своих литературных знакомцев. Например, он писал
А. Бестужеву: «Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал
в стихи рассказ молодой женщины» (8 февраля 1824 года; XIII, 88).
Той же цели служил и «меланхолический» эпиграф из Саади.


204

ПУШКИН

План «Гавриилиады». Автограф Пушкина (1821 г.).

В поэме есть только один монолог Заремы, перебиваемый одной реп­
ликой Марии. Однако все признавали, что в «Бахчисарайском фонтане»
впервые проявилось драматическое дарование Пушкина. Дельвиг писал
в «Литературной газете» (1830, № 22): «Пушкин... в сцене Заремы
с Марией уже ясно обнаружил истинное драматическое дарование, с боль­
шим блеском развившееся в трагедии Борис Годунов и в исторической
поэме Полтава». В 1825 году А. А. Шаховской переделал пушкинскую
поэму в «романтическую трагедию», которая шла с огромным успехом.
В роли Заремы выступала Семенова, Гирея играл Каратыгин; монолог
Заремы,- по словам современника, «привел в восторг весь театр». Сам
Пушкин впоследствии находил, что «сцена Заремы с Марией имеет драма­
тическое достоинство» (XI, 145).


.'ПУШКИН

205

А. С. Пушкин. Автопортрет на оукописи
«Евгения Онегина» (1823 г.).

Драматизм положений, сосредоточение внимания на драматических
моментах, драматическая экспрессия внешних движений сами по себе, не­
зависимо от диалогов, придавали поэме драматический характер. Это была
готовая канва для лирической или романтической драмы.
«Бахчисарайский фонтан», выразив собой наибольшее приближение
Пушкина к романтизму, повидимому, именно своими отвлеченными от кон­
кретной действительности сторонами не удовлетворял Пушкина. И харак­
терно, что одновременно с «Бахчисарайским фонтаном» Пушкин начал
поэму «Братья разбойники» (1821—1822). Это была попытка построения
романтической поэмы уже на материале русской жизни, русского песенного
фольклора. В основу поэмы, по свидетельству Пушкина, положено истин­
ное происшествие: «два разбойника, закованные вместе, переплыли через
Днепр и спаслись» (XIII, 74). По пушкинской концепции, приняться за
разбойничье ремесло принудила обоих братьев нищета:
«Нас было двое: брат и я.
Росли мы вместе; нашу младость
Вскормила чуждая семья:


206

ПУШКИН

Нам, детям, жизнь была не в радость;.
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас
Жестокой зависти мученье.
Не оставалось у сирот
Ни бедной хижинки, ни поля. . .»J

Мучения совести, которые младший брат переживает в остроге, и
терзающие его в бреду воспоминания о зарезанном старике подчеркивают
ту мысль, что именно социальные условия толкнули братьев на путь пре­
ступления.
Сюжет поэмы Пушкин пытался обработать в духе народных разбой­
ничьих песен. Влияние народно-песенного стиля ограничивается, впрочем,
немногим: отрицательным сравнением, образующим зачин поэмы («Не стая
воронов слеталась»), и метафорическим обозначением разбойничьего ре­
месла, заимствованным из народных песен («В товарищи себе мы взяли
Булатный нож да темну ночь»). Характерно для поэмы также намеренное
«снижение» стиля, введение народно-бытовых понятий и выражений. По­
сылая Бестужеву свою поэму или «отрывок», как он называл ее, Пушкин
писал: «. .. если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог — не испугают
нежных ушей читательниц Полярной Звезды, то напечатай его» (13 июня
1823 года; XIII, 64). С точки зрения приближения языка к бытовой речи
Пушкин и оценивал положительно свою поэму. Он говорил в письме
к Вяземскому от 14 октября 1823 года: «как слог, я ничего лучше не на­
писал» (XIII, 70). Интересно, что пушкинская поэма была усвоена
народным театром; отдельные ее куски вошли в народную пьесу разбой­
ничьего жанра — «Лодка».
Поэма «Братья разбойники» была, повидимому из-за социальной
остроты сюжета, уничтожена. До нас дошел лишь один отрывок, напечатан­
ный при жизни Пушкина. Неоконченный «Вадим» (1821—1823) представ­
ляет собой аналогичную попытку создания поэмы на материале русской
легенды. Герой должен был явиться здесь в роли освободителя славян­
ского народа от поработителей-варягов.
К 1821 году относится «Гавриилиада» — фривольная и пародийная
антицерковная поэма. «Гавриилиада» начата тотчас после окончания
«Кавказского пленника». Непосредственным поводом для поэмы послужило
то, что на страстной неделе 1821 года (3—9 апреля) Пушкин принужден
был выполнять обряд говения. Это вызвало у Пушкина усиление антицерковных настроений, которые выразились, между прочим, и в послании
к В. Л. Давыдову (декабристу).
«Гавриилиада» направлена против придворного мистицизма, который
в 1821 году достиг высшей силы (это были годы «деятельности» известных
мракобесов Рунича и Магницкого). На это, в частности, указывается
в черновом наброске предполагавшегося, но не осуществленного посвящения
к поэме:
Вот Муза, резвая болтунья,
Которую ты столь любил.
Раскаялась моя шалунья,
Придворный тон ее пленил ..

Поэма построена на том же приеме замены религиозных мотивировок
эротическими, как и пародия на Жуковского в «Руслане и Людмиле».
1 В черновике прямое указание на крепостное происхождение
барскою сохой...».

героев:

«Наскуча


ПУШКИН

207/

В 1822 году Пушкин задумывал вернуться к теме о Бове. В связи,
с этим он просил H. Н. Раевского прислать ему сборник русских сказок.
К этому же времени относится и первая запись сюжета сказки о царе
Салтане. Параллельно Пушкин составлял план исторической поэмы о Мсти­
славе. Этот замысел не осуществился, но завершена была «Песнь о вещем
Олеге». Все это показывает намерение продолжать линию, намеченную
в «Руслане и Людмиле».

6
Беспримерная в истории мировой литературы быстрота пушкинской
идейно-художественной эволюции, отражавшей богатство и своеобразие
идейной жизни передовой России, сказалась и в том, что он еще в течение
романтического периода своего творчества стал осознавать слабые стороны
романтического метода. Реалистические элементы, созревавшие внутри,
пушкинского романтизма, с наибольшей силой сказались в поэме «Цыганы»
(1824, напечатано полностью в 1827 году).
Алеко — это совсем не слабый, тоскующий человек, как Пленник. Онозлоблен против людей и «просвещенья» (т. е. цивилизации), он мстителен,
он «зол и смел». Разочарование его не так пассивно, как у Пленника, И;
имеет более глубокие корни. Пленник бежит от света, изверившись
в дружбе и любви. Он устал от «суеты», от «неприязни», от «клеветы».
При этом существенную роль играет личная причина: несчастная любовь.
Протест Алеко носит более принципиальный характер. В его скупых, как бы
вынужденных признаниях (характерная черта, показывающая скрытность),,
которыми он отвечает на вопросы Земфиры о его прошлом, затрагиваются,,
правда намеком, политические мотивы:
О чем жалеть? Когда б ты знала ..
Неволю душных городов!
Там люди, в кучах за оградой;.
Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей«
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей...

Обличительные речи Алеко по поводу «светской жизни» звучат еще
энергичнее в черновиках поэмы: «Торгуют вольностью — развратом И.
кровью бледной нищеты», «мысли гонят у суеверных алтарей». Протест
против рабской цивилизации выражен особенно сильно и полно в отброшен­
ном впоследствии Пушкиным монологе Алеко над колыбелью, сына:

'

«Прими привет сердечный мой.
Дитя любви, дитя природы,
И с даром жизни дорогой
Неоцененный дар свободы!..
Останься посреди степей:
Безмолвны здесь предрассужденья...,
И не меняй простых пороков
На образованный разврат...
[Не испытает] мальчик мой...
Сколь черств и горек хлеб чужой;
Сколь тяжко < медленной > [ногой]
Всходить на чуждые ступени...
И я б желал, чтоб мать <моя>.
Меня родила в чаще леса«
Или под юртой остяка,
Или в расселине утеса.. .»


208

ПУШКИН

Социальное содержание обли­
чительных речей Алеко определяет
положительные черты этого героя
как протестанта. Однако Пушкин
вскрыл заключавшееся в этом про­
тестующем герое внутреннее про­
( Писано въ 182*1 году ).
тиворечие, разоблачил его индиви­
дуалистические черты, противопо­
ставив им «смиренную вольность»
идеализированной в духе «есте­
ственного права» цыганской об­
щины. Эта цыганская община,
в которой реализуются утопические
мечты Алеко, оказывается кон­
трастной по отношению к нему.
Контраст этот подчеркивается ан­
титезами: цыганы — «дети смирен­
ной вольности», Алеко—«гордый
человек»; цыганы — «робки и
добры душою», Алеко — «зол и
смел». В цыганской общине цар­
ствует один только «естественный»
закон справедливости и сохра­
няются во всей полноте природное
равенство и природная свобода.
Цыганская «вольность» поэтому
ограничена «смирением» и «доброт
той», т. е. внутренними этическими
«Цыганы» Ти^
нормами, требующими безуслов­
ного уважения к свободе другого
человека. Этих норм не признает Алеко: он «для себя лишь хочет воли».
Двойное убийство — Земфиры и молодого цыгана — совершено им совсем
не в ослеплении страсти; оно вытекало из его мстительного характера и
эгоистических побуждений. Устами старого цыгана произносится в финале
поэмы приговор над эгоистическим индивидуализмом героя:

ЦЫГАНЫ.

Ты не рожден для дикой доли,
Ты для себя лишь хочешь воли;
Ужасен нам твой будет глас —
Мы робки и добры душою,
Ты зол и смел — оставь же нас...

Однако поскольку цыганская община, а вместе с тем и ее патриарх —
старый цыган — являются как бы своеобразным выражением сущности
идейных исканий Алеко, постольку и приговор, изрекаемый старым цыга­
ном, имеет здесь не безусловное, а только относительное значение.
Проснувшемуся интеллекту, порожденному той самой цивилизацией, кото­
рую он отвергает, но которою он в то же время отравлен, нет успокоения
и среди «бедных сынов природы». Эта мысль раскрыта в эпилоге:
Но счастья нет и между вами.
Природы бедные сыны! ..
И под надранными шатрами
Живут мучительные сны.


ПУШКИН

209

«Цыганы». Рисунок Пушкина на рукописи (1823 г.).

И
В
И
И

ваши сени кочевые
пустынях не спаслись от бед,
всюду страсти роковые,
от судеб защиты нет.

Белинский отлично объяснил относительное значение того решения
проблемы, которое дается старым цыганом. «Несмотря на всю возвышен­
ность чувствований старого цыгана, — пишет он, — он не высший идеал
человека: этот идеал может реализоваться только в существе сознательно­
разумном, а не в непосредственно-разумном, не вышедшем из-под опеки
у природы и обычая. Иначе развитие человечества через цивилизацию не
имело бы никакого смысла, и люди, чтоб сделаться разумными и справед­
ливыми, должны бы в диком состоянии видеть свое призвание и свою цель»
(XII, 42). Поэма Пушкина была, таким образом, отрицанием не цивили­
зации вообще, а только ложной цивилизации, основанной на рабстве и
насилии. В этом был ее огромный критический смысл.
В «Цыганах» Пушкин выступает как поэт и как мыслитель. Отсюда
необыкновенная логическая стройность поэмы и ее предельная сжатость.
Поэма состоит из одиннадцати сцен-фрагментов и лирического эпилога от
лица автора. Драматический элемент, обнаружившийся еще в «Бахчисарай­
ском фонтане», получает здесь решительный перевес над эпическим. Вер­
шинные моменты фабулы изображаются в «Цыганах» в драматической
форме, причем диалог принимает характер подлинного сценического диалога,
с обозначением говорящего лица, и в одном случае сопровождается даже
театральной ремаркой («Уходит и поет: „Старый муж...“»). Диалогическая
часть занимает почти половину всего текста. Вся поэма, таким образом,
представляет собой как бы лирическую драму.
14

Ист. русской лит.» VI


210

ПУШКИН

Современники воспринимали Алеко как дальнейшее развитие образа
«Кавказского пленника», т. е. как романтического героя, не понятого и
одинокого, не нашедшего себе успокоения даже в глубине бессарабских сте­
пей. Поэтому одни были недовольны «Цыганами» как новым апофеозом
протеста против окружающей действительности (Жуковский), другие —
«правоверные» романтики — сетовали на снижение романтического героя.
Никто не замечал, что индивидуалистические черты героя развенчаны
Пушкиным и что в этом и состоит одна из основ идейного замысла
(или «цели», как тогда говорили) поэмы. Жуковский писал Пушкину:
«Я ничего не знаю совершеннее по слогу твоих Цыган! Но, милый друг,
какая цель! Скажи, чего ты хочешь от своего гения?» (Пушкин,
XIII, 165).
Раздавались и упреки другого характера. Вяземский и Рылеев жало­
вались на то, что поэт заставил Алеко водить медведя; такое занятие каза­
лось им недостойным романтического героя. Пушкин впоследствии так иро­
низировал по поводу этих упреков: «... Р<ылеев> негодовал, зачем Алеко
водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. Вяземский
повторил то же замечание. (Р<ылеев> просил меня сделать из Алека хоть
кузнеца, что было бы не в пример благороднее). Всего бы лучше сделать
из него чиновника 8 класса или помещика, а не цыгана» (XI, 153).
«Цыганы» писались одновременно с третьей главой «Евгения Онегина».
Расставаясь с романтическим стилем своих ранних поэм, Пушкин вместе
с тем отходил от романтической тематики и от односторонней романтиче­
ской трактовки характеров. Показав мрачную, протестующую силу роман­
тического героя, Пушкин показал и другую сторону его характера — его
эгоизм.

7
В литературном положении Пушкина к 1823 году произошла значи­
тельная перемена. Первая его поэма — «Руслан и Людмила» — создала ему
широкую известность, но в то же время вызвала и резкие нападки. «Кав­
казский пленник» был уже встречен с единодушным восторгом, и даже
реакционный «Вестник Европы» не осмелился выступить против Пушкина.
После «Кавказского пленника» Пушкин бесспорно стал во главе всей лите­
ратуры своего времени. Он владел умами читателей, количество которых,
можно сказать без преувеличения, благодаря ему удвоилось и утроилось.
Дельвиг писал ему 28 сентября 1824 года: «Никто из писателей [наших]
русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты» (Пуш­
кин, XIII, 110).
ы
Пушкин сам чувствовал силу своего воздействия на русское общество,
и положение человека «на привязи» делалось для него все более и более
невыносимым. В мае 1824 года Воронцов командировал Пушкина в уезды,
пораженные саранчой. Пушкин в командировку поехал, но по возвращении
подал заявление об отставке. Не известно, дошло ли это заявление по
назначению. Развязка пришла с другой стороны. Давно уже Воронцов
посылал в Петербург письма, в которых просил избавить его от Пушкина.
Одновременно до правительства дошло письмо Пушкина с атеистическими
суждениями. Письмо это было доложено Александру I, и в начале июля
1824 года граф Нессельроде уведомил Воронцова о высочайшем повелении
«коллежского секретаря Пушкина уволить вовсе от службы» и выслать его
в имение его родителей под надзор местного начальства, взяв с него под-


Село Михайловское. Литография Г. Александрова (1837 г.).


212

ПУШКИН

писку прямо следовать к месту своего назначения, не останавливаясь нигде
по пути. 30 июля 1824 года Пушкин выехал из Одессы и через девять
дней, 9 августа, прибыл в Михайловское.
Ссылка в Михайловское продолжалась два года (до сентября
1826 года). Почти все это время Пушкин пребывал в полном уединении.
Единственной его «подругой», как он писал одному приятелю, была старая
няня, Арина Родионовна, которая ведала его скромным хозяйством.
С соседями Пушкин почти не общался и бывал только в Тригорском, име­
нии П. А. Осиповой, находившемся в трех километрах. Сюда привлекало
его женское общество — две дочери Осиповой, Анна Николаевна и
Евпраксия Николаевна Вульф, и ее падчерица — Александра Ивановна
Осипова. В июне 1825 года к ним присоединилась еще Анна Петровна
Керн, которой посвящено стихотворение Пушкина «Я помню чудное мгно­
венье». Временами жил здесь сын Осиповой, Алексей Вульф, дерптский
студент, который стал приятелем Пушкина. Летом 1826 года в Тригорском
гостил поэт H. М. Языков. Два раза навестили Пушкина его лицейские
друзья: в январе 1825 года — Пущин, в апреле — Дельвиг. В сентябре он
виделся также с князем Горчаковым, остановившимся на пути из-за
границы в имении своего дяди поблизости от Михайловского. Вот огра­
ниченный круг людей,
разнообразивших михайловское уединение
поэта.
Еще в Одессе Пушкин решил во что бы то ни стало добиться личной
свободы. С этим намерением он приехал в Михайловское. Приготовления
к побегу начались с декабря 1824 года и продолжались до августа
1825 года. В свои планы Пушкин посвятил брата и Алексея Вульфа, с ко­
торым вел зашифрованную переписку. Параллельно он хотел испробовать
законные средства и затеял хлопоты через посредство матери и петербург­
ских друзей об освобождении из ссылки, выставляя предлогом болезнь,
будто бы требовавшую немедленной операции. В случае, если бы полное
освобождение оказалось невозможным, Пушкин просил разрешения
поехать хотя бы в Дерпт, к знаменитому хирургу Мойеру. Оттуда он
предполагал с помощью Вульфа перебраться в чужие края. Жуковский
поверил всерьез в «аневризм» Пушкина и, так как был близок с Мойе­
ром, договорился с последним об операции и известил Пушкина, что
Мойер сам приедет к нему. Пушкин вынужден был отказаться от своего
плана.
Из своего уединения Пушкин внимательно следил за журналами,
альманахами и вновь выходившими книгами, откликаясь на все замечатель­
ное, что появлялось в художественной литературе и критике. Особенный
интерес он обнаруживал к литературным мнениям «Полярной звезды»,
издававшейся А. Бестужевым и Рылеевым, и начавшего выходить
с 1825 года «Московского телеграфа» Н. А. Полевого, где главным сотруд­
ником был князь Вяземский. «Полярная звезда» и «Московский телеграф»
пропагандировали романтизм и восхваляли Пушкина как поэта-романтика,
главу романтического направления. Однако литературные взгляды обоих
органов встречали оппозицию со стороны Пушкина. В переписке с Вязем­
ским и А. Бестужевым Пушкин старался разъяснить возникавшие разно­
гласия и теоретически обосновать свои новые литературные позиции. По
поводу статей Вяземского в «Московском телеграфе» он осторожно писал
ему: «... я заметил, что все (даже и ты) имеют у нас самое темное понятие
о романтизме» (25 мая 1825 года; XIII, 184).
Пушкин полемизировал с узким пониманием романтизма как искусства,
идеализирующего действительность и питающегося только чувством и


ПУШКИН

21S

«воображением». «Истинный» романтизм он определял как освобождение
от классической условности и обращение к живой действительности, по
существу отожествляя его с реализмом (термина этого тогда еще не было).
В понятие «истинного» романтизма включается им и требование «народ­
ности», понимаемой в смысле национальной самобытности.
Путь к этой самобытности он видел в изучении народного языка, на­
родной поэзии и народной жизни, в демократизации литературы.
Пушкин много и систематически читал в своем уединении. В частности,
он специально занимался вопросами драмы, изучал Шекспира (во фран­
цузском переводе Летурнера).
В Михайловском Пушкин собирал народные песни, записывал сказки
Арины Родионовны, которые пленяли его своей художественностью. Он
писал брату в ноябре 1824 года: «Что за прелесть эти сказки! каждая
есть поэма!» (XIII, 121). К михайловскому периоду относится его первая
«простонародная сказка» «Жених», образец великолепного народного
стиля. В «Зимнем вечере» переданы впечатления от песен Арины Ро­
дионовны.
В этот период взгляд Пушкина на русское революционное движение
делается глубже и серьезнее. Пред ним встает вопрос о роли народа в ре­
волюции, о значении «мнения народного» — вопрос, который обходило
большинство декабристов.
Из размышлений на эту тему, повидимому, и возникает первоначаль­
ный замысел «Бориса Годунова». Основную политическую проблему совре­
менности — проблему народных движений — Пушкин хочет разрешить на
материале истории.
Историзм Пушкина, нашедший свое выражение в «Борисе Годунове»,
явился одновременно итогом предшествовавшего этой трагедии творческого
опыта и новым этапом в развитии мировоззрения поэта.
Система исторического мышления Пушкина характерна во многом для
передового человека его эпохи, когда изучение истории приобретало все
большее значение. Но и в свои исторические воззрения Пушкин внес много
глубоко индивидуального.
К истории Пушкин подходил и как художник, и как мыслитель.
В «Борисе Годунове», как и в написанных позже произведениях на исто­
рические темы, он художественно воссоздавал прошлые эпохи методом, во
многих элементах близким научному изучению истории: вскрывая динамику
исторических событий, он стремился философски определить их значение
в общем поступательном ходе истории, предвидеть их роль для будущего.
Бурные моменты мировой истории постоянно привлекали его внимание как
художника. В параллельных занятиях художника и историка рос у него
интерес и к самой истории как науке.
Еще в Лицее Пушкин, аттестовавшийся по истории как имеющий
«очень хорошие успехи» и ученик «очень хороших дарований», слушал
лекции Кайданова, который в те годы во многом отражал передовую исто­
рическую мысль своего времени (позже Кайданов деградировал и скатился
на реакционные позиции).
Широкие политико-философские концепции излагались лицеистам и на
лекциях Куницына. Лекции Кайданова по истории сообщили много факти­
ческого материала. Лицеистам широко рекомендовались исторические
работы Вольтера и Монтескье.
Для Пушкина тогда был характерен живой интерес к современной ему
истории. Этот интерес определяли крупные исторические события, на глазах
менявшие карту Европы. Отечественная война, многих участников которой


214

ПУШКИН

Пушкин лично знал, еще будучи на лицейской скамье, судьбы русского
народа, судьба Наполеона, насыщенность эпохи революционными собы­
тиями, — вся эта атмосфера воспитывала его мысль. На нее отзывался он
как поэт (начиная с исторических тем лирики), она же формировала его
историческое мышление вообще. Большую роль в развитии историче­
ских интересов Пушкина в послелицейское время сыграла «История госу­
дарства Российского» Карамзина, первые восемь томов которой вышли
в 1818 году.
В период кишиневской ссылки Пушкин обращается к самостоятельным
историческим занятиям, стремясь прежде всего закрепить для будущего то
историческое, свидетелем чего он был. В его исторических заметках того
времени отражается интерес и к общим проблемам, и к современным
событиям. Две заметки посвящены греческому восстанию (об А. Ипсиланти
и о Пенда-деке, 1821). Заметка о Сен-Пьере и о проекте вечного мира
(1821) касается общих вопросов исторического развития. «Великим шагом»
на пути к окончательному торжеству разума представляются Пушкину
«конституции», которые, по его убеждению, и приведут «раньше, чем через
сто лет», к упразднению постоянных армий, а вместе с тем и к уничтоже­
нию войн.
Степень остроты исторического мышления Пушкина видна из его
афоризмов, относящихся именно к прогнозам будущего. В них всегда
живет новая, далеко идущая собственная мысль. «Невозможно, — говорит
Пушкин, — чтобы люди со временем не уразумели смешную жестокость
войны, как они уразумели существо рабства, царской власти и т. д.»
(XII, 189, 480).1
В развитии исторических концепций Пушкина, в особенности в их при­
ложении к России, большую роль сыграло его общение с будущими
декабристами.
Историю Пушкин рассматривает, подобно декабристам, с точки зрения
политических вопросов дня. В его «Заметках по русской истории
XVIII века» (1822), несомненно, отразилось общение с В. Ф. Раевским,
М. Ф. Орловым, П. И. Пестелем. Прошлое русской страны оценивается
здесь в свете политических задач современности. В деятельности Петра
Пушкин различает две стороны: его самовластный деспотизм и преобразо­
вательную энергию. «Ничтожные наследники северного исполина, — пишет
Пушкин, — изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подра­
жали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким
образом действия правительства были выше собственной его образован­
ности. . .». Пушкин осуждает замыслы аристократии, пытавшейся после
Петра ограничить самодержавие. «К счастию, — говорит он, — хитрость
государей торжествовала над честолюбием вельмож и образ правления
остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма 2
и существование народа не отделилось вечною чертою от существования
дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч, совершились, то
владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или
даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состоя­
ния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь
к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страш-

1 Подлинник на французском языке.
2 Как видно из контекста, под «феодализмом» Пушкин подразумевал здесь ари­
стократическую олигархию.


Пушкин

215

ное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство;
нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением
крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла. ..»
(XI, 14—15). В приведенном отрывке ясно выражены демократические
симпатии Пушкина; основными политическими задачами современности он
считает освобождение крестьян и уравнение сословий.
Остальную часть заметок составляет характеристика царствования
Екатерины II. Признавая в качестве заслуг Екатерины ее завоевания,
Пушкин вместе с тем резко отрицательно характеризует ее внутреннюю
политику, о которой пишет: «. .. со временем история оценит влияние ее
царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под
личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками. . ., по­
кажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законода­
тельстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее
столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее. . . памяти
от проклятия России» (XI, 15—16). Не трудно заметить, что внутреннюю
политику Екатерины Пушкин оценивал по-радищевски.
Исторические занятия Пушкина расширяются и углубляются в связи
с работой над «Борисом Годуновым» (1824—1825), произведением, которое
свидетельствует о преодолении Пушкиным романтизма и переходе
к реализму.
Вместе с тем все настойчивее выдвигается Пушкиным требование исто­
рической правдивости, многостороннего и объективного освещения истори­
ческих фактов.
В своих исторических высказываниях этого периода Пушкин, в основ­
ном, оставался на почве исторических принципов просветительской
философии. По условиям времени он не мог подняться до понимания
объективных закономерностей исторического процесса и классовой борьбы,
как его основного содержания. Но огромное прогрессивное значение
пушкинского историзма заключается в том, что он по всем своим основам
противостоял историческим взглядам Карамзина, отрицал «необходимость
самовластья» и отразил в освещении исторических фактов идеологию
передового дворянства, выступавшего против незыблемости феодальных
порядков.
«История народа принадлежит царю», — сказал Карамзин в предисло­
вии к своему труду. «История народа принадлежит поэту», — как бы возра­
жая Карамзину, писал Пушкин Гнедичу (XIII, 145). Исходя из этих
соображений, Пушкин начал работу не над думой, не над поэмой, а над
исторической трагедией. Романтическая трагедия и исторический роман
этой эпохи стремились опереться на документированный материал. В ка­
честве фактического исторического материала для своего «Бориса Годунова»
Пушкин использовал вышедшие в марте 1824 года X и XI томы «Истории
государства Российского» Карамзина. Здесь нашел он богатство документа­
ции, увлекательность изложения, художественность образов, образцы языка
избранной им эпохи. Он изучил примечания. Многие места конспектиро­
вал, многие сразу же воплощал в художественную форму. Кроме фактиче­
ской стороны и большинства действующих лиц, взятых из «Истории», на
Карамзине основывались и отдельные эпизоды и места трагедии. Ряд
моментов и фигур, однако, изменен Пушкиным. Вымышлены им образы
сына Курбского и Афанасия Пушкина. Восприняв от Карамзина харак­
теристику Годунова как захватчика власти — убийцу царевича Димитрия,
Пушкин не мог не учитывать и политической злободневности повество­
вания о царе-«узурпаторе». Эта тема звучала в ту эпоху не только как


216

ПУШКИН

«Борис Годунов». Обложка первого изда­
ния (1831 г.).

чисто литературная, но и как свя­
занная с фактами реальной совре­
менной истории (узурпация власти
и убийство герцога Ангиенского
Наполеоном, заговор против Пав­
ла I и убийство его). Как видно
из последующей упорной полемики
Пушкина с М. П. Погодиным, он
и позже стоял в вопросе о вине
Годунова на карамзинской точке
зрения.
Опираясь на материалы Ка­
рамзина, Пушкин оставался неза­
висимым от его монархических
концепций, и если писал о своей
трагедии Вяземскому: «Хоть она
и в хорошем духе писана» (т. е.
считал ее цензурно приемлемой ),
то прибавлял: «да никак не мог
упрятать всех моих ушей под кол­
пак юродивого. Торчат!» (XIII,
240).
В то время как у Рылеева для
Годунова остается возможность
искупления: «И смою черное с ду­
ши пятно И кровь царевича свя­
тую», — у Пушкина вывод резко
противоположен: царь-убийца не
может смыть пятна с совести:

Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося;
Тогда — беда!

Субъективной трагедией Бориса является перевешивающий всю поли­
тику «счастливого царствования» конфликт царя с его преступной совестью.
Но Пушкин показывает и объективную сторону трагедии. Народу важны
не отдельные «милости», а решительное, коренное улучшение реальных
условий его жизни. Народ не может простить Годунову проведенную им
(так считал Пушкин) отмену «Юрьева дня», т. е. отмену права перехода
в этот день крепостных крестьян от своего владельца к другому. Устами
вымышленного предка Пушкин намекает, что все «милости» Годунова
в глазах народа в любой момент может перевесить одно простое меро­
приятие:
...Попробуй самозванец
Им посулить старинный Юрьев день,
Так и пойдет потеха.

В образе Бориса Пушкин подчеркнул типические черты, раскрываю­
щие сущность деспота-самодержца, для которого различные «благодеяния»
и «щедроты» являются средством «удержать смятенье и мятеж», а не под­
чинены прямой цели улучшения положения народа. Пушкин, по его соб­
ственному признанию, смотрел на Бориса с политической точки зрения.


ПУШКИН

217

«Борис Годунов». В келье у Пимена. Гравюра С. Галактио­
нова (1828 г.).

Вместе с тем образ Бориса раскрыт Пушкиным во всех сложных
оттенках психологии человека, раздираемого трагическими противоречиями.
Трагедию одинокого, оторванного от народа властителя Пушкин подчер­
кивает контрастным образом Димитрия, легкомысленного и беспринцип­
ного авантюриста, представляющего собой «предлог раздоров и войны».
Димитрий готов опереться на «мнение народное», но фактически поль­
зуется против родины «польскою помогой». Вне зависимости от Карам­
зина, иногда расходясь с историческими данными, Пушкин рисует превра­
щения Отрепьева из инока в бродягу, затем в воина и царевича. Пушкин
иронически отмечает его напыщенную риторику (сцена с поэтом), его речи
«мальчика», готового лгать, способного проболтаться и променять русскую
державу на любовь Марины и вдруг вспоминающего, что идет проливать
«кровь русскую».
Ставя главной задачей своей трагедии широкое изображение именно
«эпохи мятежей» и народа, Пушкин отражал те политические настроения,
которые сложились в годы, непосредственно предшествовавшие декабрист-


218

ПУШКИН

скому восстанию («Борис Годунов» был закончен за месяц с небольшим
до декабрьского восстания — 7 ноября 1825 года).
Народ изображен в трагедии как могучая, но стихийная сила. По
мысли Пушкина, московские цари совершенно чужды угнетенному народу,
внешне превращенному в пассивную массу («А как нам знать? то ведают
бояре, Не нам чета»). Но вместе с тем Пушкин доносит до читателя
истинный образ народа. Карамзин изображал народ активно требующим
царя (т. X, стр. 234). Пушкин показывает народ в сцене «Девичье поле»
пассивно соглашающимся кричать («Дошло до нас») и плакать («Все пла­
чут, Заплачем, брат, и мы»), подчеркивая, что у народа нет и не может
быть искренних слез умиления по поводу избрания царя («Я силюсь, брат,
Да не могу») и что он только готов мазать глаза «слюной» и «луком» и
щипать друг друга (вариант), искусственно вызывая слезы. И вместе
с тем устами Гаврилы Пушкина — предка поэта — произносятся фразы,
из-за которых «торчат» концепции самого автора:
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.

Стихийный протест народа, уставшего терпеть
Опалу, казнь, бесчестие, налоги,
И труд, и глад... —

символизируется фигурой мужика на амвоне, призывающего «вязать Бори­
сова щенка» (ср. «Весть важная! и если до народа Она дойдет, то быть
грозе великой»). Даже в тех сценах, где народ прямо не участвует, он
как бы грозно присутствует на заднем плане. Борьба пассивности народа
и его глухого протеста выражена Пушкиным в двух разных финалах
трагедии, основанных на двух исторических версиях. Вместо приветствия
Димитрия (вариант, представленный Пушкиным Николаю I) Пушкин
позже останавливается именно на формуле глухого протеста народа против
бояр: «Народ безмолвствует». Итак, взаимоотношения народа и царя —
одна из главных тем «Бориса Годунова».
Взаимоотношения боярства с царем и народом — второй социально­
политический вопрос, поставленный в трагедии. Пользуясь в своих целях
народом, боярство враждует с царем. Для родовитого боярства Борис всего
лишь «зять палача» и сам «вчерашний раб, татарин». Боярство ни на ми­
нуту не забывает его происхождения и его прежнего места за государевым
столом. Борис же хочет искоренить местничество:
Не род, а ум поставлю в воеводы;
Пускай их спесь о местничестве тужит;
Пора презреть мне ропот знатной черни
И гибельный обычай уничтожить.

Точно так же и уничтожение Юрьева дня бояре воспринимают как
удар по своим земельным интересам:
Вот — Юрьев день задумал уничтожить.
Не властны мы в поместиях своих.

Среди колоритных фигур интригующих бояр, «лукавых царедворцев»,
Пушкин выводит как участников исторических событий две особо стоящие
фигуры своих предков — «род Пушкиных мятежный». Вымышленный Афа­
насий Пушкин произносит наиболее красноречивые обличительные тирады
против царя, в защиту замученных «знатнейших родов»:


ПУШКИН

219

Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
А там — в глуши голодна смерть иль петля.

Цензор III Отделения, уловив значительность этих речей Афанасия
Пушкина, писал в секретном отзыве: «Решительно должно выкинуть весь
монолог. Во-первых, царская власть представлена в ужасном виде; во-вто­
рых, явно говорится, что, кто только будет обещать свободу крестьянам,
тот взбунтует их».1 Характерно, что Пушкин этот монолог упорно защищал
от посягательств цензуры.
Второй, реальный предок—Гаврила Пушкин — дан в трагедии как
заговорщик. «Я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших
семейных бумагах», — писал Пушкин (XIV, 47, 395).
Работая над языком трагедии, Пушкин, кроме «Истории» Карамзина,
которого он считал «первым историком» и «последним летописцем», обра­
щался и к изучению языка русских летописей, стараясь приблизиться
к древним формам речи бояр, духовенства, ратных людей. В письмах Пуш­
кина из Михайловского есть свидетельства о чтении русских летописей и
отрывков из них. Позже Пушкин заметил: «... в летописях старался
угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени» (XI, 140). Так,
на повествовании Пимена явно сказались некоторые детали «Никонов­
ской летописи» («Повесть о честном житии. ..», написанная патриархом
Иовом), а вариант заглавия трагедии взят из «Летописи о многих мя­
тежах».
Задумав создать русскую драму, притом историческую, с персонажами
из разных слоев общества, Пушкин, таким образом, добросовестно изучал
документальные материалы русского средневековья, чтобы извлечь оттуда
и языковые элементы, характерные для эпохи. Пушкин не соблазнился
«славянщизной» как организующим моментом языка исторической драмы,
а допускал ее лишь как элементы в декламационную речь сановных героев
или в бытовые выступления церковных персонажей. Но не одними славя­
низмами и древнеруссизмами достигнута была правдоподобность языка
представителей русского средневековья, оживленного в «Борисе Годунове».
Пушкин обильно использовал при этом и современное ему русское просто­
речие. Реальность хронологии языка героев трагедии представлена также
исторической пословицей и старинной песней или подражаниями послед­
ним. Замечательна модификация старинных элементов языка примени­
тельно к сюжетным положениям социального быта различных персона­
жей. Пушкинское чутье языка привело к полной оправданности языкового
состава даже для читателей наших дней, тогда как, например, диалоги
в исторических драмах Погодина (1830—1835) или механически построены
на актовом и церковно-книжном материале, или представляют неразборчи­
вую смесь крестьянского и мещанского диалектов, почему и не производят
впечатления естественности. Пушкинские методы создания языка историче­
ской драмы легли в основу стихотворных драм А. Н. Островского и
А. К. Толстого, позднейших стихотворных переводов драм Шекспира и т. д.
В связи с изучением Пушкиным летописей возник замечательный
поэтический образ летописца. Пушкин создал образ своего Пимена незави­
симо от Карамзина, у которого подобного персонажа вовсе нет. В этом
величественном образе Пушкин как бы олицетворил типическую фигуру
древней Руси: в прошлом воина-защитника родины, свидетеля «многих лет»,
1 М. И. Сухомлинов. Исследования и статьи по русской литературе и про­
свещению, т. II. 1Ä89, стр. 221.


220

ПУШКИН

затем книжника, отошедшего от «мирских дел» и на старости — летописателя, старающегося беспристрастно запечатлеть для потомков
Земли родной минувшую судьбу,

но сохраняющего былую страстность, лишь только дело касается современ­
ных ему событий. Тогда летопись его начинает походить на «донос ужас­
ный» «мирскому суду» потомства.
Работая над «Борисом Годуновым», Пушкин много размышлял и над
теоретическими вопросами драматического искусства. Он внимательно изу­
чал и принципы драматургии Шекспира и в ряде критических заметок
высказал глубочайшие мысли об ее основах, об особенностях шекспировского
гения. Пушкин противопоставлял «народные законы драмы Шекспировой»
принципам придворной трагедии Расина. В отличие от немецких и француз­
ских писателей начала XIX века, Пушкин защищал наследие Шекспира
с позиций художественного реализма.
«Вольное и широкое» изображение характеров Шекспиром также было1
отмечено Пушкиным в его заметках. Но в «Борисе Годунове» самый «на­
род» занимает ведущее место, у Шекспира же — в значительной мере
только эпизодическое.
Реформируя русскую трагедию, Пушкин разбил привычные в театре
своего времени каноны. Он не разделил своей трагедии на акты, резко на­
рушил стесняющую систему «единств», отступил и от обязательных
рифмованных александрийских стихов, Пушкин создал систему большого
количества быстрых сцен, переносящих действие с площади во дворец, из
монастыря в корчму и даже из России в Польшу. Некоторые сцены разде­
лены между собой годами. На сцене, в нарушение традиций, выводится
царь-убийца, в комических сценах показаны монахи. Самый стих трагедии
(вслед опытам Кюхельбекера, Жандра, Катенина, Жуковского)—пяти­
стопный нерифмованный ямб, гораздо более близкий к разговорному языку,,
чем шестистопник. Только в определенных местах Пушкин вводит рифмо­
ванные стихи. Наконец, ряд сцен написан прозой, и именно в этих сценах
наиболее сильно и ярко воссоздано просторечие действующих лиц
(см. в особенности сцену «Равнина близ Новгорода-Северского»).
Все эти нарушения привычных законов трагедии круто сводили рус­
скую драматургию с дороги классицизма на путь реализма и были резко
враждебно встречены литературными консерваторами и политическими вра­
гами Пушкина. В борьбу против «Бориса Годунова» включился полицей­
ский шпион Булгарин. По поводу таких новшеств, как введение в трагедию
духовенства и монахов, негласный рецензент и фактический цензор «Бориса
Годунова» Булгарин в качестве инкриминируемых Пушкину моментов
в секретной записке указал: «... монахи представлены в самом развратном
виде»; «Разумеется, что играть ее <трагедию> невозможно и не должно; ибо
у нас не видывали патриарха и монахов на сцене». По поводу образа царя
Булгарин предложил выбросить из «Бориса Годунова» слова царя:
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ..,
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже.

В осторожной, косвенной форме Булгарин бросил мысль и о непри­
емлемости сцены юродивого с царем: «.. . слова „не надобно бы молиться
за царя Ирода“, хотя не подлежит никаким толкам и применениям, но так:


ПУШКИН

221

говорят раскольники. . .»? Этим как бы подсказывался вывод о возмож­
ности указанных «применений». Очевидно, возможность их по поводу
данного места чувствовал и сам Пушкин. Позже, уже в царствование
Николая I, повидимому в той же связи, из белового текста трагедии Жу­
ковским было выброшено имя юродивого — Николка.
Для вопроса о «применениях» в пушкинской трагедии, т. е. о намеках
автора на современность, существенно учитывать признание самого Пушкина
(в оригинале по-французски): «Она полна славных шуток и тонких наме­
ков, относящихся к истории того времени, вроде наших киевских и каменских
обиняков. Надо понимать их — это непременное условие» (XIV, 46, 395).
Сохранившиеся стихотворения Пушкина, писанные им в 1820—1821 го­
дах в селе Каменке Киевской губернии, одном из политических центров
декабристов, полны политических высказываний. Видимо, Пушкин указы­
вает на злободневное звучание «Бориса Годунова». Если он и не допускал
в «Борисе Годунове», как правило, прямых иносказаний (метод, осужден­
ный им во французских трагедиях), то все же вся его трагедия, основанная
на принципе историзма, вместе с тем соотнесена с вопросами, которые были
особенно острыми в преддекабрьской обстановке.
Сознавая огромное значение осуществляемого им в «Борисе Годунове»
литературного «подвига», Пушкин хотел разъяснить свою точку зрения
в ряде разновременных пояснительных заметок, частично писанных в форме
писем к друзьям, предисловий и примечаний к трагедии. В них он отчет­
ливо подчеркивает революционизирующее значение своего «Бориса Году­
нова», полагая, что «дух века требует важных перемен и на сцене драмати­
ческой» (XI, 141). В качестве основных принципов Пушкин провозглашает
необходимость правдивого изображения жизни вместо условного «правдо­
подобия» классицизма, раскрытия характеров в «предполагаемых обстоя­
тельствах», т. е. по существу подходит к формулированию основ реализма
как изображения типического.
Пушкин шел гораздо дальше современных ему западных попыток
реформ в области трагедии, так как создавал трагедию реалистическую.
Он неоднократно подчеркивал ее близкий живой жизни смешанный стиль
и называл ее то трагедией, то драматической поэмой, то комедией (послед­
нее— в архаическом значении слова — вместо «пьеса»).
«Борис Годунов» хотя и не был официально запрещен к печати, но
фактически оказался запрещенным. Пушкин не мог, конечно, согласиться
на иезуитское предложение Николая I — «с нужным очищением переделать
комедию ... в историческую повесть или роман на подобие Вальтер
Скотта».2 «Борис Годунов» был напечатан целиком лишь в 1831 году —
через шесть лет после написания. Наброски «предисловий» так и остались
в рукописях поэта.
Не понятая современниками трагедия Пушкина успеха не имела и, за
исключением немногих дружественных отзывов, была встречена или равно­
душно, или резко враждебно. Только на чтениях ее самим Пушкиным в из­
бранном кругу передовых писателей и друзей «Борис Годунов» был встречен
с энтузиазмом, и «литературный подвиг» Пушкина оценен в полной мере.
Пушкин дал в «Борисе Годунове» образец подлинной национальной
русской трагедии.

1 М. И. Сухомлинов. Исследования и статьи по русской литературе и про«свещению, т. II. 1889, стр. 221, 220.
2 Там же, стр. 228.


222

ПУШКИН

На сцену «Борис Годунов» впервые попал лишь в 1870 году, но
с купюрами и искажениями. Только советский театр раскрыл его подлинный
смысл и с бережным сохранением пушкинского текста осуществил полностью
ряд постановок трагедии.
По концепциям, далеко переросшим свое время, по реформирующему
трагедию новаторству, по художественной психологизации и реализму
образов и языка, по эмоциональному диалогу и поэтизации русской
старины «Борис Годунов» не имеет себе равных и в последующей русской
драматургии. Он остается гениальной народной трагедией, «лучшей нашей
исторической драмой» (Горький).1
«Борис Годунов» ознаменовал полную победу реализма в творчестве
Пушкина. Отныне одним из главных принципов всей его литературной
деятельности становятся борьба против старой реакционной эстетики, огра­
ничившей круг художественного творчества «подражанием изящной при­
роде», и защита полной свободы выбора тем и героев. Отсюда следовало
иногда подчеркнутое обращение Пушкина к «предметам», которые реак­
ционная критика считала «ничтожными». С этой точки зрения далеко не
случайно Пушкин пишет после «Бориса Годунова» «Графа Нулина», произве­
дение совсем иного типа с шутливым сюжетом, но серьезными заданиями.
Сам Пушкин относил «Графа Нулина» к ряду шутливых повестей,
ссылаясь на ряд предшественников, но особенно выделяя «Модную жену»
Дмитриева — «сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа»
(XI, 156). Образ Нулина, однако, это уничтожающая сатира на космополитствующего молодого аристократа, который презирает свою родину.
Вернувшись из Парижа, где он был захвачен «вихрем моды», Нулин
Святую Русь бранит, дивится,
Как можно жить в ее снегах.. .

Подстать ему и Наталья Павловна, воспитанная «не в отеческом законе. . .,
А в благородном пансионе У эмигрантки Фальбала», охотно поддерживаю,щая издевательские речи Нулина о России:
— Нет? право? так у нас умы
Уж развиваться начинают?

Реалистическая манера, с которой воссозданы черты окружающего
быта, носит демонстративный характер. Пушкин намеренно подчеркивает и
прозаический характер изложения и прозаический характер картин:
В последних числах сентября
(Презренной прозой говоря)...
Меж тем печально, под окном,
Индейки с криком выступали
Вослед за мокрым петухом.
Три утки полоскались в луже,
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор...

При своем появлении в печати (1828) поэма вызвала глумление
Н. И. Надеждина, сотрудничавшего тогда в «Вестнике Европы» Каченовского. Надеждин возмущался «ничтожностью предмета» поэмы, непри­
стойностью ее содержания и, в особенности, низменностью приведенного
выше описания помещичьего двора. «Неужели в широкой раме черного*
барского двора, — писал Надеждин, — не уместились
бы
две-три
1 М. Горький. История русской литературы, 1939, стр. 103'.


ПУШКИН

223

хавроньи? .. Почему поэт, представляя бабу, идущую развешивать белье
через грязный двор, уклонился несколько от верности, позабыв изобразить,
как она, со всем деревенским жеманством, приподымала выстроченный
подол своей пестрой понявы? ..»J На высказанное Надеждиным обвинение
Пушкин начинал отвечать несколько раз (в заметках, предназначавшихся
для «Опыта отражения некоторых нелитературных обвинений», 1830,
и других), но в печати ответы эти не появились.
Разнообразные по темам и жанрам произведения Пушкина 1824—
1825 годов свидетельствуют, таким образом, что это время было для Пуш­
кина периодом особенно напряженных исканий, творческих и общеидеологи­
ческих. Отразившийся в ранних стихах гедонизм, который не решает,
а обходит вопрос о смысле жизни, перестал удовлетворять. Абстрактные
понятия свободы и деспотизма наполнялись конкретным содержанием под
влиянием исторических событий. Так открывались новые идейные, а стало
быть, и творческие возможности; новое содержание требовало и новой
формы. Этот процесс отразился на развитии всего творчества Пушкина и,
в том числе, в его лирике.
В период михайловской ссылки два стихотворения Пушкина пред­
ставляются наиболее программными, наиболее важными по идейному
содержанию. Это—«Разговор книгопродавца с поэтом» (1824) и «Андрей
Шенье» (1825); оба свидетельствуют о новых творческих исканиях. «Раз­
говор» построен на контрастном сочетании романтической элегии (в при­
знаниях поэта) с репликами книгопродавца, говорящего ироническим сти­
лем легких дружеских посланий. Два стиля являются здесь знаками двух
отношений к миру — восторженно-идеалистического и трезво-практического.
Пушкин предпочел здесь обычному типу лирического стихотворения драма­
тизированную форму спора двух действующих лиц, ни с одним из которых
автор не самоотожествляется вполне. Ни романтическая отрешенность поэта
от толпы во имя личной свободы, ни, тем более, элементарный прак­
тицизм книгопродавца не решают большой проблемы о месте и роли поэта
в обществе, которая здесь поставлена и в дальнейшем будет поставлена Пуш­
киным не раз. Две принципиальные идеи определяют в «Разговоре» пози­
цию поэта: враждебность к светской «черни» и приверженность к свободе.
Идеал независимости творящего поэта необходимо сочетается с идеей
свободы не только личной, но и общественной. Как гимн свободе в широ­
ком смысле слова, написана историческая элегия 1825 года «Андрей Шенье»
(это подтверждается многозначительным указанием Пушкина Вяземскому
судить об элегии «по намерению»). Интимно-элегический стиль сменяется
высокой патетикой там, где провозглашаются приветствия свободе и пред­
сказывается ее конечное торжество:
И час придет. . . и он уж недалек;
Падешь, тиран. Негодованье
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
Разбудит утомленный рок.

Основная идея стихотворения — о неизбежности торжества свободы —
дана в таком широком философском плане, что сама тема об Андрее Шенье
как поэте, которого покарала французская революция, приобретает второ­
степенное значение (в самой трактовке образа Шенье вновь сказались
классовые позиции Пушкина, отрицательно относившегося к якобинцам,
которые осудили этого французского поэта). О силе исторического опти1 Вестник Европы, 1829, февраль, № 3, стр. 223.


224

ПУШКИН

мизма Пушкина говорит написанная в михайловской ссылке «Вакхическая
песнь», прославляющая человеческий разум, перед которым отступают
«ложная мудрость» и силы «тьмы». Мотивы скептицизма, отразившиеся
в стихах Пушкина 1823—1824 годов («Свободы сеятель пустынный»,
«Недвижный страж дремал» и др.), в этот период преодолеваются новым,
‘более зрелым этапом пушкинского мышления. В программном стихотворе­
нии «О муза пламенной сатиры» он вновь провозглашает принцип поэзии
•боевой, сатирической и агитационной.
Смена настроений поэта отражена и в стихотворении «Я помню чудное
мгновенье», где говорится о его новом мироощущении:
И
И
И
И

сердце бьется в упоенье,
для него воскресли вновь
божество, и вдохновенье,
жизнь, и слезы, и мобовь.

В стихотворении «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор. . .»),
посвященном лицейской годовщине, провозглашается верность вольнолюби­
вым клятвам юности:
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Сростался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина.
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы. ..

В этот же период — создания «Бориса Годунова»—характерно
углубление темы русской истории, русской природы, русского быта и
в пушкинской лирике. Сказка «Жених», стихотворение «Зимний вечер»
знаменуют обращения к национальным русским темам в их первоисточни­
ках. Белинский, говоря о связи этих стихов с народной песенной стихией,
указывал на верность русской жизни и в реалистически точном «Зимнем
вечере» и в фантастическом «Женихе». А по поводу последней баллады Бе­
линский говорил (в особенности отмечая сцену сватовства): «Эта баллада
и со стороны формы, и со стороны содержания насквозь проникнута рус­
ским духом, и о ней в тысячу раз больше, чем о „Руслане и Людмиле“,
можно сказать:
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».
(XII, 75).

В эти именно годы Пушкин работает над песнями о Разине и на­
столько погружается в стиль народной бунтарской песни, что пишет сам
свободную вариацию на народные мотивы («Что не конский топ, не люд­
ская молвь»). Обращение к народной стихии сказалось и на всем поэтиче­
ском языке Пушкина, органически усвоившего элементы и самый принцип
народного просторечия; оно сказалось и на самых основах его эстетики,
с ее отрицанием «обветшалых украшений» и тяготением к смысловой на­
сыщенности, простоте и точности.
Национально-исторический диапазон пушкинской лирики дополняется
■обращением к различным культурам человечества.
Пушкин создает ряд антологических стихотворений, впоследствии
(в первом собрании стихотворений) объединенных им в цикл «Подражание
.древним». Это — лирика, где внешний мир дан с чертами точными и кон­
кретными, но не противоречащими античным реалиям (крымская природа


ПУШКИН

225

«19 октября». Автограф Пушкина (1825 г.).

у Пушкина). Трактовка античной темы была в этих стихах резко отлич­
ной от сентиментально-чувствительной французской поэзии; здесь воссозда­
вался подлинный дух античности. Новым в поэтике Пушкина было скупое,
но четкое применение изобразительных деталей. На этой основе создаются
уже в 1821 году такие стихотворения, как «Муза», о котором Белинский
писал: «Да, несмотря на счастливые опыты Батюшкова в антологическом
роде, таких стихов еще не бывало на Руси до Пушкина» (XI, 382).
Далекими от «музейного» или эстетизированного любования древ­
ностью, полными идейного смысла были «Подражания Корану» (1824).
Смысл обращения к этому памятнику отчасти раскрывается в пушкинских
примечаниях, особенно в первом: «„Нечестивые, пишет Магомет (глава
15

Ист. русской ЛИТ., VI


226

Пушкин

Награды), — думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен“.
Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо; но, несмотря на сие, многие
нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом»
(II, 1, 358).
Арабскую культуру Пушкин воспринимает прежде всего со стороны
ее поэтического своеобразия. Ни здесь, ни в дальнейших обращениях Пуш­
кина к чужому национальному материалу нет стремления к внешней экзо­
тической эффектности. Он и в этих стихах разрабатывает темы, актуаль­
ные для современности. Такова тема призвания (в первом стихотворении
цикла), которая перекликается с темой поэта в стихотворении «Пророк».
Такова тема «воскресшей младости» в девятом стихотворении, где, кстати
сказать, тема эта внесена самим Пушкиным в отмену специфически рели­
гиозной темы оригинала (посрамление маловерного чудом воскресения).
«Подражания Корану» Белинский отнес к числу «чисто пушкинских пьес»,
проникнутых «насквозь самобытным духом Пушкина» и отличающихся
«всем совершенством художественной формы» (XI, 354).

8
В январе 1825 года Пущин, приехавший навестить своего друга в Ми­
хайловское, в разговоре с Пушкиным подтвердил его догадки о существова­
нии тайного общества. С этим связаны «пророчества» в «Андрее Шенье»
(1825) о скором «падении тирана». Когда до Михайловского дошла весть
о смерти Александра I, Пушкин отправился было самовольно в Петербург,
может быть, в предвидении возможного переворота, но по неясным причи­
нам повернул обратно. Вполне правдоподобен рассказ современников о за­
явлении, сделанном Пушкиным при свидании с Николаем I, о том, что,
очутись он 14 декабря в Петербурге, то был бы на площади с друзьями.
Восстание 14 декабря, суд, казнь пятерых, каторга ста двадцати «дру­
зей, братьев, товарищей», в том числе Пущина и Кюхельбекера, — все это
произвело потрясающее впечатление на Пушкина. В обстановке всеобщего
террора поведение его отличалось мужеством и достоинством. Обращаясь
в январе 1826 года к посредничеству Жуковского с целью выяснить свое
личное положение и заявляя при этом о своем согласии «условливаться»
с правительством, он вместе с тем предупреждал своих друзей, чтобы они
«не отвечали» и «не ручались» за него. Он писал: «Мое будущее поведение
зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства» (ХШ,
257). Только в марте 1826 года Пушкин решился, наконец, возбудить через
Жуковского ходатайство о своем освобождении и послал ему официальное
письмо, по его выражению — «в треугольной шляпе и в башмаках», т. е.
такое, чтобы его можно было показать императору. В этом письме он не
отказывался от своего образа мыслей, а только обязывался хранить его
при себе и не противоречить безумно «общепринятому порядку и необхо­
димости». Жуковский нашел это письмо «безрассудным». Он писал ему:
«Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из дей­
ствовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с пра­
вительством» (Пушкин, XIII, 265—266, 271).
Действительно, Пушкин далеко еще не «ушел от жандарма», как он
сам говорил. Декабристы в своих показаниях часто называли революцион­
ные стихи Пушкина в числе источников своего «свободного образа мыслей».
Но данных о принадлежности Пушкина к тайному обществу у правитель­
ства не было. В середине июля 1826 года в Псковскую губернию был по-


ПУШКИН

227

слан полицейский агент Бошняк для «обстоятельного исследования» пове­

дения Пушкина и проверки, не возбуждал ли он крестьян к «вольности».
В случае надобности он имел полномочия арестовать его. Но и Бошняк
не нашел ничего предосудительного, кроме того, что Пушкин «дружески
обходился с крестьянами и брал за руку знакомых, здороваясь с ними».1
Не получив, таким образом, улик о том, что Пушкин был замешан
в заговоре, Николдй решил пойти на коварный ход. Граф Бенкендорф, шеф
жандармов, был того мнения, что «если удастся направить. .. перо и.. .
речи» Пушкина, «то это будет выгодно».2 Николай принял все это во вни­
мание: новому императору надо было успокоить встревоженное обществен­
ное мнение. Продемонстрировав свою «милость» по отношению к поэту, он
вместе с тем думал привлечь его на свою сторону.
В мае 1826 года, по окончании следствия над декабристами, Пушкин
подал прошение на имя императора. Вяземскому это прошение показалось
«сухим» и «холодным», и он советовал написать другое. Но тем временем
совершилась казнь пятерых декабристов. Пушкин отвечал Вяземскому:
«Ты находишь письмо мое холодным и сухим. Иначе и быть невозможно.
Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы» (XIII, 291).
Однако Николай удовольствовался этим «холодным» и «сухим» прошением.
В ночь на 4 сентября Пушкин был вызван к губернатору в Псков и отправ­
лен «не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря»
в Москву, где тогда находился император (Пушкин, XIII, 293). Пушкина
привезли прямо в Кремлевский дворец, в кабинет Николая. Подробности
свидания точно не известны. Повидимому, Пушкин жаловался на цензуру,
и царь заявил ему, что отныне сам будет его цензором.
Покорившись «необходимости», т. е. силе, Пушкин ничего не уступил
из своих основных убеждений. Он только меняет тактику в связи с пере­
меной исторической ситуации. Стихотворением «В Сибирь» (1827) он
выразил верность идеям свободы и уверенность в конечном торжестве дела
декабристов. Декабристы до конца жизни остались его «друзьями,
братьями, товарищами». Эту же верность прошлому он подчеркнул в стихо­
творении «Арион» («Я гимны прежние пою. ..»). Он вспоминал своих
друзей-«каторжников» Пущина и Кюхельбекера и старался помогать им.
Мысль о повешенных не выходила у него из головы. В пушкинских черно-г
виках 1826—1828 годов несколько раз повторяются рисунки, изображаю­
щие виселицу с качающимися на ней телами.
Москва встретила Пушкина триумфом. Когда Пушкин впервые после
изгнания появился в Большом театре, по зрительному залу пронесся гул.
Все повторяли его имя, все взоры, все бинокли были направлены на него,
на сцену почти не глядели во все время спектакля. В антрактах и при разъ­
езде Пушкина окружала густая толпа знакомых и незнакомых. Эта небы­
валая популярность поэта, несомненно, вызывала злобную настороженность
царя и Бенкендорфа и заставляла их следить за ним с особым вниманием.
Фактическая невозможность соглашения Пушкина с правительством
обнаружилась очень быстро. Царь считал, что поэт, преисполненный благо­
дарности, должен резко изменить свои взгляды и доказать своим поведе­
нием, что он ценит оказанное ему снисхождение. Между тем Пушкин дер­
жал себя независимо и даже не соблюдал необходимой осторожности.
В ноябре 1826 года Бенкендорф, которому царь поручил наблюдать за
' Былое, 1918, № 2 (30), стр. 74.
1 Письмо от 12 июля 1827 года. Старина и новизна,. 1903, кн. VI, стр. 6. Не­
сомненно, Бенкендорф так думал и раньше.
15*


228

ПУШКИН

Пушкиным, сделал ему выговор за то, что он читал в обществе «Бориса
Годунова», напомнив, что, прежде чем печатать или распространять свои
произведения, он должен представлять их на рассмотрение императору.
Пушкин немедленно послал рукопись своей трагедии Бенкендорфу и
вместе с тем принужден был остановить в московской цензуре все, что им
дано было Погодину для «Московского вестника». Как уже отмечено выше,
пушкинская трагедия была передана на отзыв Булгарину. Фактически
«Борис Годунов» оказался надолго под запретом.
В конце 1826 года Николай поручил Пушкину составить записку
о воспитании. Это должно было служить знаком доверия и вместе с тем
явилось и своего рода политическим экзаменом. Аналогичное поручение, но
касающееся специально лицейского воспитания, дано было тогда же и дру­
гому, столь же влиятельному, с точки зрения Николая, литератору,
а именно — Булгарину. Булгарин написал записку в желательном духе,
придав ей характер доноса, направленного прямо против Пушкина. Пуш­
кин же не оправдал ожиданий. В то время как лицейское воспитание объ­
являлось — и не одним только Булгариным — источником революционной
заразы, Пушкин предлагал распространить программу Лицея на все учеб­
ные заведения и ввести повсюду на «окончательном курсе» (лицейский тер­
мин) преподавание «высших политических наук», «прав» (разумея под этим
и «естественное право»), политической экономии «по новейшей системе Сея
и Сисмонди», статистики и истории, «особенно новейшей». При этом в пре­
подавании истории рекомендовалось «не хитрить, не искажать республиканеких рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет,
но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений
отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем» (XI, 46). Вся пушкин­
ская записка была посвящена защите «просвещения», которое на языке того
времени было однозначно «свободному образу мыслей». Это была попытка
внушить Николаю кое-что из декабристской программы и косвенно обелить
декабристов, представив их «несчастными» жертвами исторических обстоя­
тельств. Нечего и говорить, какое впечатление должна была произвести на
Николая эта записка. Николай удовольствовался сухим «нравоучением»,
переданным через Бенкендорфа. «Его величество, — писал Бенкендорф, —
при сем заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просве­
щение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть пра­
вило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край про­
пасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность,
прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопыт­
ному, безнравственному и бесполезному» (Пушкин, XIII, 315; слова «ге­
ний» в пушкинской записке не было: это была колкость, направленная
лично против Пушкина).
Итак, первая попытка Пушкина воздействовать на царя потерпела пол­
ную неудачу. Такая же судьба постигла, разумеется, и вторую попытку,
которая выразилась в написании стихотворения «Стансы» («В надежде
славы и добра...»). Великая преобразовательная деятельность Петра I
ставилась здесь в пример Николаю I (Пушкин, конечно, не знал, что с та­
кого же рода поучениями обращались к Николаю I и некоторые декабристы
в письмах из крепости, в частности Александр Бестужев). На замысел пуш­
кинского стихотворения, как можно полагать, имели влияние распростра­
нившиеся известия об учреждении секретного комитета для проведения
некоторых важных правительственных мероприятий в области политики и
просвещения. О возможности перемен глухо говорилось и в манифесте
1826 года. В конце «Стансов» указывалось, что новый царь, подобно


ПУШКИН

229

А. С. Пушкин.
Рисунок В. А. Тропинина (1827 г.).

Петру, должен быть «памятью незлобен» (намек на необходимость смягче­
ния участи осужденных декабристов).
Но «Стансы», не оправдав надежд поэта, в то же время вызвали среди
различных кругов русского общества разговоры о «лести» Пушкина царю,
об отходе поэта от своих идеалов. Ответом на обвинения в лести явилось
стихотворение «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю. ..»). В послед­
них строфах этого стихотворения упреки друзей опровергались указанием
на обстоятельства, при которых поэта можно было бы назвать льстецом, —
это были бы призывы к «презрению наоода», к подавлению просвещения и
ограничению «милости». Написание «Стансов» царю мотивировалось тем,
что
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

Здесь имелись в виду внешнеполитические успехи России в начале цар­
ствования Николая (аккерманская конвенция 1826 года и успешная война
с Персией), а также некоторые тактические ходы правительственной поли­
тики внутри страны (например, отставка Аракчеева, указ о составлении
свода законов и т. д.). Попытка Пушкина «договориться» с Николаем I
была ошибочной. Надежды на реформаторскую деятельность царя оказа­
лись тщетными, и иллюзии Пушкина, отразившиеся и в «Стансах» и в сти-


230

ПУШКИН

хотворении «Друзьям», вскоре рассеялись. Возникновение этих иллюзий
объясняется слабыми либеральными сторонами дворянского просвети­
тельства. Конечно, самая идея возможности «договора» между вешателем
декабристов Николаем I и другом декабристов — Пушкиным была
абсолютно беспочвенной, и дальнейший ход событий полностью это под­
твердил.
В сентябре 1826 года, когда Пушкин «условливался» с царем, возникло
дело об отрывке из «Андрея Шенье», не вошедшем в печатный текст сбор­
ника стихотворений 1826 года по цензурным причинам и распространив­
шемся в списках под произвольным заглавием «На 14 декабря». Пушкину
два раза пришлось разъяснять, что инкриминируемые ему стихи относятся
к французской революции и не только не имеют ничего общего с «несчаст­
ным бунтом 14 декабря», но и в действительности написаны задолго до
этого события. Дело тянулось до 1828 года и дошло до Государственного
совета. Пушкину было поставлено в вину, что он в своих показаниях «рав­
нодушно отозвался о бунте 14 декабря, назвав его несчастным, как будто
без намерения сделанным»; согласно постановлению Совета, «по неприлич­
ному выражению его <Пушкина> в ответах насчет происшествия 14 декабря
1825 года», за ним учрежден был секретный полицейский надзор.1 Таким
образом, с 1828 года Пушкин оказался под двойным надзором — высшим
надзором со стороны Бенкендорфа и обычным полицейским надзором.
Вместе с тем от Пушкина была отобрана подписка, чтобы он ничего не печа­
тал без цензуры. Это требование стояло в прямом противоречии с обеща­
нием царя быть его единственным цензором. Сохранилось черновое письмо
Пушкина к Бенкендорфу, где он протестует против «унизительной» для его
чести «полицейской подпиоки» и ссылается на царское обещание 1826 года.
Повидимому, письмо это не было послано, так как положение Пуш­
кина значительно осложнилось новым, гораздо более серьезным обстоя­
тельством.
В июне 1828 года, еще до окончания дела об «Андрее Шенье», в поли­
цию поступил донос о его ранней атеистической поэме «Гавриилиада». Пуш­
кин первоначально отрекся от авторства. Тогда Николай приказал при­
звать Пушкина и сказать ему от его имени, что, «зная лично Пушкина», он
верит его слову, но желает, чтобы он помог открыть, «кто мог сочинить
подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем».
Пушкин тогда передал письмо в запечатанном конверте, адресованное лично
царю, после чего тот приказал прекратить следствие (повидимому, в письме
Пушкина заключалось признание). Этой «милостью» Николай надеялся
сковать Пушкина по рукам и ногам.
С 1828 года отношение правительства к Пушкину значительно ухуд­
шается. В апреле 1828 года объявлена была война Турции. Пушкин про­
сился в действующую армию, но получил отказ. Тогда он обратился с но­
вой просьбой: отпустить его на 6—7 месяцев в Париж. Снова отказ. Не
надеясь больше на позволение правительства, он самовольно, на правах
частного лица, отправился в мае 1829 года на Кавказский фронт, в Грузию.
По дороге он навестил в Орле опального генерала А. П. Ермолова и имел
с ним беседу, содержание которой Ермолов впоследствии отказывался сооб­
щить. Одной из причин путешествия было желание повидаться с H. Н. Раев­
ским и декабристами, многие из которых служили солдатами в Кавказской
армии. Генерал Паскевич, командовавший Кавказской армией, распорядился,
по предписанию из Петербурга, учредить за Пушкиным надзор по пути его
1 Пушкин и его современники, вып. XI. 1909, стр. 49.


ПУШКИН

231

А. С. Пушкин.
Рисунок Ж. Вивьена (1827 г.).

следования. Когда Пушкин присоединился к его штабу, надзор за ним он
взял на себя. 27 июня 1829 года Пушкин присутствовал при взятии Эрзерума (Арзрум). Поездка в действующую армию отразилась в ряде «кав­
казских» стихотворений («Кавказ», «Монастырь на Казбеке», «Обвал»,
«Делибаш» и др.). В течение путешествия Пушкин вел записки, которые
затем включил в «Путешествие в Арзрум» («Современник», 1836). Помимо
военных действий, Пушкин, как и в Бессарабии, очень интересовался нра­
вами, литературой и историей тех народов, в среду которых попал. Так,
например, во второй главе «Путешествия в Арзрум» помещена в русском
переводе грузинская песня; песня эта представляет собой стихотворение
Д. Туманишвили. Собранные материалы Пушкин использовал потом в не­
оконченной поэме «Тазит» (1829—1830) и во многих стихотворениях.
В сентябре 1829 года Пушкин приехал в Москву, а в октябре, тотчас
по приезде в Петербург, получил резкий выговор от Бенкендорфа за само­
вольное путешествие. А затем последовали новые знаки царского недоволь­
ства. В январе 1830 года Пушкин просит причислить его к миссии, посылае­
мой в Китай, или отпустить во Францию, — снова отказ, мотивированный
тем, что состав миссии уже назначен, а поездка во Францию «запутала бы
его дела» и «помешала бы его занятиям». Правительство, таким образом,
входило даже в частные дела Пушкина. Фактически он лишен был права
свободного передвижения, права поездок за границу. Всесторонняя мелоч­
ная опека сопровождалась постоянными выговорами: то за то, что был на


232

ПУШКИН

балу у французского посла во фраке, а не в дворянском мундире (январь
1830 года), то за то, что уехал в Москву без предупреждения (март
1830 года). Пушкин в 1830 году писал с горечью Бенкендорфу: «Несмотря
на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти.
С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и не­
доброжелательство» (XIV, 73, 403).
Как раз в это время, весной 1830 года, решался вопрос о женитьбе
Пушкина на Наталье Николаевне Гончаровой, семнадцатилетней московской
красавице, причем согласие родителей невесты было поставлено в зависи­
мость от благоприятного разрешения вопроса об отношении к Пушкину
правительства. Мать Натальи Николаевны опасалась выдать дочь за чело­
века политически неблагонадежного. Кроме того, вставал вопрос и о мате­
риальном обеспечении будущей семьи. Это вынудило Пушкина обратиться
к Николаю I с просьбой о своей политической реабилитации в глазах роди­
телей невесты и о позволении на брак. Николай I воспользовался благо­
приятным случаем, чтобы окончательно, как он полагал, подчинить поэта
«видам» правительства. Он выразил через посредство Бенкендорфа свое
полное удовлетворение по поводу намерения Пушкина жениться, выдал ему
своего рода свидетельство о политической благонадежности, удостоверив, на­
перекор истине, что он никогда не состоял под надзором полиции, но довольно
прозрачно намекнул при этом, какие обязательства накладывает на него новая
царская «милость». Бенкендорф писал по поручению Николая: «Его импера­
торское величество с благосклонным удовлетворением принял известие
о предстоящей вашей женитьбе и при этом изволил выразить надежду, что
вы хорошо испытали себя перед тем, как предпринять этот шаг, и в своем
сердце и характере нашли качества, необходимые для того, чтобы соста­
вить счастье женщины, особенно женщины столь достойной и привлекатель­
ной, как м-ль Гончарова» (Пушкин, XIV, 81, 408). Вместе с тем с целью
материального обеспечения дано было, наконец, позволение напечатать
«Бориса Годунова», который и вышел в начале 1831 года. Таким образом,
под контроль правительства были поставлены самые интимные чувства и
отношения поэта.
Все это поставило Пушкина в резкое, непримиримое противоречие
с николаевской Россией, со всем ее укладом, с светским обществом. К поли­
тическим преследованиям, которым подвергался Пушкин после возвращения
из ссылки, прибавлялась ожесточенная травля поэта реакционной критикой,
которая отвергала, а зачастую грубо бранила его наиболее зрелые произве­
дения («Полтаву», «Евгения Онегина» и другие), навязывая ему официоз­
ную мораль и «благонамеренные» темы. В ответ на враждебные нападки
светской и журнальной черни Пушкин написал в 1827—1830 годах ряд
стихотворений, в которых отстаивал независимость искусства от вкусов и
требований «толпы» («Чернь»,1 «Поэт», «Поэту» и др.). В «Ответе ано­
ниму» Пушкин с горечью признавался:
Смешон, участия кто требует у света!
Холодная толпа взирает на поэта,
Как на заезжего фигляра...

Впоследствии, особенно в 50—60-х годах, консервативные литературные
круги пытались тенденциозно использовать стихотворения «Чернь», «Поэту»
и другие для обоснования реакционной антинародной теории «искусства для
искусства». Но ни эти стихотворения, ни творчество Пушкина в целом не
1 Пушкин позднее озаглавил это стихотворение «Поэт и толпа».


ПУШКИН

235

дают для этого никаких оснований. Поэзию, далекую от жизни, от интере­
сов народа, он всегда отвергал. Точно так же он не соглашался признать
какую бы то ни было ценность за произведениями поэтов, видевших цель
искусства в формальной изощренности. И если Пушкин в сонете «Поэту»
восклицал:
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум... —

то этими словами он выражал свое презрение к «светской черни», а вовсе
не преданность равнодушному к действительности «искусству для искус­
ства». Выступая против реакционной тенденциозности литераторов, требо­
вавших от поэтов восхваления гнусной николаевской действительности, он
отказывался служить «толпе», «черни», т. е. правящей верхушке и царским
холопам. Но все же Белинский был прав, когда он, вполне понимая полеми­
ческую заостренность стихотворения «Чернь» против враждебного Пушкину
лагеря, в то же время осуждал способ доказательства своего права на сво­
боду творчества путем пропаганды идеи гордой замкнутости в себе самом.
Слова о том, что поэты рождены «не для житейского волненья», опровер­
гались самим же Пушкиным. Характерно, что к середине 20-х годов отно­
сятся страстные поэтические декларации Пушкина о высокой гражданской
роли поэта: в 1826 году написан «Пророк», несколько ранее «О муза пла­
менной сатиры» — стихотворение, выражающее непреклонную верность
традициям социального обличения.
В тяжелой террористической обстановке последекабрьских лет Пушкин
не оставлял мысли о путях организации общественного мнения.
Пушкин давно стремился к журнальной деятельности. После возвра­
щения из ссылки он предлагал Вяземскому объединиться с ним, «завла­
деть» каким-нибудь журналом «и царствовать самовластно и единовластно».
В Москве Пушкин сблизился было с кружком молодых любомудров во главе
с Д. В. Веневитиновым, Иваном Киреевским и С. П. Шевыревым.
В 1827 году стал выходить орган этой группы — «Московский вестник»,
редактирование которого было поручено М. П. Погодину. Предполагалось,
что Пушкин будет играть в журнале руководящую роль. Однако скоро об­
наружились принципиальные идейные расхождения между ним и большин­
ством сотрудников. Пушкин с его ясным, положительным умом, твердо
стоявший на реалистических позициях, не мог мириться с шеллинговской:
метафизикой и ненавистным ему с ранних лет мистицизмом. Немецкой мета­
физике Пушкин противопоставлял положительную науку и реальные поли­
тические вопросы. После выхода первых номеров журнала Пушкин писал.
Дельвигу: «Ты пеняешь мне за Московский вестник — и за немецкую мета­
физику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собра­
лись ребяты теплые, упрямые; поп свое, а чорт свое. Я говорю: Господа,
охота вам из пустого в порожнее переливать. . . Московский вестник сидит
в яме и спрашивает: веревка вещь какая? (Впрочем, на этот метафизиче­
ский вопрос можно бы и отвечать, да NB1). А время вещь такая, которую
с никаким Вестником не стану я терять» (XIII, 320). «Московский вест­
ник» выходил до 1830 года, но Пушкин активного участия в нем не при­
нимал: ему были чужды не только теоретико-эстетические позиции этой,
группы, но и ее аристократические тенденции, направленные против демо­
кратизации литературы.
’ Повидимому, намек на повешенных декабристов.


.234

ПУШКИН

9
Победа реалистического метода в творчестве Пушкина изменила в корне
его отношение к одной из наиболее слабо развитых тогда областей художе­
ственной литературы — к прозе, развитие которой он считал важной идео­
логической задачей, выдвигаемой современностью. Расширение социального
содержания пушкинских произведений, все более укреплявшиеся тенденции
к демократизации его — потребовали и новых форм. Белинский впослед­
ствии писал о связи роста интереса к прозе с требованиями времени:
«... в наше время и сам Ювенал писал бы не сатиры, а повести, ибо если
есть идеи времени, то есть и формы времени» (II, 203).
Пушкину в начале 20-х годов проза еще не казалась серьезным делом.
«Проза почтовая», «проза презренная», «смиренная проза», «унизиться до
прозы» — таковы обычные шутливые формулы в пушкинских письмах и
стихах. Здесь было кое-что и от традиционного взгляда на принципиальную
разность стиха, «языка богов», и прозы, языка обыденных людей. В этом
плане дано и противопоставление «огня и льда», «стихов и прозы» в «Евге­
нии Онегине». Но у Пушкина нельзя понимать этот разрыв буквально. Уже
к середине 20-х годов Пушкин считает создание новой русской прозы одной
из важнейших задач. Русский стих, в основном, был уже создан. Преодо­
левая романтизм, Пушкин всюду ищет «истинного романтизма», т. е. реа­
лизма. Одним из важнейших средств борьбы за него была проза. Уже
в 1822 году он дал свое, ставшее классическим, определение: «Точность
и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и
мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат» (XI, 19).
К концу 1824 года Пушкин отчетливо чувствовал перелом в своем
творчестве, говоря в третьей главе «Евгения Онегина»:
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.

Лабораторией пушкинской прозы, наряду с дневниками, записями
исторических анекдотов, планами, примечаниями к поэмам, были также и
его письма.
В художественной форме «письма» было дано и описание путешествия
по Крыму. По существу прекрасным образцом прозы является и «Вообра­
жаемый разговор с Александром I» — особая форма остроумного, быстрого
и эмоционально-гибкого диалога.
Первыми вторжениями прозы в поэму и драму являются реплика
в «Разговоре книгопродавца с поэтом» и ряд реалистических сцен «Бориса
Годунова» («Палаты патриарха», «Корчма на литовской границе», прозаи­
ческие реплики в сценах «Москва. Дом Шуйского» и «Царские палаты»,
сцена «Равнина близ Новгорода-Северского», сцена с юродивым, финальная
сцена). Здесь характерна разработка живописного прозаического диалога,
вкрапленного в трагедию. Великое значение диалога и для последующей
прозы уже в этот период с полной силой понято Пушкиным.
Первым целостно задуманным большим произведением Пушкина
в прозе явился «Арап Петра Великого» (начат 31 июля 1827 года).
В одной из своих заметок Пушкин писал: «Вопрос, чья проза лучшая
«в нашей литературе. Ответ — Карамзина. Это еще похвала не большая. ..»


ПУШКИН

235

XXI, 19). В следующем году в письме к Вяземскому он повторил:
«. ..прозу-то не забывай; ты да Карамзин одни владеют ею» (XIII, 57).1
Но есть все основания думать, что ни тот, ни другой прозаики не удовле­
творяли самого Пушкина. Он все более остро чувствовал необходимость
сделать равно и художественную и научную прозу орудием выражения но­
вых идей, освободить ее от французских подражаний, от примеси галли­
цизмов, от напыщенности и вычурности, сблизить ее с языком народа.
В 1824 году он констатировал: «. . . просвещение века требует важных пред­
метов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться
блестящими играми воображения и гармонии.. .; проза наша так еще мало
обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обо­
роты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных...» (XI, 21). Раз­
вивая в 1825 году те же мысли в рецензии на предисловие Лемонте к пере­
воду басен Крылова, Пушкин, отдав должное «беспристрастию автора»,
вынесшему «строгий и справедливый приговор французскому языку», при­
бавляет, что равнодушие русского «высшего» света к отечественной словес­
ности только лишь способствовало сохранению свежести и простоты рус­
ского языка. Ибо во Франции, продолжает Пушкин, вмешательство «при­
дворных» в литературу «напудрило и нарумянило» ее (XI, 33).
Требуя высокой идейности, Пушкин возмущается употреблением прозы
«токмо для приятного проявления форм». Он выдвигает как основные тре­
бования свои к прозе два момента: «необходимость житейскую» и «выра­
жение нужной мысли» (1827; XI, 60). Вместе с тем художественная проза,
как полагал Пушкин, не должна терять ни своей занимательности, ни изя­
щества.
Вопрос о создании русской повести, в те годы еще только начинавшей
свой блистательный путь, особенно беспокоит его: «Кстати о повестях: они
должны быть непременно существенной частию журнала, как моды у Теле­
графа. .. Они составили первоначальную славу Карамзина; у нас про них
еще толкуют» (письмо к М. П. Погодину от 31 августа 1827 года; XIII,
341).
Говоря в своих заметках, письмах о развитии прозы, Пушкин подвер­
гал критической переоценке произведения наиболее известных прозаических
писателей. Народность, реализм, «местный колорит» описаний, верность
исторических нравов, обычаев, языка эпохи, — вот критерии, с которыми
Пушкин подходил к оценке художественного творчества. С этих позиций он
вновь резко критиковал свойственное героям французской литературы клас­
сицизма «холопское пристрастие к королям» и, говоря об исторических
романах Вальтер Скотта, считал их достоинством изображение героев в по­
вседневной жизни.2 Теоретическим своим высказываниям он следовал и
•в собственной практике художника. Это был период, когда, по выражению
А. А. Бестужева, в русской литературе в качестве реакции на поэзию стоял
сплошной крик: «Прозы, прозы! Воды, простой воды!».3 По свидетельству
П. В. Анненкова, Пушкин говорил друзьям: «Бог даст, мы напишем исто­
рический роман, на который и чужие полюбуются».4
1 В поозе Вяземского Пушкин ценил ее насыщенность мыслью и необычность
•формы: «Проза князя Вяземского чрезвычайно жива. Она обладает редкой способ­
ностью оригинально выражать мысли...» (XI, 60). Говоря о прозе Карамзина, Пуш­
кин, очевидно, имеет в виду преимущественно его «Историю».
2 Заметка «О романах Вальтера Скотта» (1830; XII, 195, 482).
3 Из реплики княжны Холмской в комедии Шаховского «Липецкие воды».
4 П. В. Анненков. А. С. Пушкин. Материалы для его биографии. СПб, 1873,
стр. 1'91


236

ПУШКИН

«Арап Петра Великого» явился значительно раньше других русских:
исторических романов и был первой пробой поэта в новом для него про­
заическом роде. Пушкин сам указал исторические источники, на которые он
опирался для исторически документального воссоздания эпохи. Им были
использованы материалы историка Голикова и историка-декабриста Корни­
ловича. Пушкин избрал центральным историческим героем романа Петра I;
в герои романтические Пушкин избрал, в согласии с традицией историче­
ского романа, своего предка. В Михайловском, старой вотчине Ганнибалов,
где слагался замысел романа, многое окружавшее подсказывало Пушкину
тему о его романтическом прадеде Ганнибале — «петровском арапе». Остав­
шиеся документы о нем, так же как и устные предания, тщательно изуча­
лись Пушкиным. С детства от своей бабки, а позднее и от Арины Родио­
новны он также слышал немало рассказов о своем предке и его потомках,
немало преданий о Пушкиных и Ганнибалах.
Набросав в первой и в начале следующей главы очерк аристократиче­
ской Франции эпохи Регентства, Пушкин переносит своего героя в Россию.
Встреча с Россией символизирована встречей с Петром. Он дан «до­
машним образом», как и Екатерина, как и Елизавета, в реалистическом,
простом диалоге о самых повседневных вещах. Россия показана в процессе
развернутого и еще не законченного строительства. «Новорожденная сто­
лица» — Петербург — являет «недавнюю победу человеческой воли над
супротивлением стихий».
Петровская эпоха показывается Пушкиным «запросто», естественно
и живо, «без холопского пристрастия к королям и героям». В этом новое
достижение растущего пушкинского реализма. Рисуя в третьей главе
«ассамблею» и в четвертой «обед у русского боярина» (именно эти главы
Пушкин только и напечатал как «главы из исторического романа»),
Пушкин впервые воспроизвел в русском романе, на основании изучения
документальных источников, поэтические картины русской старины, ломае­
мого Петром быта. На этом фоне рядом с 11етром Пушкин впервые выво­
дит и «маленьких», незаметных людей: шутиху Екимовну, с ее умным,
красочным, чисто народным языком, и хлопотливую карлицу Ласточку. Это
внимание к обиженным жизнью, второстепенным персонажам уже в эту пору
предвещает в Пушкине основоположника реалистического изображения
«маленьких», «бедных» людей в русской литературе.
Роман Пушкина в дальнейшем, повидимому, должен был складываться
из переплетения двух основных линий: романтического вымысла и истори­
ческого изображения эпохи. Для уяснения первой любопытно свидетель­
ство А. Н. Вульфа: «Главная завязка этого романа будет... неверность
жены. .. арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была посажена
в монастырь».1 Здесь Пушкин оперировал преданиями о тяжелом «семей­
ственном романе». Исторической идеей повести должна была быть мысль
о России, преображенной «железной волею Петра» (эпиграф из Н. Язы­
кова, намечавшийся к одной из глав или даже ко всему роману). Петр изо­
бражался Пушкиным не так, как впоследствии давали его официозно­
патриотические романисты. Вместо сусального лика царя в центре романа
должен был стоять образ живого реформатора.
Смыкая обе линии своего романа, Пушкин предполагал ввести в него
стрелецкого сына Валериана — «волчонка», отпрыска бунтующей против
Петра реакционной стрелецкой стихии. Имея в числе своих исторических
1 А. Н. Вульф. Дневник. М., 1929, стр. 136.,


ПУШКИН

237

предков как сторонников Петра, так и яростных врагов его самодержавного
правления, Пушкин в романе хотел показать столкновение этих обеих дви­
жущих сил эпохи.
Особый интерес представляет имеющееся в романе противопоставление
двух образов — Ибрагима и Корсакова. Ибрагим был послан Петром «в чу­
жие края, для приобретения сведений, необходимых государству преобра­
зованному». Вопреки уговорам герцога Орлеанского и несмотря на любовь
к графине Д., Ибрагим вернулся в Россию. «Россия представлялась Ибра­
гиму огромной мастеровою. .. Он почитал и себя обязанным трудиться
у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселе­
ниях...». Иначе вел себя Корсаков: в Париже он потерял всякое нацио­
нальное достоинство. Приехав в Петербург, он презрительно называл его
«варварским» и интересовался только модами да увеселениями. Эта, по
словам Гаврилы Ржевского, «заморская обезьяна» так пародирована Еки­
мовной: «... Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла подмышку
будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны,
приговаривая: „мусье. .. мамзель... ассамблея... пардон“. Общий и про­
должительный хохот снова изъявил удовольствие гостей.
— Ни дать, ни взять — Корсаков, — сказал старый князь Лычков... — А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из
Неметчины на святую Русь скоморохом».
Так оценивал Пушкин, наряду с перестройкой России на новый лад.
также и всю нелепость подражания иноземному, привычек, которые приво­
зили из «заморских краев» Корсаковы, чуждые созидательному труду рус­
ских людей петровской эпохи.
«Арап Петра Великого» остался незаконченным. Белинский прекрасно
сказал о нем: «Будь этот роман кончен так же хорошо, как начат, мы
имели бы превосходный исторический русский роман, изображающий нравы
величайшей эпохи русской истории. . . Эти семь глав неоконченного романа,
из которых одна упредила все исторические романы Загоскина и Лажечни­
кова, неизмеримо выше и лучше всякого исторического русского романа,
порознь взятого, и всех их, вместе взятых» (XII, 216).
Отзыв Белинского должен быть дополнен в том отношении, что и по
сравнению с западноевропейским историческим романом «Арап Петра Вели­
кого» представляет уже существенно новое: в нем мы не встретим недо­
статков, характерных для романов Вальтер Скотта, — длиннот и усложнен­
ных подступов к материалу, утомительных описаний, сюжетных повторений
и общей растянутости. Краткий и яркий, он закладывает начало русского
национального романа.
С темой Петра связана и поэма Пушкина «Полтава» (написана осенью
1828 года, напечатана в 1829 году). В масштабе широкой эпической пано­
рамы ярко раскрывается та же идея созидательно-реформаторской деятель­
ности Петра, которой был проникнут и «Арап Петра Великого». В этом
произведении ярко отразилась гордость поэта мощью русского народа, вы­
росшего в суровых испытаниях:
... в искушеньях долгой кары,
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат.

В «Полтаве» ярко сказалось дальнейшее движение Пушкина к народ­
ности (в широком смысле) и к народной старине, определившееся еще
в «Борисе Годунове». Этот поворот был замечен критикой. Н. Полевой


238

ПУШКИН

писал, что в «Полтаве» «везде русская душа, русский ум, чего, кажется, не
было в такой полноте ни в одной из поэм Пушкина».1 То же говорил »
Ксенофонт Полевой, видевший основу поэмы в «невидимой силе духа рус­
ского, которою поэт оживил каждое положение, каждую речь действующих
лиц». Он определял «Полтаву» как «совершенно новый род поэзии, извле­
каемый из русского взгляда поэта на предметы».2
Этот самобытный «русский взгляд» выразился в оценке исторических
событий и, главное, в изображении Петра. Пушкинский Петр воплощает
Россию — ту «Россию молодую», которая «мужала» с его «гением». В нем
собраны черты, взятые из истории и отраженные в народной поэзии: твер­
дость и терпение в бедствиях, прямота, великодушие. Здесь Пушкин еще
не поднимается до раскрытия противоречивости Петра, в котором великий
реформатор сочетался с «нетерпеливым помещиком» (позднейшие слова
Пушкина): его внимание направлено только на историческое значение пол­
тавской эпопеи и роли в ней Петра.
Историческая часть поэмы построена на аналогиях с Отечественной
войной 1812 года. «Уроки», полученные Россией от «шведского паладина»,
ассоциировались с первоначальными поражениями в борьбе с Наполеоном.
В громе полтавских пушек в поэме Пушкина слышался отзвук Бородина.
И, наконец, то, что говорилось в поэме о русской силе, опиралось на воспо­
минания 1812 года. Намек на эту аналогию содержался в тексте поэмы:
Он шел путем, где след оставил
В дни наши новый, сильный враг,
Когда падением ославил
Муж рока свой попятный шаг.

Контрастом Петру, показанному исключительно в сфере народно-госу­
дарственных интересов, служит образ изменника и честолюбца Мазепы,
который назван в поэме Иудой. Противопоставление Петра — Мазепе, как
двух в корне противоположных типов, и составляет идейную сущность
поэмы. В связи с этим понятно, что Петр появляется на сцене только
в третьей песне, в решительную минуту боя, после развязки драмы
«страстей» (т. е. после казни Кочубея и бегства Марии). Образ Петра
приобретает благодаря этому монументальный характер. Он появляется
«могущ и радостен», в величии исторического подвига.
Общая концепция поэмы раскрыта в эпилоге:
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей?
Их поколенье миновалось...
В гражданстве северной державы,
В ее воинственной судьбе,
Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,
Огромный памятник себе.

Из этого следовал вывод о том, что только деятельность, направлен^
ная на укрепление государства, на общественное благо, отрешенная от
эгоистических побуждений, заслужит благодарность в потомстве.
По сравнению с «южными поэмами» «Полтава» представляет собой
совершенно новое явление. Реализм поэмы обусловил и специфические осо­
бенности ее композиции, стиля, языка. Фрагментарность предшествующих
лирических поэм Пушкина заменяется в «Полтаве» связным; эпическим
1 Московский телеграф, 1829, ч. XXVI, № 7, стр. 337.
2 Там же, 1829, ч. XXVII,. № 10, стр. 234.


Казнь декабристов. Рисунок Пушкина на рукописи «Полтавы»
(1828 г.>.


240

ПУШКИН

повествованием со вставкой не­
скольких эпизодов, написанных
в диалогической форме. Пове­
ствовательная интонация чере­
дуется с лирической и патети­
ческой. Эпический стиль отте­
няется употреблением разговор­
ных оборотов речи: «И то ска­
зать: в Полтаве нет. ..», «Кто
опишет Негодованье, гнев ца­
ря?», «И знает бог и видит
свет. . .», «Ого! пора! Вставай,
Мазепа, Рассветает!» и т. п.
Стиль повествования варьи­
руется в зависимости от пред­
мета и выводимых лиц. Лириче­
ская речь («Тиха украинская
ночь»)
сменяется сосредото­
ченно-мрачной (думы Кочубея
накануне казни) и патетическиторжественной одической («Го­
рит восток зарею новой», «Про­
шло сто лет») и т. д. Вместе
с тем через всю поэму проходит
песенно-эпическая струя украин­
ской окраски. Эта песенно-эпи­
ческая струя обнаруживается
уже в зачине («Богат и славен
«Полтава». Обложка первого издания
Кочубеи»;
негативно-противительный период: «Но Кочубей
поэмы (1828 г.).
богат и горд Не долгогривыми
конями...») и далее сопровождает всю линию Марии и Кочубея (в то
время как линия Мазепы ведется в книжно-архаическом, а линия Петра
в одическом стиле). Образы Марии и Кочубея окружены народно-поэти­
ческой атмосферой (сравнения: свежа, «как вешний цвет», стройна, «как
тополь», грудь бела, «как пена» и пр.; отрицательные сравнения: «Не
серна под утес уходит»; народно-поэтические метафоры: «И ночь, когда
голубку нашу ты, старый коршун, заклевал»; эпитеты: «Ни в чистом поле»,
«конь ретивый»t «с буйной головою» и т. д.). Образ «слепого украинского
певца» в концовке замыкает проходящую через поэму народно-песенную
струю:
... Лишь порою
Слепой украинский певец,
Когда в селе перед народом
Он песни гетмана бренчит,
О грешной деве мимоходом
Казачкам юным говорит.

Украинско-песенный элемент, наполняющий поэму, связан с выходом
в 1827 году «Малороссийских песен» М. А. Максимовича (повлиявших и
на «Вечера» Гоголя). По рассказу Максимовича, Пушкин, когда писал
«Полтаву», сам говорил ему, что «обирает его песни».
Строгий историзм и широкое социально-политическое современное со­
держание придавали пушкинской поэме особое значение. Она выполняла


ПУШКИН

241

«Полтава». Автограф Пушкина.

давнюю задачу создания новой эпической реалистической поэмы, которая
могла бы занять место старой классической эпопеи. Это было произве­
дение, проникнутое духом подлинной народности. Однако «Полтава»
не была понята большинством современников, искавших в ней лирического
пафоса прежних пушкинских поэм или же подходивших к ней с тради­
ционной классической меркой (как, например, Надеждин, который ото­
звался на «Полтаву» тупоумно-издевательской статьей в <Вестнике
Европы»).1 По поводу неуспеха «Полтавы» Пушкин писал: «Habent sua
fata libelli.. .2 Полтава не имела успеха. Может быть она его и не стоила,
но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабей­
шим произведениям»; к тому же это сочинение совсем оригинальное,
1 Исключением являлись отзывы братьев Полевых в «Московском телеграфе».
2 «Книги имеют свою судьбу» (латинск.).
16

Ист. русской лит., VI


242

ПУШКИН

«а мы из этого только и бьемся» (XI, 158). Идейное содержание поэмы,
ее патриотическая направленность — все это явилось продолжением луч­
ших традиций передовой общественной мысли 20-х годов. С этой точки
зрения становится понятным впечатление, которое она произвела на
ссыльного Кюхельбекера: «за твою „Полтаву“ уважаю, сколько только
можно уважать» (Пушкин, XIV, 117).

10
Почти на всем протяжении 20-х годов (с 1823 по 1830 год) Пушкин
работал над величайшим из своих произведений — «Евгением Онегиным».
Это был первый реалистический роман в истории не только русской, но и
мировой литературы.
«Евгений Онегин» — вершина пушкинского творчества. Здесь, как ни
в одном из прежних пушкинских произведений, отражена русская жизнь
в ее движении, смена поколений и вместе с нею смена и борьба идей.
Главные герои романа, показанные на переднем плане романа, восприни­
маются, в полном соответствии с исторической правдой, как типические
образы, действующие в типических обстоятельствах этого времени. Весь
этот материал художественных изображений — высшее достижение пушкин­
ского реалистического мастерства — показан не эпически бесстрастно,
а в неизменном сопровождении личных авторских эмоций и оценок, лиризма
и иронии.
Белинский дал наиболее точное резюмирующее определение «Евгения
Онегина», сохранившее силу и до сих пор: «„Онегина" можно назвать
энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведе­
нием. . . А ее <поэмы> влияние на нравы общества? Она была актом созна­
ния для русского общества. ..» (XII, 144). Это значение роман приобрел
глубиной проникновения в сущность русской жизни этой эпохи, яркостью
и многогранностью образов, широтой обобщений, острой постановкой жгу­
чих вопросов современности.
В самой творческой истории романа отразились и эволюция Пушкина и
изменения, произошедшие в русской действительности.
Первые строфы «Евгения Онегина» Пушкин писал в Кишиневе, в мае
1823 года. В течение полугода (уже в Одессе) были закончены две первые
главы. Вторая глава уже была дописана до половины, когда Пушкин впер­
вые поделился новым замыслом с друзьями. «Что касается до моих заня­
тий, — пишет он 4 ноября 1823 года Вяземскому, — я теперь пишу не
роман, а роман в стихах — дьявольская разница» (XIII, 73). Сначала
роман был задуман как сатира, даже «желчная сатира», но затем Пушкин
перешел к эпическому развертыванию темы (что, конечно, не стояло в про­
тиворечии с сатирическими элементами в романе).
Тема первой главы определяется словами предисловия к этой главе:
«описание светской жизни петербургского молодого человека в конце
1819 года» (VI, 638). Глава задумана в жанре непринужденного рассказа,
написанного со всей «свободою разговора или письма» (совет Пушкина
А. Бестужеву в письме от 30 ноября 1825 года), но рассказа стихотворного
(«дьявольская разница»): «проза» реалистического повествования могла
здесь естественно и незаметно переходить в «поэзию», в чистый лиризм;
в результате вырабатывалась новая поэтическая форма, уничтожавшая гра­
ницу между «прозой» и «поэзией» в традиционном понимании этих слов.
Строфическое строение облегчало ввод в поэму законченных отступлений.


243

ПУШКИН

Пушкин изобрел для своего романа особую строфу из 14 стихов четырех­
стопного ямба, где комбинация различных видов рифмовки облегчала раз­
нообразие в развитии поэтической темы (в частности, четыре раза встре­
чающаяся в строфе смежная рифмовка облегчала ввод лапидарных афориз­
мов и характеристик типа: «И устарела старина, И старым бредит
новизна», но синтаксические возможности строфы были настолько гибки,
что никакой навязчивой обязательности не было и в этом приеме).
Повествование в «Евгении Онегине» лирическое; автор играет в нем
первую и ведущую роль, он не только рассказывает, но и произносит свой
приговор, свои оценки изображаемому: он выступает с частными, «домаш­
ними» деталями своей жизни, с упоминаниями о современниках, со злобо­
дневными намеками. В первой же главе Пушкин ясно дает понять, что он
в ссылке; к строке «Но вреден север для меня» делает многозначительное
примечание: «Писано в Бессарабии»; наконец, прямо восклицает:
Придет ли час моей свободы? ..
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии...
(Стр. L).

Он вводит уже в первую главу упоминание о своем приятеле Каверине;
в следующих главах вспоминает о Дельвиге, Языкове, Баратынском, а Вя­
земского вводит даже в число эпизодических лиц романа. В первой главе
герой еще не действует, не говорит, он показан не в общении с конкрет­
ными людьми, а в быту; отдельные психологические черты его еще не
собраны в характер, а наиболее ответственные из них только заявлены, но
ничем еще не подтверждены:
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
(Стр. XLV).

Здесь не трудно видеть общие черты романтических героев, к восприя­
тию которых читатель, впрочем, уже подготовлен, так как несколько выше
(в строфе XXXVIII) Онегин сопоставляется с Чайльд-Гарольдом Байрона.
Но уже в той же первой главе, в строфе LVI, полемически заостренной
против Байрона, Пушкин подчеркивает «разность» между автором и его
героем, нежелание рисовать в «Онегине» свой портрет. Тем самым отвер­
галась одна из главнейших черт поэм Байрона.
Сатирические задания, о которых Пушкин писал в предисловии и пись­
мах, в этой стадии работы лишь отчасти могли относиться к герою.
Герой изображался сатирически в той части его социальной характе­
ристики, которая была связана со «светом», до начала его «недуга»;
«хандры»; в той части, где он изображался как один из многих, как «забав
и роскоши дитя», во всех деталях его светского воспитания, поведения,
быта. Та же вольнолюбивая декабристская оценка «света», которую Пушкин
в поэмах и лирике этого же периода давал в романтических обобщениях
(«Любви стыдятся, мысли гонят» и т. д.), — здесь, в «Онегине», осуще­
ствлялась методом объективно-реалистического и в то же время лирико­
иронического повествования.
Богатство бытового материала и верность в его изображении отличают
уже и первую главу. Небывалая еще в русской поэзии точность отражения
действительности позволила Марксу воспользоваться «Евгением Онегиным»
для того, чтобы характеризовать основные типы отношений к товару, как
16*


244

ПУШКИН

к деньгам, и к деньгам, как к то­
вару: «В поэме Пушкина отец
героя никак не может понять, что
товар — деньги. Но что деньги
представляют собою товар, это
русские поняли уже давно. . .»J
Острая реалистическая наблюда­
тельность обнаружена в строфе
XXII, где картины театральной
сцены и зрительного зала допол­
нены бытовыми деталями:
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони.. .

При этом ирония Пушкина совер­
шенно органически включается в
его метод объективных изображе­
ний; это ирония, вскрывающая
противоречия объективной дей­
ствительности. Так, противоречи­
выми чертами уже здесь охаракте­
ризован Онегин; в его, казалось
бы, искреннем разочаровании разо­
блачаются элементы позы:
Все это часто придает
Большую прелесть разговору...
(Стр. XLVI).

«Евгений Онегин». Обложка первой главы
(1826 г.).

Это ирония, смысл которой —
изображение предмета со многих
сторон. Иногда она выражается
в почти неуловимых интонациях, в полускрытой улыбке. Непонимание
пушкинской иронии приводило всегда к самым печальным результатам: за
пушкинские сентенции зачастую вульгаризаторы выдавали и «Благословен
и тьмы приход», и «Любите самого себя», и даже «Мой идеал теперь —
хозяйка.. .». Господство иронии в «Онегине», однако, не абсолютно, и мно­
гие строки и строфы от нее свободны. Это особенно очевидно в дальнейшем
течении романа, но и в первую главу нередко включается и самая подлин­
ная личная лирика.
«Роман в стихах» оказывался для Пушкина вместе с тем лабораторией
для его дальнейших поэм и даже для художественной прозы. Он был та­
кой лабораторией и для пушкинской лирики. Именно здесь, с разнообраз­
ными возможностями перехода от лиризма к иронии, от «поэзии» к «прозе»,
в разнообразии оттенков самой иронии, вырабатывался новый тип лириче­
ской поэзии — «небрежной», по любимому выражению Пушкина, что
должно быть понято в смысле: непринужденный, искренний, «простодуш­
ный», свободный от власти обветшавших традиций, от обязательного
«настраивания» слога «на нежный лад».
Дальнейшее развитие плана романа в сознании Пушкина определилось
не сразу. Когда три главы были уже готовы (в октябре 1824 года), Пуш1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XII, ч. 1, стр. 160.


ПУШКИН

24S

«Евгений Онегин». Пушкин и Онегин. Гравюра Е. Гейтмана
по рисунку А. Нотбека (1829 г.).

кин решился, наконец, отдать в цензуру и в печать только первую главу,
предупреждая в предисловии читателей: «Вот начало большого стихотворе­
ния, которое, вероятно, не будет окончено» (VI, 638). Первая глава, как
пояснялось дальше, печаталась как «нечто целое». Как велико будет все
«большое стихотворение», оставалось неясным. Когда появилась третья
глава, К. Полевой упомянул в своей рецензии со слов «литературных ла­
зутчиков», что всех глав будет «двадцать с лишком». Источник этого слуха
не известен. Шестая глава самим Пушкиным была объявлена «концом пер­
вой части» — очевидно, и вторая часть предполагалась в таком же объеме.
Но если «первая часть» была закончена в течение трех лет (1823—1826),
хотя работа над ней перебивалась другими, — продолжение романа заняло
больше четырех лет, причем весь замысел продолжения несколько раз
менялся.
Вторая глава, все еще вводящая в действие, — описательная, портрет­
ная, и половина главы третьей — кончая письмом Татьяны, — были напи-


246

ПУШКИН

саны еще в Одессе, но продолжались деревенские главы в Михайловском,
и, например, в сцене именин у Лариных отражены непосредственные уса­
дебные впечатления. В конце работы над четвертой главой Пушкин узнал
о декабрьских событиях; 24 июля 1826 года до него дошло известие
о казни пятерых декабристов. Отклик на это событие сохранился в шестой
главе (строка о Рылееве), а следы впечатления — и в общем грустном
колорите всей главы, и в теме жизненного перелома (строфы о прощании
с молодостью), и, наконец, в той резкой оценке светского «омута», которой
глава заканчивалась.
Так «отпечаток веселости» (слова из первого предисловия), преобла­
дающий в первой главе «Онегина», постепенно сменяется иным лирическим
тоном, вследствие и изменившейся обстановки и более глубокой оценки
действительности. Известным колебаниям подвергался и самый сюжет.
Онегин, по первому замыслу, влюбляется в Татьяну после первой же
встречи; по крайней мере, и от его лица и от автора поставлены вопросы:
«Неужто я в нее влюблен!» — «Ужель Онегин в самом деле влюбился! . .»
(вероятно, мимолетная, непрочная влюбленность Онегина должна была
столкнуться с подлинным чувством Татьяны). В четвертой главе, после
сцены объяснения Татьяны с Онегиным, сразу же намечался отъезд
Татьяны в Москву; таким образом, вся пятая глава — гаданье, сон,
именины — «наросла» в процессе работы, так же как, вероятно, и весь
эпизод поединка, непосредственно связанный с пятой главой. Так от главы
к главе и создавался «Онегин»,1 но это не приводило к нестройности:
каждая глава примыкала к предыдущей как ее развитие и углубление;
отклонения в сторону и возвращения к сказанному объясняются не особен­
ностями творческого процесса, а жанровыми особенностями лирического
романа.
Методом постепенного нарастания создавались и главные образы,
и прежде всего образ Онегина.
Намечая образ Онегина в первой главе, Пушкин колебался, в каких
границах показать его зависимость от «условий света», как определить
уровень его умственной жизни. В черновой рукописи (VI, 217) отражено
намерение изобразить Онегина не «хранящим молчанье с видом знатока»,
но готового и в самом деле
Вести ученый разговор
И даже мужественный спор
О Байроне, о Манюэле,
О карбонарах, о Парни,
Об генерале Жомини

(в одном из вариантов— «О гетерии, Манюэле»). Но эти намеки на актив­
ное свободомыслие, сближающие Онегина с Чацким, Пушкиным снимаются.
Онегин раскрылся преимущественно во второй главе, в чертах и сходных
и несходных с Чацким: как столь же резкий, но уже «охлажденный» ум, не
энтузиаст, а скептик, не борец, а только «чудак», но чужой в окружающей

1 Так же, от главы к главе, знакомились с «Евгением Онегиным» и читатели.
Первая глава вышла в свет в феврале 1825 года; вторая — в октябре 1826 года;
третья — в октябре 1827 года; главы четвертая и пятая — вместе — в феврале
1828 года; шестая — вслед за ними, в марте того же года; седьмая — в марте
1830 года; восьмая — в январе 1832 года. Весь роман в отдельном издании вышел
в 1833 году.


ПУШКИН

247

среде — «лишний человек». Эта формула «лишний человек» впервые при­
менена была к Онегину в 1851 году Герценом.1
Общественная позиция Онегина — пассивный протест: он из тех,
Кто путешествует, в деревне кто живет —

в том именно смысле, какой придан этим словам в «Горе ст ума»: кто
сохраняет свою независимость и не сливается с официальной Россией.
И Пушкин (кстати сказать, еще не знавший к тому времени комедии
Грибоедова) показал в совершенно грибоедовских тонах отношение провин­
циальной фамусовщины к Онегину: «опаснейшей чудак», «сумасброд»,
«фармазон» (хотя у Онегина совершенно не было ни того духа политиче­
ского обличения, ни активного протеста, который был свойствен Чацкому).
Онегинская хандра самим Пушкиным показана в свете общественных
отношений: «вольномыслие» хандрящего Онегина проявляется не только
в бегстве от соседей-помещиков, но и в деревенских реформах. Пределы
этих реформ ограничены: перевод рабов на оброк (правда, «легкий») —вот
положительный максимум, к которому Онегины могут притти. Воспроиз­
водя типическую для дворянского общества социальную практику, Пушкин
показал связь онегинской хандры (и онегинской праздности) с крепостниче­
ским строем. Кажется, именно на это намекала саркастическая строка «Чтоб
только время проводить» и строка о лукавой улыбке одного из соседей.
Белинский и Герцен, на основании уже всего романа, могли дать точное
социально-историческое объяснение онегинской хандре. «Что-нибудь делать
можно только в обществе, — писал Белинский, — на основании обществен­
ных потребностей, указываемых самою действительностью, а не теориею.. .»
(XII, 101). Герцен комментировал тип Онегина яркой обобщенной характе­
ристикой молодо! о человека — дворянина, воспитанного на крепостнической
почве, человека, который «думал тем больше, чем меньше делал», который
готов занять себя чем угодно — «музыкой, философией, любовью, военным
искусством, мистицизмом», лишь бы «забыться от гнетущей нас громадной
пустоты» (VI, 355, 356).
С общественной характеристикой Онегина связаны и личные его черты,
показанные почти всегда с легким оттенком иронии и, стало быть, превос­
ходства. Онегин приближается к автору там, где ему противопоставлена
духовно ограниченная среда; так, ему перепоручаются характеристики быта
Лариных и самой Лариной («проста, но очень милая старушка» и т. п.).
В оценке «пылкого разговора» Ленского автор тоже самоотожествляется со
«снисходительным Евгением».
Новые черты в Онегине обнаруживаются все тем же методом раскры­
тия противоречий. Онегин — скептик, но в своем скептицизме «сноснее
многих»; презирая людей «вообще», он не утратил способности «всем
сердцем» полюбить Ленского. Он способен обнаруживать «души прямое
благородство», но в первом же конфликте с «общественным мнением» ока­
зывается «мячиком предубеждений». Все это не случайное соединение раз­
нородных черт, а противоречия вполне закономерные в избранном Пушки1 Герцену не могли быть известны пушкинские строки в одном из вариантов вось­
мой главы (VI, 623):
Кто там меж ними в отдаленьи
Как нечто лишнее стоит?
Ни с кем он мнится не в сношеньи,
Почти ни с кем не говорит.

Но в окончательном тексте осталось: «Для всех он кажется чужим», и дальше —
■«Чужой для всех, ничем не связан».


248

ПУШКИН

ным общественном типе. Личная духовная свобода Онегиных иллюзорна, —
они связаны теми самыми «условиями света», бремя которых, как думают,
свергли. Этот мотив власти «общественного мнения» сближает Пушкина
еще раз с Грибоедовым, которого он прямо цитирует.
Авторская оценка Онегина раскрывается в ситуациях Онегин —
Ленский и Онегин — Татьяна: то «чувство превосходства», о котором гово­
рится в эпиграфе к роману, оказывается подлинным в отношении к Лен­
скому и мнимым в отношении к Татьяне. Это не значит, что Ленский —
«отрицательный герой» для Пушкина; пушкинская оценка Ленского, в свою
очередь, сложна и противоречива. Мицкевич первый увидел в Ленском
«тоже Пушкина, в одну из эпох жизни его»; вслед за ним и Герцен отме­
тил в пушкинском изображении Ленского ту нежность, какая бывает
к мечтам юности (VI, 357), Ленский для Пушкина — преодоленное прош­
лое; он снисходителен к его мечтам, как взрослый к ребенку:
Он сердцем милый был невежда. . .
И песнь его была ясна.
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна...
И ум еще в сужденьях зыбкой. . .
(Гл. И, стр. VII, X, XV).

Ленский полон той сентиментально-романтической мечтательности,
о которой Пушкин говорит в строфе XXXIX второй главы: «Для призра­
ков закрыл я вежды». Пушкину ясно, что романтические иллюзии не могут
рассеять подлинных сомнений ума («Он забавлял мечтою сладкой Сомненья
сердца своего»). Вспомним резкий отзыв Пушкина о немецкой романтиче­
ской метафизике в письме от 2 марта 1827 года к Дельвигу. Но Пушкин,
как и Онегин, снисходителен к мечтам Ленского. В Ленском для него при­
влекательны :
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда... —

то, что подымает Ленского (вместе с Онегиным) над обывательским кругом.
Основная характеристика Ленского — в строфе VI второй главы: «Он из
Германии туманной Привез учености плоды» и т. д., — должна передавать
не столько авторскую иронию, сколько простодушное удивление «соседей»
и странной внешности и «духу.. . довольно странному». И если строфа «Он
верил, что душа родная» и т. д. проникнута неприкрытой иронией
к романтической идеологии и фразеологии, — ирония опять прерывается,
лишь только речь заходит о чувстве, лежащем в основе романтических
иллюзий Ленского:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.
(Стр. IX).

Пушкин видит все опасности романтического иллюзионизма. Ленский
любит «простодушную» Ольгу, самый «портрет» которой автору «надоел
безмерно». «Простодушие» — вот то, что мирит Пушкина с Ольгой, как и
с Ленским. Но, воображая будущее Ленского в браке с Ольгой, Пушкин
в той же связи вспоминает:
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена.
(Гл. IV, стр. L).


ПУШКИН

249’

Ленский «для оной жизни
был рожден» (ср. его реплику
«Милее мне домашний круг»).
Этим предрешен и пушкинский
прогноз о возможной судьбе
Ленского — в главе VI, строфа
XXXVIII. XXXIX («А мо­
жет быть и то: поэта Обыкно­
венный ждал удел», т. е. роман­
тические иллюзии могли рас­
сеяться, а обывательщина могла
победить). Белинский догады­
вался, что этот вариант судьбы
Ленского правдоподобнее, чем
первый, — чем «высокая ступень
на ступенях света». Но Белин­
скому была не известна остав­
шаяся
в
рукописи
строфа
XXVIII, в которой Ленскому
предсказывалась судьба пове­
шенного Рылеева, не известен
был и черновой вариант его на­
чальной характеристики: «Кри­
кун, мятежник и поэт». Эти
варианты показывают колеба­
ния Пушкина в определении
Ленский. Рисунок Пушкина на рукописи.
пути Ленского.
«Евгения Онегина».
Но был в романе и безусловно цельный, положитель­
ный герой, порожденный влиянием народной стихии, выросший на русской
национальной почве. Этим героем была Татьяна, образ чудесной русской
женщины, до Пушкина еще не отраженный в литературе. Образ этот вво­
дится в романе с демонстративным нарушением романтических традиций.
Целая строфа посвящается обоснованию выбора простого русского имени
Татьяны: это повод для резкого выпада против ненавистного Пушкину
светского жеманства, порождающего безвкусие во всем, начиная с имени.
Татьяна во всем — полная противоположность сестре, чей портрет найдется
в любом романе. Татьяна с детства «дика». В ней много странностей, нуж­
ных автору для индивидуализации облика своей героини. Ему важно отде­
лить Татьяну от шаблонных «совершенства образцов», от тех, кто с дет­
ства «Приготовляется, шутя, К приличию — закону света»; ему важно
отделить Татьяну, как новую женщину, не только от Скотининых и Пустя­
ковых, ее окружающих, но и от «милой старушки» Лариной, от «всегда
послушной Ольги». В Татьяне для Пушкина открываются возможности не
«идеализации дворянского быта», а преодоления этого быта и его идейных
норм. Это новое в Татьяне показано в сопоставлении с ее матерью, в кото­
рой за гримом сентиментальной «нежной девы» разоблачается лицо крепо­
стницы-помещицы. Правда, среди усвоенных Лариными «привычек милой
старины» Пушкин называет
. . . коуглые качели,
Подблюдны песни, хоровод.

но называет их между «блинами» и «квасом», попутно иронизируя над.
умильными «слезками» во время молебна.


250

ПУШКИН

В Татьяне все показано совсем иначе. Татьяна, «русская душою»,
воспринимает поэтическую сторону русских народных песен, сказок, суеве­
рий — притом, настолько органически, что эта поэзия входит в ее собствен­
ные сны, сочетается со всей ее личной жизнью; вместе с крестьянскими
девушками Татьяна гадает о своей судьбе и вместе с ними верит народным
приметам.
Татьяна вся показана в развитии, и Пушкин начинает с ее ничем
«еще не подорванных верований — не в одни только «предсказания луны»,
«оив предопределенное «волей неба» «свиданье верное» с возлюбленным.
Эти верования, при всей их наивности, исходят из подлинной душевной
^удовлетворенности, поднимающей Татьяну над средой.
Татьяна противопоставлена Онегину во всем, а также и в истоках
своего мировоззрения.
’ Воспитание Онегина показано в романе как вненациональное, чуждое
народной почве, традиционное для дворянства. За ним ходили сперва
Madame, потом Monsieur l’Abbé, «француз убогой». Результатом этого вос­
питания было лишь то, что Онегин был «Как dandy лондонский
одет»,
... по французски совершенно
Мог изъясняться и писал,
Легко мазурку танцовал
И кланялся непринужденно...
(Гл. Т, стр. IV).

И дальше началось растлевающее влияние «света», той среды, которую
Онегин презирал, но черты которой (в частности, индивидуализм) воспри­
нял, так как не имел, в противоположность Татьяне, иных, глубоких, зало­
женных еще в юности моральных основ. Характерно, что в рукописи
воспитанию Онегина «французом убогим» прямо противопоставлен совер­
шенно иной тип воспитания Татьяны (VI, 566):
Ни дура английской породы,
Ни своенравная мамзель,
В России по уставу моды
Необходимые досель,
Не портили Татьяны милой.. .

Далее рассказывается, что Фадеевна «за ней одна ходила», «Бову расска­
зывала ей», т. е. та стихия народной поэзии, народных обычаев, которая
оказала решающее влияние на формирование характера Татьяны, непосред­
ственно возводится к ее воспитанию.
Все это с особенной очевидностью подтверждает, что Татьяна — вовсе
не «сколок» с книжных романтических героинь, как пытался истолковать
•ее образ буржуазно-либеральный пушкиновед В. В. Сиповский. Против
всякого рода книжных аналогий говорит весь ее характер и, в частности, та
предельная простота в передаче непосредственного чувства, которая Пуш­
киным положена в основу содержания и стиля письма. Известно, какие
трудности были перед Пушкиным при замысле письма. По свидетельству
Вяземского, «автор сказывал, что он долго не мог решиться, как заставить
писать Татьяну, без нарушения женской личности и правдоподобия
в слоге: от страха сбиться на академическую оду думал он написать письмо
прозою, думал даже написать его по французски, но, наконец, счастливое
вдохновение пришло кстати и сердце женское запросто и свободно загово­
рило русским языком...» (II, 1879, 23).


Пушкин

251

Письмо Татьяны — одно из ве­
личайших достижений пушкинской
поэзии вообще — дает и лучшую ха­
рактеристику его героини. В Татьяне
Пушкин прежде всего утверждает
высокую ценность душевной простоты,
искренности, безыскусственности.

WBW

За что ж виновнее Татьяна? . .
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства...
(Гл. III, стр. XXIV).

Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя...
(Стр. XXV).

Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
(Стр. XXXI).

Слово «небрежность» означало
для Пушкина то же, что «простота»
я «искренность». Но Пушкин подчер­
кивает не раз, что прелесть Татьяны
не в одной «простоте», а в сочетании
«простоты» и «ума». Она, кроме «ми­
лой простоты», одарена

«Евгений Онегин». Титульный лист
последней главы (1832 г.).

Воображением мятежным.
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным. . .
(Стр. XXIV).

То же сочетание простоты и ума отмечается в главе четвертой от лица
Онегина:
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
(Стр. XV).

Пока это скорее заявка на характеристику: она раскроется в следую­
щих главах — второй (как думал Пушкин) части.
Замысел «второй части» подвергся в процессе работы серьезным изме­
нениям. Сначала путешествие Онегина входило в седьмую главу непосред­
ственно после эпизода о чтениях Татьяны в доме Онегина. Затем ему была
посвящена целиком следующая, восьмая глава. Девятая возвращала его
в Петербург; здесь изображалась новая встреча и объяснение Онегина
с Татьяной. Главы, начиная с десятой, повидимому, должны были показать
Онегина в кругу декабристов и, вероятно, кончиться смертью его.
В предполагавшемся предисловии (1830) к двум последним главам
•(включая «Путешествие») Пушкин писал: «Вот еще две главы Евгения
Онегина —последние по крайней мере для печати» (VI, 541). Предисло­
вие датировано 28 ноября 1830 года. К этому времени десятая глава была
уже сожжена (19 октября 1830 года), что не означало, как видно, отказа


252

ПУШКИН

от продолжения романа не для печати. Для печати же Пушкин еще раньше
(в «Хронологии» «Евгения Онегина», написанной им 26 сентября) разде­
лил роман не на две, а на три части, по три главы в каждой. Развитие
онегинской «хандры» в его скитаниях по России было нужно в первоначаль­
ном замысле, где судьба Онегина прослеживалась во всех деталях и
рассказ о ней доводился до конца. С отказом от этого замысла значение
этих подробностей терялось. Идейные итоги — в том числе итог оценки
Онегина — должны были быть извлечены уже не из широких картин
общественной жизни, не из столкновений Онегина со всем разнообразием
русской действительности, а только из одного, и решающего, эпизода его
личной жизни — из новой встречи с Татьяной. Седьмая глава — о судьбе
Татьяны и восьмая — о самой встрече — должны были завершить роман;
в его новых границах.
Седьмая глава замечательна изображением процесса дальнейшего
внутреннего развития Татьяны.
Здесь впервые в русской литературе женщина-героиня не только стре­
мится стать наравне с умственным кругозором героя (и осуществляет это
стремление), но и судит героя, притом не с точки зрения «бабушкиной
морали» (которую некоторые критики приписывали Татьяне), а с широ­
кой общекультурной точки зрения, воспринимая героя как явление обще­
ственное и историческое. Кажется, нет места в «Онегине», которое вы­
звало бы большие сомнения и споры, чем знаменитая строфа, где заклю­
чена эта оценка:
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, или еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон? . .
Уж не пародия ли он?
(Стр. XXiV).

Пушкин продолжает вопросом, остающимся без ответа: «Ужель за­
гадку разрешила? Ужели слово найдено?». В первоначальной редакции
строфа, следующая за вопросами Татьяны, начиналась иначе: «С ее откры­
тием поздравим Татьяну милую мою» (соответственная строфа отпала
в связи с общей переработкой композиции романа; дальше начиналось
путешествие Онегина). Иронический оттенок в этих строках несомненен:
насколько серьезен авторский тон в словах о том, что Татьяна начинает
понемногу понимать Онегина, настолько же ясно отводится слово «пародия»
как окончательное решение загадки. Позже, в главе восьмой, Пушкин
возвращается к оценке героя, возражая на упрощенно-неблагосклонные
отзывы о нем. Но всем этим вопрос об отношении Пушкина к образу Оне­
гина еще не решается.
С самого начала в романе ощущается критическое отношение автора
к герою. Но его основные, исходные черты подвергаются от главы к главе
существенной переоценке, в соответствии с общей эволюцией Пушкина.
В первой главе черты разочарования и охлаждения, намеченные в Онегине,.


ПУШКИН

253

окружены тем же ореолом, что и черты «Демона» в одноименном стихотво­
рении (недаром в первых редакциях строки «Демона» и «Онегина» пере­
межались). Теперь все переоценивается. Если Байрон облек героя «в уны­
лый романтизм и безнадежный эгоизм», то не названные Пушкиным
«два-три романа» раскрыли, и тем разоблачили, эгоцентрический тип
«современного человека»
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
(Ср. «Мечтам невольная преданность»)
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
(Ср. «И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм»).
(Гл. VII, стр. XXII;
гл. I. стр. XLV).

Основное значение этой характеристики — не оценка чужих героев,
а переоценка своего героя, переоценка черт, когда-то идеализированных.
Эта переоценка, помимо своей прямой цели, служит углублению образа
Татьяны, изображению новой стадии ее развития, когда «ей открылся мир
иной», когда самая любовь ее включила в себя критическое отношение
к герою.
В существенно ином свете представлен Онегин в главе восьмой, кото­
рая в окончательной редакции должна была подвести итоги роману.
«Маски» Мельмота, «космополита», «патриота», «Чайльд Гарольда» и про­
чих, о которых иронически спрашивают недоброжелатели в строфе VIII,—
уже в прошлом. Но это не значит, что Онегин просто «добрый малой, Как
вы да я, как целый свет» (Белинский, так понимая строфу VIII, не учел
дальнейших пушкинских возражений). Онегин продолжает быть «лишним»
в светском Петербурге. Но именно это заставляет Пушкина говорить
о разочарованности Онегина с полной серьезностью. Таков смысл замеча­
тельной строфы XI, подводящей итог онегинской социальной позиции:
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.

Оценка онегинской хандры изменилась, потому что изменилось обще­
ственное содержание отраженного здесь явления. Еще Герцен справедливо
заметил, что «Онегин» созрел' после 14 декабря. В восьмой главе отражена
последекабрьская «хандра» или, точнее, тоска передового русского дворя­
нина (независимо от того, к какому времени относил Пушкин действие
романа).
Образ Татьяны в восьмой главе поднят на исключительную высоту.
Благородство, простота, внутренняя чуждость светскому обществу — вот
самое существенное, что с особенной силой раскрывается в облике Татьяны,
теперь ставшей «законодательницей зал». Татьяна в этой главе выражает
отношение к окружающей действительности, которое теснейшим образом
связано с думами и переживаниями самого Пушкина. Об этом дано понять
не раз, и яснее всего — в сцене последнего объяснения с Онегиным. Отно­
шение Пушкина к «свету», в который вошла теперь Татьяна, вполне опре­
деленное: это «омут» (как сказано было еще в главе шестой), это мир
«необходимых глупцов», составляющих «цвет столицы», как сказано
в восьмой главе. Реальный «свет» и мнимая, только внешняя связь с ним
Татьяны определяются в словах Татьяны: «постылой жизни мишура» и


254

ПУШКИН

«ветошь маскарада». Именно Татьяне поручает автор эти последние резю­
мирующие определения всего социального целого, в котором протекает дей­
ствие романа, — Татьяне, готовой отдать
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад. . .
(Стр. XLV1).

Именно ей принадлежит и окончательная оценка Онегина, тем более
существенная, что Онегин восьмой главы изображен в максимуме своих,
положительных возможностей и сама авторская ирония здесь приобрела
иной характер: еще более горькая, чем раньше, она обращена не
столько на героя, сколько на действительность в целом, на ее объективные
законы.
Татьяна не просто «осуждает» Онегина: она раскрывает противоречия
его внутреннего мира. В нем есть и «сердце и ум», и «гордость и прямая
честь», но он неотделим от того самого общества, от которого вновь »
вновь пытается отмежеваться; и в число подлинных, хотя бы и подсозна­
тельных, стимулов его влюбленности входит и возможность «соблазнитель­
ной чести» в этом обществе. Татьяна видит в Онегине то, в чем он сам себе
не отдает отчета: уже одна эта психологическая ситуация была огромным
завоеванием русского реалистического романа.
,
Из всего текста восьмой главы очевидно, что в отречении Татьяны от
Онегина и его любви наибольшее значение придано этим психологическим
мотивам оценки Онегина. Конечно, для Татьяны верность долгу и святость
брака — одна из нравственных аксиом, и это в ней не условная старозавет­
ная мораль семейства Лариных, а та мораль, которую она усвоила самостоя­
тельно, которая является результатом ее глубокой внутренней убежденности,
в правоте своего суда над Онегиным.
Последняя глава романа от начала до конца проникнута глубоким,
лиризмом — не в том только смысле, что в нее включены особенно значи­
тельные личные признания Пушкина (в начале и в конце), но и в том, что
отношение к героям здесь отличается особенным, личным тоном: Онегин
становится здесь тем образом, в оценке которого обобщен весь горький
жизненный опыт Пушкина; Татьяна сосредоточивает в себе другую сторону
этого опыта — идеал простоты, чистосердечия и духовной свободы (при
неизбежной «несвободе» внешней); но даже и это не есть «идеализация»
в общепринятом литературном смысле, а глубочайшее реалистическое
обобщение.
Эта предельная насыщенность восьмой главы личным опытом поэта
заставляет ждать от ее финала каких-то итоговых признаний общественно­
идеологического порядка. Мы и находим их в последней строфе, несо­
мненно, относящейся к декабристам, — не только в строке о тех, которых
«уж нет», и о тех, которые «далече», но и в горьком восклицании:
«О много, много Рок отъял!», и не менее горьком указании на «блажен­
ство» тех,
... кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина...
(Стр. LI).

С отказом Пушкина от продолжения романа «не для печати», где
декабристская тема должна была быть развита, — эта концовка приобрела
особый смысл и вес.
Тем, что девятая глава стала последней в окончательной композиции
«Онегина», достигалось еще одно впечатление: в отмену первоначального


ПУШКИН

255

замысла роман приобретал характер
подчеркнутой незаконченности. На
юячвшЛ ®Â®æam®9
это обратил внимание Белинский —
впервые в статье «Русская литература
РОШНЪ ВЪ СТИХАХЪ.
в 1840 году», где выражена глубокая
мысль о том, что «народность» Пуш­
кина («поэт русский по преимуще­
ству») и верность действительности
сказались не столько в деталях «Оне­
СОИ ИПЕИIЕ
гина», сколько в общей структуре и
общем колорите его: «Здесь он ис­
АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА.
черпал до дна современную русскую
жизнь, но — боже мой! — какое это
грустное произведение! . . Весь этот
роман — поэма несбывающихся на­
дежд, недостигающих стремлений, —
и будь в ней то, что люди, не пони­
мающие дела, называют планом, пол­
нотою и оконченностию, — она не
была бы великим созданием великого
поэта. . .» (V, 478, 479). К той же
мысли Белинский вернулся в 1844 году
САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
в восьмой статье о Пушкине: «Мы
Въ тинографш Александра Смирдина.
думаем, что есть романы, которых
1853.
мысль в том и заключается, что в них
нет конца, потому что в самой дей­
ствительности бывают события без
развязки, существования без цели, су­
«Евгений Онегин». Титульный лист
щества неопределенные.. .» (XII, 110).
первого отдельного издания всех глав
Называя «Онегина» «энциклопе­
романа в стихах (1833 г.}.
дией русской жизни», Белинский имел
в виду, конечно, не одно количество и разнообразие фактического мате­
риала; с этой стороны можно было бы и «Онегина», как и любое произве­
дение, упрекать в неполноте; это и делалось не раз. Но история создания
«Онегина» ясно показывает, что полнота бытового материала не входила
в замысел Пушкина, что, напротив, многие детали, иногда сами по себе
очень колоритные, Пушкиным отбрасывались в процессе работы, очевидно,
как несущественные в общем замысле. Так, например, Пушкин колебался,
не раскрыть ли окружение Лариных более конкретно: не ввести ли в число
их обычных гостей исправника, попа с попадьей, дьячка; не ввести ли
больше деталей в ту характеристику их быта, которая дается от лица
Онегина (в вариантах намечались и сальная свеча, и grand patience, и горы
кулича), — но в итоге осталась лаконическая характеристика:
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лен, про скотный двор...

Задачей Пушкина было не «сообщение подробных сведений», которого
требовал и не находил Писарев, а воссоздание основных типических черт
русской действительности. Формула «энциклопедия русской жизни» допол­
няется и поясняется другой формулой Белинского: «акт сознания для рус­
ского общества». Не столько широта материала, сколько глубина типиче­
ских образов и богатство идей делают роман Пушкина «энциклопедией
русской жизни».


256

ПУШКИН

Незаконно и представление, идущее также от Писарева, но поддержан­
ное и частью позднейшей критики, о «светлорозовом» колорите, в котором
якобы изображено в романе крепостное право. Антикрепостническая направ­
ленность романа выражена не столько в деталях (битье служанок в доме
Лариных; «затея сельской остроты» — песни при сборе ягод; сравнение
с крепостной нищетой в варианте четвертой главы), сколько в конкретной
обстановке крепостнических отношений, с которыми связаны основные
образы. Еще непосредственнее антикрепостническая направленность романа
выражена в образе няни. Няня в «Онегине» — не только эпизодическое
лицо: это очень глубокое обобщение «женщины русской земли», прямо
подводящее к образам Некрасова. Кроме самостоятельного значения, ка­
кое имеет образ няни, он исключительно важен и для понимания
Татьяны, что подчеркнуто в ее последнем монологе, где светской «мишуре»
противопоставлены воспоминания Татьяны: полка книг, дикий сад, места
встреч с Онегиным и могила няни. Образ няни включен в ряд самых
основных явлений, создавших личность Татьяны.
Называя роман Пушкина «актом сознания для русского общества»,
Белинский имел в виду как оценку новых типов, данную Пушкиным
в романе, так и общее, и опять-таки исторически обоснованное, впечатле­
ние «несбывающихся надежд, недостигающих стремлений», производимое
всем романом. «Евгений Онегин» был первым русским произведением
такой глубины реалистического обобщения. Он стал «актом сознания» и
для всей последующей русской литературы. Послепушкинская литература
развивала образы, созданные Пушкиным. Онегин стал родоначальником
Печорина, Тентетникова, Бельтова, многих тургеневских героев (начиная
•с героев его поэм). К образу Татьяны непосредственно восходят героини
Тургенева. Гончаров сам проводил параллель между пушкинскими
Татьяной и Ольгой и своими Верой и Марфинькой, и он же не случайно
заставил Александра Адуева выражать свои чувства словами Ленского.
И что еще важнее — последующая литература, при всех внутренних
противоречиях в ней, при всех подчас очень резких отличиях от творче­
ской системы Пушкина, развивала созданный Пушкиным тип романа,
обобщающего целые периоды в истории развития русского общества.
Мы вправе назвать роман Пушкина «актом сознания» и для самого
Пушкина, и прежде всего в широком идейно-общественном смысле слова.
После быстрого введения, с еще не определившимися полностью общими
заданиями и обликом героя, Пушкин уже в ближайших главах постепенно,
но последовательно раскрывает свою идеологическую позицию. Он резко
отмежевывается не только от мировоззрения обывательского круга, но и
от наивно-романтического идеализма, в котором обнаруживает тайную
близость к той же обывательщине. Его иронический анализ не щадит та­
ких «устоев» изображаемой им социальной среды, как дружба (в обще­
принятом для светского общества смысле слова), как родство (глава
четвертая), как общественное мнение (глава шестая). Но он не замы­
кается и в скептицизме, к чему общественная обстановка, казалось бы,
располагает больше всего. Его сопровождает «верный идеал», найденный
не в отвлеченных схемах, а в самой русской действительности.
«Евгений Онегин» был для Пушкина «актом» и его литературного
сознания. Здесь — частью в объективных образах, частью в непосред­
ственных поэтических признаниях — отразился процесс созревания Пуш­
кина-реалиста: оценка романтического идеализма, тяготение к народ­
ности — от непосредственного интереса к материалу (обычаи, поверья,
песни, язык) до таких типических обобщений, как образ няни и Татьяны.


«Евгений Онегин». Автограф десятой главы Пушкина (1830 г.).


258

ПУШКИН

Особое положение в общем замысле «Евгения Онегина» занимает
десятая глава. Сохранившиеся фрагменты этой главы, сожженной Пуш­
киным,— а возможно и не доведенной им до конца, — значительны для
нас прежде всего сами по себе: политической остротой и эпиграмматиче­
ским блеском характеристик; затем они исключительно ценны для исто­
рии пушкинского замысла как свидетельство о тех возможностях, которые
открывались творческой мысли Пушкина при осмыслении собственного
образа. Но ни самый текст дошедших фрагментов, ни наши предположе­
ния о возможном содержании десятой главы и следующих глав (хотя бы
они и опирались на свидетельства современников) не включаются в нашем
сознании полностью в общее целое романа.
В окончательной композиции «Евгения Онегина» восьмая глава
приобрела функцию идейно-психологической развязки, что закреплено
многозначительной лирической концовкой этой главы (и всего произведе­
ния). Продолжение романа тем самым отменялось, хотя бы автор и не
сразу прекратил работу над ним.
Что касается первоначального замысла, в который включалась деся­
тая глава, наши сведения о нем ограничиваются дошедшими фрагментами,
которые дают лишь общественно-исторический фон для возможного
действия, но ничего не говорят о герое романа и его судьбе, да еще
позднейшим сообщением, идущим от М. Я. Юзефовича (со слов Пуш­
кина): «...Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть
в число декабристов»,1 — сообщением вряд ли точным, так как варианты
эти не исключают друг друга; скорее всего, вместо «или погибнуть.. . или
попасть» следует предполагать «попасть. .. и погибнуть». Восстановить
сюжет на основе этого показания затруднительно уже потому, что образ
Онегина мог подвергнуться новым изменениям.
Рукописи Пушкина сохранили только одну полную строфу десятой
главы, одну не совсем полную и одну незаконченную; остальные четыр­
надцать фрагментов извлекаются из шифрованной записи Пушкина,
в которую занесены преимущественно начальные четверостишия строф.
Уже они показывают, какой художественной ценности мы лишились с утра­
той главы, даже если она не была закончена.
Пушкин создает своеобразный жанр политически острой сатириче­
ской, подчас памфлетной исторической «хроники» в стихах («хроникой»
назвал ее Вяземский — один из немногих, посвященных в тайну десятой
главы). Лапидарная — суровая и меткая — характеристика Александра I
(VI, 521):
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда.
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда —

была только зачином строфы, посвященной характеристике «двоедушного
властелина». Следует «хроника» событий 1807—1812 годов, с совершенно
очевидным общим направлением, резко противоположным официозному.
В ряду причин поражения Наполеона в 1812 году первой и, очевидно,
решающей названо «остервенение народа» ; окончательная победа над
Наполеоном приписана не заслугам царя, а «силе вещей». Историческая
перспектива расширяется; в нее входят европейские революции — испан­
ская, итальянская, греческая. Замечательно, что зрелый Пушкин в изобра­
жении этой новейшей истории верен тому же тону, в каком говорил о ней
1 Русский архив, 1880, № 3, стр. 443.


Портреты декабристов Пестеля, Рылеева, Кюхельбекера на рукописи
«Евгении. Онегин»'.


260

ПУШКИН

как непосредственный современник — еще юношей; в революциях он ви­
дит грозные катастрофы (VI, 523):
Тряслися грозно Пиренеи —
Волкан Неаполя пылал. ..

(ср. «Шаталась Австрия, Неаполь восставал» в стихах 1823 года).
С XI (если не с X) строфы внимание поэта переносится на
общественные движения в России, — начиная со строфы о восстании
«дружины старых усачей»-семеновцев в 1820 году и кончая строфами
о тайных обществах, которые и должны были непосредственно подводить
к основному сюжету романа. На этих-то строфах и обрывается сохранив­
шееся начало (а может быть, и вся работа Пушкина).
Строфы о декабристах вызвали больше всего споров: их идейное со­
держание казалось неясным и внутренне противоречивым. От Пушкина
ждали апологии или обличения декабристов, «положительного» или «от­
рицательного» к ним отношения. Однако самая постановка вопроса:
был ли Пушкин «защитником» декабристов или их противником, отно­
сился к ним «иронически» или нет, — постановка незаконная. Пушкин
различал не только разные хронологические фазы декабристского движе­
ния, но и внутренние его противоречия. Оставаясь единомышленником
декабристов по глубочайшей сути своей неизменно вольнолюбивой
идеологии, Пушкин вместе с тем острым чутьем художника-реалиста уга­
дывал слабые стороны движения и его деятелей. И можно предположить,
что если бы продолжение «Онегина» было доведено до конца, в нем
раскрылась бы «в сей толпе дворян» — деятелей декабристского движе­
ния — вся социально-историческая и социально-психологическая слож­
ность: от мироощущения двойников Онегина первой главы до «дер­
зости и сил» знатоков «мятежной науки» — Пестеля и Муравьева-Апо ­
стола.

11

«Евгений Онегин» был закончен в «болдинскую осень», которая
осталась памятной в истории русской литературы как период создания
Пушкиным важнейших произведений, открывавших новые пути и вносив­
ших в литературу новое содержание.
История пребывания Пушкина в Болдине такова. Ввиду предстоявшей
женитьбы, отец выделил Пушкину сельцо Кистеневку, около Болдина,
с 200 душ крестьян, и он отправился туда для ввода во владение и для
залога имения. Начавшаяся холера и учрежденные повсюду карантины
задержали Пушкина в Болдине. Он пробыл здесь три месяца (с начала
сентября по ноябрь 1830 года). Эти три месяца были временем чрезвы­
чайно интенсивной работы. По собственным его словам, он писал в Бол­
дине, «как давно уже не писал». Здесь, кроме последних глав «Онегина»,
были написаны «Домик в Коломне», «Повести Белкина», «История села
Горюхина», четыре «Маленькие трагедии» («Скупой рыцарь», «Моцарт и
Сальери», «Пир во время чумы» и «Каменный гость»), около 30 стихо­
творений. Некоторые из этих произведений были начаты раньше, но
в Болдине были закончены и подверглись окончательной обработке.
Обращение Пушкина к новым темам, его категорический отказ от
требований и «советов» официозных кругов и реакционной критики были
как бы демонстративно провозглашены поэмой «Домик в Коломне», напи­
санной на материале быта петербургской окраины, с картинами быта


ПУШКИН

261

«Домик в Коломне». Рисунок А. Брюллова (1833 г.).

маленьких людей и с подчеркнуто шутливым сюжетом. Эта поэма нахо­
дится в прямой связи с журнальной полемикой, возникшей в том же
1830 году. Этой полемике посвящен во вступительной части ряд строф,
впоследствии откинутых. Облекая мещанский анекдот в форму медли­
тельно-эпических октав, Пушкин бросал вызов критикам, нападавшим на
«ничтожность» и низменность предметов его поэзии. Полемический
замысел поэмы подчеркивался в его заключении:
— «Как, разве все тут? шутите!» — «Ей-богу».
— «Так вот куда октавы нас вели! ..
Да нет ли хоть у вас нравоученья?»
— «Нет... или есть: минуточку терпенья.. .

Вот вам мораль: по мненью моему,
Кухарку даром нанимать опасно...
... Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего».

Ирония Пушкина относилась к Надеждину и, в особенности, к Булга-г
рину, который в статье о седьмой главе «Евгения Онегина» повторял рез?
кие суждения Надеждина. В этой статье, появившейся в 1830 году, Булга­
рин упрекал Пушкина за то, что он, пропуская без внимания «подвиги»
официозных героев николаевской России, изображает «бесцветные» быто-


ПУШКИН

262

вые картины и «ничтожные мелочи». Издеваясь над тем, что Пушкин
в «пиитическом» описании выезда Лариных из деревни перечисляет все
их пожитки — «кастрюльки, стулья, сундуки, горшки, тазы et cetera»,
Булгарин замечал: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли
составлять прелесть поэзии, и чтоб картина горшков и кастрюль... была
так приманчива».1 Как бы в ответ на эти упреки Пушкин в «Домике
в Коломне» перенес действие на кухню и ввел в число действующих лиц
«стряпуху Феклу» и «Маврушу» — любовника Параши, переодетого
кухаркой.
Белинский писал впоследствии, имея в виду педантские придирки На­
деждина, подхваченные Булгариным: «„Домик в Коломне“ мы считаем
одним из замечательных произведений, в котором, под легкою, небрежною
формою и при видимой незначительности содержания, скрыто много
искусства. Эта пьеса доказывает ту простую истину, что жизнь, лишь бы
искусство верно воспроизводило ее, всегда высоко для нас занимательна,
и что люди, ищущие в произведениях искусства только эффектных сюже­
тов, не понимают ни жизни, ни искусства» (XII, 176—177).
Демократической тенденцией пронизаны и «Повести Белкина», озна­
меновавшие крупный шаг в развитии русской реалистической прозы.
9 декабря 1830 года из Москвы Пушкин известил по секрету
П. Плетнева: «Написал я прозою пять повестей, от которых Баратынский
ржет и бьется — и которые напечатаем также Anonyme.2 Под моим име­
нем нельзя будет, ибо Булгарин заругает» (XIV, 133). Под заглавием
«Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.», с пре­
дисловием «От издателя», представляющим как бы соединяющую осталь­
ные «повести» самостоятельную шестую новеллу, книга вышла в свет
в октябре 1831 года.
Связанные между собой образом рассказчика, эти повести, каждая
по себе, имели разные задания.
В основу «Выстрела» легли автобиографические воспоминания киши
невского периода и воспоминания о дуэльных встречах и рассказах. Созда­
вая романтический образ Сильвио, Пушкин исходил прежде всего из ряда
реальных черт своих современников: Толстого — «американца», М. Лу­
нина, А. Якубовича. На типичность подобного явления в дворянской
среде эпохи указывают и аналогичные изображения в произведениях
Ä. Марлинского, из которых Пушкин подыскивал эпиграфы для «Вы­
стрела» («Роман в семи письмах», «Вечер на бивуаке»). В «Выстреле»
был развит и мотив отсроченной дуэльной мести. Подобные случаи были
известны Пушкину и из жизни (например, нашумевшая дуэль декабриста
Якубовича). Военная дворянская среда, которую Пушкин хорошо знал,
характеризуется в «Выстреле» беглыми упоминаниями имен бесшабашного
гусара А. Бурцова и поэта-партизана войны 1812 года Д. В. Давыдова,
с которым Пушкин был лично близок.
«Выстрел» соединяет в себе романтические элементы с реалистическим
изображением конкретного быта. Героика «таинственной» повести перепле­
тается здесь с повествованием о соседях — уездных пьяницах, с их пошлой
обыденщиной, с их «икотою и воздыханиями». Только Сильвио выделяется
из этой среды как человек с загадочным прошлым, с демонической внеш­
ностью и страстностью натуры. Ему, умному несчастливцу, противопостав­
лен образ счастливца — графа, знатного баловня судьбы.
1 Северная пчела, 1830, № 39.
2 Анонимно.


ПУШКИН

263

«Выстрел» отличается от других повестей Белкина самостоятельным
образом рассказчика повести, военного, имеющего «от природы романти­
ческое воображение».
«Выстрел» пролагал дорогу изображению особого слоя русского обще­
ства в таких повестях, как «Фаталист» Лермонтова, «Бреттер» Тургенева.
Не выдающийся герой, однако человек недюжинных задатков, Силь­
вио показан Пушкиным как типическая фигура. Он пытается стать выше
среды и выразить свою неудовлетворенность окружающей его действитель­
ностью. В окружающей жизни Сильвио не находит себе места, он гибнет
в борьбе за освобождение Греции. В этом финале Пушкин впервые чутко
наметил трагические черты и безысходное положение человека, обреченного
на бездействие, — черты, по-новому изображенные впоследствии Тургене­
вым в эпилоге к «Рудину».
Действие «Метели» Пушкин отнес ко времени Отечественной войны,
используя в этой повести свои наброски предыдущих лет. На историческом
фоне «времени славы и восторга», памятного по отроческим впечатлениям,
Пушкин нарисовал в тонах добродушной иронии семью помещиков и их
дочь, воспитанную на французских романах. В центре повести именно роман
уездной барышни с бедным армейским прапорщиком. Вся повесть написана
в тоне, пародирующем не столько русские сентиментальные повести, сколько
черты сентиментального уклада самой жизни, с мягкой иронией над стари­
ками и пылкою страстью молодежи, над клятвами вечной любви, свида­
ниями, перепиской, с иронией над мещанскими привычками и склонностями
«чувствительных» уездных барышень, их сувенирами, снами, письмами,
экзальтированностью и побегами из родительского дома в расчете на позд­
нейшее благословение.
Рассказ о гусарской ветрености (венчание с чужой невестой) дал Пуш­
кину возможность иронически изобразить и тип чувствительного Вл/адимира
и тип раненого романтического героя Бурмина, с его «интересной бледно­
стью», перевязанной рукой, «насмешливым умом» и речами, взятыми на­
прокат из «Новой Элоизы» Руссо.
Жанр своей повести, разрушающей традиционные каноны, Пушкин
как бы характеризует эпиграфом из «Светланы» Жуковского; эпиграф из
«Светланы» в 1830 году уже заранее обнаруживал слегка ироническое отно­
шение Пушкина к сюжету. Счастье, дважды идущее в руки Владимира
(согласие Маши, а затем согласие ее родителей), все же не дается ему; на­
оборот, Бурмин, вопреки несчастливой случайности, символизируемой мете­
лью, кончает счастливой развязкой.
«Гробовщик» — повесть из городской жизни. Смысл «Гробовщика»
в трезвом отношении художника к повседневной действительности, в наблю­
дении самых разнообразных ее сторон.
Если «Выстрел» и «Метель» посвящены изображению военного и мелко­
поместного быта, то в «Гробовщике» Пушкин изобразил жизнь совершенно
иного социального слоя — мелкого мещанства, ремесленников. Образцы
подобной повести в русской литературе были еще чрезвычайно редки и слу­
чайны и не выходили из рамок нравоучительного повествования. У Пуш­
кина впервые повесть такого рода звучит как равноправная с другими.
Впервые героями становятся представители цеха: сапожник, портной, булоч­
ник, переплетчик, гробовщик. До Пушкина в этом направлении делались
эпизодические попытки (Запольский, Погорельский-Перовский). Пушкин
сам упомянул не только почтальона из «Лафертовской маковницы» Пого­
рельского, но и стихи А. Е. Измайлова о будочнике Фадеиче. Сам же Пуш­
кин намекнул и на другие примеры реалистического изображения своего


264

ПУШКИН

гробовщика, упомянув о могильщиках из «Гамлета» Шекспира и «Ламермурской невесты» Вальтер Скотта; с последними он, однако, уже расходится,
по его же заявлению в своей повести, «из уважения к истине».
Подчеркивая реалистические элементы своей повести («сия повесть не
вымышленная»), Пушкин изображал подлинный быт ремесленников —
своеобразной прослойки столиц, на которую позже обратил внимание и
Г оголь.
Трезвый реалистический взгляд на вещи характерен и для «Гробов­
щика» в целом. Его фантастический сюжет в последних строчках снимается
реалистической мотивировкой: все было только сном. За таинственным уда­
ром в дверь показывается веселая физиономия честного сапожника; в жут­
кий момент крика мертвецов эту картину разрушает солнечный свет; перед
открытыми на действительный мир глазами встает реальная картина.
По своему значению для последующей русской прозы «Гробовщик»,
как и «Станционный смотритель», занимает совершенно исключительное
место. От них отправлялся Гоголь и его школа — гуманистическая и демо­
кратическая в своих основных тенденциях.
«Станционный смотритель» в еще большей мере, чем «Гробовщик»,,
явился этапной повестью русской литературы. Пушкинская новелла как бы
полемизирует с сентиментальной традицией в изображении обольщения
девушки и дает совершенно иную, реалистическую и по-новому разрабо­
танную гуманистическую трактовку темы, сводя идеализированных героев
на повседневную почву, заменяя отвлеченных представителей зла и пору­
ганной невинности живыми, социально осмысленными фигурами русской
жизни. Дуня — не мертвая схема, но живой человек, любящий Минского,
но вместе с тем страдающий и за отца. Судьба героини заслоняется для
Пушкина трагедией Самсона Вырина. В центре повести новая линия пуш­
кинского творчества — рассказ о «сущем мученике четырнадцатого класса,
огражденном своим чином токмо от побоев, и то не всегда», о страшном
одиночестве этого покинутого дочерью «маленького» человека, о его попыт­
ках протеста, незаслуженных оскорблениях и гибели. Этим подлинно гума­
нистическим отношением к страданиям отдельных незаметных людей, равно­
правно с высокими героями поставленных в качестве объектов художе­
ственно-психологического изображения, Пушкин открыл в русской литера­
туре путь «маленьким», «бедным» людям.
В последней из «Повестей Белкина» — «Барышне-крестьянке», наряду
с литературным заданием — пародированием традиционных романтических
ситуаций, отражены впечатления Пушкина от русского поместного быта и
с тонкой иронией высмеяна англомания крепостников.
Переводя тему традиционного романа детей двух враждующих родов
в шутливый тон, Пушкин устами Муромского говорит своей героине:
«... или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая
героиня?».
Встречи обладателя «черного кольца с изображением мертвой го­
ловы» — Алексея Берестова — с Лизой Муромской как бы предваряют
встречи и переписку Дубровского с Машей. Но пока еще Пушкина зани­
мает шутливый рассказ о проказе Лизы, превращающейся в Акулину. Раз­
вязка традиционна для комедии: отцы хотят силою заставить жениться
молодых людей, а дети протестуют, в то время как случай уже давно счаст­
ливо «сладил» дело.
«Повести Белкина» не были оценены при жизни Пушкина (даже Бе­
линский вначале увидел в них лишь внешнюю занимательность — «фламанд­
ской школы пестрый сор») и долго искаженно толковались позднейшей кри-


«Гробовщик». Рисунок Пушкина на рукописи (1830 г.).


266

ПУШКИН

тикой. Только гораздо позже была уяснена их исключительная роль в деле
создания русской повести.
Предисловие «От издателя» объединяет «Повести» единым образом
Ивана Петровича Белкина. Это было нужно Пушкину для того, чтобы соз­
дать фикцию вымышленного издателя повестей. Скрывшись за псевдонимом,
Пушкин увлекся и самой новизной создаваемого литературного жанра. Пуш­
кин дал своего Белкина на фоне эпиграфа из «Недоросля» как курьезный
типический образ русского помещика из недорослей (в первоначальных
вариантах подчеркнута была даже его страсть к голубиной гонке), как без­
дельника, который пытается стать на путь литературы. Но «недостаток
воображения» заставляет его ограничиться собиранием и записью чужих
рассказов. Образ Белкина дан Пушкиным не непосредственно, а через
цитируемое письмо его архаического «почтенного друга». Оба образа от
этого приобретают оттенок патриархального простодушия и мягкой иронии,
бьющей по выхваченным из действительности Митрофанушкам. Первона­
чальный набросок предисловия еще резче подчеркивал вехи его типической
биографии: посредственный ученик корпуса, выделяющийся «хорошим пове­
дением, скромностью и добротою»; бесцветный офицер, беспечно-нерадивый,
засыпающий над хозяйственным докладом, неловкий в верховой езде; поме­
щик, под предлогом «недосуга» отказывающийся от реформ и доводящий
крестьян до разорения. Стушевав в печати эти черты и перенеся разра­
ботку их в «Историю села Горюхина», Пушкин все же оставил своего типи­
ческого Белкина иронически поданной фигурой, не менее значительной, чем
остальные фигуры «Повестей».
Образ Белкина в 1859 году был неверно и тенденциозно истолкован
с реакционных славянофильских позиций Ап. Григорьевым, во-первых, как
символ якобы «смиренного» и «кроткого» русского человека, как образ
«здравого толка», в который якобы перевоплотился сам Пушкин; во-вто­
рых, как образ самого автора, устами которого рассказаны остальные по­
вести. Обе эти долго державшиеся в буржуазной критике точки зрения
противоречат реальному материалу. Ап. Григорьев не увидел иронического
тона и не почувствовал сатирических элементов в пушкинском Белкине, ни
идеологически, ни стилистически не отожествляемом с подлинными рассказ­
чиками «Повестей». Белкин — только собиратель и издатель «сказок».
В «Повестях» звучит то голос подлинного автора, то голос рассказчиков,
часто находящихся в противоречии с кругом представлений Белкина.
От предисловия к «Повестям Белкина» ответвился замысел «Истории
села Горюхина». Объединенная с «Повестями» именем Белкина, «История»,
однако, дает этот образ по-иному. В центре ее уже изображение не столько
помещиков и их быта, сколько положения крестьянства под властью поме­
щиков. Понятно, что все первоначальные намеки на эту сторону Пушкин
убрал из печатного текста «Повестей» и сосредоточился на них в «Исто­
рии». Надо думать, что первоначально он также предполагал готовить ее
для печати, но очень скоро отказался от этой мысли, подавленный обилием
сатирического, абсолютно невозможного по цензурным условиям для печати
материала. Во всяком случае, Пушкин сразу же избрал для своего повест­
вования о подлинной жизни русской деревни защитную форму «истори­
ческой хроники», пародирующей общие нормы западной и русской историо­
графии. Образом простодушного автора-графомана, сочинителя-неудачника
из недорослей, Пушкин пытался маскировать подлинный свой сатирический
замысел. Пародируя манеру изложения историков, лукаво и тонко давая
своего Белкина на фоне образов Нибура и Гиббона, а также Миллота и
; русских историков (Татищева, Болтина, Голикова), Пушкин, несомненно,


ПУШКИН

267

осмеивал и отдельные приемы
историографии Карамзина и Поле­
вого, которых, однако, не упомя­
нул. Собираясь быть «судиею, на­
ПОКОЙНАГО
блюдателем и пророком веков и
народов», неуч Белкин в действи­
ИВАНА ПЕТРОВИЧА БЬЛКИНА,
тельности в состоянии начать лишь
историю своего села, которое Пуш­
ИЗД ЛИНЬ» я
кин в рукописи называет то Го­
рохиным, то — в целях сатириче­
ского осмысления всей вещи — Горюхиным.
Г-ЖА ПРОСТАКОВ*,
Пушкин пародирует процесс
То, мой батюшка, онъ еще онзмала
собирания исторических источни­
къ исгпор»ямъ охошникъ.
ков («визиты к губернатору» и
скогининк
пр.), факты раздутых историками
:
Митрочанг по ин£.
*
находок (корзинка с календарями),
Недоросль.
самые перечни источников (кален­
дари, велеречивые записи дьячка,
«изустные предания» любовницы
-—~~~--«»йй^ О 4Н$$$» ч>4ч-"« »-.............
приказчика, ревизские сказки).
САНКТПЕТЕРБУРГК
Пародируются самый стиль «исто­
рических сочинений», их этногра­
Печатано въ Типографии Плюшара.
фические и статистические очерки
1831.
« описания «баснословных вре­
мен». Как свидетельствует набро­
санный Пушкиным план, он вна­
«Повести Белкина». Титульный лист пер­
чале хотел особо остановиться и
вого издания.
на пародировании специально «цер­
ковной истории». Ряд моментов
«История села Горюхина» звучит то как автобиографические припоминания
(приезд в Горюхино), то как шутливая пародия (попытки Белкина творить
в разных жанрах).
Подлинный смысл «Истории села Горюхина» лежал, однако, в изобра­
жении непосредственно знакомой Пушкину по Михайловскому 1 и Болдину
горькой жизни русского крестьянства.
Горюхино давалось Пушкиным как беспощадное реалистическое обоб­
щение жизни русских сел; село Горюхино оборачивалось в своей типичности
как образ всей России — «страны по имени столицы своей Горюхиным
называемой».
Центральная тема, в сущности говоря, интересующая Пушкина
в «Истории», — показ разорения Горюхина системами управления господ
через «пьяниц и плутов старост и приказчиков и наконец под тиранской
рукой самих помещиков». Предполагая показать в дальнейшем «выгоды и
невыгоды сих различных образов правления», Пушкин начал с периода
управления «старшинами, избираемыми народом на вече, мирскою сходкою
называемом». Этот баснословный период золотого века народовластия,
с народным бардом Архипом Лысым, сменяется картинами новых «полити­
ческих систем», по-разному эксплоатирующих крестьян. Уничтожение мир­
ских сходов, рекрутчина, кандалы, оброки, батрачество — вся эта картина

повъсти
л. п.

й

1 Ср. черновые названия <фДериглаз0во», «Перкухово», совпадающие с названиями
«ел Псковской губернии.


268

ПУШКИН

обнищания деревни слагается в единую потрясающую хронику. Помещики:
«травят зайцев» и ведут красноречивую «летопись»: «4 мая. Снег. Тришка
за грубость бит. 6 — корова бурая пала. Сенька за пьянство бит. 8 — погода
ясная. 9 — дождь и снег. Тришка бит по погоде». Рисуя картину обеднев*
шей от тиранства, некогда вольной деревин, Пушкин, естественно, должен
был подойти к изображению народного возмущения. Именно на «бунте» о»
и вынужден был прервать свою бичующую сатирическую хронику.
Тема «Горюхина» после Пушкина своеобразно воскресала лишь гораздо
позже: с одной стороны, в поэзии Некрасова^ с другой — в таком большом
художественном обобщении, как «История одного города» Салтыкова.
Наряду с произведениями из русской жизни, созданными в «болдинскую осень», Пушкин написал «Маленькие трагедии», воссоздающие кар­
тины и образы разных стран и эпох. Это не было уходом от современности:
в «Маленьких трагедиях» ставились живые вопросы, волновавшие передо­
вых людей 30-х годов — социально-философские и морально-этические.
Характерно то острое восприятие связи этих произведений с действи­
тельностью последекабрьской России, которое было свойственно Герцену.
«Когда Пушкин, — писал он, — начинает одно из своих лучших творений
(«Моцарт и Сальери»—Ред.) этими страшными словами:
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет и выше! Для меня
Так это ясно, как простая гамма,—

не сжимается ли у вас сердце, не угадываете ли вы сквозь это видимое
спокойствие разбитое существование человека, уже привыкшего к страда­
нию?» (VI, 453). Вместе с тем «Маленькие трагедии», на разном мате­
риале затрагивавшие темы серьезнейшего идейного значения, свидетель­
ствуют о горячем стремлении Пушкина продолжать ту реформу рус­
ской драматургии и русского театра, которая была начата «Борисом Году­
новым».
В годы, наступившие непосредственно после разгрома декабристов,
несмотря на фактический запрет «Бориса Годунова» к печати, Пушкин не
оставлял своих драматургических замыслов. Так, он хотел еще раз вер­
нуться к изображению Марины и Шуйского. В перечне задуманных Пуш­
киным драматических произведений значился и ряд других замыслов, разно­
образных по тематике, связанных с историческими и социальными сюжетами
(например: «Ромул и Рем», «Иисус», «Павел I» и др.). Объектом твор­
ческих размышлений Пушкина стала «судьба человеческая», как формули­
ровал он сам в статье о народной драме. Основным требованием Пушкина
к драматургу было: «. . . истина страстей, правдоподобие чувствований
в предполагаемых обстоятельствах» (XI, 178).
Как показывают «Маленькие трагедии», практика Пушкина-драматурга
продолжает оставаться резко противоположной практике французской
драмы «чертогов». Новые герои «Маленьких трагедий» Пушкина — обычные
люди, взятые в реалистическом плане, кто бы они ни были: типические
феодалы «ужасного века», люди искусства в Вене XVIII века, влюбленные
экзотической Испании или персонажи старой Англии.
Объединенные Пушкиным под названием — «Драматические сцены»
(или «Маленькие трагедии»), четыре драмы, написанные после «Бориса
Годунова», резко отличаются от последнего по своей форме. Вместо боль­
шого количества сцен с быстрыми сменами действий, мест, времени появи­
лась система немногих сцен, этим самым ведущая к незначительным наруше­
ниям единств. Но опыт работы над внутренне замкнутыми сценами «Бориса


ПУШКИН

269

Годунова» сказался и на создании самостоятельных «Драматических
сцен».
«Маленькие трагедии» Пушкина являются не превзойденными в миро­
вой литературе образцами малых драматических форм.
Самой ранней из «Маленьких трагедий» явился «Скупой рыцарь»,
задуманный еще в 1826 году в Михайловском и законченный в 1830 году
в Болдине. Для своей трагедии Пушкин на этот раз избрал эпоху средне­
вековья, период возникновения в феодальном строе новых отношений.
Не прикрепляя сюжета «Скупого рыцаря» к какому-либо точному моменту
истории Франции, Пушкин более интересовался созданием общего условно­
средневекового колорита, на фоне которого им показан центральный образ,
воплотивший страсть накопления, характерную для переходной эпохи. Как
и ранее, творческая деятельность Пушкина-новатора сопровождалась теоре­
тической разработкой вопросов драмы. Для взглядов Пушкина на драму
характерно требование изображения человеческих характеров во всей их
сложности и противоречивости. Позже, в своих «Table-Talk», Пушкин
с определенностью высказался об этом: «Лица, созданные Шекспиром, не
суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа
живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства раз­
вивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры.
У Мольера Скупой скуп — и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив,
мстителен, чадолюбив, остроумен» (XII, 159—160). И в других своих замет­
ках Пушкин обосновывал принципы реализма в изображении характеров.
В новых устремлениях своей «романтической» драмы 1 Пушкин интере­
совался созданием сложного психологического образа. Эта задача приобрела
характер основной, чего еще не было и не могло быть ни в эпоху первых
романтических завоеваний, ни в эпоху «Бориса Годунова».
Первая из «Маленьких трагедий» превратила традиционного скупца
в живое лицо определенной эпохи, сложное прежде всего тем, что скупец
в то же время оказывается и рыцарем. Полного слияния подобных противо­
речивых черт в едином образе мировая литература не знала ни до Пуш­
кина, ни после. В образе скупого рыцаря художественно символизирована
власть денег. Апофеозом ее и вместе с тем обличением, раскрытием обес­
человечивающей, жестокой власти денег является монолог барона, хватаю­
щегося то за свой меч (рыцарь), то за золото (скупой). Скупой становится
на миг поэтом своей страсти:
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
Я царствую...

Но Пушкин срывает маску с этого образа, показывая страшную из­
нанку процесса накопления:
Да! если бы все слезы, кровь и пот.
Пролитые за все, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг.
То был бы вновь потоп...

Образ скупого рыцаря приобретает значение большого историко-фило­
софского обобщения. Сочетание глубокой идеи и гармонической во всех
отношениях формы ставит «Скупого рыцаря» на исключительное место
в мировой поэзии.
1 Напомним еще раз, что в понимании Пушкина «истинный романтизм» был рав«означен позднее возникшему термину «реализм».


270

ПУШКИН

Трагедия была напечатана Пушкиным только через шесть лет после
ее написания. В подзаголовке по неясным причинам Пушкин приписал ее
английскому писателю Ченстону (Шенстону), у которого в действитель­
ности нет подобного произведения.
«Моцарт и Сальери» — пьеса, посвященная художественно-психологи­
ческому анализу другой страсти — зависти.
Зависть индивидуалиста Сальери к гению Моцарту подчеркивает раз­
личие двух типов художественного творчества. Она становится эгоистиче­
ской страстью, доводящей Сальери до убийства. В этой трагедии Пушкин
дает психологический анализ зависти Сальери, показывая ее не в какой-либоопределенный момент, но в самом ее развитии.
«Моцарт и Сальери» наиболее лиричная из «Маленьких трагедий».
Контраст между жрецом, ремесленником искусства, поверяющим «алгеброй
гармонию», аналитически разъявшим ее «как труп», и непосредственностью
чудесно одаренного гения раскрывается на фоне обыденной жизни музы­
кантов. Борьба Сальери с Моцартом показана не как борьба слабого^
с сильным. Сальери тоже силен в своем роде, но он — представитель иного
подхода к искусству, иного типа художник, ремесленник-аскет, одержи­
мый эгоистической страстью. Сальери побежден подлинным творчеством,
связанным с живой жизнью. Убийство им Моцарта подготовлено всей
системой его мировосприятия.
Проблема совместимости гения и злодейства ставится на решение перед
читателем-зрителем, которому самим ходом событий подсказывается отри­
цательный вывод. Бунт Сальери против Моцарта «на земле» есть в то жевремя бунт против отсутствия правды «и выше» («О небо! где же пра­
вота. . .»).
Уступить выстраданный им успех «безумцу», «гуляке праздному»
Моцарту, для Сальери так же невозможно, как для аскета — Скупогорыцаря — уступить выстраданное богатство «безумцу, расточителю моло­
дому» Альберу; вынужденные к этому, они ропщут против несправедли­
вости и нарушения высшего права («Где ж правота?» — спрашивает один;
«А по какому праву?» — страстно восклицает другой).
Как и «Скупой рыцарь», задуманная, повидимому, еще в Михайлов­
ском, эта драматическая сцена заканчивалась Пушкиным в болдинскую
осень. Сюжет ее основан на данных об отравлении Моцарта итальянским
музыкантом Сальери. «Моцарт и Сальери» создавался Пушкиным на фоне
напряженных философских и эстетических исканий в дружественной
Пушкину среде русских поклонников музыки (М. Ю. Виельгорский,.
В. Ф. Одоевский, А. Д. Улыбышев) и сторонников романтической эстетики.
«Моцарт и Сальери» — единственная из драм Пушкина, увидевшая
сцену при его жизни (две постановки в 1832 году).
В «Каменном госте» Пушкин, как и в «Скупом рыцаре», обращается
к одному из традиционных сюжетов мировой литературы и дает ему совер­
шенно оригинальную трактовку. Ему был известен ряд обработок сюжета
о севильском обольстителе и вольнодумце. Но «испанский» фон был для
Пушкина только предлогом к разработке психологического характера.
Дон-Жуан (или «Дон-Гуан», как писал Пушкин, стараясь прибли­
зиться к испанскому произношению) прежде всего безрассудный безумец,
хотя страсть его и раскрыта как проявление живого психологического харак­
тера, не лишенного противоречий. Синтезируя элементы романтические и
психологические, Пушкин достигает нового реалистического эффекта. ДонГуан одержим страстью, как барон, как Сальери, но он не аскет, его страсть
есть борьба за жизнь. Он контрастно противопоставлен эпизодической


ПУШКИН

271

фигуре скептического и мрачного Дон-Карлоса. В нем заложены жизнеутверждение и оптимизм, свойственные и другим героям «Маленьких,
трагедий»—Альберту, Моцарту. В его лице жизнь вызывает на поединок
самую смерть. Физически побежденный ею в пьесе, он не оставляет впе­
чатления побежденного или наказанного. Он умирает в борьбе, не
задрожав, обращаясь к избранному им земному идеалу. В «Каменном
госте» Дон-Гуан целостен и целеустремлен, а героиня полна колебаний.
Убеждая Дону Анну, он сам начинает искренно верить в свое перерожде­
ние, он превращается во вдохновенного поэта, в импровизатора, знающего,
что «и любовь — мелодия». Он обладает даром покоряющего красноречия.
Дона Анна колеблется между долгом памяти, долгом чести и своим увле­
чением.
Последняя из «Маленьких трагедий» — «Пир во время чумы» —
исключительно интересна тем, что, являясь в своей основе переводом из
английского поэта Джона Вильсона (1785—1854), она вместе с тем пред­
ставляет собой неповторимое в своем своеобразии и вполне оригинальное
произведение Пушкина. Пушкин выбрал из драмы Вильсона «Чумный го­
род» (1816) только четвертую сцену I акта и ту не полностью.
В 1830 году, во время холерной эпидемии, охватившей Россию, тема
чумы привлекла внимание отрезанного от мира в своем Болдине поэта.
Закончив собственные трагедии, он использовал и «материал» Вильсона.
Близко, иногда буквально, переводя его романтическую стихотворную
сцену из жизни уголка старой Англии, охваченного смертоносной заразой,
Пушкин наполнил ее, как и каждый перевод, над которым работал, своим
дыханием, своей мыслью. С точки зрения переводческого искусства многое
в переводе Пушкина — подлинный шедевр.
В свой замечательный перевод Пушкин сознательно вносит и суще­
ственные изменения, радикально меняющие общий тон целого.
В двух местах Пушкин резко расходится с Вильсоном. Две вводные
песни принадлежат к лучшим образцам пушкинской лирики.
Песня Мери Грэй у Вильсона исполнена местного колорита Шотландии
в пейзаже и бытовых деталях. Пушкин сознательно дает песню, освобожден­
ную от типично-шотландских деталей, песню родную и для русского слуха:
Было время, процветала
В мире наша сторона...
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

И Пушкин и Вильсон дают картины кладбища во время чумы, но­
у Вильсона это традиционная романтика такого рода («Я взглянула на
спокойствие пустынной обители Смерти»), у Пушкина — прямо противо­
положная реалистическая картина: «.. . одно кладбище не пустеет, не мол­
чит». Мери Грэй у Вильсона поет песню, тяжеловесную по размеру;
у Пушкина песня Мери выдержана в легком музыкальном ритме.
Еще показательнее «гимн» Председателя. Председатель пира у Виль­
сона поет песню, подхватываемую хором и полную растянутых сравнений
(картина гибели двух армий и двух флотов), обращений к персонифици­
рованным Безумию, Слабоумию, Лихорадке, Чахотке, Параличу, ни­
чтожным в сравнении с Чумою. Все это — рецидивы стиля ранней англий­
ской поэзии, весьма далекой и чуждой Пушкину.. Предел смелости виль-


272

ПУШКИН

-ооновского Председателя — стихи: «Тебе, о Чума, обращаю я песню
свою! Раз уж ты пришла, я хочу, чтобы ты подольше оставалась».
Пушкинский «Гимн» — одно из наиболее высоких, совершенных и
своеобразных произведений русской лирической поэзии. Гимн дан Пушки­
ным как вызов, бросаемый жизнью смерти. Он перекликается с вызо­
вом Дон-Гуана. Нет никаких оснований видеть в нем ноты обреченности
и пессимизма. Наоборот, гимн Пушкина преодолевает страх смерти («Нам
не страшна могилы тьма»). Он славит бесстрашие человека:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы. . .

Гимн пушкинского Вальсингама — своеобразнейшее явление в миро­
вой поэзии. Он потрясает смелостью своей мысли. Выбрав из большой
трехактной драмы только одну, наиболее яркую сцену и подняв ее на
вершины лирической мысли, Пушкин тем самым превратил ее в самостоя­
тельную гениальную «маленькую трагедию».
Высокая идейная содержательность, законченность и пластическая
выразительность стиховых образов пушкинских «Маленьких трагедий»
явились эпохой в русском не только драматическом, но и вообще словес­
ном искусстве. Образы их, помимо фактов прямого влияния, имели гро­
мадное идейное и эстетическое воспитательное значение для самых
разнообразных сторон последующей русской культуры (поэзия, музыка,
театр), так же как «Борис Годунов» сыграл существеннейшую роль
в формировании национальных чувств, поэтического восприятия русской
старины и русской истории.
Опыт работы над «Маленькими трагедиями» Пушкин использовал,
работая несколько лет спустя над «Анджело», произведением, которое, по
определению Белинского, представляет собой нечто переходное от эпиче­
ской к драматической форме. Закончено это произведение в 1833 году
в Болдине и имеет в рукописи подзаголовок: «Повесть, взятая из шекспи­
ровской трагедии Measure for measure» («Мера за меру»). «Анджело» пред­
ставляет собой сокращенное и измененное переложение драмы Шекспира.
Как и в «Маленьких трагедиях», Пушкина интересовало здесь глубокое
психологическое раскрытие определенного, ярко выраженного характера,
в данном случае — характера лицемера. Противополагая шекспировского
Анджело Тартюфу, Пушкин подчеркнул в шекспировском образе его
общественную сторону. «Анджело лицемер, — писал Пушкин, — потому
что его гласные действия противуречат тайным страстям! А какая глу­
бина в этом характере!» (XII, 160). Пушкинский Анджело — лицемер
именно в своей государственной деятельности, причем его лицемерие пред­
ставлено как неизбежное следствие религиозного аскетизма.

12
В 30-е годы происходили политические события большого значения.
По всей России прокатились многочисленные крестьянские волнения.
Многие из них подавлялись царским правительством силой оружия. Рез­
кое недовольство народа существовавшими порядками нашло свое выра­
жение и в так называемых «холерных бунтах». В военных поселениях
произошли вооруженные восстания. Пушкин напряженно следил за всеми


ПУШКИН

273

<Маленькие трагедии». Рисунок Пушкина на набросках
заглавного листа (1830 г.).

этими событиями внутриполитической жизни. Его глубокий интерес
привлекают также революционные события в Западной Европе — рево­
люция 1830 года во Франции, польское восстание. Брожение в странах
Запада также способствовало усилению реакции в России. «Положение
дел весьма нехорошо, подобно бывшей французской революции», — так
охарактеризовал Николай Палкин сложившуюся обстановку.
Все эти факты политической борьбы способствовали усилению внима­
ния Пушкина к вопросам исторического развития, закономерностей истори­
ческого процесса. В его художественных произведениях, статьях и набросках
18

Ист. русской лит., VI


>274

ПУШКИН

30-х годов, посвященных этим темам, характерна тенденция к преодолению
чисто просветительского понимания хода исторических событий как резуль­
тата «доброй» или «злой» воли отдельных личностей. Исторические собы­
тия Пушкин стремился рассматривать в их связи и сложности. Хотя он
и не мог, в силу условий времени, полностью преодолеть просветитель­
скую философию истории, но тем не менее в его творческой деятельности
30-х годов с особенной ясностью видны элементы этого преодоления.
Основными темами исторических размышлений Пушкина были
феодализм, французская революция, преобразовательная деятельность
Петра, дворянство в его отношении к монархии и к народу, «новейшая»
(т. е. буржуазная) цивилизация, крестьянские восстания. В своих исто­
рических работах Пушкин сосредоточивал внимание на темах, имевших
близкую связь с современной ему эпохой. Предметом его особенного инте­
реса были периоды исторических кризисов и переворотов.
Свои «Заметки по истории французской революции» Пушкин начи­
нает с вопроса о феодализме. Повидимому, в его планы входил самый
анализ французской революции, как показывают начальные фразы:
«Прежде нежели приступим к описанию преоборота, ниспровергшего. ..».
Однако Пушкин остановился лишь на предварительном подходе к такому
«описанию». Он выводил феодальную систему из «права завоевания» и
с установлением ее связывал сохранение в народе «стихии независимости».
Феодализм, как указывает Пушкин, ограничивал «самовластие» королей
пределами только «собственных своих участков» и заставлял их, в случае
нужды, обращаться к «сеймам», которые первоначально составлялись из
«знатных владельцев» и «военных людей». Впоследствии к участию
в «сеймах» призвано было духовенство, а затем, когда «королевская!
власть почувствовала необходимость противупоставить новую силу дво­
рянству, соединенному с духовенством» (XI, 202), призван был и «народ»
(под «народом» в данном случае имелась в виду буржуазия). Постепенное
обеднение дворянства поставило его в зависимость от королей, которые
стали, таким образом, самовластными.
Вопрос о дворянстве и его роли в государстве был для Пушкина
волнующим с точки зрения современности: в истории он искал обоснова­
ния роли просвещенного дворянства как, с его точки зрения, защитника
народных интересов. В такой постановке вопроса было тогда некоторое
оправдание: декабристы были, как известно, дворяне. Но в настойчивости,,
с которой Пушкин отстаивал роль дворянства в государстве, сказался тот
«принцип класса», о котором, оценивая слабые стороны мировоззрения
поэта, говорил Белинский. В старом боярском местничестве Пушкин
видел оплот против деспотизма. В написанном частично по-французски
конспекте по поводу уничтожения местничества он отмечал: «Трусость
высшей знати (между прочим и моего пращура Никиты Пушкина)».
Сперанский, унизивший дворянство, характеризуется им как «беспокой­
ный и невежественный попович», Петр I — «одновременно Робеспьер и
Наполеон. (Воплощенная революция)». После Петра—«высшая знать,
если она не наследственная (на деле), является знатью пожизненной?
средство окружить деспотизм преданными наемниками и подавить всякое
сопротивление и всякую независимость. Наследственность высшей знати
есть гарантия ее независимости — противоположное неизбежно явится
средством тирании, или скорее трусливого и дряблого деспотизма» (XII,
205, 485). Здесь, следовательно, Пушкин отстаивал дворянские права
исключительно по отношению к царской власти, как гарантии для поли­
тической оппозиции. Восстание декабристов он рассматривает впослед-


ПУШКИН

27S

«Новоселье». Титульный лист первой книги альманаха. Пушкин на обеде
у Смирдина. Рисунок А. П. Брюллова (1833 г.).

ствии как попытку дворян отвоевать от верховной власти свои права, для
того чтобы уничтожить деспотизм и освободить крестьян («Падение
постепенное дворянства; что из того следует? Восшествие Екатерины II,
14 декабря и т. д.»; XII, 206).
Приступая к своим капитальным историческим трудам — истории
Пугачева и Петра, Пушкин, повидимому, стремился выработать, на осно­
вании чтения различных источников, свой собственный исторический
метод и составить собственную концепцию всей русской истории в целом.
18*


276

ПУШКИН

Критикуя «Историю русского народа» Полевого, Пушкин ставил в вину
именно его грубую тенденциозность, небрежное отношение к фактам,
поспешность и противоречие выводов.
В истории Полевого Пушкин не видит ни «добросовестности труда»,
ни «верности разысканий»: «. .. на каждое слово <мы> невольно требуем
подтверждения постоянного, если не имеем терпения или способов справ­
ляться сами». «История русского народа», по определению Пушкина,
походит более на собрание «журнальных статей», чем на цельный, осмыс­
ленный исторический труд (XI, 125). Пушкин внимательно следил за
трудами французской «исторической школы», но он упрекал Полевого
в механическом подражании новейшим историкам (Нибуру, Тьерри,
Баранту, Гизо) и в настойчивом желании во что бы то ни стало «прино­
ровить» их систему к России. Он возражает против попыток Полевого
провести аналогию между русским удельным порядком и западным фео­
дализмом. Наша «аристокрация», по мнению Пушкина, «не есть феода­
лизм». Точно так же он отрицает наличие в России и того процесса
«освобождения городов», который имел столь важное значение для разло­
жения феодализма на Западе. Русский путь развития кажется Пушкину
совершенно своеобразным.
Проблемы исторического развития, выдвинутые Пушкиным в 30-е годы,
преломились в разнообразных жанрах его творчества: и в лирике (стихо­
творение «К Вельможе», содержащее характеристику хода истории; «Моя
родословная», посвященная теме о роли дворянства, и т. д.), и в эпиче­
ских жанрах поэзии и прозы («Медный всадник», «Капитанская дочка»),
и в собственно исторических работах («История Пугачева», «Материалы
к истории Петра»).
Пушкинская философия истории с наибольшей яркостью и худо­
жественной обобщенностью отразилась в «Медном всаднике» (1833).
Здесь вновь развивается тема патриотической гордости мощью русского
государства и созидательными силами русской нации. Здесь же вопло­
щены темы о двух тенденциях — «тиранической» и преобразовательной —
в деятельности Петра, о соотношении интересов государства и личности,
о правах «маленького человека».
Вся композиция поэмы определяется антитезой «мощного властелина
судьбы», Петра Великого, представленного в сверхличном плане, и «бед­
ного» Евгения, живущего исключительно в сфере забот о своем личном
маленьком счастье. Антитеза общих и частных целей лежала уже в основе
«Полтавы»; как и в «Медном всаднике», сверхличный образ Петра
торжествует в «Полтаве» над миром личных интересов и стремлений.
Та же контрастность и в картинах Петербурга, нарисованных в «Медном
всаднике». Во вступлении Петербург изображается в парадном обличии
мощи, богатства и силы. Главенствующая черта Петербурга в этом опи­
сании— это его «стройность»; «Громады стройные теснятся», «Люблю
твой строгий, стройный вид», «В их стройно зыблемом строю». Наводне­
ние нарушает эту «стройность», обнажает изнанку Петербурга: «Обломки
хижин, бревна, кровли. . . Пожитки бледной нищеты. . . Гроба с размы­
того кладбища. . .». Изображение Петербурга в «Медном всаднике»
является дальнейшим развитием антитезы, намеченной в стихотворении:
Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид.. J

1 Курсив наш.


ПУШКИН

277

«Медный всадник». Автограф Пушкина.

В связи с проходящим через всю поэму сопоставлением образов силы
и слабости, пышности и бедности, «стройности» и обусловленной ею «не­
воли» — в «Медном всаднике» обнаруживаются два стилистических тече­
ния, то сливающихся друг с другом, то обособляющихся и создающих
яркий поэтический контраст. Это, с одной стороны, прозаически снижен­
ное повествование, с другой — торжественный лирический пафос.
В «Медном всаднике», в сущности, одно только действующее лицо —
бедный чиновник Евгений. Его восстание против беспощадной историче­
ской силы, олицетворяемой в образе Петра, составляет всю фабулу поэмы.
Отсюда ее необыкновенная идейная и художественная выразительность.
Из «недосказанности» фабулы — и «загадочность» замысла поэмы, по­
буждавшая многих исследователей объяснять ее как аллегорию, прибегая
для этого к разным натяжкам. Эти истолкования только затемняли поэти­
ческий ясный смысл поэмы. Самым точным и правильным остается до сих


278

ПУШКИН

пор объяснение Белинского, который видел ключ к идее «Медного всад­
ника» в «беспрестанном столкновении» Евгения с «кумиром на бронзовом
коне». «Мы понимаем смущенною душою, — писал Белинский, — что не
произвол, а разумная воля олицетворены в этом медном всаднике.. .
И смиренным сердцем признаем мы торжество общего над частным, не
отказываясь от нашего сочувствия к страданию этого частного. . . При
взгляде на великана... мы. . . сознаемся, что этот бронзовый гигант не
мог уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и го­
сударства; что за него историческая необходимость...» (XII, 188).
И в самом деле, признавая огромное значение исторического дела Петра,
Пушкин сочувственно изобразил трагедию «безумца бедного» Евгения.
«Медный всадник» своим содержанием полемически направлен про­
тив идей, развитых в трех стихотворениях Мицкевича: «Памятник Петра
Великого», где описывалась беседа Мицкевича с Пушкиным о самодержа­
вии Петра; послание «Русским друзьям», где Мицкевич упрекал «русских
друзей», в частности Пушкина, за их «примирение» с правительством
Николая I, и «Олешкевич», где давалась картина наводнения 1824 года
и содержалась критика царствования Александра I. Мицкевичем были
затронуты темы наводнения, фальконетовского памятника, а вместе с тем
и общий вопрос о значении петровского самодержавия. В глазах Мицке­
вича Петр был только «царь-кнутодержец в римской тоге». Скала памят­
ника сравнивалась в стихотворении Мицкевича с водопадом. «Блеснет
солнце свободы, — говорилось дальше, — и западный ветер согреет эту
страну: что же станется тогда с водопадом тирании?».1 Но Пушкин
в «Медном всаднике» дал оценку Петру с точки зрения русского патриота,
верного декабристским традициям. В символическом образе «Медного
всадника» он показал и жестокое начало в Петре и его прогрессивную
творческую силу, воплотившуюся в основанном им Петербурге. Однако
пушкинская поэма далеко выходила и за пределы вопроса о самодержавии
Петра и о русском самодержавии вообще. Здесь впервые поставлены были
более общие вопросы, разрешением которых занималась позднейшая лите­
ратура: о трагическом противоречии между «общим» и «частным»,
о жертвах, каких требует поступательное движение истории, о правах «ма­
леньких людей».
Пушкин предвидел негодование, которое возбудит появление мелкого
чиновника в роли героя поэмы. В вариантах рукописи «Медного всадника»
имеются строки (V, 445):
Допросом музу беспокоя,
Мне скажут, может быть, опять,
Зачем ничтожного героя
Взялся я снова воспевать...

Эта же тема была еще более заострена и развернута в неоконченной
поэме «Езерский», которую Пушкин начал в конце 1832 года и мотивы
которой использовал в «Медном всаднике»:
Допросом музу беспокоя,
С усмешкой скажет критик мой:
«Куда завидного героя
Избрали вы! Кто ваш герой?»
— А что? Коллежский регистратор.
Какой вы строгий литератор!
Его пою — зачем же нет?

1 Суждение это приписано Пушкину, но, конечно, это только условный
ский прием.

поэтиче­


ПУШКИН

279

Он мой приятель и сосед.
Державин двух своих соседов
И смерть Мещерского воспел...

Заметят мне, что есть же разность
Между Державиным и мной,
Что красота и безобразность
Разделены чертой одной,
Что князь Мещерский был сенатор,
А не коллежский регистратор...

«Коллежский регистратор», который должен был быть героем поэмы,
являлся здесь потомком знатного боярского рода Езерских. Протест его
против Петра в таком случае имел бы слишком ограниченный смысл: это
был бы протест униженного представителя старого боярства против
реформ, лишивших боярство прежних привилегий. Пушкин бросил перво­
начальный план и, перейдя к «Медному всаднику», сохранил в тексте
поэмы только намек на происхождение своего героя из знатного старин­
ного рода:
Прозванья нам его не нужно.
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало,
И под пером Карамзина
В родных преданьях прозвучало...

Строфы «Езерского», заключавшие в себе историю рода Езерских,
Пушкин переработал в «Родословную моего героя» и напечатал отдельно
в «Современнике» в 1836 году. Самый же «Медный всадник» не был
напечатан по цензурным причинам. Пушкин записал в дневнике 14 де­
кабря 1833 года: «Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями го­
сударя. Слово кумир не пропущено высочайшею ценсурою; стихи
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова —

вымараны. На многих местах поставлен (?), — все это делает мне боль­
шую разницу» (XII, 317).
«Медный всадник» был напечатан только после смерти Пушкина
в 1837 году, с вынужденными поправками Жуковского.
Пушкинские взгляды на Петра, художественно преломившиеся
в «Медном всаднике», отразились и в его исторических изучениях Петра
и петровской эпохи. Как уже упоминалось выше, Петр Великий в глазах
Пушкина был одновременно Робеспьером и Наполеоном, «воплощением
революции». Этот взгляд на Петра должен был явиться основой задуман­
ного им исторического труда. Он набросал программу введения, которое
должно было дать картину состояния России к моменту воцарения Петра.
Пушкин составил обширнейший конспект десяти томов «Деяний Петра
Великого» И. И. Голикова, внеся в него дополнения из некоторых других
источников (Штелин, Туманский, Шафиров, Лемонте).
Конспектируя Голикова, Пушкин вставлял многочисленные собствен­
ные замечания и проводил собственную тенденцию в подборе и истолко­
вании фактов.1 Прежде всего он нарушал официальную парадность образа
1 Подготовительные тексты Пушкина по «Истории Петра» до недавнего времени
были известны читателям в извлечениях. Впервые опубликованы полностью только
в 1938 году: Пушкин, X. Они дают возможность всесторонне раскрыть замысел Пуш­
кина.


280

ПУШКИН

Петра, выделяя в нем житейские, прозаические черты: «Петр с. .. немно^гими потешными убежал в Троицкий монастырь. Гордон говорит: бе»
штанов»; «Лефорта оставил он в Амстердаме и, расставаясь с ним, пла­
кал (вероятно, будучи пьян)», и пр. Вместе с тем он подчеркивает
простоту Петра, его отвращение к раболепию. Он выписывает из Голикова:
«Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед
ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые
улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его
не слушался, то Петр Великий запретил уже сие под жестоким наказа­
нием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи» (Пуш­
кин, X, 21, 39, 69).
В данном эпизоде Пушкина заинтересовало, очевидно, противоречивое
сочетание деспотических привычек и своеобразной борьбы с результатами
деспотизма: Петр в принудительном порядке заставляет подданных не
унижать свое человеческое достоинство. В том же духе и другие выписки,
в которых рассказываются, например, следующие эпизоды. Петр был недо­
волен, получив от Апраксина «слишком учтивое письмо», и ответил, что
он сомневается, к нему ли оно писано: «ибо оно с зельными чинами,
чего-де я не люблю». Он запретил ему слово «величество». Когда в Пе­
тербург прибыл первый корабль, «обрадованный Петр велел отвести
шкиперу и матросам постой в доме Меншикова; они обедали за его сто­
лом, и Петр сидел с ними... Петр всегда посещал корабельщиков на их
судах. Они угощали его водкой, сыром и сухарями. Он обходился
с ними дружески. Они являлись при его дворе, угощаемы были за его
столом» и пр. (X, 70). Все эти подробности служили не только для
научно-исторических, но и для художественных целей, — они должны
были придать образу Петра реалистическую живость.
Сочинение Голикова носило официально-панегирический характер.
Пушкин в своем конспекте стремился к объективному, всестороннему осве­
щению эпохи. Суммируя факты, рисующие колоссальную преобразователь­
ную энергию Петра, широту его планов и самоотверженную преданность
интересам государства, он не упускал в то же время случая указать на то,
какой ценой досталось все это народу и к каким «варварским» средствам
прибегал Петр. Он говорит о «новых разорительных податях», о «жесто­
кости и невежестве судей», о мерах Петра, «разорительных для торговли»,
и т. д. Некоторые указы Петра характеризуются им как «варварские»,
«тиранские», «жестокие»: «и... запрещает бедным просить милостыню.—
(См. о том указ жестокий, как обыкновенно)»; «.. . дворяне не явились
на смотр. Он 11 января издал указ, превосходящий варварством все
прежние»; «Указ: предоставляется на волю помещиков строить новые
усадьбы для солдат или разместить их по избам. Но и тут закорючки
своевольства и варварства» и пр.
Свой взгляд на Петра Пушкин формулировал таким образом:
«Достойна удивления: разность между государственными учреждениями
Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума
обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко
жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для веч­
ности или, по крайней мере, для будущего, — вторые вырвались у нетер­
пеливого, самовластного помещика». Пушкин предвидел невозможность
открытого изложения подобной точки зрения. Это видно из замечания,
которым он сопроводил свою формулировку: «Это внести в Историю
Петра, обдумав» (X, 256).


Крылов, Пушкин, Жуковский, Гнедич.

Картина работы Г. Г. Чернецова (1832 г.).


ПУШКИН

28Г

План Пушкина был обширен. Он предполагал дать не только харак­
теристику Петра, но и картину всей России той эпохи, очертив достаточна
полно при этом и положение народа. Это обнаруживается в наброске
введения, где мы находим следующие пункты, касающиеся положения;
народа в допетровское время: «Народ taillable à merci et miséricorde.1
Правосудие отдаленное, в руках дьяков. Подати многосложные и неопре­
деленные. . . Пошлины и таможни внутренние: а) притеснения, Ь) воров­
ство. . . Законы, более обычаи, нежели законы — неопределены, судьи
безграмотные. Дьяки плуты.. . Нравы дикие, свирепые. . .» (X, 290—
291). Эти пункты свидетельствуют также, что труд Пушкина должен
был явиться не только историей государственной деятельности Петра, но
и характеристикой положения народа в этот период.

13
Для Пушкина в 30-е годы было ясно, что без решения вопроса о на­
роде не может быть осуществлено политическое переустройство государ­
ства. Еще в 1822 году он писал: «политическая наша свобода неразлучна
с освобождением крестиян» (XI, 15). В 30-е годы эта проблема возникла
перед Пушкиным с особенной остротой в связи с ростом крестьянских
волнений (холерные бунты 1830 года, восстания в военных поселениях
Новгородской губернии и т. д.). Не будучи, в силу классовых особен­
ностей своего мировоззрения, сторонником крестьянской революционности,
Пушкин, как мыслитель и художник, стремился раскрыть корни
крестьянских движений и их характерные особенности. Сама постановка
этой темы Пушкиным, который, хотя и не принимая методов крестьянской
расправы с помещиками, сочувствовал угнетенному народу, — приобрела,
в условиях николаевского режима, выдающееся общественное значение.
Проблема крестьянских восстаний является содержанием «Истории Пуга­
чева», она отражена в «Капитанской дочке». Но первым произведением,
где эта проблема была затронута, явился «Дубровский».
В этом романе тема борьбы крестьян с помещиками имеет хотя и
подчиненное, но принципиальное значение (роман начат в октябре
1832 года, работа над ним была прервана в феврале 1833 года; остался
незаконченным). В смысле выбора эпохи роман не может быть назван
историческим: время действия его современно Пушкину, в центре его не
находятся ни определенные исторические события, ни конкретные истори­
ческие лица. В центре его внимания — русский поместно-дворянский быт.
Именно в «Дубровском» Пушкин художественно воплотил свои воззрения'
на два исторически сложившихся слоя русского дворянства: старое,
дошедшее до полного обнищания («голый дворянин» — старик Дубров­
ский), и новое, возникшее из «ваксивших царские сапоги», из выдвинув­
шихся по родственным связям с участниками дворцового переворота'
1762 года («пошедший в гору» Троекуров). «Исторический» фон ро­
мана — изображение расслоения дворянства. Распря стариков внутри*
своего «сословия» определяет и позицию молодого героя Владимира
Дубровского.
Центральный образ романа — генерал-аншеф Троекуров — являетсяодной из наиболее законченных фигур помещиков-крепостников русской
литературы. Пушкин сатирически клеймит в Троекурове черты представи­
теля новой знати, рисуя его издевательства над учителями и крепостными,,
живущими хуже собак его псарни.
1 Облагаемый оброком по прихоти и произволу (франц.).


-282

ПУШКИН

Старый Дубровский непрактичен и неосмотрителен, но прям и неза­
висим («я не шут, а старинный дворянин»). Мстителем за понесенные им
обиды выступает его сын. Располагая рядом подлинных документальных
сведений о помещичьей тяжбе и о мести захудалого дворянина своему
•обидчику, Пушкин использовал юридический документ для своего романа
в сатирических целях, «полагая, что всякому приятно будет увидать один
из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение
коим имеем неоспоримое право» (VIII, 1, 167).
В первых планах романа дворовые люди сами убивали члена суда —
заседателя — из чувства мести за своего барина, и только после начавше­
гося следствия Владимир заступался за них. Затем ночной пожар должен
был происходить «от людей без участия Дубровского». Таки^м образом,
Пушкин колебался в распределении активных ролей. Наконец, он выде­
лил из толпы «людей», как мстителя, кузнеца Архипа, «убивающего суд».
Этим существенно изменилась самая природа образа молодого Дубров­
ского. Его социальный протест оказался мотивированным в романе более
правдоподобно для дворянина — родовой местью. Так тончайшим образом
•отделял Пушкин в «разбойничьем» союзе Дубровского и его крестьян
стимулы бунта дворянина от стимулов бунта крепостных.
Косвенными обидчиками Дубровских, так же как и крепостных,
является «чернильное племя», подьячие, низкопоклонство, грубость, про­
дажность, крючкотворство которых обличаются Пушкиным в ряде образов,
сближающихся с образами «Истории села Горюхина». Они созданы не
только в литературных традициях русской обличительной литературы: за
ними подлинные взаимоотношения Пушкина с губернскими «приказными»
и «стряпчими». Их воплощение — фигура Шабашкина, «стращающего и
подкупающего судей», толкующего «вкривь и впрямь всевозможные указы».
Сатирически изображена и среда помещиков как захолустных (Глобова, Спицын), так и оторвавшихся от родной почвы (англоман князь
Верейский).
Остановившись в «Истории села Горюхина» на изображении бунта
крепостных «прадеда — тирана», Пушкин в «Дубровском» вновь изобразил
бунт кистеневских крепостных, за которым чувствуются реальные события
в бунтарской деревне деда Пушкина — Кистеневке.
Иным художественным методом, чем в «Истории села Горюхина», Пуш­
кин продолжал все то же яркое изображение мира крепостных крестьян.
В междоусобной распре своих господ крепостные отчетливо делятся на два
враждебных лагеря, забывая о подлинно общих, единых своих интересах
против всего угнетающего их барства. Но за крепостным миропониманием
темной массы Пушкин выдвигает фигуры отдельных крепостных, в которых
чувствуется свой голос. Такова фигура героя из народа — кузнеца Архипа,
с его неизменно упорной формулой «как не так», обращенной не только
против исправника, но и выражающей несогласие с попытками своего ба­
рина ограничить ярость крестьян. Архип — один из эпизодических, но
своеобразно значительных реалистических образов Пушкина, Сжигая вра­
гов — людей, он, с опасностью для собственной жизни, спасает из огня
«божью тварь» — кошку. Рядом с ним Пушкин любовно зарисовывает и
фигуры других крепостных — няню Дубровского и маленького крепостного
спартанца Митю.
Вместе с тем в образах крестьян у Пушкина нет и тени фальшивой
идеализации. Пушкин далек от изображения Архипа в качестве вождя
бунта. В положение организатора бунта попадает Владимир Дубровский.
■Пушкин дает Владимира на фоне, овеянном «разбойничьей» романтикой


ПУШКИН

283

Поволжья. Но и Владимир, чуждый кровным нуждам и интересам кре­
постных, не может быть истинным вождем. Именно он сплошь и рядом
парализует бунтарские начинания крепостных и в конце концов покидает
своих недавних товарищей и союзников.
Еще во время работы над «Дубровским» у Пушкина возникли два
параллельных замысла — «История Пугачева» и «Капитанская дочка».
Характерная для Пушкина связь работы художника и историка сказа­
лась здесь особенно ярко. Роман и «история» взаимно дополняют и пояс­
няют друг друга. Начав в феврале—начале марта 1833 года знакомиться
с архивными материалами о пугачевском движении, Пушкин уже 22 мая
закончил первую черновую редакцию «Истории» и пришел к необходимости
проверить исторические документы поездкою на места исторических собы­
тий. Между 2 и 23 сентября он объезжает Поволжье, Оренбург и Уральск,
изучает данные местных архивов и с особенной страстностью собирает уст­
ные отголоски эпохи восстания. Он опрашивает стариков-пугачевцев, запи­
сывает фольклорные предания, поговорки, песни, опрашивает смотрителей,
нищих, бывалых людей, жадно пытаясь найти и сохранить живые следы
интересующей его эпохи. Это был новый метод проверки исторических до­
кументов, внесенный поэтом в русскую историческую науку.
Собранные материалы были обработаны Пушкиным в Болдине, где уже
2 ноября он заканчивал и предисловие к своему историческому труду.
В январе—феврале 1834 года «История Пугачева» была процензурована
Николаем I и допущена к печати. Вероятно, ходатаем за «Историю» перед
царем был В. А. Жуковский. Николай I собственноручно изменил пушкин­
ское заглавие «История Пугачева» на «Историю Пугачевского бунта». От­
метки царя на рукописи направлены главным образом на те пушкинские
формулировки, которые казались опасными для репутации церкви, армии
и царской фамилии (упоминание о бежавших солдатах, о «роте, потерявшей
свои пушки», и т. п.). Не входя в сущность содержания всей «Истории» и
не поняв ее, император больше заботился о (внешних моментах, шокировав­
ших его (например, Пушкин не назвал Александра «императором», сказал
о полковниках «стояли» вместо «находились» и т. п.). С другой стороны,
подозрительным показалось то, что Пушкин назвал Пугачева в одном месте
«бедным колодником», в другом «славным мятежником». По поводу поэти­
ческого предания о казачке Разиной, ищущей среди трупов сына, царь за­
метил: «. .. лучше выпустить, ибо связи нет с делом». Неприличным пока­
залось и описание свидания академика Рычкова с пленным Пугачевым,
приветливо пригласившим его обедать. Николай I почувствовал здесь про­
явление симпатии Пушкина к Пугачеву, и это место пришлось убрать. Во
время печатания книги из предисловия было также изъято упоминание
имени Вольтера.
Выступив в печати как историк, Пушкин уже самым выбором в герои
Пугачева бросил вызов дворянскому обществу и дворянской историографии.
Он прекрасно учитывал это и вынужден был собственные концепции маски­
ровать и самую полемику свою с традиционными взглядами давать в за­
вуалированном виде. Однако истинные точки зрения самого Пушкина
вскрываются ныне с абсолютной несомненностью, свидетельствуя об общей
прогрессивности пушкинской «Истории», ее полемичности, ее попытке на­
мекнуть на подлинную сущность облика Пугачева.
Основное изложение (часть первая) сопровождено обширными приме­
чаниями, которые богато документированы.
Примечания представляют либо мотивировку, либо цитацию ценных
материалов, не нашедших себе места в тексте самого повествования (напри-


284

ПУШКИН

мер: письма Державина, Екатерины,,
выдержки из записок И. И. Дми­
триева и т. п.).
очень волно­
П У Г А Ч Е В С К А Г €) вало Пушкина-историка
то обстоятельство, что он не
имел возможности ознакомиться во
время работы над «Историей Пуга­
Б У Н Г А.
чева» с нераспечатанным подлинным
судебным делом Пугачева. В наброске
предисловия он писал: «. . . со време­
нем оно будет распечатано рукою
историка и объяснит многое» (IX,
1, 399). Познакомиться с ним он мог
лишь по выходе «Истории» в свет.
«I Л С Т Ь П Е Р В Л Я
Книга появилась в конце декабря
1834 года. Пушкин сопроводил ее
гравюрным портретом Пугачева, кар­
той губерний, охваченных пугачев­
ским движением, рядом факсимиле
(в том числе с подписью Пугачева)
и воспроизведением печати Пугачева.
В январе 1835 года появился
разбор «Истории», анонимно напеча­
С А И К ТВ УТЕРЬ У Р Г Ь
танный В. Б. Броневским. Пушкин
в особой статье «Об „Истории Пуга­
18 3 4 г
чевского бунта“» ответил на пошлые
упреки реакционного историка. Эта
статья Пушкина — один из лучших,
«История пугачевского бунта». Титуль­
образцов умной, благородной, язви­
ный лист первого издания (1834 г.).
тельной и документированной пуш­
кинской полемики. Признавая указан­
ные мелкие недостатки и, в свою очередь, исправляя ошибки рецензента,
Пушкин подчеркнул, что до «Истории Пугачева» «вся эта история была
худо известна».
Дворянская публика ждала от Пушкина «труда» в другом роде. Поэт
записал в феврале 1835 года: «В публике очень бранят моего Пугачева,
а что хуже — не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей
книге как о возмутительном сочинении» (XII, 337).
Работы своей над Пугачевым Пушкин не оставлял и позже. Весьма
существенны для понимания «Истории Пугачева» дополнительные «Заме­
чания о бунте», представленные Пушкиным 26 января 1835 года Николаю I
и кончающиеся разделом «Общие замечания». Пушкин привел здесь ряд
материалов и соображений, которые по цензурным условиям не могли быть
включены в печатный текст «Истории».
В «Истории Пугачева» Пушкин впервые в русской историографии
поставил вопрос о причинах крестьянского восстания, впервые переосмыслил
самое понятие «пугачевщины» и традиционное представление о Пугачеве,
показав, вопреки традиционно-дворянской трактовке его как «злодея» и
«изверга», реальные черты изученного им исторического образа.
«История Пугачева» насквозь полемична (хотя полемика и дана
в скрытой форме). Правительственный лагерь дан здесь в иронических,,
а иногда и сатирических тонах; наоборот, Пугачев дан как образ, привле­
кающий симпатии.

И С Т О Р I я


ПУШКИН

285

Характерно, что работа
Пушкина над предисловием, са­
мой «Историей» и «Замеча­
ниями» к ней была пронизана
полемикой с официозными пред­
шественниками по теме и кри­
тиками (П. И. Сумароковым,
А. И. Бибиковым, А. И. Лев­
шиным, П. И. Рычковым, П. Лю­
барским, В. Б. Броневским).
«Незнание наших истори­
ков удивительно. . . Что слово,
то несправедливость», — писал
Пушкин в черновике предисло­
вия (IX, 1, 398). Невежествен­
но-реакционную трактовку Пуга­
чева и «пугачевщины», как ха­
рактерную для историографии
того времени, Пушкин пытался
разоблачить на страницах своего
труда. Беря к нему защитным
эпиграфом слово архимандрита
Любарского о «случайности»
успехов Пугачева, он возражает
^му по существу в самой «Исто­
рии».
Пушкин
вскрывает
Е. И. Пугачев.
ярко демократический характер Портрет, приложенный Пушкиным к «Истории
уральского казачества, подчеркиПугачевского бунта».
вая
«совершенное
равенство
прав» в его организации (в черновике его представители названы времен­
ными исполнителями «народной воли»). Пушкин анализирует причины
«бунта» и склонен объяснить его поведением правительства. Он показы­
вает, что в состав пугачевцев входил не только «черный народ», но и
представители других классов. В «Замечаниях о бунте» раздел «Общие
замечания» начинается с изложения этой мысли: «Весь черный народ был
за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало. .. Одно дворянство
было открытым образом на стороне правительства» (IX, 1, 375). Из
этого ясно, что Пушкин четко осознал непримиримый антагонизм интере­
сов дворян и крестьянства. В этих же «Замечаниях» отмечено, что воззва­
ния Пугачева есть «удивительный образец народного красноречия» (IX,
1, 371). Пушкин констатирует угнетенное положение «малых народностей»
и закономерность их участия в восстании. Не скрывая отдельных темных,
с его точки зрения, сторон «пугачевщины», Пушкин тем не менее не фикси­
ровал на них внимания читателя. По поводу казни пугачевца Падурсва,
бывшего депутата екатерининской комиссии, он подчеркнул: «казнь сего
злодея противузаконна» (IX, 1, 375).
Наконец, в ряде разбросанных по «Истории Пугачева» черт и в при­
мыкающих к ней «Замечаниях» Пушкин заклеймил трусливое и бездарное
поведение правительственных генералов (Кара, Голицына) и ряда дворянусмирителей.
В то же время сам Пугачев был дан Пушкиным, в резком противо­
речии с реакционной историографией, как исторический герой, достойный
-собственной истории, как вождь, избегающий напрасного кровопролития,


286

ПУШКИН

лично отважный и умный, умеющий миловать, обладающий рядом привле*
нательных личных черт, олицетворяющий многие характернейшие черты
народа.
Совокупность всех этих новых пушкинских точек зрения, подкреплен*
ных научным анализом, обусловила огромное значение его «Истории Пуга­
чева» в прогрессивном ходе развития русской исторической науки. Его труд,
долгое время замалчивавшийся буржуазной наукой, в сущности говоря,
одиноко возвышается над ней как явление, далеко опередившее свое
время.
Переоценка Пушкина-историка была сделана только советской наукой,
вернувшей «Истории Пугачева» данное ей Пушкиным заглавие, собравшей
ценнейшие неизвестные черновые материалы Пушкина и впервые вскрыв­
шей истинный смысл и подлинное значение пушкинского исторического
замысла.
Большая простота и художественная выразительность пушкинского
исторического стиля, так же как и содержание, выделяют «Историю Пуга­
чева» из всех произведений русской исторической мысли. По меткому слову
Белинского, она «пером Тацита» писана «на меди и мраморе» (VI, 282).
Та же тема пугачевского восстания разработана в «Капитанской
дочке» на Широком фоне русской жизни XVIII века в ее важнейших явле­
ниях.
Жизнь и интересы помещиков, быт и характер крепостных, типы и
судьбы дворянских «недорослей», зарисовки жизни военных и суда, быт
захолустных крепостей, скрывающих «старинных людей», порой смешных
в повседневной жизни, но умеющих в минуты необходимости становиться
героями, батальные сцены, картины пытки, положение забитых народно­
стей, очерки придворного круга Екатерины и, наконец, в центре всего
впервые ставшая предметом художественного изображения «пугачев­
щина», — таков громадный круг тем и предметов, охваченный Пушкиным
в сравнительно небольшом романе.
«Капитанская дочка» (написана в 1833—1836 годах) — завершение
идейно-художественных исканий Пушкина в области русского реалистиче­
ского историко-социального романа. На фоне «смутной» эпохи «истребле­
ния дворянского рода» и «стихии мятежа» Пушкин задумал слить научно
проверенные исторические данные о «пугачевщине» и классовой роли дво­
рянства XVIII века с романическим происшествием — историей моло­
дого дворянина Гринева и его любви к девушке, Маше Мироновой.
В поисках действительно народного героя подойдя к образу Пугачева
и к его эпохе, Пушкин пошел вразрез с мнением Бенкендорфа и царя,
высказанным ему еще в 1827 году о «неприличии» выбора в герои Разина
или Пугачева, так как «церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева».
Собирая исторические русские материалы для своего романа, обследуя
печатные источники, записанные и устные предания, опрашивая еще жи­
вых свидетелей эпохи, Пушкин столкнулся с рядом преданий, в измененном
виде легших в основу его повествования.
«Роман мой основан, — писал сам Пушкин цензору, — на предании^
некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему
долгу и перешедших в шайки пугачевские, был помилован императрицей
по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги» (XVI, 177). Пуш­
кин имел в виду эпизод со Шванвичем, который в свое время в ссоре с бу­
дущим фаворитом Екатерины Алексеем Орловым разрубил ему щеку, но<
все же сумел воспользоваться затем его покровительством. Сын этого Шван*
вича и был выбран Пушкиным в герои романа. В особых заметках о нем^


ПУШКИН

2877

<История Пугачевского бунта» с дарственной надписью Пушкина
А. И. Куницыну.

сохранившихся в бумагах Пушкина, отмечено, что молодой Шванвич слу­
жил Пугачеву «со всеусердием». Г. А. Орлов выпросил у государыни
смягчение приговора.
Выбор в герои романа молодого Шванвича не случаен. Пушкина инте­
ресовал момент перехода дворянина к Пугачеву. Здесь приоткрывалась
возможность изображения и психологии подобного героя и самого Пугачева
с его сподвижниками.
Приступив к изучению материалов для «Истории Пугачева», Пушкин,
кроме устных преданий, нашел ряд более подробных сведений об истори­
ческом Шванвиче (или Швановиче), перешедшем в ряды Пугачева. Как
записал Пушкин, «немецкие указы Пугачева писаны были рукою Шван­
вича» (IX, 2, 498).
В ряду многих перешедших к Пугачеву дворян Шванвич интересовал.
Пушкина как образ дворянина-аристократа («Шванвич один был из хоро­
ших дворян»). Не имея, однако, возможности прямо сделать героем романа
дворянина-пугачевца, Пушкин начал отходить от исторических материалов
этого рода: заменил Шванвича действительно существовавшим Башари­
ным, случайно помилованным Пугачевым (см. в главе четвертой «Истории
Пугачева»). Башарин (в планах романа) во время метели спасал искале­
ченного пугачевца-башкира. Тот, в свою очередь, позднее ответил услугой
за услугу, головою поручившись за пленного Башарина перед Пугачевым.
Только позже на месте башкира Пушкин решился поставить самого Пуга­
чева, лично платящего герою услугой за услугу (спасение жизни за заячии
тулупчик). Далее Башарин был заменен Валуевым и еще позже как бы
раздвоился на Гринева 1 и Швабрина. Смысл этого «раздвоения» заклю1 Фамилия подпоручика, первоначально обвиненного «в сообщении со

злодеями»^


288

ПУШКИН

чался в том, что благодаря ему Пушкин стушевал опасный, с точки зрения
цензуры, переход дворянина «во стан Пугачева». Гринев давался как образ
«невольного» изменника, только вследствие ряда романических «случайно­
стей» попадающего к Пугачеву в качестве «гостя».
В первоначальной редакции одиннадцатой главы Гринев, отчаявшись
в помощи Маше Мироновой со стороны правительственного лагеря, ехал
за заступничеством в гости к Пугачеву. Лишь потом, приспосабливая главу
к цензурным возможностям, Пушкин сделал из Гринева не «гостя», ищу­
щего в лагере Пугачева справедливости и «управы», а «пленника». Швабрин же давался как образ сознательного изменника-«злодея», без которого
не мог быть показан и Гринев. Из-за этого Пушкину пришлось, с одной
стороны, лишить своего Гринева какой бы то ни было идеологической соли­
дарности с Пугачевым, ограничив их отношения взаимными «симпатиями».
С другой стороны, изображение Швабрина поневоле было обречено на
некоторый схематизм и неясность.
Момент «заступления» Орлова за Шванвича заменился в планах за­
ступничеством отца героя, а затем, в самом романе, — предстательством за
Гринева перед Екатериной вымышленной «девицы Мироновой».
Первоначально Пушкин в особом предисловии хотел дать весь роман
как «искреннюю исповедь» Гринева своему внуку о «заблуждениях» моло­
дости.
В тоне семейной хроники XVIII века, якобы только издаваемой
Пушкиным, и были осуществлены первые главы романа. Однако в сле­
дующих главах роман переходит в широкую историко-социальную эпиче­
скую картину.
Давая картину безвестной «фортеции», Пушкин с особым вниманием
остановился на ее скромных обитателях, простых русских людях — Мироно­
вых. Реалистически рисуя по историческим материалам их простой быт, он
вместе с тем впервые показал, что эти «маленькие люди» способны на уди­
вительный героизм и стойкость в моменты реальной опасности: способны
без всякой аффектации пожертвовать своей жизнью в соответствии с пред­
ставлениями о долге.
Изображение этого героизма простых людей, подмеченного Пушкиным
в живой жизни и впервые с такой яркостью введенного в роман, впослед­
ствии было продолжено Л. Толстым в его портретах русских незаметных
героев («Война и мир»).
Традиционный персонаж верного слуги в образе Савельича наделен
весьма живыми и положительными чертами. Однако в романе чув­
ствуется некоторое любование этим крепостным слугой, который оказы­
вается враждебно настроенным к Пугачеву и рабски преданным своему
хозяину.
Особо трудной в условиях николаевской цензуры была для Пушкина
проблема изображения исторических персонажей его исторического ро­
мана — Пугачева и пугачевцев, Екатерины. Отношение поэта к Екатерине
нам хорошо известно по его бичующим характеристикам 1822 года и позд­
нейшим (Дневник). Понятно, что в романе она могла быть показана лишь
как великодушная государыня.
Еще сложнее обстояло дело с введением в роман пугачевцев и, осо­
бенно, самого Пугачева. Говоря об «ужасных», с точки зрения Пушкина,
сторонах пугачевского движения, отрицательными чертами рисуя образ
сподвижника Пугачева — Белобородова, Пушкин тем не менее резко по­
рвал в «Капитанской дочке» с официозной традицией изображения самого
Пугачева в виде злодея.


ПУШКИН

289

В своем романе Пушкин дал черты реального Пугачева такими, какими
юн нашел их в изучении эпохи, в своих опросах оренбургских стариков,
еще лично знавших вождя крестьянского восстания.
В образе Пугачева, который неизменно именовался официозной исто­
риографией «злодеем», Пушкин с неслыханной для его времени смелостью
настойчиво выдвигает на первый план черты привлекательные и трогающие
(эпизод с заячьим тулупчиком, сострадание к Маше Мироновой, своеобраз­
ное благородство в отношении к Гриневу), подчеркивает природный ум,
героический характер Пугачева, способность к «дикому вдохновению». Пуш­
кин поэтизирует его народные черты, его образный язык, его сказку и
влагает ему в уста слова, звучащие вызовом дворянству: «Я не такой еще
кровопийца, как говорит обо мне ваша братья». В результате Гринева вле­
чет к Пугачеву «сильное сочувствие».
Невозможность высказать в романе до конца собственное истинное
отношение к русскому крестьянскому движению вообще, в частности к «пу­
гачевщине», видна и из того, что Пушкин даже вынужден был вовсе убрать
из печатного текста целую главу, посвященную крестьянскому восстанию
в поместье Гриневых и смерти бунтаря Ваньки на виселице вместе с чува­
шем и заводским крестьянином («Пропущенная глава»). Первоначально
глава эта завершалась концовкой со словами Гринева: «Не приведи бог
видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые за­
мышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего
народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка — полушка, да
и своя шейка — копейка» (VIII, 1, 383—384). Перенося из «Пропущенной
главы» в печатный текст тринадцатой главы романа первую фразу формулы
(о «русском бунте»), Пушкин выбросил ее конец (о «тех, которые замыш­
ляют»).
Само собой разумеется, что Пушкин (как известно из его других вы­
сказываний) никогда не ставил знака равенства между стихийностью кре­
стьянского бунта и организованным революционным движением. Несом­
ненно, однако, и то, что в приведенных выше словах о «русском бунте»
сказалась и субъективная классовая позиция Пушкина, те черты дворян­
ской идеологии, которые были свойственны его мировоззрению.
По значительности поставленных вопросов, по новизне и глубине их
художественного разрешения «Капитанская дочка» занимает в русской и
мировой литературе совершенно исключительное место. В «Капитанской
дочке» Пушкин дал образец национального исторического романа со строй­
ной композицией, живым повествованием и богатством образов, окра­
шенных то трагическими размышлениями, то мягким юмором. Он завер­
шил в нем, наперекор цензурным условиям, свои прежние попытки
изображения народа и крестьянского бунта и создал большое художествен ­
ное полотно.
Работая над образами народных героев, Пушкин обратился и к мате­
риалам из эпохи греческого восстания, создав «Кирджали» — своеобразный
новый жанр лапидарного по языку исторического очерка, овеянного нацио­
нально-романтической героикой.
«Кирджали» — характерная для Пушкина 30-х годов попытка изобра­
зить героя, образ которого бережно хранится в красочных народных пре­
даниях. «Булгар» Кирджали, полулегендарная фигура протестанта против
турецкого гнета, воссоздан на конкретно-историческом материале. На фоне
сатирических зарисовок «начальства» удалец Кирджали дан Пушкиным
в тонах нескрываемого сочувствия и симпатии, как бы предвосхищающих
истинное отношение Пушкина к образу Пугачева.
19

Ист. русской лит., VI


290

ПУШКИН

Наконец, с проблемой крестьянских восстаний связана неоконченная
историко-социальная драма Пушкина, условно именуемая «Сценами из
рыцарских времен». Здесь, хотя Пушкин обратился к отдаленной эпохе
(XIV век) и западноевропейскому материалу, воплощена все та же инте­
ресовавшая Пушкина тема столкновения феодалов с крестьянством. Пуш­
кин писал эту драму в августе 1835 года, в период, когда он еще работал
над «Капитанской дочкой». Здесь, как и в «Борисе Годунове», не было
так называемых «аллюзий», т. е. иносказательных применений к русской
действительности, но сама проблема была животрепещущей. Не случайно
при печатании этих «сцен» (впервые — посмертно, в 1837 году в V томе
«Современника») цензор отметил, что «вражда рыцарей и вассалов их мо­
жет быть принята в смысле более общем и применена к другим позднейшим
временам».
'
Содержанием «Сцен из рыцарских времен» является столкновение раз­
ных миров, разных мировоззрений, разных исторических формаций.
На историческом фоне показана трагедия выходца из мещанства, уни­
женного конюшего, стремящегося выбиться в люди. Образ Франца при­
влекателен — в нем дано сочетание бунтаря и поэта. Жизнь ставит Франца
во главе восставших против рыцарей. Романическая нить драмы отражает
на себе историческую ситуацию.
В нарочито сдержанной, суховатой манере Пушкин дает зарисовки
тупых рыцарей, намеренно не останавливаясь на индивидуализации обра­
зов. Они все одинаковы. Для каждого из них восставшие—«подлый
народ», «подлые твари», «собаки» (в черновиках: «зайцы», «черные люди»).
Вассалы и «косари» также даны как масса, для которой рыцари — искон­
ные враги, эксплоататоры, «кровопийцы», «разбойники», «гордецы пога­
ные».
В остальном персонажи — индивидуальные герои «Сцен» — даны
в той же новой у Пушкина манере. Они прежде всего социально очерчен­
ные фигуры. Психология их обобщена в сжатых, контрастных характери­
стиках «буржуа» и феодалов.
Между социальными группами стоят: протестант против социального
неравенства Франц, певец из народа, автор баллады о «безумце» —
рыцаре бедном, и монах Бертольд, предпочитающий золоту поиски истины,
мечтающий своими изобретениями осчастливить человечество.
Бертольд приходит на помощь поэту-бунтарю. Он изобретает порох.
Бертольд во время осады замка взрывает башню, в которой томится Франц.
Эмблемы неприступного, но ограниченного рыцарства — замки и латы —
уступают место новому союзнику восставших: «Рыцарь — воплощенная по­
средственность— убит пулей». И как символ новой эпохи, в хоторой суе­
верие и магия чернокнижников еще совмещаются с величайшей творческой
победой человеческого разума — изобретением книгопечатания, Пушкин на­
метил такой конец драмы: «Пьеса кончается размышлениями и появлением
Фауста на хвосте дьявола (изобретение книгопечатания — своего рода
артиллерии)» (VII, 384).
«Сцены из рыцарских времен», не напечатанные при жизни Пушкина,
мало привлекали внимание и позже. Лишь в советское время, на основе
высокой оценки «Сцен» Чернышевским, раскрывается глубокий идейный
смысл этого произведения.
Произведения Пушкина 30-х годов отчетливо показывают его непри­
миримую ненависть к самим основам феодально-крепостнического строя.
К этому же времени относятся его размышления над сущностью полити­
ческого строя (как говорил Пушкин, «новейшего просвещения») стран


ПУШКИН

291

Запада. Изучение материалов по истории Западной Европы (он внима­
тельно следил за иностранной прессой) укрепило в нем критическое отно­
шение к Америке и Англии. Пушкин был убежден в том, что феодализм
являлся отжившей и реакционной системой, но в то же время понимал*
что политический строй государств Европы и Америки вовсе не олицетво­
рял собой действительной свободы народа. В историко-публицистическом
наброске «Что такое дворянство ? » (1830-е годы) он отметил, что народ
порабощен как в монархическом, так и в республиканском государстве.
Резкой критике подверг Пушкин американский «демократизм» (статья
«Джон Теннер», 1836). Пушкин отметил, что внимательное изучение
«нравов и постановлений американских» возбудило снова вопросы, «кото­
рые полагали давно уже решенными». Подавление всего благородного*
бескорыстного, возвышающего человеческую душу — «неумолимым эгоиз­
мом и страстию к довольству», «рабство негров посреди образованности и
свободы», «родословные гонения в народе», — все эти черты американского
политического строя заставляли Пушкина признать, что действительной
свободы и действительного равенства там не существует.
Пушкин понимал, что и в буржуазных государствах антагонизм между
правительством и народом не исчезает: «В Англии правительство толькотогда и показывается народу, когда приходит оно стучаться под окнами*
собирая подать. Во Франции, когда вывозит оно свои пушки противу пло­
щадного мятежа» (XI, 240). Не прошло мимо внимания Пушкина и поло­
жение пролетариата на Западе.
«Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут
дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений!
какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная
бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид,
о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах
г-на Смидта или об иголках г-на Джексона. И заметьте, что все это есть
не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах
закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника, но
посмотрите, что делается там при изобретении новой машины, избавляю­
щей вдруг от каторжной работы пять тысяч или шесть народу и лишаю­
щей их последнего средства к пропитанию. . .» («Путешествие из Москвы
в Петербург»; XI, 257).
Гибель Пушкина оборвала кристаллизацию его политических взглядов.
Он не оставил определенного ответа на вопрос о путях прогресса России;
этот ответ тогда не мог быть дан в силу исторических условий. Но на
основании творчества Пушкина последних лет можно сделать вывод, что
путь капиталистического развития не казался ему выходом из противоре­
чий российской действительности. Пушкинский идеал свободы исключал
всякую систему угнетения, социального неравенства, господства меньшин­
ства над большинством.

14
Народность Пушкина выразилась в отражении им существеннейших
особенностей русской жизни, в постановке вопросов, имевших громадное
значение для развития национального самосознания, в воссоздании типи­
ческих особенностей русского национального характера и русского быта.
Вместе с тем борьба Пушкина за народность литературы сопровождалась
его пристальным изучением устного народного творчества, в котором
чаяния, думы, психология народа отразились с зеркальной точностью. Раз­
витие народности в пушкинском творчестве привело, в. частности, к созда19*


292

ПУШКИН

нию Пушкиным в 30-е годы его «Сказок» и ко все большему проникнове­
нию фольклорных тем и образов в его поэзию.
Интерес к устному народному творчеству был свойствен Пушкину
с самого начала его творческого пути. Как уже указывалось выше, этот
интерес отразился в «Руслане и Людмиле». К 1822 году относится начало
поэмы о Бове, замысел сказки об Иване и сером волке. H. Н. Раевский
посылает ему «несколько книжек русских сказок», которые необходимы
Пушкину в качестве источника. Сюжет будущей «Сказки о царе Салгане»,
к которому Пушкин вернулся в 30-х годах, также записан в первой поло­
вине 20-х годов.
'
В Михайловское Пушкин приехал уже с горячим интересом к фольк­
лору, который теперь приобретает в его глазах особое значение. Он смо­
трит на фольклор не только с точки зрения языка. Изучение фольклора, на­
ряду с изучением «обычаев» народа и его истории, является для него сред­
ством проникновения в народную жизнь и создания этим путем самобытной
русской литературы. Эти мысли занимали Пушкина еще на юге. Он выска­
зал их в наброске, приблизительно датируемом 1822—1824 годами («Но есть
у нас свой язык; смелее!—обычаи, история, песни, сказки»; XII, 192).
В Михайловском Пушкин, как уже упоминалось, собирал песни и
сказки. Сказками Арины Родионовны он восхищался как богатейшим
источником литературного творчества: «Что за прелесть эти сказки! — пи­
шет он брату (конец 1824 года)—каждая есть поэма!» (XIII, 121). Бал­
ладу «Жених», написанную в 1825 году, он потом причислял к жанру
«простонародных» сказок. Там же, в Михайловском, сделаны им со слов
Арины Родионовны записи ряда сказочных сюжетов. Из них три исполь­
зованы впоследствии в сказках о царе Салтане, о попе и о мертвой царевне.
В конце 20-х годов вопрос о «народности» стал боевым вопросом совре­
менности. В журналах с особой настойчивостью заговорили о русской
«национальной физиономии», о «самобытности» и о борьбе с подражатель­
ностью «иноземным писателям». На новом этапе «Руслан» не удовлетворял
Пушкина. Переиздавая в 1828 году свою поэму, он присоединил «Пролог»,
чтобы подчеркнуть именно ее «простонародные» элементы. В тОхМ же году
Пушкин принимается за первую свою «простонародную» сказку — «Сказку
о царе Салтане». Сказочные мотивы и сюжеты получали у Пушкина вполне
самостоятельный, оригинальный, специфически русский народно-крестьян­
ский характер. Ярким примером этого может служить образ царевны из
«Сказки о мертвой царевне», обрисованный совершенно в русском народно­
крестьянском духе. Поведение ее в гостях у богатырей соответствует во всех
деталях крестьянскому этикету, крестьянским понятиям о приличиях: она
«честь хозяям отдала, в пояс низко поклонилась»; когда ее угощают, «пи­
рожок лишь разломила да кусочек прикусила», и пр. Пушкинская царевна —
идеал доброй и умелой хозяйки, честной крестьянской девушки, которая
в будущем обещает стать верной женой и заботливой матерью.
При всем том пушкинские сказки носят яркий отпечаток авторских
воззрений и настроений. В них есть и авторская ирония, и острые полити­
ческие намеки, и сатира. Личность автора проявляется и в общем тоне
повествования и в иронических афоризмах, обработанных в стиле народных
пословиц и поговорок. Афоризмы эти либо (высказываются в форме автор­
ской речи, либо вкладываются в уста персонажей («Но жена не рукавица —
с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь»,1 «Но с царями
плохо вздорить» и т. п.).
1 Ср. «Жена не лапоть — с ноги не скинешь» и т. п.


ПУШКИН

29$

Большинство пушкинских сказок носит ясно выраженный оппозицион­
ный характер. «Сказка о попе и работнике его Балде», очень близкая
к записи, сделанной со слов Арины Родионовны, примыкает к прежним
антицерковным произведениям Пушкина. При обработке сказки Пушкин
отбросил лишние эпизоды, но полностью сохранил сатирический смысл,
свойственный народным сказкам о попах. В образе Балды подчеркнуты и
усилены черты сметливого и ловкого работника-крестьянина, обычно’
противопоставляемого в народных сказках жадному, но трусливому и глу­
пому попу. В своем подлинном виде сказка, конечно, не могла быть напеча­
тана. Впервые она была опубликована в 1840 году с поправками Жуков­
ского (вместо «поп толоконный лоб» — «купец Остолоп»).
В «Сказке о рыбаке и рыбке» на первый план выступает несправедли ­
вое обращение со стариком, грубое издевательство над ним. Весь этот
мотив придает сюжету чисто народную сатирическую направленность.
Изображая старуху в роли дворянки, а потом царицы, Пушкин дает резкую
сатирическую картину отношения высших классов к крестьянству. Таким
образом, пушкинская сказка приобретает характер политической сатиры.
В черновике этот социальный момент выступает еще определеннее. Слова
старухи («Как ты смеешь, мужик, спорить со мною, Со мною, дворянкой
столбовою?») носят здесь более резкий характер (III, 2, 1085):
Я тебе госпожа, я дворянка,
А ты мой оброчный крестьянин.

В феврале 1834 года, как рассказывает А. Н. Вульф в своем дневнике,
Пушкин по поводу недавнего назначения его камер-юнкером заявлял, что
«возвращается к оппозиции», и выражал негодование, что царь «одел его
в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и не­
сколько новых русских сказок».1 Очевидно, Пушкин придавал оппозицион­
ный смысл сказкам вообще и, в частности, имел в виду именно «Сказку
о рыбаке и рыбке», которую недавно перед тем кончил.
Резко выраженный сатирический характер имеет «Сказка о золотом
петушке», написанная под впечатлением конфликта с царем в июне
1834 года. В сказке есть прямой намек на этот конфликт. Описание спора
звездочета с Дадоном сопровождается авторским ироническим афоризмом:
«Но с царями плохо вздорить». Сонное царство Дадона представляет собой
довольно злую сатиру на властителей, привыкших царствовать «лежа на
боку», и на режим, основанный на косности и застое. И по своему сатири­
ческому содержанию и по заключающимся в ней «намекам» «Сказка о зо­
лотом петушке» является наиболее острой.
Перед отдачей сказки в печать Пушкин сам сделал вынужденные цен­
зурные поправки. Вместо стиха «Помолясь Илье пророку» он поставил
стих «Сам не зная, быть ли проку»; вместо стиха «Но с царями плохо
вздорить» — стих «Но с иным накладно вздорить». Однако цензор и этим
не удовлетворился. Он вычеркнул повсюду стих «Царствуй, лежа на боку»
и последние два стиха — «Сказка ложь, да в ней намек; Добрым молодцам
урок», слишком прозрачно указывавшие на сатирический замысел сказки.
Пушкин записал по этому поводу в дневнике: «Времена Красовского
возвратились. Никитенко глупее Бирукова» (февраль 1835 года; XII,
337). На месте исключенных стихов он демонстративно поставил в печати
точки.
1 А. Н. Вульф. Дневник. М., 1929, стр. 372.


^94

ПУШКИН

В рукописях Пушкина
осталась еще начатая (1830)
сказка о медведихе. Образ­
цами для задуманной сказки
могли быть и старинные
сатирические повести, типа
повести о Ерше Ершовиче, и
народные сказки о зверях.
В числе возможных источни­
ков сказки указывалась «ста­
ринка о птицах и зверях»,
с ироническими характеристи­
ками представителей живот­
ного царства. В черновом на­
броске Пушкина сохраняется
в полной мере и даже уси­
ливается социальная сатира
в
характеристике
зверей,
обычная в подобного рода
фольклорных произведениях
(«волк-дворянин»,
«бобержирный хвост», «байбак-игу­
мен» и пр.). При этом под­
черкивается симпатия к «зай­
ке-смерду» («зайка беднень­
кий, зайка серенький»).
Старый Бес. Иллюстрация Пушкина к «Сказке
Своеобразным жанровым
о попе и о его работнике Балде» (1830 г.).
признаком пушкинских сказок
является их субъективно-ли­
рическая окраска. Царскосельские сказки («Сказка о попе». «Сказка о __ >е Салтане») написаны в бод­
ром, шутливо-ироническом тоне. В обеих сказках, сравнительно с фоль­
клорными источниками, значительно смягчена развязка. Расправа с попом
менее сурова, чем в народных сказках этого рода, причем впечатление от
«щелчков» Балды смягчается еще комическим их описанием. В сказках
об оклеветанной жене злых сестер топят в море и т. д. У Пушкина они
«повинились, разрыдались», и Салтан «для радости такой отпустил всех
трех домой». Гвидон легко и быстро преодолевает все козни сестер с по­
мощью доброй волшебницы Лебеди и своей собственной богатырской силы
(«Вышиб дно — и вышел вон» и т. д.).
Иной характер носят болдинские сказки 1833 года («Сказка о рыбаке
и рыбке» и «Сказка о мертвой царевне»). В «Сказке о рыбаке и рыбке» —
мрачная картина моря: «Так и вздулись сердитые волны, так и ходят, так
воем и воют». В «Сказке о мертвой царевне» — ряд тяжелых перипетий, через
которые проходит героиня, тоска царевича Елисея, его обращения к солнцу,
месяцу и ветру, напоминающие плач Ярославны и народные заплачки.
И, наконец, в последней пушкинской «Сказке о золотом петушке»
совсем нет героев, вызывающих сочувствие читателя. Сказка написана
в плане комического гротеска, который, благодаря катастрофическому
финалу, необычному в сказках, приобретает трагический оттенок.
В художественной форме пушкинских сказок отразилось глубокое
постижение стилистических, интонационных и ритмических особенностей
устного народного творчества.


ПУШКИН

295

«Сказка о золотом петушке». Рисунок обложки
Пушкина.

В «Сказке о царе Салтане», которая проникнута оптимистическим
настроением, ритм хорея, восходящий к народным плясовым песням, под­
черкивается ритмико-синтаксической симметрией стихов:
В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут;
Тучка по небу идет,
Бочка по морю плывет...
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит...

Стих замедляется в сцене объяснения Гвидона с царевной Лебедью и
принимает мягкий, лирический оттенок:
Лебедь белая молчит
И подумав говорит:
«Да! такая есть девица.. .»

Иные, элегически-напевные интонации в /«Сказке о мертвой царевне»:
И с царевной на крыльцо
Пес бежит и ей в лицо
Жалко смотрит, грозно воет,


296

ПУШКИН

Словно сердце песье ноет,
Словно хочет ей сказать:
Брось! — Она его ласкать. . .
Перед ним, во мгле печальной.
Гроб качается хрустальный,
И в хрустальном гробе том
Спит царевна вечным сном...

В «Сказке о золотом петушке» замечательна разговорно-комическая«
интонация. Вот, например, как выражается наивное недоумение Дадона:
Или бес в тебя ввернулся?
Или ты с ума рехнулся?
Что ты в голову забрал?
Я, конечно, обещал,
Но всему же есть граница!
И зачем тебе девица?

Тонкие переходы настроений, чистая народная речь характеризуют
и две сказки, написанные вольным стихом. Чередование рифмованных,
коротких и длинных строчек в «Сказке о попе» напоминает свобод­
ный размер народных побасенок и соответствует ее юмористическому
содержанию.
Пушкинские сказки не имели прямого продолжения в литературе (если
не считать нескольких подражаний, из которых только «Конек-горбунок»
представляет интерес), но научили пользоваться народным материалом,
обновили литературные средства и тем самым содействовали реалистиче­
скому движению в литературе. Большую роль сыграло при этом обогащение
литературного языка, отмеченное в свое время М. А. Максимовичем, кото­
рый писал в 1845 году о пушкинских сказках: «...они в истории нашей
поэзии важны потому, что были верным и благовременным указанием на
своенародный склад и колорит, которыми должно было освежиться господ­
ствовавшее изветшалое письменное выражение». Без пушкинских сказок
едва ли была бы возможна, например, «Песнь о купце Калашникове»
Лермонтова — поэма с ярким индивидуальным авторским замыслом, обле­
ченная в органически необходимую для выражения авторской идеи форму
народных исторических песен.
Дело, конечно, не в одном языке, а в реалистическом методе обраще­
ния с народным материалом.
Народность пушкинских сказок — не романтическая народность «Рус­
лана»— это народность реалистическая. Здесь не были бы возможны
такие анахронизмы и абстракции, как сентиментальная идиллия Ратмира
или меланхолические размышления Руслана на поле битвы. В сказках все
поставлено на твердую народную почву, все согласовано с народными
нравами, понятиями и взглядами на жизнь. Лирика, которая господствует
здесь над сюжетом (в двух чисто лирических сказках), перекликаетсяс мотивами народных песен. Основные ситуации сказок напоминают песен­
ные (тоска Гвидона о родительском доме, выбор невесты, разлука короле­
вича Елисея с невестой и его плачи, верность царевны жениху и т. д.). По­
ведение действующих лиц соответствует подлинным (а не поэтически при­
крашенным) народным нравам, патриархальному бытовому укладу, старин­
ной обрядности (встреча гостей-корабельщиков, материнское благословение,
испрашиваемое Гвидоном, выход царевны к богатырям, их сватовствои т. д.). Действующие лица носят отпечаток русского характера и склада»
ума.


ПУШКИН

2977

К этому в сказках присоединяются и свойственные реалистическому
методу Пушкина особенности художественного изображения — богатство
конкретных, вещных деталей, яркая живописность образов, преобладание
слов с конкретным, предметным значением, простота и ясность поэтиче­
ского языка.
Все эти черты, по мере углубления пушкинской народности, становятся
характерными и для его лирики, особенно для стихотворений, непосред­
ственно связанных с темами русской природы, русского быта, народной
жизни и народной фантастики. Таким образом, Пушкиным был начат
процесс уничтожения того разрыва между фольклором и литературой,
который существовал до него. Этот процесс Пушкин обосновывал и теоре­
тически. В 1828 году он стал писать статью о поэтическом слоге в защиту
«благородной простоты», против «напыщенности» и «условных украшений:
стихотворства». «В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча
однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка
условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным'
и к странному просторечию, сначала презренному» (XI, 73).
Это положение весьма существенно для взглядов Пушкина на поэзию.
Пушкину ясны были социально-исторические причины ограниченности
норм старой эстетики, выражавшие вкусы светских кругов; ясно было, что
«глубокие чувства», «поэтические мысли» могут быть выражены «языком
честного простолюдина», но не средством «языка условленного, избранного»
(цитированная выше заметка 1828 года). В той же заметке (в отрицатель­
ной форме) формулирован один из важнейших тезисов пушкинской эсте­
тики: «Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог
к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность,
поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще
не понимаем» (XI, 73). Освобождение от «условных украшений стихотвор­
ства» во имя «благородной простоты» — по этому пути и шел Пушкинлирик, и особенно упорно в последнее творческое десятилетие. «Условные
украшения стихотворства», т. е. прежде всего условный метафорический и
перифрастический стиль, вызывают сопротивление Пушкина именно
потому, что основаны на условности, на ограниченных представлениях об
«изящном».
В том же 1828 году Пушкин пишет свою «простонародную» сказку
«Утопленник». Баллады на тему о возмездии хорошо знакомы были рус­
ским читателям по переводам Жуковского из Соути (на Соути ссылался И'
Пушкин в связи с «Убийцей» Катенина). Но Соути оставался в пределах
дидактической притчи, где романтические ужасы изображались как вмеша­
тельство потусторонних сил для наказания грешного человека. Образ
мертвеца дан в пушкинской сказке так, как могли бы создать его и народ­
ная фантазия и подлинная галлюцинация: «разгадка» не подсказывается
как излишняя. «Простонародный» язык здесь совершенно безупречен и
особенно выразителен не одной простонародной лексикой, но и синтаксисом
и фразеологией. Малейшая деталь замечательна бытовой и социально­
психологической верностью («Суд наедет — отвечай-ка»). По этому жепринципу построена и авторская речь «Утопленника»; автор говорит от
лица всех, до кого дошел «слух ужасный».
Требования «благородной простоты» были не только реакцией на
«влияние французской поэзии, робкой и жеманной» — они были связаны и­
с положительными устремлениями Пушкина к идейной насыщенности стиха,
к более подлинному, освобожденному от условностей реалистическому
изображению мира и прежде всего человека. Понятие человека у Пушкина»


298

ПУШКИН

вполне конкретно: это человек в основных чертах его национальной, со­
циальной и исторической характеристики.
Национальное самосознание Пушкина определяет собой всю проблема­
тику и всю художественную систему его лирики. Оно сказывается и непо­
средственно: в обращении к фольклору или источнику новых поэтических
тем и образцу поэтической выразительности и простоты, к народному быту,
который постепенно входит в круг пушкинских тем как органический эле­
мент, наконец, к народному языку, на основе которого перестраивается
поэтический язык. Последствия этого непосредственного погружения в на­
родную стихию очень важны, и не только там (например, в «Утопленнике»
или стихотворении «Румяный критик мой. . .»), где Пушкин является пря­
мым реалистом-бытописателем, но не в меньшей мере в личной, интимной
лирике, которая либо прямо проникается народным песенным началом —
в «Зимнем вечере», «Зимней дороге», «Бесах», — либо окрашивается народ­
ным просторечием в отдельных, но определяющих элементах. Однако
^народность переживалась Пушкиным не как литературное направление,
а как идейно-художественная основа всего его творчества; именно поэтому
выражалась она меньше всего в стилизациях.
.
«Русская песня» в том виде, как она понималась Мерзляковым или
Дельвигом — как обособленный жанр, была для Пушкина невозможна
именно потому, что к русской народной песне он относился как к эстети­
чески полноценному и самостоятельному явлению поэзии. Он отвергал
подражание, которое, как и всякое подражание, возможно лишь в качестве
творческого эксперимента, но не сколько-нибудь существенной творческой
тенденции. Несколько таких экспериментов относится к 1828 году («Еще
дуют холодные ветры», «Уродился я, бедный недоносок», «Всем красны
боярские конюшни»), но характерно, что художественно завершенные про­
изведения на материале народных поверий даются в общепринятой литера­
турной форме: фольклорные мотивы дают материал и для своеобразной
баллады («Утопленник»), и для лирического стихотворения, где они
сливаются с личными настроениями и с эмоционально окрашенным пейза­
жем («Бесы»), и для рассказа в стихах, мотивированного восприятием
простодушного рассказчика («Гусар»). Мотивы фольклорной фантастики
служат прежде всего характеристике образа лирического героя, взятого во
всей его бытовой конкретности, и тем самым помогают раскрытию
национально-исторических особенностей в психологии человека. Иногда
Пушкин довольствуется введением отдельных фольклорных элементов;
таков, например, характер поминальных прибауток и прямое цитирование
их в стихотворении «Сват Иван» (задуманном, может быть, как введение
к циклу сказок). Вообще же мотивы русского фольклора и элементы рус­
ского «простонародного» языка имеют значение не только для данного
тематического цикла пушкинской лирики, но и для его поэзии в целом,
для общей тенденции всего творчества Пушкина к народности, простоте
и конкретности.
Все это обусловило к концу 20-х годов и новые черты в пушкинской
пейзажной поэзии. Усиливается внимание Пушкина не только к пейзажу
вообще, но и, в первую очередь, к пейзажу национальному, характерно
среднерусскому, и в особенности зимнему и осеннему. Разрушая традицион~ное в предшествующей поэзии равнозначие эмоциональных оценок времен
года, Пушкин несколько позже (в «Осени», 1833) демонстративно заявляет
о своих субъективных вкусах — о предпочтении зимы, и особенно осени,
всем «годовым временам». Он пишет «Зимнее утро», целиком основанное
на простом и точном изображении зимнего русского пейзажа; пишет


ПУШКИН

299

стихотворение «Зима. Что делать нам в деревне?..» (1829); пейзаж дан
здесь как фон для непринужденно-дневниковой записи и бытовых зарисовок,
но стихотворение завершено обобщающей концовкой, в которой сливаются
образы русской зимы и «девы русской». И здесь и в «Зимнем утре» природа
дана в тесной связи с человеком. Таков осенний пейзаж в стихотворении
«Румяный критик мой»; в безотрадную картину осенней деревни есте­
ственно включается «избушек ряд убогий», а грустный пейзаж завершается
картиной деревенских похорон. Здесь народность Пушкина достигает
наивысшей силы, ибо быть народным — в крепостнической России зна­
чило, по меньшей мере, уметь сочувственно переключиться на точку
зрения закрепощенного крестьянина. Это было, и не раз, достигнуто
Пушкиным, и всего очевиднее и ярче в этом именно стихотворении, где
самый пейзаж неразрывно связан с впечатлениями крепостной нищеты.
Бесконечное уважение к достоинству простого человека, великая любовь
к отчизне и народу были и причиной и следствием такого рода народ­
ности.
Поэтический смысл русской народной поэзии Пушкин широко воспро­
извел в «Песнях западных славян», т. е. в своих опытах воссоздания
сербской народной поэзии; таким образом, русскому стилю придавалась
функция стиля общеславянского. Это было возможно, разумеется, только
потому, что задачей Пушкина — как в этом сербском цикле, так и в других
его изображениях разных стран и народов — было уловить основные черты
воссоздаваемой национально-исторической культуры, а не детали «местного
колорита». По тем намекам, которые давал Пушкину сборник сербских на­
родных песен Вука Караджича, ему удалось с исключительной полнотой
уловить дух южнославянского народного творчества и быта. Воссоздавая
эпизоды героической борьбы сербского народа за свободу и независимость,
воссоздавая народную фантастику и народную лирику непосредственного
чувства («Соловей»), Пушкин осуществлял то же приближение поэзии
к народным источникам, которое было существенной тенденцией и соб­
ственного его творчества. В цикл «Песен западных славян», наряду
с одиннадцатью переводами из сборника Мериме «Гузла» и двумя из
сборника Караджича, вошли и три оригинальных стихотворения: «Песня
о Георгии Черном», «Воевода Милош» и «Яныш-королевич»; в двух первых
Пушкин как бы продолжает традицию сербского героического эпоса,
обращаясь к народным героям уже новейшей Сербии — Карагеоргию и
Милошу.
Пушкинские «Песни западных славян» настолько связаны по
всему своему содержанию с русской народной поэзией (в осмыслении
ее Пушкиным), что Белинский поставил этот цикл вслед за стихотво­
рениями «Жених», «Утопленник», «Бесы» и «Зимний вечер», образую­
щими «отдельный мир русско-народной поэзии в художественной форме»
(XI, 406).
Несомненно был прав Белинский, относя и «Русалку» к этой области
творчества Пушкина и называя эту драму «фантастической сказкой» (имея
в виду, конечно, не жанровое определение, а связь ее с народной фанта­
стикой).
Сюжет «Русалки» взят из русской жизни, с широким использованием
фольклора, введением народных песен (частично взятых из записей самого
Пушкина), поверий, поговорок, обычаев. Таковы прежде всего свадьба и
сцена «Светлица», первоначально начатая народным стихом.
С огромной силой Пушкин рисует образ простой русской девушки,
брошенной любимым. Героиня трогательно допытывается подтверждения


300

ПУШКИН

своих подозрений, путается
любленному:

в

мыслях

и

словах, когда признается воз­

Постой; тебе сказать должна я
Не помню что...
Да! .. вспомнила: сегодня у меня
Ребенок твой под сердцем шевельнулся.

Покинутая девушка мечется, и ее крик звучит, как народная заплачка::
И я, безумная, его пустила,
Я за полы его не уцепилась,
Я не повисла на узде коня!

Она отказывается от золота и, поняв до конца черствый эгоизм князя,,
гибнет.
Трагедия брошенной любовницы (дочь мельника) дополняется траге­
дией брошенной жены (княгиня). Разлучница испытывает тот же жребий.
При этом драма воссоздает безотрадную женскую долю, бесправное поло­
жение русской женщины в старину.
Рядом с образом дочери в центре драмы — образ мельника, один из
самых величаво-простых и реалистических образов пушкинской драматургии*
Трагедия дочери предсказана им в простых и ясных словах. В ответ на ее
слова о том, что князя «гнетут заботы», мельник говорит:
Да, верь ему. Когда князья трудятся,
И что их труд? травить лисиц и зайцев,
Да пировать, да обижать соседей,
Да подговаривать вас, бедных дур.

Подлинным трагизмом пронизаны сцены, где мельник, сначала увле­
ченный возможностью заполучить богатого жениха для дочери, затем
осознает себя виновником ее гибели. Сквозь безумие мельника пробивается1
инстинктивное вольнолюбие «простолюдина», когда он отвечает князю*
В твой терем? нет! спасибо!
Заманишь, а потом меня, пожалуй,
Удавишь ожерельем. Здесь я жив
И сыт и волен. Не хочу в твой терем.

«Русалка» не была закончена Пушкиным. Задумана она была, ве­
роятно, еще в 1826 году. Пушкин работал над этим произведением в ноябре
1829 года, затем вновь обратился к своему замыслу в 1832 году, но работу
не закончил.
Неоднократно были попытки закончить «Русалку»; иногда даже
«окончания» ложно приписывались Пушкину (известная мистификация*
Зуева).

15
В ЗО-е годы, как мы видели, в творчестве Пушкина выдвигаются новыегерои из социальных низов. Однако он не оставлял и темы «светского,
общества», которая трактовалась им в тонах острого обличения. Сохра­
нился ряд неоконченных этюдов петербургского «светского» романа или
повести, по большей части объединенных автобиографическими моментами,
а иногда представляющих различные варианты одних и тех же героев и
ситуаций. Это отрывки: «Гости съезжались на дачу» (1828—1830), «На
углу маленькой площади» (1829—1831), «Роман в письмах» (1829) и др.


«Русалка». Автограф Пушкина.


302

ПУШКИН

Не будучи законченными, отрывки эти весьма интересны. Известны
замечательная оценка экспозиции отрывка «Гости съезжались на дачу»>
данная Л. Толстым, и самый факт влияния пушкинских набросков на
«Анну Каренину». Ряд персонажей и элементов из отрывков перекликается
с «Пиковой дамой» или даже просто перенесен туда, с соответствующими
изменениями, из «Романа з письмах» (образ воспитанницы Лизы,
эпиграфы и т. п.).
Для отрывков «светской» пушкинской повести прежде всего характерна
сатирическая направленность. Изображение «нравов нашего большого
света» дано в тех же иронически-обличительных красках, как и в анало­
гичных строфах «Евгения Онегина». В этой картине злословия и недобро­
желательства, тщеславия, неискренности и замкнутости, где «правдо­
подобие равняется правде», люди похожи на «мумий», «благопристойно
ничтожны», но лишены всего, что составляет прелесть истинного обще­
жития.
Душевная опустошенность и безделие всего «малого стада» светских
«героев», собирающихся вместе, чтобы проводить время между рассматри­
ванием парижских литографий, игрой в карты и болтовней, всегда готовой
перейти в сплетни и клевету, — с беспощадностью вскрыты Пушкиным в егонабросках. Реализм образов, отточенность характеристик предвосхи­
щают здесь позднейшие изображения Лермонтова и Толстого. На фоне
призрачных белых ночей Петербурга Пушкин показывает беглые, но чет­
кие контуры обитателей пригородных великосветских дач, салонную causerie
аристократов. Здесь же даны беглые зарисовки русской усадьбы, воспро­
изведена переписка двух светских подруг или двух друзей. Разные со­
циальные слои Петербурга — от обитателей Английской набережной до
жителей окраин города — намечены в этих набросках.
Среди пестрой галлереи «орангутангов», как назвал в 1830 году Пуш­
кин представителей окружавшей его светской черни, угадываются и не
раскрытые им живые, почти портретные очерки его собственного литера­
турно-светского окружения. Едва ли за образом Зенеиды, княгини В. не
скрыты, с одной стороны, некоторые черты княгини Зинаиды Волконской,1
с другой — А. Ф. Закревской; за инициалом Б. скрывается военный
историк Бутурлин; в престарелой важной княгине Г., диктующей «за­
коны света», узнается будущий оригинал «Пиковой дамы» — княгиня
Голицына.
У Пушкина было желание показать клеветническое злословие светской
среды, между прочим, и о нем самом, вплоть до повторения «светом» булгаринских мнений. В первоначальном наброске отрывка «Гости съезжались
на дачу» есть фраза, которая является повторением клеветнических измыш­
лений Булгарина: «Пушкин есть дурная пародия на лорда Байрона, так
как Онегин есть изнанка Дон Жуана» (VIII, 2, 552).
В «Романе в письмах» также вводится упоминание одной из героинь
имен Пушкина и Вяземского. И в том и в другом случае Пушкин этим под­
черкивает «разность» между собой, как автором, и теми персонажами, кото­
рые высказывали любимые мысли самого Пушкина. Отчасти таков
Минский — жертва светской клеветы, не любящий «света». Таков персонаж
без имени, говорящий с Испанцем (вначале Англичанином); таковы и раз­
мышления героев «Романа в письмах».
1 Ср. в «Романе в письмах»: «Надеюсь, что Z — обратит тебя на истинный
путь: поручаю тебя ее Ватиканскому кокетству» (VIII, 1, 55). Волконская уехала в Рим
в феврале 1829 года.


ПУШКИН

303

На безотрадном фоне Пушкин рисует различные фигуры представите­
лей светского общества и людей, отличающихся от них. Саратовский поме­
щик Владимир, новый человек, полагает, что «небрежение, в котором остав­
ляем мы наших крестьян, непростительно» (VIII, 1, 53). Вольская нару­
шает «важное однообразие аристократического круга» своими экстрава­
гантными выходками. Героиня «Романа в письмах» — Лиза — отличается
от женщин «света», для которых не существует ни литературы, ни поли­
тики.1 Образ Лизы — существенный этап в изображении Пушкиным рус­
ской женщины. Именно ей, этой «смиренной демократке», он поручает
излюбленные им самим обличения новых аристократов, выскочек, «внуков
бородатых милльонщиков». Обличая дам света, Пушкин тем не менее
уловил в их среде нарождающийся новый тип. Пушкин пытается посвоему найти причину общего упадка дворянства в обеднении старинных
аристократических родов, в смешении их с новой знатью. Предвосхищая
излюбленные мысли своих публицистических набросков, Пушкин устами
героев эпистолярного романа произносит: «Аристокрация чиновная не
заменит аристокрации родовой» (VIII, 1, 53) и упрекает мелкопоместных
Простаковых и Скотининых в неуважении к прошедшему, к именам
Минина и Пожарского.
Так пушкинский сатирический роман получает прогрессивную социаль­
ную функцию. Наиболее тонкий психологический рисунок Пушкин дает
в наброске «На углу маленькой площади» (1829—1831), заостряя социаль­
ные контрасты героев Английской набережной и захудалой Коломны. Но
и здесь продолжает ощущаться автобиографичность отдельных моментов,
чувствуются живые прототипы персонажей «света» (взяточница Фуфлы­
гина — графиня Нессельроде).
Роман из жизни «столичного света» или «света» на водах, с сатири­
чески нарисованной галлереей персонажей, продолжал осуществляться
в русской литературе и позже, прежде всего Лермонтовым («Княгиня
Лиговская», «Княжна Мери»). Таким образом, в истории русского реали­
стического романа пушкинские отрывки о «свете» открыли путь совер­
шенно новому жанру.
Тема обличения «света» разрабатывается и в «Пиковой даме». Эта'
повесть, написанная в 1833 году, представляет собой одно из вершинных
произведений русской прозы, замечательное по новизне образов и идей.
Это ярчайший образец лапидарно-выразительного пушкинского стиля и
стройной композиционной архитектоники.
Сюжет «Пиковой дамы» развертывается на фоне контрастов окраин,
с их «уединенными трактирами», и аристократических кварталов —
«одной из главных улиц Петербурга». Социальные противоречия одно­
временно золотого и нищего Петербурга 30-х годов объясняют воз­
никновение призрачных мечтаний о спасителе-золоте, которыми одержим
герой.
Образ старухи-графини, списанный с реальных старух-аристократок —
Голицыной и Загряжской, несомненно представляет собою обобщающий
сатирический символ старого общества. В этой повести Пушкин создал
портрет дворцовой фаворитки, самодурки, страшной мумии, определяющей,
однако, «мнения» и являющейся «уродливым и необходимым украшением
бальной залы».
1 Ср. в письме Пушкина к Вяземскому 1829 года иронические слова о светском*
обществе: «. . . мы сотворены для раутов, ибо в них не нужно ни ума, ни веселости, ни
общего разговора, ни политики, ни литературы. Ходишь по ногам как до ковру, изви­
няешься— вот уже и замена разговору» (XIV, 38).


304

ПУШКИН

В образе Лизаветы Ивановны Пушкин утвердил в русской литературе
тип воспитанницы-приживалки, домашней мученицы. В этом образе Пуш:кин продолжает гуманистические традиции «Повестей Белкина», позже
^развитые ib русской литературе.
Германн — человек, одинокий в кругу знатной дворянской молодежи,
презирающий ее и честолюбиво стремящийся любым путем вырваться
из условий своей жизни. Под внешней расчетливостью и аккуратностью
в нем таится самый крайний индивидуализм, он готов на «демонские уси­
лия», чтобы богатство досталось ему, знающему цену деньгам. «Деньги —
вот чего алкала его душа». Человек наступающего века буржуазного
приобретательства, завоевывающий свое место в борьбе, пока еще выра­
жающейся лишь в маниакальной страсти игрока, — он готов перешаг­
нуть через любовь добродетельной Шарлотты (первые наброски) или
бедной воспитанницы, так же как через убийство старухи. Пусть Германн
еще только «обдернувшийся» игрок, кончивший сумасшествием, но в его
образе Пушкин впервые в русской литературе уловил некоторые черты
нового социального типа, появляющегося на исторической арене в период
наступления нового «железного века».
Напечатанная в 1834 году и тогда же изданная совместно с «Пове­
стями Белкина» и главами «Арапа», «Пиковая дама» была сразу же оце­
нена современниками. Даже Сенковский признал в ней «начало новой
прозы», «язык, понятый и оцененный равно во всех классах».
Влияние реалистических образов и стиля «Пиковой дамы» сказалось
не только в литературе. Эта повесть продолжает до сих пор оплодотворять
русский театр, музыку, живопись. Пушкинская повесть считается признан­
ным шедевром мировой литературы.
С пушкинскими замыслами повестей о свете связан и неоконченный
роман «Египетские ночи», относящийся к этим же годам. Сюжет из древ­
ней истории своеобразно сплетается здесь с мыслями Пушкина о розни
между светской «чернью» и поэтом. Так же как и в отрывке «Мы прово­
дили вечер» (1835), в «Египетских ночах» продолжались попытки дать
сатирическую картину «света» в соединении с античной темой.
В образе Чарского Пушкин раскрыл противоречия между поэтом и свет­
ским обществом, Чарский Пушкина задавлен светской жизнью, даже порою
Меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он,

но «душа поэта» готова в нем «встрепенуться», лишь только соприкоснется
с поэтическим творчеством. Та же мысль и образ Чарского своеобразно
дублированы в образе импровизатора — характерной фигуры, развлекавшей
общество 30-х годов в Петербурге. Импровизатор — представитель иной
среды, но и в нем сочетался «ничтожный» человек с поэтом, становя­
щимся в момент творчества несравнимо выше окружающей толпы.
Чарский «спесиво» глядит на того, кто пытается назвать его «собратом»,
но, в сущности, скоро узнает в нем черты собственной раздвоенности.
Чарский — действительно собрат нищего импровизатора, не только по поэ­
зии, но и по унижениям, которые ему приходится испытывать в обычное
время.
.
'
:
) ) 71!
Среди неосуществленных замыслов Пушкина этого круга исключитель­
ный интерес представляет так называемый «Русский Пелам» — замысел
большого романа, представляющего картину русского общества начала века.
Описание нравов людей «света», литературы, театра, игроков, бреттеров,
помещиков намечено Пушкиным только в ряде планов, иногда представляю-


А. С. Пушкин.

Рисунок П. Ф. Соколова (1830—1836 гг.).


ПУШКИН

305

щих разработку отдельных ситуаций («История Фед. Орлова», «История
Нелымова») и «эпизодов», иногда устанавливающих уже самую последова­
тельность глав и наметки «характеров». Написанным оказалось лишь на­
чало первой главы. Обозначив одного из героев именем «Пелам», Пушкин
имел в виду роман английского писателя Бульвера «Пелам или приклю­
чения джентльмена» (1828), т. е. широкое полотно нравоописательного со­
временного романа. Чрезвычайно показательно, что, обозначая ряд своих
будущих героев именами реальных персонажей русского общества, Пушкин
еще в 1835 году думал остановиться на характерах «Общества умных», рас­
шифровав их в одном из планов: «И. Долгорукий, С. Трубецкой, Никита
Муравьев etc.». Таким образом, вопрос об изображении декабристов, резко
противопоставляемых «свету», попрежнему продолжал не только интересо­
вать Пушкина, но и казался ему осуществимым в романе.

16
Литературная деятельность Пушкина последекабрьского периода сопро­
вождалась усилением его борьбы с реакцией в жизни и литературе. Защи­
щая свои идеи в художественных произведениях, Пушкин придавал боль­
шое значение прямому отпору враждебным выступлениям и идеям. Пуш­
кин резко разошелся с Вяземским, утверждавшим, что «образованный чело­
век» не должен вступать «в бой неравный, словесный или письменный,
с противниками, которые не научились в школе общежития цене выражений
и приличиям вежливости» («Несколько слов о полемике»).1 Возражая ему,
Пушкин писал: «Мы и в литературе, и в общественном быту слишком чо­
порны, слишком дамоподобны» (XI, 91).
В особенности острыми были выступления Пушкина против Булгарина,
издававшего вместе со своей кликой единственную частную политическую
газету «Северная пчела». Булгарин, темная личность, сражавшийся на сто­
роне французов в 1812 году и потом переметнувшийся на сторону русских,
после поражения восстания декабристов завязал тесные отношения с III От­
делением и стал полицейским шпионом. Шефа жандармов Бенкендорфа он
снабжал политическими доносами и пользовался его безграничным покро­
вительством. Борьба с булгаринской кликой, отстаивание передовых взгля­
дов находит отражение на страницах «Литературной газеты», издаваемой
друзьями Пушкина в 1830—1831 годах при горячей поддержке самого
поэта.
Травля Булгариным Пушкина носила отчетливо выраженный полити­
ческий характер. В первом булгаринском пасквиле Пушкин был изобра­
жен под видом вольнодумца, который «бросает рифмами во все священ­
ное», «чванится перед чернью вольнодумством». Полицейский донос соче­
тался здесь с личной клеветой. Ответом была знаменитая заметка Пуш­
кина «О записках Видока» с убийственной для Булгарина параллелью,
разумеется, не выраженной прямо, но для всех очевидной: в характеристику
Видока — префекта парижской полиции из раскаявшихся уголовных пре­
ступников — были искусно включены черты Булгарина, тайного агента нико*
лаевского правительства. С тех пор имена Видока и Булгарина, закреплен­
ные и в «Моей родословной» («Видок Фиглярин»), стали неразлучны.
Когда же Булгарин вновь перешел в наступление — сначала в пасквильном
«анекдоте» о пушкинском прадеде, затем в не менее пасквильной повести
1 Литературная газета,

20

1830, № 18, стр. 143.

И°т- русской лит., VI


306

ПУШКИН

«Предок и потомки», — Пушкин прибегнул к еще более тонкой форме са­
тиры, выступив (в «Телескопе») под маской Феофилакта Косичкина. В за­
мечательном сатирическом письме «Торжество дружбы или оправданный
Александр Анфимович Орлов» Пушкин заставляет простодушного Косич­
кина, восхищающегося «гением» Булгарина, с тем же простодушием брать
под свою защиту от нападок Булгарина (и Греча) другого «гения» — лу­
бочного романиста А. А. Орлова; в то же время под видом «беспристраст­
ных» критических замечаний Косичкина о Булгарине здесь дана уничтожаю­
щая характеристика Булгарина как писателя. Во втором памфлете — «Не­
сколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем» — Булгарин и Видок
были еще раз и уже с полной прозрачностью сближены в завершающем
этот памфлет плане «истсрико-нравственно-сатирического романа» — «На­
стоящий Выжигин». Весь план был построен на отожествлении Булгарина
с его героем Выжигиным, который, между прочим, «пишет пасквили и до­
носы», а в конце «раскаивается и делается порядочным человеком». Одна
из последних глав называлась «Видок или маску долой!». Вдобавок Феофилакт Косичкин предупреждал, что роман «поступит в печать или
останется в рукописи, смотря по обстоятельствам» (т. е. в зависимости
от дальнейшего поведения Булгарина). Булгарин после этого притих
надолго.
В борьбе с реакцией Пушкин не только клеймил отдельных ее предста­
вителей. Он отстаивал передовые идеи, унаследованные им от декабристов,
и прежде всего идеи подлинного патриотизма и демократической народно­
сти. Борьба за эти идеи становится особенно актуальной в 30-е годы, когда
правительство в реакционных целях усиленно пыталось демагогически ис­
пользовать лозунги любви к отечеству и народности, трактуя их в монар­
хическом духе.
Эти устремления правительственных кругов нашли воплощение в тео­
рии «официальной народности», сформулированной министром народного
просвещения Уваровым и нашедшей отражение на страницах периодиче­
ских изданий Булгарина и Греча, а также в произведениях того же Бул­
гарина, Загоскина, Кукольника и других им подобных литераторов. Сущ­
ность идеи «официальной народности» выражалась в провозглашении син­
теза трех начал — «самодержавия, православия и народности», на базе
которых должно было строиться «благоденствие России». Понятие народ­
ности при этом, конечно, злостно искажалось: русский народ представлялся
воплощением смирения и покорности, беззаветной преданности церкви, пре­
столу и помещику.
В условиях борьбы за прогрессивное понимание идеи народности новое
значение приобрела тема Отечественной войны 1812 года. Воскрешая «свя­
щенную память двенадцатого года», противопоставляя народную, демокра­
тическую Россию — царю, который «в двенадцатом году дрожал», и дво­
рянству, которое кричало о Минине и Пожарском и проповедывало «народ­
ную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни», Пуш­
кин выступал как активный противник официальной точки зрения, которая
с особенной настойчивостью проводилась, в частности, в «Северной пчеле».
В одной из своих статей Булгарин писал: «Спрашивается: кто же спаси­
тель России? Ответ находится на медали 1812 года: бог! Но кто исполнял
волю божию на земле? — император Александр! Слава господу на небеси,
а на земли царю русскому слава». Об истинном спасителе России — на­
роде — продажный журналист даже не упоминает. В другом месте он зая­
вил, что великое значение двенадцатого года заключается в том, что «здесьнарод явил свою привязанность к государю». Если отбросить псевдопатрио-


ПУШКИН

307

тическую фразеологию Булгарина и ему подобных, то окажется, что в основе
их теорий лежало презрение ко всему русскому, народному и подобостраст ­
ное преклонение перед всем иноземным. В 40-е годы об этом гневно писал
Белинский. По словам великого критика, у Булгарина «патриотизм» «вы­
ражается преимущественно в уверениях в любви, в анафемах против равно­
душных ко всему русскому, в . •. провозглашениях о его драгом отечестве
(т. е. России). При том г. Булгарин часто противоречит себе в своей любви
ко всему русскому, ибо зло критикует „в своей литературе“ почти все рус­
ское. ..» (VI, 224).
Эту подлинную сущность лжепатриотических убеждений своих врагов
остро ощущал и Пушкин и бичевал ее с ненавистью истинного патриота.
В упомянутой выше статье «О записках Видока» он с негодованием писал:
«Видок в своих записках именует себя патриотом. .., как будто Видок
может иметь какое-нибудь отечество!» (XI, 129). Еще резче эта мысль
звучит в статье Пушкина «Торжество дружбы или оправданный Александр
Анфимович Орлов». Здесь, возмущаясь пренебрежительными отзывами
Булгарина и Греча о Москве, Пушкин пишет: «...к чему такая выходка
противу первопрестольного града? .. Больно для русского сердца слушать
таковые отзывы о матушке Москве, о Москве белокаменной, о Москве, по­
страдавшей в 1612 году от поляков, а в 1812 году от всякого сброду.
Москва до ныне центр нашего просвещения: в Москве родились и воспи­
тывались, по большей части, писатели коренные русские, не выходцы, не
переметчики, для коих: ubi bene, ibi patriot для коих все равно: бегать ли
им под орлом французским, или русским языком позорить все русское —
были бы только сыты» (XI, 206).
В набросках статьи «Опровержение на критики» Пушкин развивает
эти же мысли: «Простительно выходцу не любить ни русских, ни России,
ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку клеве­
тать русский характер, марать грязью священные страницы наших летопи­
сей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками^
издеваться над гробами праотцев» (XI, 153, 396). Здесь Пушкин срывает
маску с реакционеров-лжепатриотов, которые, прикрываясь лицемерными
фразами о любви к России, всячески стремились принизить русскую куль­
туру в лице ее лучших представителей.
Мысли, выраженные Пушкиным в памфлетах, направленных против
булгаринской клики, нашли воплощение в ярких художественных образах
оставшегося неоконченным романа «Рославлев» (1831).2 По своему сюжет­
ному и идейному замыслу роман этот был направлен против одноименного
романа Загоскина, выражавшего идеи «официальной народности» в трак­
товке темы 1812 года.
Пушкин показывает, как притворный патриотизм сочетался в среде кон­
сервативного дворянства с космополитизмом и явным угодничеством перед,
пленными французами. Вот как описываются в пушкинском романе настрое­
ния этого дворянства накануне и в дни войны, настроения, перекликаю­
щиеся с булгаринским принципом ubi bene, ibi patria:
«Все говорили о близкой войне... Подражание французскому тон}
времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству казалась педант­
ством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобо1 Где хорошо, там и отечество (латинск.).
2 По цензурным условиям роман был напечатан лишь частично (притом ано­
нимно) в 1836 году под заглавием «Отрывок из неизданных записок дамы>
(1811 год). Остальные части могли быть опубликованы лишь после смерти Пушкин»
(в 1841 и 1855 годах).
20*


308

ПУШКИН

страстием и шутили над нашими неудачами.. . Молодые люди говорили обо
всем русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали Рос­
сии участь Рейнской конфедерации. Словом, общество было довольно
гадко.
Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас.
Москва взволновалась. ..; народ ожесточился. Светские балагуры присми­
рели. .. и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки
французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских
брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаились говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и
стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться
в саратовские деревни» (VIII, 1, 150, 151).
Пушкин противопоставляет «обезьянам просвещения» образ истинной,
пламенной патриотки Полины. Она — передовая, высоко образованная и
начитанная женщина. Беспощадно заклеймив лжепатриотизм, характерный
для консервативного дворянства, Пушкин противопоставляет им настоящую
любовь к своей родине Полины, готовой на жертвы отечеству и верящей
в свой народ («Народ, который тому сто лет отстоял свою бороду, отстоит
в наше время и свою голову»). Полина чужда раболепству «светской
черни» перед Западом. Презирая трусливых дворян, она сама готова
«уйти из деревни, явиться во французский лагерь, добраться до Наполеона
и там убить его из своих рук», полагая это необходимым в интересах
родины.
Поставленный Пушкиным в X главе «Евгения Онегина» вопрос о при­
чинах победы русских над французами находит здесь прямой ответ. Вопрос
звучал весьма характерно:
Гроза двенадцатого года
Настала. Кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, Зима иль русский бог?

Характерным было прежде всего то, что в своей постановке вопроса
о движущих силах борьбы за победу Пушкин даже не упомянул ни царя,
ни дворянство, т. е. те силы, которые реакционеры представляли решаю­
щими. Но и из числа названных здесь причин победы ясно, что Пушкин
отдает преимущество «остервенению народа».
После разгрома движения декабристов, в период николаевской реакции,
защита «священной памяти двенадцатого года» остается одной из главней­
ших тем пушкинского творчества, как тема истинного патриотизма и любви
к народу, противопоставленная измышлениям всяческих Видоков, не имею­
щих отечества. Эта тема проходит у Пушкина и в поэзии, и в прозе, и
в публицистике, всюду сохраняя свою острую направленность против лагеря
мракобесов, которые стремились принизить значение Отечественной войны,
зачеркнуть ее всенародный национально-освободительный характер, вытра­
вить ее славные традиции.
Борьба с официальной трактовкой темы 1812 года проводилась Пуш­
киным с исключительной последовательностью. Теме Отечественной войны
как войны народной посвящены заметки, стихотворения, рецензии, воспо­
минания разных авторов, помещенные на страницах «Литературной га­
зеты» и особенно на страницах пушкинского «Современника».
Целый цикл стихотворений Пушкина трактует тему 1812 года в связи
с современными событиями. Так, в стихотворении «Перед гробницею свя­
той» (1831) главным героем Отечественной войны является не «Але­
ксандр Благословенный», как утверждала реакционная пресса, а Кутузов —


ПУШКИН

309^

Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов.

Кутузов изображается не как ставленник царя, а как национальный герой,
как вождь и избранник народа:
... народной веры глас
Воззвал к святой твоей седине:
«Иди, спасай!» Ты встал — и спас...

Пушкин писал эти строки в период польского восстания. Создавая
эти стихи, Пушкин был уверен, что для интервенции в Россию, которую
задумали западные державы, польское восстание было лишь предлогом.
Отсюда и стихотворение «Клеветникам России» и тревожные строки
в письме к Вяземскому в июне 1831 года: «Того и гляди, навяжется на
нас Европа» (XIV, 169).
Во всех этих стихах содержится поэтическое обоснование темы Оте­
чественной войны 1812 года как войны народной. Стихотворение «Боро­
динская годовщина» (1831) дает яркую прогрессивную трактовку Отече­
ственной войны, включая также лозунг борьбы за «вольность» народов:
.. .«Шли же племена,
Бедой России угрожая;
Не вся ль Европа тут была?
А чья звезда ее вела!..
Но стали ж мы пятою твердой
И грудью приняли напор
Племен, послушных воле гордой,
И равен был неравный спор».

В 30-е годы, в годы самой глухой, самой мрачной реакции, поставлен­
ная Пушкиным тема 1812 года звучала как призыв к подлинному патрио­
тизму в противовес лжепатриотической фразе, прикрывающей презрение
ко всему русскому; она звучала как напоминание о великих силах, тая­
щихся в недрах русского народа, способного к борьбе за свободу, чуждого
рабскому смирению и покорности. В этом отношении весьма знаменательно
послание Пушкина к поэту партизану Денису Давыдову («При посылке
„Истории пугачевского бунта0»), в которой сквозь шутливый тон друже­
ского послания проглядывает понимание общности характера русского сол­
дата с бесстрашным, умным и великодушным Емельяном Пугачевым, пре­
зиравшим любые опасности и не знавшим чувства смирения и покорности:
Вот мой Пугач — при первом взгляде
Он виден — плут, казак прямой!
В передовом твоем отряде
Урядник был бы он лихой.

Эта трактовка русского солдата была резко враждебна теории «офи­
циальной народности».
Вера в русский народ и любовь к нему были воспитаны в Пушкине
в славные годы Отечественной войны; в дальнейшем, под влиянием глу­
бокого изучения народа, его характера, его истории, эти чувства укрепи­
лись и определили сущность и направление пушкинского творчества, резко
враждебного реакционной теории «православия, самодержавия, народ­
ности».
Эта линия отразилась в «Современнике», собственном журнале Пуш­
кина, о котором он давно мечтал и на издание которого получил, наконец,
право в 1836 году. Здесь тема 1812 года звучала как одна из главнейших
и определявших лицо журнала. В разнообразных материалах о войне.


310

ПУШКИН

помещавшихся в каждом номе­
ре, сквозили противопоставление
ушедшей героики Двенадцатого
года серым будням николаев­
ской действительности и гор­
дость великим прошлым. Эти
идеи были отражены не только
в произведениях самого Пуш­
кина, появившихся в «Современ­
нике» («Полководец», отрывок
из «Рославлева»), но и в «За­
писках кавалериста» н. А. Ду­
ровой и в статье Дениса Давы­
дова с ее знаменитым заключе­
нием: «Еще Россия не подыма­
лась во весь исполинский рост
свой, — и горе ее неприятелям,
если она когда-нибудь поды­
мется!».1
Пушкину приходилось про­
водить свою линию в «Совре­
меннике» в труднейших усло­
виях. Этот журнал вообще не
имел права касаться злободнев­
ных политических вопросов. Так,
потерпела неудачу попытка Пуш­
кина напечатать статью «Але­
ксандр Радищев», где Пушкин,
с одной стороны, выражал вос­
«Современника с дарственной надписью Пуш­
кина Г. И. Небольсину (1836 г.).
хищение благородством и муже­
ством великого русского рево­
люционера, а с другой — наме­
ренно подчеркнул свои расхождения с ним и даже (уже из явно
цензурных соображений) повторил некоторые официальные оценки его
взглядов. Несомненно, что главнейшей своей целью Пушкин ставил
напомнить русскому обществу о Радищеве, о котором он еще в 1823 году
писал Бестужеву: «Как можно в статье о русской словесности забыть
Радищева? кого же мы будем помнить?» (XIII, 64). Однако статья
была запрещена по распоряжению министра народного просвещения
Уварова. По тем же цензурным причинам Пушкин не закончил своего
«Путешествия из Москвы в Петербург», которое он писал в 1833—
1835 годах и которое в одних случаях в форме полемики с Радищевым,
а в других — согласия с ним представляло собой опыт политической
декларации по острейшим вопросам современности. Пушкин во многом
применял здесь те же приемы, что и в статье «Александр Радищев».
Восприятие «Путешествия» усложняется тем, что в центре здесь —
образ путешественника-домоседа, наподобие Ивана Петровича Белкина.
Однако вместе с тем в «Путешествии» вырисовывается позиция самого
Пушкина: хотя он и расходился с Радищевым по существеннейшему во­
просу — о крестьянской революции, но соглашался с теми характери1 Современник, 1836, т. III, стр. 151.


ПУШКИН

311

Письмо Пушкина в Цензурный комитет о возвращении запрещенной
к печати статьи «Александр Радищев».

стиками бесправного положения и рабства народа, которые нарисовал
Радищев, и прямо высказал (особенно в черновиках) свое убеждение
в исторической необходимости уничтожения крепостного права.
Невозможность прямо высказывать в «Современнике» свои взгляды
заставила Пушкина прибегать к методам скрытой и замаскированной поле­
мики, пользуясь случайными, казалось бы, поводами для высказывания
своих мыслей и даже для личных признаний. Одним из таких поводов
было выступление реакционного литератора М. Е. Лобанова 18 января
1836 года в Российской академии с выпадами против русской литературы
и критики, в которых Лобанов видел «некоторый отголосок бесправия и
нелепостей, порожденных иностранными писателями». При этом Лобанов
имел в виду прогрессивную русскую литературу, утверждая, как это делали
обычно реакционеры, что ее вольный дух является якобы лишь результа­
том влияния иностранных «разрушительных мнений». Особенно реши­
тельно вооружился Лобанов против критики, в которой увидел «совершен­
ную безотчетность, бессовестность, наглость и даже буйство». Не назван*
ным объектом нападения здесь был Белинский, успевший прослыть «разру­
шителем авторитетов». Лобанов требовал, чтобы цензура раскрыла «все
ухищрения пишущих» и чтобы Академия ей в этом содействовала.
Пушкин в статье «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как
иностранной, так и отечественной» вскрывает сущность реакционных по­
строений Лобанова. Пушкин реабилитирует русскую критику (факти­
чески Белинского) и восстает против лобановского толкования задач цен­
зуры, утверждая, что ее можно упрекнуть не в «послаблении», а в «совсем


312

ПУШКИН

противном». Во всей этой полемике Пушкин выступает прежде всего как:
защитник передовой русской культуры. Пушкин борется против ненавист­
ного ему моралистического дидактизма, за расширение задач и возможно­
стей искусства, за его истинно реалистический смысл. Но, непосредственно
борясь с реакционером Лобановым, Пушкин косвенно имеет в виду и более
широкое течение: зарождавшиеся в это время теории, славянофильства и
«официальной народности». Статья «Мнение М. Е. Лобанова. . .» направ­
лена столько же против Лобанова, сколько против славянофила Шевырева.
Пушкин искал опоры в новых прогрессивных общественных слоях и
с интересом к ним приглядывался. Среди этого «незнакомого» ему «мла­
дого племени» он сразу отличил Белинского, первые статьи которого были
им, несомненно, замечены. Пушкин сумел стать выше личного самолюбия,
которое могло быть затронуто ранними отрицательными суждениями Бе­
линского о его повестях и сказках. В 1836 году—«тихонько от наблюда­
телей», т. е. круга литераторов, объединенных «Московским наблюдате­
лем», с которыми Белинский был во вражде, — Пушкин хотел завязать
с ним сношения. Уезжая из Москвы, он оставил у Нащокина экземпляр
«Современника» для Белинского и передал свое сожаление, что «с ним не
успел увидеться». В «Письме к издателю», напечатанном в «Современ­
нике» от имени некоего «А. Б.» (1837, кн. III), Пушкин сочувственно
высказывался о Белинском как о критике, который «обличает талант,
подающий большую надежду». В конце 1836 года, после закрытия «Теле­
скопа», где сотрудничал Белинский, Пушкин предполагал пригласить его
в свой журнал (что, вероятно, и осуществилось бы, если бы Пушкин
остался жив).

17
Вся деятельность Пушкина последекабрьского периода вела ко все
более и более резкому нарастанию конфликта с царем, придворной кликой
и «высшим светом». Официальная зависимость Пушкина от царя возросла
уже в 1831 году, когда он вновь был зачислен на государственную службу
(по министерству иностранных дел). По его просьбе ему был открыт
доступ в государственные архивы для исторических занятий. Эти занятия
и были его службой, за которые ему было назначено пять тысяч рублей
жалования в год.1 В письме к Плетневу Пушкин отзывается с иронией:
о царской «любезности» по отношению к нему.
После женитьбы Пушкину пришлось бывать в так называемом «боль­
шом свете». Между тем материальное положение его было затруднитель­
ным. Деньги, полученные по залогу Кистеневки, ушли на приданое На­
тальи Николаевны и на первоначальное обзаведение. Пяти тысяч жалова­
ния и литературных доходов нехватало при образе жизни, какой Пушкин
должен был вести в Петербурге, начиная с зимы 1831—1832 года. Житей­
ские заботы и светская жизнь утомляли Пушкина. Его снова влеклок странствиям.
Осенью 1833 года для окончательной обработки «Истории Пугачева»,,
которая вчерне была закончена, он предпринял поездку в район восста­
ния, побывал в Нижнем, Казани, Симбирске, Оренбурге, Уральске,,
а на обратном пути заехал в Болдино, где пробыл около шести недель
(с 1 октября до середины ноября). Здесь им была отредактирована
«История Пугачева», закончены «Медный всадник», «Анджело», «Сказка*
1 Впрочем, уплаты этого жалования Пушкину удалось добиться только через год;.


ПУШКИН

31$

H. Н. Пушкина.
Акварель А. П. Брюллова (1831 г.).

о рыбаке и рыбке» и «Сказка о мертвой царевне/>. Вся поездка занялатри месяца (с 18 августа по 20 ноября 1833 года). Характерно, что по
всему пути вдогонку за Пушкиным шли распоряжения о негласном над­
зоре. Полицейский надзор за Пушкиным, установленный в 1828 году, так
и не был снят.
Вскоре наступил кризис в отношениях Пушкина с двором. К новому,
1834 году Пушкин назначен был камер-юнкером. Пушкин был глубоко
оскорблен неожиданной царской «милостью». Камер-юнкерский мундир
превращал его в глазах публики в придворного поэта, служил как бы под­
тверждением злостных сплетен, давно уже распространявшихся враждеб­
ными ему журналистами, о том, что он якобы изменил своим убеждениям,
пустился в «высший свет», заискивает перед царем и т. д.
Алексей Вульф, приезжавший в Петербург в феврале 1834 года, от­
метил, что Пушкин, по его словам, «возвращается к оппозиции».1 Пушкин
неохотно и небрежно выполнял свои камер-юнкерские обязанности. К вы­
говорам Бенкендорфа присоединились теперь «головомытья» начальника по
придворной службе, графа Литта. С самого начала 1834 года Пушкин при1 А. Н. Вульф. Дневник. 1929, стр. 372.


314

ПУШКИН

«нял твердое решение при первом удобном случае выйти в отставку и уехать
в деревню. В связи с этим в марте 1834 года он взял на себя управление
.Болдиным, которое его отец довел до разорения и собирался было продать.
В апреле 1834 года Пушкин сознательно уклонился от участия в тор­
жествах по случаю совершеннолетия наследника (будущего императора
Александра II), сказавшись больным. Об этом он написал жене, прибавив
• еще несколько горьких слов насчет царя, который «упек» его в «камерпажи» под старость лет. Письмо это было вскрыто на почте и доставлено
Николаю. Вмешался Жуковский и уладил дело. Но Пушкин был глубоко
возмущен. В дневнике его записано 10 мая 1834 года: «Государю неугодно
было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. — Но я могу быть подданным, даже рабом, — но холопом и шу­
том не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность
в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа
к жене и приносит их читать царю..., и царь не стыдится в том признать­
ся— и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина!» (XII, 329).
Эта история побудила Пушкина не откладывать дальше своего наме­
рения. 25 июня 1834 года, втайне от всех, не предупредив ни Жуковского,
ни жену, он послал Бенкендорфу письмо с просьбой об отставке. Николаи
отлично понял смысл пушкинского поступка: при данных обстоятельствах
это было заявление протеста. Однако на крутые меры против Пушкина,
на гласное преследование Николай I не решился, не желая, повидимому,
окружить его новым ореолом в глазах оппозиционных элементов общества.
Николай I предпочел вступить в переговоры с поэтом. Посредничество
принял на себя Жуковский, который убедил Пушкина взять назад свою
просьбу об отставке. После длинной переписки Бенкендорф доложил Ни­
колаю: «Перед нами мерило человека; лучше, чтобы он был на службе,
нежели предоставлен самому себе». Николай написал на докладе Бенкен­
дорфа: «Я ему прощаю, но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему
всю бессмысленность его поведения и чем все это может кончиться; то,
что может быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может приме­
няться к человеку тридцати пяти лет, мужу и отцу семейства».1 Таким
образом, вопрос ставился очень остро. Николай прямо напоминал Пушкину
о ссылке 1820 года.
Материальные дела Пушкина после неудачной попытки «удрать на
чистый воздух» все более запутывались. В июле 1835 года он сложил
с себя управление Болдиным и отказался от своих кистеневских доходов
в пользу сестры, Ольги Сергеевны Павлищевой. Для обеспечения литера­
турного заработка нужно было на несколько лет удалиться в деревню.
В июне 1835 года Пушкин обратился к Бенкендорфу с просьбой об отпуске
на 3—4 года, ссылаясь на необходимость «поправления» своих обстоя­
тельств. Однако, как верно догадался Николай, это было не что иное, как
замаскированная вторичная просьба об отставке. Николай нашел выход:
ввиду того, что Пушкин выставлял мотивом отставки денежную нужду,
ему выдано было заимообразно 30 тысяч рублей. Это была кабала, но
Пушкин надеялся на себя и уверен был, что в короткий срок сможет рас­
платиться с самодержавным кредитором.
Камер-юнкерство способствовало политической изоляции Пушкина, от­
дало его во власть «высшего света», который ненавидел его и привел его
к гибели. История дуэли Пушкина свидетельствует о том, насколько плано­
мерно действовали его враги, распространявшие злостные сплетни о его
1 Старина и новизна, 1903, кн. VI, стр. 10—11.


ПУШКИН

315

Дом Волконского на Мойке. Последняя квартира Пушкина.
Фотография.

жене и задевавшие, таким образом, даже его семейную жизнь. С осени
1836 года пущена была сплетня о связи Натальи Николаевны с кавалер­
гардским офицером, французом Дантесом, роялистом, бежавшим со своей
родины в Россию после июльской революции. 4 ноября 1836 года утром
Пушкин получил оскорбительный пасквиль в виде диплома на звание
«рогоносца». Подобные же пасквили, с извещением об избрании Пушкина
в члены «ордена рогоносцев», были разосланы его друзьям и знакомым.
4 ноября, тотчас по получении пасквиля, Пушкин послал вызов Дантесу.
Это объяснялось не только злословием, связавшим имя Наталии Нико­
лаевны с Дантесом: Пушкин имел основание думать, что самый пасквиль
исходил из своры единомышленников Дантеса или лиц, близких его при­
емному отцу, голландскому посланнику Геккерену. Вместе с тем он решил
любой ценой вырваться из придворной кабалы и обеспечить себе свободу
действий, т. е. возможность оставить службу и уехать из Петербурга.
6 ноября, через два дня после получения диплома, он послал министру
финансов графу Канкрину письмо, в котором заявлял о своем желании
«сполна и немедленно» расплатиться с казной и предлагал в уплату долга
свое нижегородское имение- При этом он просил не доводить дело до импе-


316

ПУШКИН

ратора, так как если бы император приказал простить ему долг, то он
«был бы принужден отказаться от царской милости». Однако вмешатель­
ство Жуковского, к которому обратился Геккерен, на этот раз предотвра­
тило дуэль. Пушкин взял свой вызов обратно, так как Дантес заявил, что
его поведение было истолковано превратно и что он увлечен старшей
сестрой Екатериной Николаевной, которой он и намерен сделать офи­
циальное предложение. 10 января 1837 года Дантес женился на Екатерине
Николаевне Гончаровой. Но это не остановило клеветы, которая распро­
странялась в салонах злейших врагов Пушкина — Нессельроде, Идалии Полетики и среди злорадствующей «светской черни». В свете восхищались
«рыцарским» поведением иностранного проходимца Дантеса, который
якобы пожертвовал собой ради спасения чести любимой женщины и т. п.
Геккерен и Дантес всем своим поведением относительно Наталии Нико­
лаевны сознательно поддерживали всякого рода клевету. Данзас, секун­
дант Пушкина и его лицейский товарищ, писал в своих показаниях:
«... гг. Геккерены даже после свадьбы не переставали дерзким обхожде­
нием с женою его <Пушкина>. . . давать повод к усилению мнения, поноси­
тельного как для его чести, так и для чести его жены».1 Дантес на потеху
светской толпы разыгрывал роль человека, не любящего своей жены и
будто бы страдающего от любви к другой. Всем этим объясняется вызы­
вающее письмо, посланное Пушкиным Геккерену 26 января 1837 года и явив­
шееся непосредственной причиной дуэли. Дуэль произошла в пятом часу
дня 27 января. Пушкин был тяжело ранен и после мучительнейших двух­
дневных страданий скончался днем 29 января, в два часа сорок пять минут.
Во все время подлой клеветнической травли Пушкина Николай и Бен­
кендорф скрытно ей покровительствовали. Николай писал потом своему
брату, Михаилу Павловичу, по поводу дуэли Пушкина с Дантесом:
«Давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положе­
ние». Из этого можно заключить, что Николай предвидел дуэль. После
трагической развязки и Николай и Бенкендорф приняли решительные
меры, чтобы ослабить то общественное возбуждение, какое вызвано было
смертью поэта. Цензоры получили предписание не позволять ничего печатать
о Пушкине, не представив предварительно статью председателю цензурного
комитета или министру народного просвещения графу Уварову, который,
как писал в дневнике цензор Никитенко, занят был «укрощением громких
воплей по случаю смерти Пушкина». Греч получил строгий выговор за
слова, напечатанные в «Северной пчеле»: «Россия обязана Пушкину благодарностию за 22-летние заслуги его на поприще словесности. ..». Еще
более резкий выговор, подкрепленный угрозой увольнения со службы, сде­
лал Уваров Краевскому, редактору «Литературных прибавлений к „Рус­
скому инвалиду“», за некролог, начинавшийся словами: «Солнце нашей
поэзии закатилось!». «И все это, — замечает Никитенко, — делалось среди
всеобщего участия к умершему, среди всеобщего глубокого сожаления.
Боялись — но чего?».2
Страх перед популярностью Пушкина сказался и в тех мерах, какие
были приняты во время похорон. В «Отчете о действиях корпуса жан­
дармов» за 1837 год говорилось: «.. . имея в виду отзывы многих
благомыслящих людей, что подобное как бы народное изъявление
скорби о смерти Пушкина представляет некоторым образом неприличную
1 Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. СПб., 1900, стр. 63.
2 А. В. Никитенко. Записки и дневники, т. Ï, 1893, стр. 383.


ПУШКИН

.317

Письмо Пушкина к А. О. Ишимовой, написанное в день
дуэли. Автограф (1837 г.) (1-я страница).

картину торжества либералов, — высшее наблюдение признало своей
обязанностью мерами негласными устранить все почести, что и было
исполнено».
Весть о кончине Пушкина обнаружила подлинное отношение к нему
читательской массы. В течение одного дня у гроба его в квартире на
Мойке перебывало 30—40 тысяч человек. Одна современница пишет:
«Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные
даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного
поэта. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести,
тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли
кто-нибудь думал и сожалел о краткости его блестящего поприща».1 Это
проявление народной любви к Пушкину приобретало характер невиданной
в русских условиях того времени общественной манифестации. «Это были
1 Я. Грот. Пушкин, его
стр. 262.

лицейские товарищи и наставники. Изд. 2-е,

1899,


318

ПУШКИН

Пушкин в гробу. Рисунок В. А. Жуковского (1837 г.).

действительно народные похороны», — замечает Никитенко. Опасаясь бес­
порядков, жандармское управление внезапно распорядилось о перемене
места отпевания: вместо Исаакиевской церкви, как было объявлено, прах
поэта был ночью перенесен в небольшую Конюшенную церковь. Все же
стечение народа было огромное. После этого гроб с телом в сопровождении
жандармов был отправлен в Псковскую губернию. Из всех друзей Пуш­
кина только А. И. Тургеневу было разрешено сопровождать тело поэта.
Погребение совершилось в Святых (ныне Пушкинских) Горах 6 февраля
1837 года, тайно от всего русского общества, тайно от народа. Так окон­
чился путь гения русского народа, страстного проповедника идей свободы
и разума, одного из величайших деятелей, которых дала миру и передовому
человечеству великая русская нация.
Царское правительство сделало все возможное, чтобы воспрепятство­
вать распространению вольнолюбивых пушкинских традиций. Оно запре­
щало писать о причинах его гибели, установило жесточайший контроль над
критическими оценками его творчества в печати, продолжало подвергать
строгой цензуре его произведения. Но передовая Россия приняла наследие
Пушкина как знамя дальнейшей борьбы за освобождение родины, за рас­
цвет ее культуры. Всенародное преклонение перед памятью величайшего
русского национального поэта отразил ближайший преемник его идей —
Лермонтов — в стихах, грозивших возмездием палачам «Свободы, Гения и
Славы». Тогда же зародился у Белинского замысел написанных в 40-е
годы знаменитых статей о Пушкине, которые раскрыли громадное, бес­
смертное значение его творчества для русского народа, для дальнейшего
развития русской культуры, для воспитания грядущих поколений.

«Вся возможность дальнейшего развития русской литературы была
приготовлена и отчасти еще приготовляется Пушкиным», — так писал Чер­
нышевский в 1855 году (II, 1949, 475) через 18 лет после смерти Пуш­
кина, когда уже завершилась деятельность Лермонтова и Гоголя — бли-


ПУШКИН

319-

Портрет Пушкина с запрещенными цензурой стихами «Потух
огонь на алтаре». Литография А. Клюндера (1837 г.).

жайших наследников и продолжателей Пушкина — и развернулась деятель­
ность целой плеяды нового поколения писателей-реалистов.
В начале 80-х годов Салтыков-Щедрин указывал, что сущность пуш­
кинского гения выразилась «в тех стремлениях к общечеловеческим идеа­
лам, на которые тогдашняя управа благочиния, как и нынешняя, смотрела
и смотрит одинаково неприязненно» (XIV, 460). Этими словами Салты­
ков-Щедрин подчеркнул связь передовой русской литературы с пушкин­
скими традициями.
Еще через тридцать лет родоначальник пролетарской литературы
М. Горький в своей «Истории русской литературы» указал на решающее
значение Пушкина для русской литературы. Пушкин для М. Горького —
«великий русский народный поэт. . ,г поэт, до сего дня никем не пре-


320

ПУШКИН

езойденный ни в красоте стиха, ни в силе выражения чувства и мысли,
поэт — родоначальник великой русской литературы» (103). «Он <Пуш­
кин> у нас — начало всех начал», — писал М. Горький в другом месте
(в письме к П. Максимову от 10 сентября 1911 года).1 Конечно, револю­
ционным демократам, и тем более Горькому, высоко ценившим колоссаль­
ное значение пушкинского творчества, вместе с тем были чужды и трак­
товка 11ушкиным исторической роли «просвещенного дворянства» и его
упования на то, что политическая свобода будет достигнута путем распро­
странения гуманизма и просвещения. Но Пушкин, по словам Белинского,
«принадлежит к числу тех творческих гениев, тех великих исторических на­
тур, которые, работая для настоящего, приуготовляют будущее» (XI, 189).
Вот почему воздействие Пушкина на передовую русскую литературу было
отмечено всеми, кто пытался проследить пути ее дальнейшего развития.
Важнейшими особенностями пушкинского творчества являются его
пламенный патриотизм, гордость великим прошлым своей родины, уверен­
ность в ее великом будущем, вера в могучие силы своей страны и своего
народа, освободившего мир от деспотизма Наполеона.
«Только революционная голова... может любить Россию — так, как
писатель только может любить ее язык.
Все должно творить в этой России и в этом русском языке», — запи­
сал Пушкин однажды в одной из своих тетрадей (XII, 178).
Патриотизм Пушкина был органически связан с его свободолюбием,
враждой ко всяким формам угнетения и рабства. Отношение Пушкина
к революционным течениям 20-х годов в России было отношением идей­
ного соучастия: Пушкин не только «испытывал влияние» декабристов, но
и сам, своим творчеством способствовал формированию их мировоззрения.
Определяя значение поэтического труда своей жизни, сам Пушкин,
конечно, не случайно увидел это значение именно в «чувствах добрых»
(«Памятник», 1836). «Чувства добрые», — не просто доброта, — это новое
понятие о человеке, не отделимое от идеи свободы. Вот почему в вариан­
тах этого стихотворения Пушкин ставит себе в заслугу то, что «вслед
Радищеву» «восславил свободу».
Насыщенность творчества Пушкина передовыми идеями своей эпохи
явилась причиной той ожесточенной борьбы, которая велась вокруг его
имени на протяжении многих десятилетий. Идеологи консервативных на­
правлений стремились обеднить содержание его произведений, затушевать
их освободительное движение. Достаточно напомнить об искажении
Достоевским смысла пушкинского творчества как якобы призыва к «сми­
рению» или о попытках сторонников «чистого искусства» представить Пуш­
кина своим союзником. Реакционным трактовкам исторической роли вели­
кого поэта дали отпор революционные демократы 40—60-х годов, а позднее
марксистская критика. Окончательный удар всякого рода буржуазно-дво­
рянским легендам о Пушкине нанесен в наше время, когда наше литера­
туроведение правдиво раскрыло облик поэта.
Писатель национальный, в самом истинном смысле этого понятия, Пуш­
кин воплотил в своем творчестве черты русского народа: героический
патриотизм, преданность свободе, широту и ясность ума, твердую волю
в осуществлении своих стремлений, глубокую любовь к созидательному
труду. Вера в богатство духовных сил русской нации вдохновляла Пушкина
на борьбу с реакционерами, презиравшими все русское. Пушкин высоко
ценил и глубоко изучал лучшие завоевания культуры других народов, но
1 П. Максимов. О Горьком. 1939, стр. 31.


А. С. Пушкин.

Рисунок и гравюра Т. Райта (1836—1837 гг.).


ПУШКИН

321

Могила Пушкина в Святогорском монастыре. Литография Клюк­
вина по рисунку с натуры Соколова (1837 г.).

последовательно выступал на протяжении всей своей деятельности за раз­
витие национальной самобытности русской культуры, против подражатель­
ности кому бы то ни было в литературе и жизни. Выше уже говорилось
о том, с каким презрением Пушкин относился к аристократам-нигилистам,
черты которых воплощены в образах графа Нулина или Корсакова из
«Арапа Петра Великого», с каким проникновением вскрыл он печальные
результаты воспитания Онегина «французом убогим». К вредоносному
влиянию антинационального воспитания Пушкин возвращался с особен21

Ист. русской лит., VI


322

ПУШКИН

ной настойчивостью, показывая, что для дворян-крепостников французучитель представлял интерес только лишь своим нерусским происхо­
ждением.
Обличением слепого преклонения перед иноземным Пушкин продолжал
традиции предшествовавших ему лучших представителей передовой русской
культуры.
Пушкин явился основоположником русского национально-самобытного
классического реализма, открывшего новую эпоху в художественном раз*
витии человечества. Реалистический метод пушкинского изображения чело­
века был принципиально новым в русской литературе; он был глубоко
прогрессивным и в общем процессе мирового литературного развития,,
воплотив в себе с наибольшей полнотой принцип изображения типических
характеров в типических обстоятельствах. Человек вошел в литературу в его
конкретности — исторической, национальной и социальной. Абстрактного
человека, наделенного либо общечеловеческими свойствами, либо индиви­
дуальными особенностями, но показанными вне органической и прямой
зависимости от времени и среды, мы еще встречаем в ранних романтические
поэмах Пушкина. Но в «Евгении Онегине», «Борисе Годунове», «Полтаве»,
«Капитанской дочке», «Пиковой даме» и других его реалистических произ­
ведениях человек конкретен. Конкретность эта не ограничивается тем,,
что характеристика героя «расцвечивается» историческим и социаль­
ным колоритом; происходит нечто более значительное: характеры
и типы показываются как отражающие движение истории, как следствие
истории.
В реалистических произведениях Пушкина типическое выражает «сущ­
ность данной социальной силы», «соответствует сущности данного со­
циально-исторического явления».1 Пушкин с такой яркостью воплотил
в своем творчестве характернейшие особенности русского национального
характера, развития русской жизни, что его произведения сохранили свое
бессмертное познавательное и воспитательное значение в борьбе против
всего старого, отживающего, за утверждение нового, передового.
Этими принципами своего творчества Пушкин открыл новые пути
к дальнейшему развитию русской литературы.
Социально-исторические черты не отделимы от национальных. Пушкин
утверждает зависимость «особенной физиономии» народа от исторических,
природных и культурных условий. Прогрессивность пушкинского понима­
ния и отстаивания национального своеобразия сочетается с уважением
к другим нациям.
В «Памятнике» Пушкин предвидел и заранее приветствовал куль­
турное развитие как своего народа, так и других народов. Он проявлял
живой интерес к жизни и культуре различных национальностей, насе­
лявших Россию. Об этом говорят описания нравов и быта черкесов
в «Кавказском пленнике», «Татарская песня» в «Бахчисарайском фон­
тане» или песня Земфиры из «Цыган», представляющая собой перевод
молдавской народной песни. В творчестве Пушкина отразились образы и
мотивы украинского фольклора (стихотворения «Казак», «Гусар», образ
кобзаря в «Полтаве» и т. д.). О грузинских песнях говорится в «Путе­
шествии в Арзрум». В архиве Пушкина сохранились записи украинской
песни «Чорна роля заорана» и казахского предания о батыре Косу-Корпече
и его возлюбленной Баян-Слу. Все это свидетельствует о широте, разно1 Г. Маленков. Отчётный доклад XIX съезду партии о работе Центрального
Комитета ВКП(б), Госполитиздат, 1952, стр. 73.


ПУШКИН

323

Могила Пушкина в Святогорском монастыре. Фотография (1949 г.).

сторонности Пушкина, его близости к народной жизни и народному твор­
честву.
'С борьбой Пушкина за передовую русскую национальную культуру
связаны были существеннейшие и исторически прогрессивные тенденции
пушкинского творчества. Пушкин с исключительной смелостью демократи­
зировал литературу на русской национальной основе. Демократизация
осуществлялась во всем —от тематики до литературного стиля. Он ввел
в литературу образы людей из социальных низов. Фольклор служил ему
не для орнаментальных украшений, а для постижения самых существенных
сторон народной жизни. Включение в литературу собственно фольклорных
21*


-324

ПУШКИН

тем становится одной из важнейших задач. Огромное значение имел выход
литературы за пределы узко дворянского круга, за пределы светских сало­
нов (и даже дружеских литературных кружков), на широкий путь народной
литературы. Проблема народности в литературе, первоначально понимаемая
как отражение общенациональных особенностей, понемногу сливается в со­
знании Пушкина с проблемой демократизации литературы. Полное горечи
замечание Пушкина: «У нас литература не есть потребность народная»
(статья 1831 года о Баратынском; XI, 185)—определяло в то же время
его положительные литературные тенденции, его борьбу за приближение
литературы к народным интересам.
Огромная роль Пушкина в истории русского языка подчеркнута
товарищем И. В. Сталиным в его работе «Марксизм и вопросы языко­
знания».
В. И. Ленин, выдвинувший перед советскими учеными задачу создания
словаря современного русского языка, определял его границы «от
Пушкина до Горького».1 То обстоятельство, что язык Пушкина сохраняет
свою жизненность и служит до сих пор образцом ясности, гибкости, живо­
писности, объясняется тем, что он выражает самые существенные особен­
ности общенародного, национального русского языка.
«Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг
и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мнений на французском
языке), — писал Пушкин в заметке 1830 года, — достоин. . . глубочай­
ших исследований» (XI, 148). В его письмах, статьях, набросках содер­
жится множество замечаний о необходимости для писателей вслушиваться
в «простонародные наречия», читать и изучать народные сказки и песни
для того, чтобы познать свойства русского языка. Реакционная критика
поносила Пушкина за эти взгляды на вопросы развития языка, упрекала
его в употреблении «низких», «бурлацких» выражений. Отвечая на подоб­
ные упреки, Пушкин писал: «.. . низкими словами я. . . почитаю те, которые
подлым образом выражают какие-нибудь понятия... ; но никогда не по­
жертвую искренностию и точностию выражения провинциальной чопор­
ности и боязни казаться простонародным. . .» (XI, 159).
В разработке русского литературного языка Пушкин опирался на
завоевания его великих предшественников в этой области — Ломо­
носова, Радищева, Фонвизина, Державина, Крылова. Он отвергал
противопоставление книжного языка — языку разговорному, замечая:
«Писать единственно языком разговорным — значит не знать языка»
(XII, 96)*
„
.
„
В борьбе за общенародный, общедоступный литературный язык Пуш­
кин выступал против ревнителей салонного, аристократического жаргона,
против стиля «паркетных дам», сводившего задачи литературы к обслужи­
ванию узких кругов реакционного дворянства. Он гневно обличал критиков,
в слепом преклонении перед иноземной культурой предпочитавших ино­
странные языки — родному. «Как материал словесности, — утверждал Пуш­
кин, — язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми
европейскими...» (XI, 31). Вместе с тем Пушкину были глубоко чужды
реакционно-реставраторские позиции Шишкова, пытавшегося противодей­
ствовать развитию литературного языка и, в частности, выступавшего про­
тив пополнения состава русского языка новыми словами, выражавшими
новые понятия, рожденные в общественно-политической борьбе. Огромной
заслугой Пушкина было закрепление в русском литературном языке множе1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 416.


ПУШКИН

325

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный...». Черновой автограф Пушкина
(1836 г.).

ства новых слов, а также слов с новым смысловым значением, очищение
языка от устаревших слов, улучшение его грамматического строя. Таким
образом, борьба Пушкина за дальнейшее развитие и улучшение языка была
тесно связана с его борьбой за демократизацию русской литературы.1
По пути демократизации литературы преемники Пушкина пошли тем
решительнее, чем теснее становилась связь следующих поколений освобо­
дительного движения с народом. Для передовой русской литературы на
дальнейших этапах ее развития уже невозможными стали те иллюзорные
надежды на руководящую роль русского просвещенного дворянства,
которые Пушкин питал в силу классовых особенностей своего мировоз­
зрения.
1 Подробнее о языке Пушкина и его роли в развитии русского литературного
языка см. ниже, в специально посвященном этому вопросу разделе «Значение Пушкина
в развитии русского литературного языка».


326

ПУШКИН

Демократизация литературы, отражавшая прогрессивные тенденции
исторической действительности, естественно, приводила Пушкина к отри­
цанию норм дворянской эстетики, к переоценке традиционных критериев
«высокого» и «низкого» вообще. Восстановилось в правах не только то,
что связано было с социальными низами, но также третировавшаяся в дво­
рянской литературе «низкая природа», т. е. материал самой жизни во
всем ее многообразии. Переоценивались понятия «поэтического» и «про­
заического», «необыкновенного» и «обыкновенного». Пушкин осуждает
«пристрастие» к «королям и героям», как «холопское», и в то же время
показывает высокий трагизм судьбы «маленького человека» Евгения
в «Медном всаднике» и считает «Стеньку Разина» «единственным поэти­
ческим лицом русской истории» (XIII, 121). В своей поэзии он раскры­
вает прелесть «картин русской природы и русского быта, считавшихся «про­
заическими», «обыкновенными» для эстетики «светского» читателя. Начи­
ная с Пушкина «прозаическое», «обыкновенное», т. е. сама повседневная
жизнь, стало законным предметом поэзии. Этот принцип пушкинской эсте­
тики был еще при жизни Пушкина поддержан Гоголем. «Чем предмет
обыкновеннее, — писал Гоголь в статье о Пушкине, — тем выше нужно
быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необык­
новенное было, между прочим, совершенная истина».1 Гоголь же, в каче­
стве одного из продолжателей пушкинского реализма, развил этот
принцип в своей собственной творческой практике. Вокруг Гоголя с осо­
бенной силой развернулась и критическая борьба, прецедентами которой
были нападки Надеждина и Булгарина на «Графа Нулина» и «Евгения
Онегина», оценка их как произведений, якобы лежащих за пределами
«высокого» искусства.
Пушкин стремится изобразить действительность не украшенную,
а «истинную», не схематизированную, а конкретную; в выборе поэтических
средств он стремится к точности и простоте. Резюмируя статью И. Киреев­
ского (1830), он сам определяет свое место в литературе выразительной
формулой: «Пушкин, поэт действительности» (XI, 104).
В творчестве Пушкина отразилось все многообразие мира — обще­
ственной жизни, природы, все существеннейшие моменты русской и мировой
истории как предшествующей, так и современной ему. По разнообразию
тем Пушкин не имеет себе равных.
Реализмом, основоположником которого был Пушкин, определялась
большая дорога русской литературы XIX века. Основанную Пушкиным
школу реалистического искусства развивали, каждый по-своему, Гиголь и
Лермонтов, Некрасов и Щедрин, Тургенев и Гончаров, Островский
и Чехов, Л. Толстой и Горький. Пушкин укрепил всемирно-историческую
роль всей передовой русской литературы.
Будучи гениальным выразителем русской нации, он сделал громадный
вклад в мировую культуру. Именно потому, что он был носителей великих,
прогрессивных особенностей русской нации, он стал поэтом мировым.
Героика 1812 года и последовавший за Отечественной войной подъем пере­
довых русских людей — декабристов — к борьбе за политическую сво­
боду, — все это углубило национальное своеобразие пушкинского творчества
и вместе с тем расширило его общечеловеческое содержание. Всемирно­
историческое значение творчества Пушкина заключается в том, что, будучи
поэтом глубоко национальным, он воплотил в своем творчестве идеи, вызы1 Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, т.
СССР, 1952, стр. 54.

VIII,

Изд.

Академии

Наук


ПУШКИН

327

вающие горячий отклик в сердцах прогрессивных людей всего мира. Твор­
чество Пушкина утверждает уверенность в конечной победе сил политиче­
ской свободы и прогресса над всеми темными силами реакции, осуждает
угнетение человека человеком. Он верил в наступление времени,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
(«Он между нами жил. . . »)

Мечтая о мирном развитии народов, он понимал, что осуществление
этой мечты требует борьбы е реакцией. Отсюда его горячее сочувствие
современному ему национально-освободительному движению в разных стра­
нах — в Греции, Италии, Испании и других. Всемирно-историческое значе­
ние Пушкина заключается в том, что он не только осудил феодально-кре­
постническую систему, но поднял свой голос также против той утонченной
системы рабства, которую несла человечеству «новейшая», т. е. буржуазная,
цивилизация в странах Западной Европы и Америки. Он, по условиям
времени, не видел силы, которая может обеспечить действительную свободу.
Но громадной всемирно-исторической заслугой Пушкина является уверен­
ное отрицание им (говоря его терминами) и «аристократии породы» (т. е.
аристократии феодально-дворянской) и «аристократии богатств» (т. е.
капиталистической олигархии).
Пушкин однажды заметил: «Европа в отношении к России всегда была
столь же невежественна, как и неблагодарна» (XI, 268). Эти слова отно­
сятся, разумеется, к правящим кругам Запада, к тем поработителям наро­
дов, которые были врагами всех свободолюбивых сил мира. Невежествен­
ность этих кругов проявлялась и по отношению к Пушкину, пред величием
которого преклонялись лучшие деятели человеческой культуры, но которого
лакеи реакции пытались объявить «узко-национальным поэтом». И не слу­
чайно теперь, когда крепнет борьба народов мира за освобождение от импе­
риалистического гнета, так растет популярность Пушкина во всем мире.
Пример этому — страны народной демократии, где имя гения русской литера­
туры становится родным, близким, любимым для широких читательских масс.
В наши дни полностью сбылось предсказание Пушкина:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык...

Братская связь народов Советского Союза с великим русским народом
и его культурой явилась неисчерпаемым источником обогащения националь­
ных литератур. Пушкин был любимым поэтом Тараса Шевченко, его влия­
ние испытали Леся Украинка и Иван Франко, Янка Купала и Якуб Колас.
Имена выдающихся представителей национальных литератур Советского
Союза так или иначе связаны с творчеством Пушкина, связаны пропа­
гандой и усвоением его произведений. В этом ряду стоят имена грузинских
писателей — Александра Чавчавадзе, Вахтанга Орбелиани, Акакия Цере­
тели, Важа Пшавела, классиков армянской литературы — Микаэля Нал­
бандяна и Ованеса Туманяна, азербайджанца Мирзы Фатали Ахундова
(написавшего поэму на смерть Пушкина), основоположника казахской пись­
менной литературы Абая Кунанбаева. Все эти отдельные примеры говорят
о том, что творчество Пушкина издавна было дорогим и близким всем
народам. Но только в годы Советской власти появились массовые переводы
произведений Пушкина на языки различных национальностей, лишь теперь
Пушкина услышали на родном языке и те народы Советского Союза, кото­
рые до революции не имели своей письменности.


328

ПУШКИН

После Великой Октябрьской социалистической революции Пушкин^
как ни один другой писатель, стал писателем истинно народным.
Всенародный массовый характер носил пушкинский юбилей в 1937 году.
Общенародное и многонациональное чествование поэта, как никогда за все
столетие, популяризировало образ Пушкина в народе. В борьбе, поднятой
по инициативе партии и проведенной советской печатью против вульгари­
зации пушкинского образа, против формалистических и псевдосоциологических извращений, выяснился подлинный облик Пушкина, громадная про­
грессивная созидательная роль его, великая, непреходящая ценность его
наследия для человечества, для родной литературы и языка.
Громадная популярность Пушкина в массах ярко проявилась в годы
Великой Отечественной войны против немецких захватчиков. Пушкинские
памятные даты и в дни войны ежегодно отмечались и в армии и в тылу.
В эти годы особенно близок советскому народу стал облик Пушкина как
поэта-патриота. Сразу же после победного завершения Отечественной
войны началась работа по восстановлению пушкинских мест, разрушенных
немецко-фашистскими варварами: Заповедника в селе Михайловском, мемо­
риальных зданий в г. Пушкине (бывш. Царском Селе) и др.
Особенно ярким, радостным праздником социалистической культуры
явилось отмеченное в 1949 году 150-летие со дня рождения Пушкина. Все
республики Советского Союза, все города, села в эти дни ознаменовали
памятную дату торжественными заседаниями, митингами у памятников
поэта, массовыми собраниями, вечерами, выставками, лекциями. Общий
тираж произведений Пушкина, выпущенных в юбилейный год на русском
языке и языках других народов СССР, достиг пятнадцати миллионов
экземпляров. В эти дни «Правда» писала:
«Пушкин потому близок и дорог советским людям, что его творчество
созвучно самым глубоким, самым заветным чувствам нашего народа — его
беззаветной любви к Родине, его непоколебимой вере в силу разума, в тор­
жество великих прогрессивных идей».1
Как большой праздник культуры было отмечено 150-летие со дня
рождения Пушкина во всех странах мира. В Варшаве, Праге, Бухаресте,
Будапеште, Софии, во многих других городах состоялись торжественные
заседания. Размах, который приобрело чествование памяти Пушкина во всем
мире, явился ярким свидетельством того, как дорог великий русский нацио­
нальный поэт всем, кто стоит за мир и свободу, кто борется против угне­
тения человека человеком и кто видит в Пушкине выразителя славных
исторических традиций русского народа.

1 «Правда», 1949, 8 июня. Передовая «Юбилей
культуры».

Пушкина — праздник

советской


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ
РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО
ЯЗЫКА


1
дной из важнейших исторических заслуг великого русского нацио­
нального поэта А. С. Пушкина является, как уже отмечалось
в главе, посвященной его жизни и творчеству, преобразование
русского литературного языка. С именем Пушкина и его заме
нательной деятельностью связано начало нового периода в истории русского
литературного языка.
В. И. Ленин, определяя рамки словаря современного русского литера­
турного языка, предлагал включить в него слова, употребляемые «теперь
и классиками, от Пушкина до Горького».1
И. В. Сталин, говоря в своем труде «Марксизм и вопросы языко­
знания» о тех переменах, которые совершились в нашем языке со времени
Пушкина, указывает:
«Со времени смерти Пушкина прошло свыше ста лет. За это время
были ликвидированы в России феодальный строй, капиталистический строй
и возник третий, социалистический строй. Стало быть, были ликвидированы
два базиса с их надстройками и возник новый, социалистический базис
с его новой надстройкой. Однако, если взять, например, русский язык, то
он за этот большой промежуток /времени не претерпел какой-либо ломки,
и современный русский язык по своей структуре мало чем отличается от
языка Пушкина.
Что изменилось за это время в русском языке? Серьезно пополнился
за это время словарный состав русского языка; выпало из словарного
состава большое количество устаревших слов; изменилось смысловое зна­
чение значительного количества слов; улучшился грамматический строй
языка. Что касается структуры пушкинского языка с его грамматическим
строем и основным словарным фондом, то она сохранилась во всем суще­
ственном, как основа современного русского языка».2
Таким образом, подчеркивается живая связь нашего современного
языка с языком Пушкина.
Основные нормы русского языка, представленные в языке произве­
дений Пушкина, остаются живыми, действующими и для нашего вре­
мени. Они оказались в основном непоколебленными, независимо от смены
исторических эпох, смены базисов и надстроек. То, что является в нашем
языке особым, отличным от пушкинского, не касается в целом его струк­
туры, его грамматического строя и его основного словарного фонда. Мы
можем отметить здесь лишь частичные изменения, клонящиеся к некото­
рому пополнению основного словарного фонда нашего языка за счет от­
дельных элементов словарного состава, так же как и некоторое дальнейшее

О

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 369.
2 И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1951, стр. 9—10.


332

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

улучшение, совершенствование, оттачивание отдельных его грамматических
норм и правил.
Деятельность Пушкина составляет важный исторический этап в совер­
шенствовании национального языка, неразрывно связанном с развитием
всей национальной культуры, поскольку национальный язык является
формой национальной культуры.
Пушкин потому явился основоположником современного литературного
языка, близкого и доступного всему народу, что был писателем истинно*
народным, чье творчество обогатило нашу национальную культуру, писа­
телем, горячо боровшимся со всеми, кто стремился придать ей характер
антинародный, выгодный и удобный лишь для господствующего эксплоататорского класса. Деятельность Пушкина как основоположника русского
литературного языка неразрывно связана с его общей величайшей ролью
в развитии русской национальной культуры, нашей литературы, передовой
общественной мысли.
И. С. Тургенев в знаменитой речи о Пушкине указывал, что Пушкину
«одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные
целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».1
Признание Пушкина основоположником нашего литературного языка
вовсе не означает, конечно, что Пушкин был единоличным создателем рус­
ского национального языка, изменившим существовавший до него язык
сверху донизу, всю его структуру, складывавшуюся веками и задолго до
появления Пушкина. Горький глубоко охарактеризовал отношение Пушкина
к общенародному языку в следующей известной формуле: «... язык соз­
дается народом. Деление языка на литературный и народный значит
только то, что мы имеем, так сказать, «сырой» язык и обработанный масте­
рами. Первый, кто прекрасно понял это, был Пушкин, он же первый и по­
казал, как следует пользоваться речевым материалом народа, как нужно
обрабатывать его».2
Величие дела Пушкина состоит именно в том, что он прекрасно пони­
мал, что язык создается народом. Он широчайшим образом воспользо­
вался наличными богатствами общенародного русского языка. Он глубоко
оценил значение всех характерных структурных особенностей русского
общенародного языка в их органической целостности. Он узаконил их
в различных жанрах и стилях литературной речи. Он придал общенарод­
ному русскому языку особенную гибкость, живость и совершенство выра­
жения в литературном употреблении. Он решительно устранял из литера­
турной речи то, что не отвечало основному духу и законам живого русского
общенародного языка.
Совершенствуя русский литературный язык и преобразуя различные
стили выражения в литературной речи, Пушкин развивал определившиеся
ранее живые традиции русского литературного языка, внимательно изучал,
воспринимал и совершенствовал лучшее в языковом опыте предшествую­
щей ему литературы. Достаточно указать на чуткое и любовное отно­
шение Пушкина к языку древнейших памятников русской литературы,
особенно к языку «Слова о полку Игореве» и летописей, а также к языку
лучших писателей XVIII и XIX веков — Ломоносова, Державина, Фонви­
зина, Радищева, Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Крылова, Грибоедова.
Пушкин также принимал живое участие во всех спорах и обсуждениях во1 И. С. Тургенев, Собрание сочинений, т. 11, изд.
2 М. Горький. О литературе. Изд. 3-е, 1937, стр. 220.

«Правда», М.,

1949,


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

333

просов литературного языка его времени. Известны его многочисленные
отклики на споры карамзинистов и шишковистов, на высказывания декаб­
ристов о русском литературном языке, на языковую и стилистическую поле­
мику в журналистике 30-х годов XIX века.
Но Пушкин вместе с тем, выработав глубоко последовательные взгляды
на отношение литературного языка к народному, развивал неуклонно и дело
критики предшествующей и современной ему литературной традиции в об­
ласти языка. Он стремился к устранению тех разрывов между литератур­
ной речью и народно-разговорным языком, которые еще не были преодо­
лены к его времени, к устранению из литературной речи тех ее пережи­
точных, архаических элементов, которые уже не отвечали потребностям
новой литературы, ее возросшей общественной роли.
Он стремился придать литературной речи и ее различным стилям
характер гармонической, законченной системы, придать строгость, отчет­
ливость и стройность ее нормам. Именно преодоление присущих допуш­
кинской литературной речи внутренних противоречий и несовершенств и
установление Пушкиным отчетливых норм литературного языка и гармо­
нического соотношения и единства различных стилей литературной речи
делают Пушкина основоположником современного литературного языка.
Деятельностью Пушкина окончательно был решен вопрос об отношениях
народно-разговорного языка и литературного языка. Уже не осталось ка­
ких-либо существенных перегородок между ними, были окончательно раз­
рушены иллюзии о возможности строить литературный язык по каким-то
особым законам, чуждым живой разговорной речи народа. Представление
о двух типах языка, книжно-литературного и разговорного, в известной
степени изолированных друг от друга, окончательно сменяется признанием
их тесного взаимоотношения, их неизбежного взаимовлияния. Вместо пред­
ставления о двух типах языка окончательно укрепляется представление
о двух формах проявления единого русского общенародного языка —
литературной и разговорной, каждая из которых имеет свои частные осо­
бенности, но не коренные различия.
Установив прочные, нерушимые и многогранные отношения между жи­
вым разговорным языком народа и языком литературным, Пушкин открыл
свободный путь развития на этой основе всей русской литературы после­
дующего времени. Он показал пример всем тем писателям, которые стре­
мились совершенствовать наш язык, чтобы доносить свои идеи до воз­
можно более широкого круга читателей. В этом смысле все крупнейшие
писатели и деятели последующего времени явились продолжателями вели­
кого дела Пушкина.
Дело Пушкина продолжили величайшие корифеи русской литературы —
Лермонтов, Гоголь, Герцен, Тургенев, Чернышевский, Добролюбов, Сал­
тыков-Щедрин, Л. Толстой, Чехов, М. Горький. При все расширяющемся
стилистическом многообразии русской литературной речи неизменной оста­
валась для них преданность основным нормам общенародного языка, окон­
чательно утвержденным в литературе Пушкиным.
Не случайно все лучшие представители русской литературы и обще­
ственной мысли последующего времени с глубокой признательностью и лю­
бовью отмечали величие Пушкина как родоначальника классической рус­
ской литературы и основоположника современного русского литературного
языка. Белинский, многократно обращаясь к этой теме, ярко показал в своих
суждениях о Пушкине обе эти стороны деятельности великого поэта и их
органическую связь. «Пушкин является полным реформатором языка», —
писал он (IX, 477). И разъяснял это положение следующим образом:


334

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

«Явился Пушкин — и русский язык обрел новую силу, прелесть, гибкость,
богатство, а главное — стал развязен, естествен, стал вполне русским язы­
ком» (IX, 476).1 «Пушкин, как нельзя более, национален.. ., цивилизован­
ная часть русской нации нашла в нем в первый раз дар поэтического
слова», — писал Герцен в работе «О развитии революционных идей в Рос­
сии» (VI, 353). Великий революционно-демократический критик Н. А.
Добролюбов также указывал, что в стихах Пушкина «впервые сказалась
нам живая русская речь» (I, 1934, 113). Л. Толстой отмечал благодетель­
ное влияние, которое оказало на него внимательное изучение прозы Пуш­
кина, ее стиля и языка.2 Горький афористически выразил этот взгляд на
Пушкина в известных взволнованных словах своих: «Он у нас — начало
всех начал».3
Великое значение дела Пушкина с особенной полнотой раскрылось
в нашу эпоху, роль Пушкина в развитии русской литературы и языка полу­
чает глубокое, подлинно историческое истолкование на основе ленинскосталинского учения о нации и языке как форме национальной культуры.
Итак, Пушкин теснейшим образом сблизил народно-разговорный и
литературный язык, положив в основу различных стилей литературной
речи язык народа. Это имело огромное значение и для развития обще­
народного языка. Литературный язык, в качестве языка обработанного и
доведенного до высокой степени совершенства, оказывал все большее воз­
действие, с ростом и развитием культуры в нашей стране, на совершен­
ствование разговорной речи народа в целом. Русский литературный язык,
отточенный в литературных произведениях Пушкина и других мастеров
русского слова, получил значение непререкаемой национальной нормы. Вот
почему воздействие языка Пушкина как классической нормы русской речи
(во всем существенном) не только не ослабело, но, напротив, неизмеримо
возросло в условиях победы в нашей стране социалистического строя и тор­
жества советской культуры, охватившей миллионы людей из народа.

2
Понять полностью историческое значение Пушкина для развития рус­
ского литературного языка нельзя без учета состояния литературного языка
к 20—30-м годам XIX века, без учета литературной и общественно-поли­
тической борьбы того времени.
Среди различных общественно важных вопросов, бывших предметом
серьезного обсуждения и ожесточенной борьбы, особое место занимали во­
просы, касающиеся литературной речи и русского национального языка
в целом.
Вопросы развития национального языка в тесной связи с вопросами
развития и укрепления самобытной культуры русского народа не могли не
получить острого политического значения в обстановке общественной
борьбы, борьбы передовых сил русского общества против самодержавия и
реакционного дворянства, в ходе развертывания освободительной борьбы
против иноземных захватчиков в войне 1812 года, в результате победы
русского народа в этой войне. Борьба за дальнейший расцвет русской

1 Понятно, что речь здесь идет о литературном русском языке.
2 Л. Н. Толстой. Новый сборник писем. М., 1912, стр. 13.
3 П. Максимов. О Горьком. 1939, стр. 31.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

335

национальной культуры, за ее прогрессивный характер, за могучий язык
русской нации, как одно из необходимых условий этого расцвета, пред­
ставляла существенно важную сторону общественно-политической про­
граммы первого поколения русских революционеров.— участников дека­
бристского движения.
Передовые деятели первой четверти XIX века, развивая традиции про­
грессивной литературы XVIII века (и в первую очередь — Радищева),
непримиримо боролись с антипатриотическими и космополитическими взгля­
дами и действиями реакционного дворянства. Для космополитически на­
строенной, реакционной верхушки дворянства было характерно безразлич­
ное и пренебрежительное отношение к судьбам русского национального
языка. Они не только не понимали, но и сознательно отвергали националь­
ное своеобразие русского языка. Они пытались оторвать свою речь от об­
щего языка народа, подменить русскую речь в своей среде условным ари­
стократическим жаргоном, безобразно смешивающим формы русского языка
с дурно воспринятыми формами французской речи. Понятно, что такой
жаргон не мог рассчитывать на какую-либо самостоятельность. Ведь клас­
совые жаргоны -влачат лишь паразитическое существование, по-своему
пытаясь использовать, исказить и «дополнить» материал общенародного
языка.
Такой пестрый и несамостоятельный характер имел и салонный
жаргон русской аристократии начала XIX века. И все же в дворянских
салонах, бессильных создать свой особый язык и вынужденных пользоваться
формами общенародного языка, хотя бы и искусственно «очищенного» от
«грубых» слов и выражений, было распространено пренебрежительное от­
ношение к языку русского народа и превознесение за его счет языка фран­
цузского. Для реакционного дворянского салона русский язык был низким,
языком «простолюдинов». Пользование французской речью расценивалось
как одно из выгодных преимуществ дворянина, отличающих его от «му­
жика».
Вынужденные временно притихнуть в условиях широкого патриотиче ­
ского подъема 1812 года, дворяне-космополиты с большим усердием стали
вновь кичиться своим пренебрежением к общенародному русскому языку
в эпоху наступившей реакции после Венского конгресса. Писатели-патриоты,
будущие участники декабристского движения с большой энергией выступили
на защиту русского национального языка и его народных корней. Они об­
личали антинародную сущность дворянско-аристократического жаргона и
рабскую приверженность аристократии к французскому языку. «Русские не
потерпели ига татарского; не потерпели нашествия галлов и двадесяти язы­
ков; они, конечно, не потерпят и владычества чуждых речений в священ­
ных пределах словесности своей!» — писал Ф. Глинка.'
Союз благоденствия, одна из ранних декабристских политических
организаций, ставил среди других целей также и содействие «обогащению
и очищению языка». В. К. Кюхельбекер, А. А. Бестужев и другие кри­
тики-декабристы настойчиво говорили о необходимости совершенствования
литературного языка, об устранении из него того, что чуждо духу живого
русского языка, о внимании к народной речи как к важнейшему материалу
литературы. «Новое поколение людей начинает чувствовать, — по меткому
выражению А. А. Бестужева в статье 1823 года «Взгляд на старую и но­
вую словесность в России», — прелесть языка родного и в себе силу обра­
зовать его».2
1 Ф. Глинка. Письма к другу, ч. I. СПб., 1816, стр. 64.
2 Полярная звезда на 1823 год, стр. 43—44.


.836

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Вопрос о преобразовании литературного языка, о дальнейшем сближе­
нии его с общенародным разговорным языком для первой четверти
XIX века был неизбежно одним из важнейших составных элементов
борьбы за национальную самобытность и дальнейшее развитие русской
культуры. То, что литература приобретала, в условиях подъема револю­
ционного движения, все более животрепещущее значение, требовало, чтобы
язык ее был предельно действенным, сильным, гибким, острым и обще­
доступным. Между тем литературная речь ко времени деятельности Пуш­
кина еще заключала в себе ряд несовершенств. Многие старые формы ее,
сама система различных ее стилей не отвечали уже новым потребностям
общества. Не были еще окончательно устранены отдельные резкие про­
явления обособленности книжного языка от разговорного. Не были еще
с достаточной полнотой и убедительностью использованы в литературной
речи все разнообразные богатые ресурсы русского общенародного языка.
Общие нормы литературного языка, отношения между различными
стилями литературной речи складывались к 20-м годам XIX века в борьбе
различных литературных направлений, старых и новых. Основным предме­
том этой борьбы был вопрос о взаимоотношениях литературной и обще­
народной разговорной речи и о границах и формах использования различ­
ных пластов общенародного языка в отдельных стилях речи литературной,
о назначении в литературном употреблении простых общеизвестных слов
и выражений, о широте вовлечения слов и форм живого общенародного
языка в образцовую литературную речь.
В начале 20-х годов еще продолжает жить классицистическое направ­
ление в литературе, хотя авторитет его к этому времени уже сильно подор­
ван. Главное в этом направлении, применительно к вопросам стилистики
литературного языка, сводилось к разграничению слов различного проис­
хождения, различного источника по различным, обособленным и замкну­
тым в себе стилям литературной речи. Решалась судьба той стилистической
системы, которая сложилась в середине XVIII века у Ломоносова в виде
учения о трех стилях речи. Историческое значение ломоносовской системы
трех стилей было велико.1 Но уже развитие литературной речи во второй
половине XVIII века, совершившееся благодаря своевременному введению
этой системы, обнаружило ее недостаточность в новых условиях. Стили­
стический опыт лучших писателей второй половины XVIII века, сыграв­
ших важную роль в развитии литературного языка, — Фонвизина, Нови­
кова, Радищева, Державина, Крылова, — уже не укладывался вполне
в рамки этой системы.
Система трех стилей была построена в своей основе на решительном
противопоставлении высокого и простого («низкого») стиля речи. Зани­
мавший промежуточное положение между ними средний (нейтральный)
слог был недостаточно определен в своих языковых нормах. У каждого из
стилей была двоякая связь: во-первых, с определенными жанрами литера­
туры; во-вторых, с определенным кругом слов и выражений. Имели место
и различия в области грамматических норм (особенно в синтаксических
особенностях строения предложения, периода, словосочетания), а также
в области орфоэпии (произносительных норм). Наиболее важное место
1 Более подробные сведения о языковых нормах, соответствующих системе трех
стилей, и ее общая историческая характеристика даны в III и IV томах данного изда­
ния (в статьях Г. О. Винокура о литературном языке XVIII века), а также в «Очерках
по истории русского литературного языка XVIII—XIX вв.» академика В. Виноградова
6(М., 1938, гл. III).


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

337

в этой системе занимал высокий стиль с соответствующими ему литератур­
ными жанрами (трагедия, героическая поэма, ода, высокая «украшенная»
проза). Именно высокий слог приверженцами старой системы рассматри­
вался как образцовый, собственно литературный. Но в нем, помимо извест­
ного основного фонда русских слов, большое место занимали славянизмы,
в значительной части не вошедшие в общенародный русский язык. Слова
русского общенародного языка попадали в этот слог с очень строгим
отбором; речь преимущественно шла при этом о тех словах основного сло­
варного фонда, которые были общими и русскому и старославянскому
языку.
Напротив, простой стиль занимал в литературе сравнительно ограни­
ченное и подчиненное положение. Простым стилем должны были писаться
лишь комедии, басни, различные шуточные стихотворения, подражания на­
родным песням, бытовая проза. А между тем, именно в простом стиле
можно было с наибольшей свободой пользоваться характерными словами
и выражениями русского народного языка, использовать разнообразные
специфические грамматические формы слов, словосочетаний, типы предло­
жений и особенности произношения живой русской речи.
Собственно литературно обработанным, строго определенным и в зна­
чительной степени далеким от живого употребления нормам высокого слога
противополагалась зыбкая, мало литературно обработанная, неопределен­
ная в своих границах и пестрая сфера так называемого «просторечия» и
связанной с ним «простонародной речи». Она располагалась на периферии
литературного языка, уходя своими корнями в область народной разговор­
ной речи, еще недостаточно затронутую литературой XVIII века. Харак­
терно, что, согласно «Словарю Академии Российской», к просторечию отно­
сились и такие слова, как вполне, заносчивый, молодежь, раздумье, удача,
которые в будущем станут обычными и основными словами литературного
языка в целом, и такие более экспрессивные слова, как вздор, недотрога,
подбочениться, ребячиться и пр.; наконец, слова резко экспрессивные (вроде
бурда, жрать, хват, чушь) и даже слова, позднее ставшие чисто областными
(вдругорядь, куликатъ, собить («беречь для кого-нибудь»), шильничать
(«мошенничать»). Тот же словарь относит к «простонародным» словам та­
кие обычные теперь слова литературного языка, как впервые, вышка, заду­
шевный, крыша и т. д. Этот «Словарь» представлял еще авторитетное из­
дание и в пушкинскую пору (второе издание его было закончено
в 1822 году). Просторечными, т. е. ограниченными в литературном упо­
треблении, признавались и многие характерные русские выражения (вроде
«опустить крылья» — переносно, «говорить сквозь зубы», «ни дать, ни
взять», «след простыл», «смотреть сквозь пальцы» и т. д.). Применение
многих обычных и характерных слов и выражений общенародного языка
в литературе, таким образом, было еще очень сильно затруднено и огра­
ничено.
Не могли рассчитывать на внимание старой литературной школы не
только многочисленные яркие русские синонимы известным книжным сло­
вам и выражениям, но и различные обычные наименования бытовых пред­
метов и явлений. Дровни, задворки, посиделки и пр. были допустимы лишь
в жанрово-комических сценах простонародной жизни. Характерно замеча­
ние в одной из рецензий журнала «Цветник»: «Иногда г. сочинитель упо­
требляет низкие слова и выражения, которые нельзя даже употребить
в хорошем разговоре; например, он сравнивает сердце несчастного с рас­
каленною сковородою. Сковорода вещь очень нужная и необходимая на
поварне, но в словесности, особливо в сравнениях и уподоблениях, можно
22

Ист. русской лит., VI


338

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

и без нее обойтись».1 Между разговорной речью и литературно-книжным
языком являлись, таким образом, серьезные противоречия. То, что относи­
лось к основному словарному фонду живого (обиходного) русского языка,
оказывалось в довольно значительной части своей добавочным, периферий­
ным, запасным слоем для книжного «славяно-русского языка». Так, в книж­
ной, высокой речи церковно-славянские варианты основных русских слов
глава, младый (или младой), злато, хлад были предпочтительнее, а соот­
ветствующие им полногласные формы оставались уделом простого и — от­
части — среднего слога.
Ломоносов, вводя подобные стилистические разграничения в литера*
турную речь, рассчитывал на устранение распространенной до него стили­
стической неурядицы в литературном языке. Его замечания по поводу си­
стемы трех стилей также говорили о необходимости известным образом
ограничить литературное употребление славянизмов.
Формально отстаивавшим систему трех стилей консервативным писа­
телям конца XVIII и начала XIX века был чужд исторический подход
к ней. Их доводы в защиту этой системы носили реакционно-метафизиче ­
ский характер. Реакционная сущность такого рода взглядов с особенной
ясностью обнаруживается в рассуждениях Шишкова. Отстаивая систему
трех стилей и главенствующее положение в ней высокого слога, он отстаи­
вал и всю обширную группу славянизмов, восходивших к языку старых
церковных книг. Он игнорировал при этом советы Ломоносова, клонив­
шиеся к отсеиванию из русского литературного языка устарелых, «обвет­
шалых» славянизмов. В сознании Шишкова русский и старославянский
языки сливались в один общий славяно-русский, причем «древний славян­
ский язык» рассматривался им как «корень и начало российского языка».
Один из критиков Шишкова справедливо писал тогда, что Шишков «по­
лагает необходимым особливой язык книжный, которому надобно учиться
как чужестранному».2 Для Шишкова и его сторонников высокий и простой
слог представляли многочисленные случаи расхождения в способе выраже­
ния одних и тех же понятий, длинную цепь синонимических соответствий,
которые не могли встречаться в одном литературном контексте. То, чтославянизмы и характерные средства общенародного русского языка разоб­
щались в литературном употреблении, препятствовало не только разносто­
ронней литературной обработке словесного материала народной речи, но и
тому, чтобы наиболее важные и практически необходимые славянизмы за­
няли прочное положение в основном словарном фонде русского общенарод­
ного языка.
Характерно, что до Пушкина такие ныне обычные русские слова, как
торжествовать, воспламенять, предстать, скрежет, провозгласить, охладить,
призрак, прах и т. п., рассматривались как обособленные славянизмы.
Реакционные сторонники этой системы метафизически полагали, что
определенные понятия наглухо прикреплены к определенным словам. Пред­
взято установленные «высокие» понятия обязательно требовали «высоких»
слов, «низкие» и «подлые» — «низких». Реакционный смысл подобных
отожествлений наглядно выступает, например, в следующих оценках рецен­
зента в «Вестнике Европы» за 1821 год. Его возмущают сочетания слов:
«подкопан трон» и «алтарь опрокинутый, вместо ниспроверженный или
разрушенный». «Какое странное сочетание слов, кои сообщают понятие

1 Цветник, 1810, ч. VI, стр. 122.
2 П. Макаров, Сочинения и переводы, ч. I, М., 1805, стр. 191—192.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

339

о предметах высоких и внушающих благоговение, с словами низ­
кими. . .», — писал он.1
Конечно, попытки объединения славянизмов и просторечных слов и
выражений в одном контексте имели место и в допушкинскую эпоху. Но
они часто были еще недостаточно стилистически мотивированы, казались
нарочитыми и лишенными гармонии даже у опытных мастеров слова. Га­
ков, например, стиль послания Державина Евгению Болховитинову «Жизнь
Званская» (1808):
Пастушьего вблизи внимаю рога зов,
Вдали тетеревей глухое токованье,
Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев,
Рев крав, гром жолн и коней ржанье.
На кровле ж зазвенит как ласточка, — и пар
Повеет с дома мне манчжурской иль левантской,
Иду за круглый стол: и тут-то раздобар
О снах, молве градской, крестьянской.

Славянизмы, и резкие (крава вместо корова) и более обычные (рев,
кровля, градской), прихотливо и пестро соединяются здесь с простореч­
ными и даже диалектными словами (жолна— род дятла, раздобар). Син­
таксическое строение периода также оказывается часто сложным и крайне
прихотливым; он соединяет в себе особенности и разговорных и сугубо
книжных конструкций (ср. упрятанный в середину придаточного предло­
жения союз как), Подобное соединение разнородных слов не более как
«поэтическая вольность». Таких вольностей, отдалявших поэтическую речь
от общеразговорного языка, было в допушкинской поэзии еще немало.
Но литературный опыт до Пушкина не выработал разносторонне обосно­
ванных, убедительных и внутренне цельных законов объединения в лите­
ратурном произведении слов и выражений разного источника и различной
стилистической природы.
Конец XVIII века был отмечен борьбой Карамзина и его последова­
телей с Шишковым и иными отсталыми приверженцами старой системы
трех стилей.
Уже и в это время передовые представители русской литературы (на­
пример, писатели-радищевцы из Вольного общества любителей словесности,
наук и художеств), понимая социальную ограниченность и шишковистов и
карамзинистов, выступали со своей особой программой в отношении лите­
ратурного языка, отстаивая его национальное своеобразие и горячо
возражая против засорения литературной речи французскими словами и
оборотами.2 Но среди рядовых читателей начала XIX века авторитет
Карамзина был еще значителен. В начале 20-х годов карамзинское направ­
ление уже начало терять свой авторитет, но еще оставалось популярным.
Н. Полевой уже в 30-х годах писал Бестужеву-Марлинскому: «Его <Карам­
зина> время прошло без возврата. Слов становится недостаточно; надобны
мысли, Вы не поверите, как Карамзин, и все карамзинское ныне упало».3
Но это уже был результат деятельности Пушкина и критиков-декабристов
в 20-е годы. Карамзин и наиболее одаренные последователи его (И. И.
Дмитриев, Петр Макаров, Жуковский) бесспорно способствовали извест­
ному улучшению русского языка и некоторому сближению его с разговор­
ной речью. Они противостояли реакционным защитникам старого слога,
1 Вестник Европы, 1821, ч. CXVI, № 4, стр. 296.
2 Подробное изложение их взглядов по вопросам литературного языка см. в книге:
Вл. Орлов. Русские просветители 1790—1800-х гг. 1950, стр. 325 и сл.
3 Н. Козьмин. Из переписки Н. А. Полевого с А. А. Бестужевым. Известия
по русскому языку и словесности Академии Наук СССР, 1929, т. И, кн. 1, стр. 205.
22*


34ü

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

возражая против употребления устарелых славянизмов; они выразили
сомнение в правомерности дальнейшего существования системы трех
стилей в ее старом виде; они удачно ввели в употребление ряд новых
слов и выражений, улучшили конструкцию периода в стихотворной речи
и особенно в прозе, сделали более естественным порядок слов в книж­
ной речи.
Но характерное для карамзинистов резкое противопоставление «ста­
рому слогу» их «нового слога» было большим преувеличением. Попытка
карамзинистов устранить вскрывшиеся противоречия и недостатки «ста­
рого слова» была по-своему цельной, но эта цельность достигалась посред­
ством резкого ограничения состава литературного языка и путем устране­
ния стилистического многообразия литературной речи. Карамзинисты
поэтому не создали новой эпохи в развитии литературного языка и их дея­
тельность ограничилась оппозицией старому типу книжного языка. «Ка­
рамзин и его приверженцы, — писал академик В. В. Виноградов, — стре­
мились создать новую лексико-стилистическую систему русского литератур­
ного языка на основе своеобразной, социально обедненной перегруппировки
элементов трех старых ломоносовских „штилей“, на основе ограниче­
ния и исключения многих слов и форм как высокого, так и простого
слога. Они старались расширить и изменить представление о среднем,
нейтральном словарно-фразеологическом фонде русского литературного
языка».1
В этом нейтральном слоге Карамзин хотел слить книжный язык и раз­
говорную речь образованного дворянского общества, чтобы «писать, как
говорят, и говорить, как пишут». Но этот «язык образованного дворян­
ского общества» представлялся Карамзину в своем словарном составе и
в способе выражения во многом отгороженным от народного русского
языка. Он легко превращался в салонный аристократический жаргон, чуж­
давшийся простоты, естественности и точности выражения народного
языка. Многие слова и выражения подвергались со стороны карамзинистов
осуждению, расценивались как грубые и непригодные для литературного
языка. В этом отношении карамзинисты были не менее придирчивы, чем
защитники «старого слога». При этом последние допускали все же употреб­
ление этих слов в простом слоге, а карамзинисты вообще исключали их из
речи «образованного общества» и считали, что место им лишь в «дурных
разговорах». В «новый слог» оказался допущенным из «просторечия»
лишь не очень обширный круг слов, лишенных по большей части скольконибудь резкой экспрессии (ср. в произведениях Карамзина такие слова,
как досужный, пригорюниться, нахлучитъ (= нахлобучить), вполне, чопор­
ный и т. д.; также сравнительно редкие народные выражения, идиомы, по­
говорки — «негде было упасть яблоку», «кровь с молоком», «хорош гусь»,
«смотреть сентябрем», «говорить себе под нос» и пр.).
Некоторые из этих форм народного языка, допускаемых в литературу,
карамзинисты пытались приспособить к общему однообразному и слаща­
вому колориту сентиментального стиля (ср. обильное и нарочитое употреб­
ление уменьшительно-ласкательных форм имен существительных в прозе
Карамзина; например в «Письмах русского путешественника»: «Прекрас­
ный лужок, прекрасная рощица, прекрасная женщина — одним словом, все
прекрасное меня радует»). Входя в подобный сентиментально-галантный
1 В. В. Виноградов. Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева.
Сб. «Материалы и исследования по истории русского литературного языка», т. I. М.,
1949, стр. 168.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

341

стиль, народные слова неизбежно отрешались от своей конкретности (ср.
бутафорский образ в одном из популярных стихотворений того времени:
«Ветер холодный, бушуй вкруг хаты Лилеты прекрасной»).
Характеризуя язык Карамзина, Белинский писал, что он «ознаменован
печатью какой-то бесцветной общности.. ., совершенно лишен националь­
ного колорита и чужд собственно русским оборотам, которые можно
было бы назвать „руссизмами“. . .» (XIII, 160). К этому прибавлялось и
пристрастие карамзинистов к иностранным словам, часто совершенно не
оправданным необходимостью. Фразеология карамзинистов носила очень
часто характер манерный, внешне изысканный, но лишенный подлинной
живости и энергии (ср. у самого Карамзина такие выражения, как «галлерея воображения», «нимфы радости», «идолы моего сердца», «магазин
человеческой памяти» и пр.). Эти жаргонные явления в языке карамзин­
ской школы дворянских писателей вызывали протест в передовой части
дворянской интеллигенции, особенно обострившийся к середине 20-х годов
в кругу декабристов. Кюхельбекер называл этот стиль жаргоном группки
(«jargon du coterie»).
«Из слова. . . русского, богатого и мощного. .., — писал он в статье
1824 года «О направлении нашей поэзии, особенно лирической», — без
пощады изгоняют. . . все речения и обороты славянские и обогащают его. ..
германизмами, галлицизмами и барбаризмами». 1
Итак, в целом, несмотря на отдельные улучшения, внесенные в литера­
турную речь, карамзинское направление не только не разрешило, но уси­
лило противоречия в литературной стилистике. Оно еще более сузило до­
ступ народному языку в литературу. Оно, проводя оппозицию привилеги­
рованному положению славянизмов в системе литературного языка, не могло
с ясностью определить их места и назначения в русском литературном
языке. Тем более, что сами карамзинисты пытались приспособить к своему
изысканно-галантному стилю и наиболее популярные славянизмы. Таким
образом, борьба шишковистов и карамзинистов, как бы шумно она ни про­
текала, не могла иметь решающего значения для русского литературного
языка. Обе враждующие группы, расходясь в своих частных стилистиче­
ских взглядах, сходились в одном пункте: в отрицании живого общенарод­
ного русского языка как истинной основы литературной речи. Насущные
потребности общественной жизни требовали последовательного проведения
иной программы в отношении литературного языка, одинаково не приемле­
мой и для Шишкова и для Карамзина.
Без сомнения, писатели и поэты двух первых десятилетий XIX века
известным образом усовершенствовали внешние формы и прозаического и
поэтического стиля. В отношении совершенствования прозаической речи
известные заслуги принадлежат Карамзину, особенно его «Истории госу­
дарства Российского», слог которой современники часто склонны были при­
знавать образцовым; в совершенствовании поэтической речи значительную
роль сыграли Жуковский и Батюшков. Их усилия клонились к тому, чтобы
сделать литературное изложение более легким, естественным, приблизив
его к разговорному, более нормализованным. С этой целью особенно осто­
рожно употреблялись ими архаизмы, просторечные формы провинциаль­
ного, областного характера; большое значение придавалось упрощению син­
таксического периода, определенности и устойчивости в расположении слов
внутри предложения и т. д. Однако и в рамках «нового слога» еще часто
давали себя знать не только внутренняя ограниченность его (недостаточ1 Мнемозина, ч. II, стр. 38.


342

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ная характерность, конкретность, народность, излишества в пользовании
манерными перифразами), но и внешние недостатки слога. Так, в «Мос­
ковском журнале» Карамзина постоянно критиковались недостатки слога
неопытных и архаизирующих свой слог авторов. Однако в самом языке
журнала (в том числе и в произведениях Карамзина, там напечатанных)
находим следующие примеры: «Гордый дуб... — претыкание бурь и вих­
рей» (ч. I, стр. 184); «не могли произвести сего намерения в действо»
(ч. I, 207); «много денег в общественной их казнахранительнице» (ч. I,
363); «Зри на блещущи соборы» (ч. II, 284); «бунтовщики входят в себя»
(ч. I, 211) и т. д. Таким образом, тяжеловесные и неловкие архаизмы, не
вполне удачные кальки с западноевропейских выражений еще не редки
были и в языке произведений карамзинского направления. То же находим
и в иных журналах начала XIX века. Ср. в «Журнале приятного, любо­
пытного и забавного чтения»: «В этом нет ничего удоволъственного» (1802,
ч. 2, 218); «душа в ней почти совсем выдрогла от страха» ( ч. 2, 40);
в «Дамском журнале» (1806): «Я не вижу в ней того порока, который мер­
зок всему свету: и льзя ль видеть оный»; в «Журнале для милых» м. н.
Макарова: «... стена завистливая, почто ты преграждаешь любящихся»
(ч. I, 33); в послании В. Л. Пушкина к П. Н. П.: «Он молод, силен,
взрачен» и т. п.
Характерно рано определившееся у Пушкина осуждение манерной сти­
листики, постоянные упреки с его стороны и его предшественникам и его
современникам за темноту и вялость выражения, за неконкретность стиля,
за отсутствие живой связи между формами языка и стиля и действитель­
ностью, за ошибки против правил русского языка. Очень показательны
критические заметки Пушкина на полях сборника Батюшкова «Опыты
в стихах и прозе». Так, по поводу следующих строк в стихотворении
«Воспоминание» :
Да оживлю теперь я в памяти своей
Сию ужасную минуту,
Когда, болезнь вкушая люту
И видя сто смертей,
Боялся умереть не в родине моей!—

Пушкин замечает: «Неудачный оборот и дурные стихи».
И жребий с трепетом читает
В твоих потупленных очах,—

отмечено: «Должно было: свой жребий». Рядом со строчкой из стихотво­
рения «Мщение»
Здесь жертвы приносил у мирных алтарей —

Пушкин ставит характерный иронический вопрос: «Что такое?». Действи­
тельно, это выражение, применительно к русской действительности, лишено
конкретности и представляет поэтический шаблон.
Даже по поводу стихотворения «Мои пенаты», получившего у Пуш­
кина в целом высокую оценку, выдвигается упрек в неконкретности и про­
тиворечивости его стиля:
«Главный порок в сем прелестном послании — есть слишком явное
смешение древних обычаев миф<ологии?> с обычаями жителя подмосков­
ной деревни. Музы существа идеальные. .., норы и келии, где лары рас­
ставлены, слишком переносят нас в греч<ескую> хижину, где с неудоволь­
ствием находим стол с изорванным сукном и перед камином суворовского


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

343

солдата с двуструнной балалайкой. — Это все друг другу слишком уже
противоречит» (XII, 259, 261, 260, 272—273).
Имеются в виду следующие строки:
Отеческн пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите свои
Норы и мрачны кельи,
Где вас на новосельи,
Смиренно здесь и там
Расставил по углам.

В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхой и треногой
С изорванным сукном.
Идя путем-дорогой
С смиренною клюкой,
Ты смело постучися,
О, воин, у меня,
Войди и обсушися
У яркого огня.
О, старец, убеленный
Годами и трудом,
Трикраты уязвленный
На приступе штыком!
Двуструнной балалайкой
Походы прозвени...

В заметках на статью П. А. Вяземского об Озерове Пушкин также
подвергает осуждению, наряду с неправильностями языка и неточностью
словоупотребления, склонность Вяземского к вялым изысканно-перифра­
стическим выражениям. О предложении Вяземского: «Может быть и совсем
поглотила бы его <Сумарокова> бездна забвения» — Пушкин говорит:
«и совсем его забыли (проще и лучше)» (XII, 219).
Так Пушкин сочетал требовательность к чистоте и правильности лите­
ратурной речи с критикой тех ее стилей, которые недостаточно отражали
своеобразие русской национальной речи.
В борьбе за обновление и совершенствование литературной речи на
почве решительного сближения ее с народно-разговорным языком у Пуш­
кина были и ближайшие предшественники и соратники. Деятельность Пуш­
кина как основоположника нашего современного литературного языка, при
всей ее самостоятельной силе, не может быть представлена вне характер­
ных передовых движений литературы и общественной жизни 10—20-х го­
дов XIX века.
Ближайшим предшественником Пушкина в истории нашего литератур­
ного языка был Крылов. Характеризуя роль Крылова в развитии народ­
ной основы литературной речи, Белинский заметил, что «сам Пушкин не
полон без Крылова, в этом отношении» (III, 390). С первых
басен Крылова (1806) его отличает глубокое внимание к словарному
составу и фразеологии народного языка, к характерным особенностям
его грамматического строя, еще недостаточно до него использованным
б литературе (ср. место, которое занимают в его синтаксисе так на­
зываемые неполные и различные виды бесподлежащных предложений,
также разнообразие форм выражения видовых и временных оттен­
ков глагола). Крылов довел стиль басни до совершенства, превратив ее


344

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

в живые и разнообразные сцены из народной жизни. Он придал в своих
баснях оригинальным средствам народного языка особую гибкость и выра­
зительность. Однако при всем большом значении для развития русской
литературной речи, при всей свежести его языка и для нашего времени^
Крылов не может считаться основоположником современного литературного
языка. Обновление басенного стиля не могло быть решающим для других
стилей литературной речи. Деятельность преобразователя литературного
языка должна была непосредственно затронуть различные жанры и поэзии
и прозы, охватывающие все стороны общественной жизни. Помимо этого,
в языке басен Крылова еще встречаются отголоски стилистической неупо­
рядоченности старого «простого слога», некоторые архаизмы книжного
языка. Ср. колебания в ударении и грамматических формах отдельных слов:
случай и случай, спасенье и спасенье, добыча и добыча (у него же встре­
чается и областная форма — дббычь); или устарелые и областные формы
инфинитива — стеречй, печй; областные формы собирательных существи­
тельных вроде оконье; архаически-книжные формы усеченных прилагатель­
ных (например которы вместо которые), распространение случаев старо­
книжного произношения е вместо о даже на обычные глагольные формы
(ср. рифмы: растет — свет, взойдет — бед и некоторые другие).
Блестящим образцом новой литературной речи являлось и «Горе от
ума» Грибоедова. Грибоедов доказал, что богатое идейное содержание
«высокой комедии» можно точно и глубоко передать в формах живого
языка, близкого разговорному.
В языке всех персонажей «Горя от ума», в том числе и в языке его
героя — Чацкого, ярко отразилась меткая характерность народной речи,,
ее выразительный словарь и образная фразеология. Многие выражения,
созданные Грибоедовым в комедии, получили силу народных афористиче­
ских суждений и поговорок. Народная речь со всеми свойственными ей
характерными изгибами свободно переливалась в формах подвижного стиха
комедии. Однако язык одного «Горя от ума» с его относительно неболь­
шим охватом словарного состава русского языка (3000 отдельных слов),
естественным в рамках небольшого по объему произведения, не мог всетаки явиться решающим моментом в сложении современного литературного
языка в целом.
Деятельности Пушкина, как создателя современного литературного
языка на живой народной основе, были глубоко созвучны страстные язы­
ковые искания писателей-декабристов.
Характерно, что сам Пушкин сопоставлял в известном высказывании
освободительный пафос революционеров-декабристов, их любовь к родине
с страстной любовью передового писателя к родному языку:
«Только революционная голова. . ., — писал он в 1823 году, — может
любить Россию — так, как писатель только может любить ее язык.
Все должно творить в этой России и в этом русском языке» (XII, 178).
При всех различиях во взглядах по отдельным вопросам стилистики
литературного языка, выступающих в среде писателей-декабристов, можно
отметить общее в решении ими основных вопросов литературного языка.
Они, как уже было сказано, горячо отстаивали великое национальное зна­
чение русского языка, ратовали за сближение литературного языка с на­
родным, резко осуждали классовый жаргон аристократии, критиковали'
карамзинистов за кастовую ограниченность их «нового слога» и были вра­
гами преклонения перед иностранщиной © речи салона и засорения русскогоязыка ненужными варваризмами. Именно это и объединяло в вопросах
языковых Пушкина с декабристами.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

345 >

Но в стилистической позиции писателей-декабристов, очень близкой
и созвучной ведущим идеям Пушкина, все же недоставало еще полного
внутреннего единства. Она не лишена известных противоречий, вызы­
вавшихся не полным еще развитием в их литературной программе прин­
ципов реализма. Враги салонной ограниченности стилистики карамзинизма, декабристы вместе с тем не могли разделять реакционно-пуристи­
ческих установок Шишкова на безусловное охранение «старого слога».
Но в их литературных произведениях нередко проявлялось влечение к ста­
рым словам, к древнерусской политической терминологии; у ряда крупных
писателей-декабристов сохранялся еще пиетет перед славянизмами. Это,
конечно, не означало безоговорочной защиты всех и всяческих устаревших
слов и форм. Мы, образно писал А. А. Бестужев, «оставляем червям ста­
рины: семо и овамо, говядо и т. п... Язык славянский служит теперь длянас арсеналом: берем оттуда меч и шлем.. . Употребляем звучные слова,
например, вертоград, ланиты, десница...»J Но в активном словарном за­
пасе ряда поэтов-декабристов архаизмы играли еще очень важную роль.
Зачастую это были формы и заведомо устарелые. Они применяли их
для придания стилю особой возвышенности (ср. обилие старославянской
лексики в политическом стихотворении Кюхельбекера «Пророчество», в его
«Смерти Байрона» и т. д.; то же — в драматических переводах Катенина).
Широко пользовались поэты-декабристы и условно-романтической фразео­
логией, очень популярной в 20-е годы. Ср. такие устойчивые формулы
поэтической речи 20-х годов, очень часто выступавшие в ней, как, напри­
мер, влачить что-нибудь («влачить жизнь», «влачить дни» и пр.), увядать
(как общий символ старения, оскудения), роскошь, нега, как синоним
счастья, и т. п.; ср. также важность для поэтического языка 20-х годов
таких условно-мифологических терминов, как жрец, Феб, лира, музы и пр.
То, что исходная образность таких выражений часто уже стиралась, что
внутренняя форма их уже ощущалась недостаточно, показывает наличие
внутренне неоправданных фразеологических объединений даже в стихах
оригинальных поэтов. Ср. у Кюхельбекера:
Огонь бесплодного желанья
В увядшем сердце потуши!
('<К самому себе», 1818).

С этим гармонировало и влечение к поэтическим славянизмам.
Несколько позднее Белинский справедливо замечал: «... у нас даже перво­
классные таланты любят брега, младость, перси, очи, выю, стопы, чело,
главу, глас и тому подобные принадлежности так называемого „высшего
слога“» (XI, 91).
Конечно, романтизм 20-х годов, при известном внешнем совпадении
отдельных стилистических особенностей, не был однородным по своей идей­
ной устремленности. Важнейшее значение для 20-х годов имел револю­
ционный романтизм, проводивший передовые общественно-политические
идеи декабристов. Ему противостоял реакционный романтизм, стремив­
шийся проводить в литературе мистико-идеалистические взгляды. Среди
дворянских писателей 20—30-х годов было немало таких, которые пыта­
лись превратить искусство в блестящую игрушку, заменить внешне-«поэти­
ческими» выражениями отсутствие оригинального жизненного содержания.
Если в творчестве революционно настроенных писателей торжественные.
1 Сын отечества, 1822, ч. 77, № XX, стр. 262—263.


346

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

славянизмы служили выражением гражданского пафоса, а особая поэти­
ческая фразеология была исполнена вдохновенного свободолюбивого чув­
ства, то под руками реакционных эпигонов романтизма и то и другое
должно было служить средством изоляции поэтической речи от общенарод­
ного языка и вырождалось в особый «романтический» мнимо-поэтический
жаргон.
Во всяком случае, расширение и углубление содержания литературы,
развитие реалистического метода во всех жанрах литературного творчества
настойчиво требовало устранения ряда особенностей стилистики роман­
тизма.
Характерно, что к концу 20-х годов у писателей, чутко относившихся
к литературному языку, вырастал протест против условной обособленности
поэтической фразеологии. Так, Веневитинов писал в 1827 году: «У нас
язык поэзии превращается в механизм; он делается орудием бессилия,
которое не может себе дать отчета в своих чувствах и потому чуждается
определительного языка рассудка» («Несколько мыслей в план жур­
нала»).1
Спустя год это же в более полной форме выразил Пушкин в одной
из заметок: «Прелесть нагой простоты так еще для нас непонятна, что
даже и в прозе мы гоняемся за обветшалыми украшениями. .. , поэзию же,
освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не пони­
маем. . . Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог
к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность. . .»
(XI, 344, 73).
Стремление придать литературной речи «благородную простоту» было
связано для реалиста Пушкина с критикой и преодолением условно-роман­
тической фразеологии, еще популярной в литературной речи 20—30-х годов.
В стиле романтической поэзии и прозы 30-х годов XIX века находили
себе сильное отражение субъективизм в выборе изобразительных средств,
отсутствие необходимой разборчивости в источниках литературного сло­
варя и фразеологии, пестрота и манерность слога, обилие неологических
экспериментов (особенно резко проявилось это, например, в поэзии Бене­
диктова). Характерно также признание А. А. Бестужева-Марлинского
в одном из писем: «... я занимаю у всех европейцев обороты, формы речи
поговорки, присловия. Да, я хочу обновить, разнообразить русский язык,
и для того беру мое золото обеими руками из горы и из грязи, отовсюду,
где встречу, где поймаю его. .. Однажды и навсегда — яс умыслом, а не
по ошибке, гну язык на разные лады, беру готовое, если есть, у иностран­
цев, вымышляю, если нет; изменяю падежи для оттенков действия или
изощрения слова».2 Он же так образно характеризовал свой романтический
слог: «Перо мое — смычок самовольный, помело ведьмы, конь наездника.
Да: верхом на пере я вольный казак, я могу рыскать по бумаге без запо­
веди, куда глаза глядят».3 Развивая с предельной последовательностью
лучшие стилистические установки революционного романтизма 20-х годов
(критику салонного жаргона и недостатков языка и стиля карамзинистов,
критику устаревшей системы трех стилей), Пушкин с развитием реализма
в его творчестве все полнее и смелее вовлекал различные выразительные
формы живого общенародного языка в литературное употребление.
1 Д. В. Веневитинов, Сочинения, ч. II, М., 1831, стр. 29.
2 Русский вестник, 1870, т. 88., июль, стр. 63.
3 А. Марлинский (А. А. Бестужев). Избранные повести, Гослитиздат, 1937,
<стр. 374—375.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

347

3
Роль Пушкина как основоположника нашего литературного языка
нельзя представить вне общей эволюции пушкинского стиля. Этот стиль
остается во многих отношениях и для нас непревзойденным образцом сло­
весно-художественного мастерства. Деятельность Пушкина как осново­
положника нашего литературного языка определялась развитием в его
творчестве начал народности и реализма. В глазах Пушкина, писал
Горький, «поэт — выразитель всех чувств и дум народа, он призван понять
и изобразить все явления жизни».1
Критика существовавших стилей литературной речи и созидание новых
образцов русского художественного слова развертывались у Пушкина
в тесной связи и непрерывно на протяжении всего его творческого пути
С точки зрения развития пушкинского стиля, нельзя не различать,
по крайней мере, двух периодов его творчества. Первый, захватывающий
примерно первые десять лет его творчества, до середины 20-х годов, пред­
ставляет эпоху формирования его реалистического стиля, неуклонных и
плодотворных поисков новых форм выражения и первых важнейших дости­
жений на этом пути.
Со второй половины 20-х годов в творчестве Пушкина развертываются
в полной мере блестящие результаты этих творческих поисков, разно­
сторонне и полно раскрываются основы его реалистической стилистики,
создаются лучшие образцы многообразного литературного использования
неиссякаемых богатств общенародного языка.
Быстро пройдя школу овладения всеми достижениями языкового мастер­
ства своих предшественников, Пушкин сосредоточивается на выработке
нового стиля. Для зрелого Пушкина вопрос о выборе тех или иных
языковых форм выходит далеко за пределы простого преодоления тех­
нических несовершенств слога, на что тратили еще немало усилий его
предшественники. Рассматривая историю создания таких классических
произведений Пушкина, как «Евгений Онегин», «Полтава», «Медный всад­
ник» и др., можно заметить, что замена первоначального варианта другим
диктуется очень часто не тем, что первый — технически слаб, а последую­
щий исправляет его. Дело идет чаще всего о замене одного технически
совершенного стиха или фразы другим, столь же совершенным, по причи­
нам скорее внутреннего порядка.2
В работе зрелого Пушкина над текстом своих произведений видна
определенная, ясно обдуманная цель: найти более художественно-последо­
вательный, реалистический словесный образ, ближе всего отвечающий
духу, законам общенародного языка, убедительнее всего использующий его
выразительные возможности.
В поэзии лицейского периода достаточно широко отражены черты ста­
рой стилистики; в словаре, в фразеологии, в некоторых грамматических
формах еще выступают черты условности, характерной для поэтической
речи допушкинского времени, которые будут Пушкиным окончательно
оставлены в зрелую пору его творчества. Но вместе с тем уже с первых
стихотворных опытов Пушкина нельзя не заметить его стремления к непри­
нужденности, естественности и простоте выражения, его склонности к про­
сторечию, к формам живого разговорного языка, влечения к речевым сред­
ствам народно-поэтического характера.
1 М. Горький. История русской литературы, 1939. стр. 91.
2 См. об этом ниже.


348

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В юношеских произведениях Пушкина, таким образом, еще объеди­
няются и смешиваются старые и новые принципы отбора языковых форм:
в поэтической речи. Вот характерная иллюстрация этого из стихотворного»
послания «Городок»:
Покамест, друг бесценный,
Камином освещенный,
Сижу я под окном
С бумагой и с пером.
Не слава предо мною,
Но дружбою одною
Я ныне вдохновен.
Мой друг, я счастлив ею.
Почто ж ее сестрой,
Любовию младой
Напрасно пламенею?
Иль юности златой
Вотще даны мне розы,
И лить навеки слезы
В юдоле, где расцвел
Мой горестный удел? ..
Певца сопутник милый,
Мечтанье легкокрыло!
О, будь же ты со мной,
Дай руку сладострастью
И с чашей круговой
Веди меня ко счастью
Забвения тропой. . .
и т. д.

Поражает и здесь легкость и изящество поэтической речи Пушкина...
ио стиль Пушкина еще недостаточно самостоятелен, недостаточно харак­
терен. В языке этого послания (как и других стихотворений раннего'
иериода) еще довольно часто являются привычные условные формы поэти­
ческой речи, которым впоследствии Пушкин отведет строго ограниченное
место среди других выразительных средств языка или вообще перестанет
пользоваться ими. Таковы в этой поэме: довольно обильные формы «усе­
ченных» прилагательных («мечтанье легкокрыло», «томны очи» и т. п.),
отражение условно-книжного произношения е вместо о (расцвел — см.
рифму к нему: удел; освещенный — рифма: бесценный); ср. устарелое на­
речие почто и т. п.
Не трудно заметить, что в раннем творчестве Пушкин довольно сво­
бодно пользуется то обычными формами общенародного языка, то этими
условными формами из круга привычных «поэтических вольностей», в зави­
симости от чисто внешних, ритмических возможностей и требований
стиха. Так более или менее безразлично употребляются им то полноглас­
ные, то неполногласные формы слов (молодой — младой, золотой — зла­
той), разговорные формы сои книжные се (ср. выше), полные и усечен­
ные формы прилагательных и причастий или такие вариантные формы, как
спутник и сопутник, воображение и вображенье, скрылись, сокрылись и
скрылися и т. п. Ср. и отдельные вольности в синтаксисе, в частности,
довольно обильные инверсии словорасположения из числа обычных в до­
пушкинской книжной речи (например в «Городке»: «Известные творенья
Увы! одним мышам»; «На рифмы удалого Так некогда Свистова В сто­
лице я внимал» и т. п.).
Еще большое место занимают привычные обороты и словесные образы
поэтической речи, недостаточно конкретные, скопление которых не создает
еще индивидуально-реалистической картины действительности- Ср. здесь;:


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

349

«лить слезы в юдоли, где расцвел мой горестный удел», «юности златой
вотще даны мне розы», «мой добрый гений, предмет моей любви», «блеск
очей небесных, лиющих огнь в сердца», «граций стан прелестный» и пр.
Подобные выражения, конечно, встречаются и в поздних произведениях
Пушкина, но там они даны в иной обстановке, в новом словесном окружнии, применены к конкретным образам (ср. сходные по типу выражения
в предсмертном послании Ленского), что находит себе глубокую мотиви­
ровку как одно (и при этом — не главное) из средств создания художе­
ственного образа.
О нарушении канонов карамзинской стилистики, о стремлении моло­
дого Пушкина создавать выпуклые реалистические картины русского быта,
обращаясь к выразительным средствам народного просторечия, ярко сви­
детельствует хотя бы следующий эпизод в том же «Городке», где даются
характеристики соседей поэта:
. .. добрый мой сосед,
Семидесяти лет,
Уволенный от службы
Майором отставным,
Зовет меня из дружбы
Хлеб-соль откушать с ним.
Вечернею пирушкой
Старик, развеселясь,
За дедовскою кружкой
В прошедшем углубясь,
С Очаковской медалью
На раненой груди,
Воспомнит ту баталью,
Где роты впереди
Летел на встречу славы,
Но встретился с ядром
И пал на дол кровавый
С булатным палашом.
Всегда я рад душою
С ним время провождать. ..

Своей языковой цельностью эта картина выгодно отличается от сход­
ного эпизода в стихотворении Батюшкова «Мои пенаты», слог которого
подвергся критике Пушкина. Подобные эпизоды в лицейских стихотворе­
ниях Пушкина уже не редкость.
Именно эта сторона поэтической речи Пушкина — свобода и творче­
ская инициатива в широком привлечении форм народного языка в поэзию —
все более усиливается с развитием его творчества. Форма фантастической
поэмы с использованием фольклорных мотивов позволила Пушкину
в «Руслане и Людмиле», произведении в известном смысле переломном,
еще шире и разнообразнее применять средства просторечия к характери­
стике всех персонажей и различных ситуаций поэмы. Это было уже вызо­
вом отсталым охранителям «чистоты» литературного слога, и критика
«Вестника Европы» резко осудила за простонародность такие выражения,
как «молчи, пустая голова», «знай наших», такие обычные народные слова,
как рукавица; другого критика вЬзмущали такие опрощенные формы «вы­
соких» книжных слов, как копием. Антидемократическую сущность подоб­
ного языкового разбора откровенно обнаружил критик «Вестника Европы»,
сопоставивший употребление этих народных слов в поэме с неожиданным
появлением мужика в дворянском благородном собрании.
Начало 20-х годов в творчестве Пушкина ознаменовано дальнейшим
совершенствованием и индивидуализацией его поэтического слога. В южных


350

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

поэмах и стихотворениях Пушкина отразились искания новых романтиче­
ских форм, но сквозь них постоянно выступает та же тенденция — слияния
языка поэзии с живыми ключами общенародного языка. Современников
Пушкина в этом смысле особенно поражала смелость картин «Братьев-раз­
бойников», задуманных и выполненных с тонким пониманием красот
истинно народного выражения, народно-поэтической речи. В лирике Пуш­
кина 20-х годов ее поражающему тематическому разнообразию отвечает
характерное многоголосие языковых средств, органическое соответствие
избираемых словарно-фразеологических элементов определенной теме или
ситуации. Никто до Пушкина не достигал такой верности духу изобра­
жаемой среды или эпохи в самих формах языка, какая является в «Песни
о вещем Олеге», в «Подражаниях Корану», в «Пророке» и т. д. Доведенная
до виртуозности, поэтическая речь делается послушным орудием «его уди­
вительной способности легко и свободно переноситься в самые противо­
положные сферы жизни» (Белинский, XI, 406).
Деятельность Пушкина в области языка представляет единственный
пример неустанного искания. Именно к этому периоду, к середине
20-х годов, когда Пушкин уже сделался прославленным поэтом, признан­
ным мастером языка, а его произведения — бесспорным образцом нового
художественного слога, относятся наиболее напряженные и глубокие раз­
мышления его над основными вопросами и задачами литературного
языка, с особой настойчивостью разрабатываются им основы реалистиче­
ской стилистики и рационального размежевания двух разновидностей обще­
народной русской речи — литературно-письменной и разговорной.

4
Высказывания Пушкина по вопросам языка многочисленны и разно­
образны. Характерно, однако, что значительная часть этих заметок о языке
(притом очень существенных) падает на 1828—1830 годы.
Лейтмотивом этих суждений являются обоснование прав общенародного
языка в литературе и доказательство важности обращения писателей к глу­
боким источникам народной речи. Еще в 1825 году, повторяя известные
мысли Ломоносова, Пушкин с гордостью заявлял, что «как материал сло­
весности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред
всеми европейскими...» (XI, 31). К концу 20-х годов он с особой настой­
чивостью начинает выделять в русском языке, как материале словесности^
материал живой, разговорной и народно-поэтической речи. Он связывает
прямое обращение к разговорному языку народа в поисках свежих мате­
риалов для письменного языка с достижением полной зрелости лите­
ратуры.
«В зрелой словесности приходит время, — гласит известная заметка
1828 года, — когда умы, наскуча однообразными произведениями искус­
ства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются
к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала пре­
зренному» (XI, 73).
Так Пушкин решительно отвергает старый взгляд на просторечие как
на ограниченный дополнительный ресурс лишь простых, «низких» стилей
литературной речи. А острие его замечания направлено на аристократи­
ческую фантазию карамзинистов создать «избранный», «условленный»
разговорный жаргон «образованного общества», как дополнение к очищен­
ному среднему слогу языка письменного.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

351.

В заметках этого времени Пушкин один за другим перечисляет источ­
ники познания живого русского языка.
«Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг
и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском
языке) достоин также глубочайших исследований», — говорится в одной
заметке (XI, 148).
«Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели — вы
в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах», —
таков совет другой заметки (XI, 71).
«Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершен­
ного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими прези­
рают»,— таково третье наставление Пушкина (XI, 147). (Ср. несколько
более раннее замечание: «Читайте простонародные сказки, молодые писа­
тели— чтоб видеть свойства русского языка»; XI, 72).
Эти общие советы и замечания подкрепляются внимательным разбором
выразительных народных слов и оборотов, примеров народного красно­
речия. Пушкин ссылается и на опыт построения других литературных язы­
ков. Он с удовольствием отмечает, что известный итальянский драматург
XVIII века Альфьери «изучал италиянский язык на флорентийском базаре»
(XI, 149). Напротив, он резко осуждает тех писателей, которые отлича­
лись ограниченным сословным пуризмом и желанием стеснить живой язык
народа. Он ссылается на свой собственный опыт наблюдения и изучения
народной речи, отмечая, что московские просвирни «говорят удивительно
чистым и правильным языком» (XI, 149). Характерны следующие случаи
опровержения Пушкиным мелочных придирок отсталой критики ссылкой
на авторитет народного употребления и языка Крылова. Защищая упо­
требления в своем языке что в значении «как, подобно чему», Пушкин
пишет:
«Частица что вместо грубого как употребляется в песнях и в просто­
народном нашем наречии, столь чистом, приятном. Крылов употребляет
[его]» (XI, 71).
Характерна и высокая эстетическая оценка подобных оборотов народ­
ной речи.
Какие же качества в языке Пушкин особенно высоко ценит? Он под­
черкивает присущую русскому языку гибкость и стилистическую много­
сторонность («столь гибкий и мощный в своих оборотах»). Он отмечает
особую способность русского языка легко пополнять свой словарный состав,
обогащаться при столкновениях с другими языками за счет некоторых
элементов («столь переимчивый и общежительный в своих отношениях
к другим языкам»).
Вместе с тем Пушкин особенно подчеркивал самобытную силу рус­
ского языка, его способность сохранять свою самобытность при столкно­
вении с другими языками. Он решительно возражал французскому кри­
тику Лемонте, утверждавшему, что владычество татар якобы «оставило
ржавчину на русском языке» (XI, 32).
Достоинство языкового выражения Пушкин ставит в прямую связь
с точностью и при этом энергической краткостью передачи мысли. Он при­
ветствует языковую смелость, понимая под нею не изощренность, не лома­
ние языка на свой лад, а сильную, простую, ясную и потому неожиданную
передачу мысли. Так, характеризуя в одной из заметок некоторые яркие
выражения своих предшественников (Державина, Крылова и др.), он
пишет: «Мы находим эти выражения смелыми, ибо они сильно и необык­
новенно передают нам ясную мысль и картины поэтические» (XI, 61).


352

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Пушкин настойчиво борется против ограниченного пуризма, исходя­
щего из внешних суждений, не проникающих в глубь языка и не считаю­
щихся с потребностями наиболее полного выражения мысли. Пушкин счи­
тает, что вопрос о выборе определенного слова или выражения для
литературного употребления должен решаться не путем абстрактных, пред­
взятых схем, а определяться потребностями художественного замысла,
возможно более полной, точной, конкретной и смелой характеристики
образа.
«Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова,
такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности» (XI, 52).
Высший критерий литературного употребления — не условные стили­
стические схемы, но учет внутренних закономерностей общенародного
языка, его духа. Отвергая старые стеснения в стилистике литературной
речи, Пушкин провозглашает свободу выбора писателем нужных ему форм,
слов и выражений из многообразного богатства народной речи. К этому
клонится замечание Пушкина в письме к М. Погодину в ноябре 1830 года:
«Языку нашему надобно воли дать более— (разумеется, сообразно с духом
его)» (XIV, 128).
w
Пушкин защитил русскую литературную речь от стеснительной регла­
ментации. Со времен Пушкина наш литературный язык, как важнейшая
форма проявления национального языка, становится в полную меру «вели­
ким, могучим, свободным».

5
«Просторечие», или общий разговорный язык народа, приобретает для
Пушкина значение важнейшей и основной живой струи, которую нужно
возможно шире влить в литературный язык и по-новому использовать
в нем. Пересмотру подвергается прежде всего словарный состав литера­
турного языка, меняется стилистическая интерпретация отдельных его
слов.
Видоизменяя и расширяя словарный состав литературного языка,
Пушкин, однако, не идет по линии создания неологизмов. Собственно,
создание новых слов, которому придавали большое значение карамзинисты
и романтики 20—30-х годов, не характерно для Пушкина. До сих пор
указаны лишь единичные случаи неологизмов Пушкина.1
Обогащая словарный состав литературного языка, Пушкин имеет
в виду прежде всего привлечение в литературное употребление многих
общеизвестных слов общего разговорного языка, широко известных
в живом общении народных масс, а также расширение и видоизменение
стилистического использования просторечных слов.
Изменения словарного состава литературного языка в связи с деятель­
ностью Пушкина можно отчасти представить, сопоставляя два академиче­
ских словаря: названный выше «Словарь Академии Российской» и «Сло­
варь церковно-славянского и русского языка» 1847 года, уже учитывающий
в какой-то мере перемены в словарном составе, связанные с пушкинским
временем. В этом последнем словаре многие слова, «просторечные» и «про­
» стонародные» для «Словаря Академии Российской», являются уже без
каких-либо ограничительных помет, в качестве обычных слов для литера1 Ср. замечания о слове вольнолюбивый как неологизме Пушкина в статье акаде­
мика В. В. Виноградова, напечатанной в «Ученых записках Московского педагогиче­
ского института им. В. И. Ленина», т. XLII, 1947.


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫА

353

турной речи. Ср. слова: авось, бедняга, бедняжка и бедняк, бедокур, былой,
быль, быт, буянить, визгливый, гладь, грохотать, ерошить, жадный, зате­
вать, знать (существительное), карабкаться, ковырять, комкать, лачуга и
лачужка, малютка, молодиться, назло, назойливый, намекать, огласка, оза­
бочивать, остолбенеть, пачкать* попусту, присест* раздолье, разумник, свет­
лица и светелка, суженый, судить, тормошить, тотчас, удалой, ура, чопор­
ный, этот и др.
Эти и подобные слова Пушкин уже свободно употреблял в различных
стилистических контекстах, в произведениях различных жанров — в лирике,
в поэмах, драмах и в прозе, отнюдь не в одних комических и «просто­
народных» сценах и эпизодах, и при этом — в разнообразных сочетаниях
со словами литературно-традиционными, поэтическими, книжными.
Ср. хотя бы следующие известные примеры из его произведений:
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой...

Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
На сквозь простреленных в бою...

Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу...
(«Медный всадник»).

В светлице девы усыпленной.
Еще незнанием блаженной.
Близ ложа крестницы младой
Сидит с поникшею главой
Мазепа тихий и угрюмый...
И се — равнину оглашая
Далече грянуло ура:
Полки увидели Петра.. .

И с диким смехом завизжала,
И легче серны молодой
Она вспрыгнула, побежала
И скрылась в темноте ночной.. .*
(«Полтава-).

... Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей не слушает она,
И проклинает их досуги.
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест,
(«Евгений Онегин», гл. Ill, VIII).

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
(«Элегия», 1830).

И т. п.
1 Н. Надеждин видел в этом завизжала — диссонанс поэтическому контексту.
23 Ист. русской лит., VI


354

ЗНАЧЕНИЕ пушкийа;в РАЗВИТИИ РУССКОГО литературйого^языКа

В общем понятии народного «просторечия», приобревшего для Пуш­
кина такое важное значение, можно наметить несколько лексико-фразео­
логических слоев, ярко представленных в различных его произведениях.
Прежде всего широким потоком вливаются в язык его произведений
простые, обычные, конкретные слова разговорной речи, широко в ней
известные. Поэтически-перифрастическим, «украшенным» книжным наиме­
нованиям различных предметов, их свойств и действий противопостав­
ляются формы их обычного, прямого называния в «разговорах», в еже­
дневном общении людей. В умении создавать картины и образы высшего
художественного достоинства с помощью самых простых и обыкновенных
слов и выражений заключается одна из самых принципиально важных сто­
рон поэтического мастерства Пушкина. Это, конечно, теснейшим образом
связано и с решительным пересмотром Пушкиным-реалистом самого
понятия «возвышенного предмета», предмета поэзии. «Что для прежних
поэтов было низко, — писал Белинский, — то для Пушкина было
благородно: что для них была проза, то для него была поэзия» (XI,
387—388).
Пушкин сам неоднократно полемически выражал это свое влечение
к простым формам речи, в связи со стремлением к возможно более пол­
ному, точному, правдивому воспроизведению жизни в ее обычных и вместе
с тем типических проявлениях. Такой смысл имеют известные строки
«Отрывков из путешествия Онегина»:
Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи —
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых;
Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой,

В иронической форме здесь, конечно, представлена определенная твор­
ческая программа. Характерно ироническое противопоставление здесь слов,
излюбленных у поэтов-романтиков в качестве слов наиболее абстрактно­
поэтических, «бесплотных», со словами, просто передающими обычные
явления быта («Мой идеал теперь — хозяйка»; ср. насмешливую характе­
ристику слова идеал в шестой главе «Евгения Онегина» как слова
модного).
То же полемически заостренное противопоставление традиционно­
поэтических и бытовых слов и понятий находим в «Домике в Коломне»:
... Порос крапивою Парнас;
В отставке Феб живет, а хороводец
Старушек муз уж не прельщает нас.
И табор свой с классических вершинок
Перенесли мы на толкучий рынок.

В направлении выбора наиболее простых, обычных, близких разговор­
ному языку и тесно связанных с народным бытом слов и выражений идет
и переработка многих строф «Евгения Онегина». Окончательный вариант
часто именно этим отличается от первоначального, чернового. Вместе с тем
столь же часто беловой вариант дает смелое объединение книжно-поэти­
ческих слов с бывшими «низкими».


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА Ö РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

355

В известной II строфе пятой главы, рисующей картину наступившей
в деревне зимы, вместо «Зима! .. Крестьянин торжествуя на дровнях
обновляет путь» (современный Пушкину критик отмечал, что здесь чуть ли
не впервые книжный глагол торжествовать оказался «в завидном соседстве
с дровнями») сперва было: «Зима, зима!—на дровнях низких», «Зима!
Мужик наш не горюя». Далее Пушкин не удовлетворяется первоначально
набросанным:
И тощий конь его почуя

(другое черновое начало стиха: «И конь гнедой»), заменяя его на более
характерное для простой деревенской обстановки:
Его лошадка, снег почуя.

В XXX строфе пятой главы видим сначала попытку привлечь для
характеристики побледневшей Татьяны сопоставление с перифрастическитрадиционным наименованием луны — Дианой; это было сразу же остав­
лено поэтом и заменено простым и прямым сочетанием слов:
И, утренней луны бледней...

Для ряда лучших стихотворений конца 20—30-х годов характерна их
полная выдержанность в формах общенародного разговорного языка, пол­
ное отсутствие в них каких-либо особых форм книжной, поэтической речи,
невозможных в речи разговорной. В этом смысле типично, например, стихо­
творение «Зима. Что делать нам в деревне?», где нет ни одного славя­
низма, почти ни одной условной формы старого книжного языка, где вся
гамма разнообразных настроений, необычайно тонко и поэтически выра­
жаемых, укладывается в очень простые и обычные формы речи, текущей,
как любая непринужденная беседа:
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках, собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! ..

«Пушкинский принцип простого реалистического называния предметов,
действий, протекающих картин, без всяких их „поэтических“ украшений, —
по словам академика В. В. Виноградова, — приводил к энергичному,
быстрому изложению мыслей, насыщенному глубоким жизненным содер­
жанием. На фоне господствовавших до Пушкина изощренно-эмоциональных,
симметрически построенных описаний и изображений, богатых качествен­
ными оценками и определениями, этот способ изложения казался странным
и прозаическим, а многим — даже пародическим».1
Но именно этот принцип лег в основу новых, важнейших стилей лите­
ратурной речи в послепушкинское время.
Пушкин также смело черпает из «просторечия» его разнообразную
экспрессивную, сниженную, грубовато-непринужденную, фамильярную ле1 В. В. Виноградов. А. С. Пушкин — основоположник русского литературного
языка. Известия Академии Наук СССР. Отделение литературы и языка, 1949, т. VIIL
вып. 3, стр. 198.
23*


3S6

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ксику и фразеологию. Нередко эта лексика и фразеология вовлекаются
в поэтический контекст, выражая многообразие реакции на тот или иной
предмет мысли.
Ср. в «Стихах, сочиненных ночью во время бессонницы»:
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?

Важное место занимает лексика этого рода в различных шутливо­
лирических стихотворениях Пушкина, в его стихотворных посланиях, в эпи­
граммах и сатирических стихотворениях, в программно-полемических сти­
хах, в фольклорно-стилизованных произведениях (в таких произведениях,
как «Дорога жизни», «Дорожные жалобы», «Послание к Великопольскому»,
«Ответ Катенину», «Моя родословная», «Чернь», «Делибаш» и т. п.).
Например, в стихотворении «Из Пиндемонти»:
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных помыслах стесняет балагура.

Или:
Такие смутные мне мысли все наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать...
(«Когда за городом, задумчив, я брожу»?).

Подобные резко экспрессивные слова и выражения просторечия Пуш­
кин широко применяет и в бытовых сценах «Евгения Онегина», «Бориса
Годунова» и т. д. Характерно их привлечение в частых и многообразных
случаях создания так называемой не собственно прямой речи. Например
в стихотворении «Жил на свете рыцарь бедный...» (III, 2, 733—734):
Как с кончиной он сражался,
Бес лукавый подоспел,
Душу рыцаря сбирался
Утащить он в свой предел.
Он де
Он не
Целый
Он за

богу не молился
ведал де поста,
век де волочился
матушкой Христа.

Пушкин часто оттеняет этой лексикой интимно-снисходительное отно­
шение к своим героям, она как бы избавляет его от риторической пере­
оценки действительных событий, вызывающих его сочувствие. Ср. в харак­
теристике влюбленного Онегина:
1

Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил,
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
(Гл. VIII, XXXVIII).

С понятием «просторечия» для Пушкина соединяется и представление
о специфических словах, известных народу и фольклорным стилям, но не
принятых в речи образованного общества. Они получили наиболее полное
применение в произведениях Пушкина, так или иначе ориентированных на
формы фольклорного типа: в «Песнях о Стеньке Разине», в «Песнях запад­
ных славян», в сказках, в стихотворениях, подобных таким, как «Утоплен-


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

357

ник», «Сват Иван, как пить мы станем», «Два ворона» и т. п. В твор­
ческом воспроизведении языковых форм народной поэзии Пушкин свободен
как от внешней имитации их, так и от противоречиво-необдуманных
соединений их с привычными стандартами «поэтического языка» ста­
рого типа.
Однако границы использования отдельных элементов фольклорной
речи у Пушкина шире. Поэт пользуется избранными постоянными эпите­
тами, сравнениями, особыми формами слов, представленными в народно­
поэтической речи, и для произведений более сложной стилистической струк­
туры. Ср. в стихотворении «Пир Петра Первого»:
'

Что пирует царь великий
В Питербурге-городке? . .
Родила ль Екатерина?
Именинница ль она,
Чудотворца-исполина
Чернобровая жена?

Таково и введение в строфу XVII пятой главы «Евгения Онегина»
характерных для народно-поэтической речи фром существительных со зна­
чением действия:
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ!

Критик «Атенея», встретивший это враждебно, писал: «Как приятно
будет читать:
роп вм. ропот
топ вм. топот,
грох вм. грохот
сляк вм. слякоть».

В своих возражениях на эту неосновательную критику Пушкин просто
ссылался на широту и обычность употребления данных форм в речи на­
рода: «роп, топ и проч, употребляются простолюдимыми во многих русских
губерниях» (XI, 72). В примечаниях к роману Пушкин опровергает ука­
зание критика на эти слова как неологизмы, принадлежащие самому поэту.
Он подчеркивает, что это слова коренные, русские, подкрепляя свое утвер­
ждение ссылками на народную сказку о Бове и на сборник Кирши Дани­
лова. «Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка», —
таково опять характерное заключение Пушкина (VI, 194).
С любовным вниманием относился Пушкин к народным пословицам
и поговоркам, убедительно пользуясь ими в различных произведениях —
от сказок до критико-полемических статей.
Но проблема творческого использования «просторечия» в литературе
имела для Пушкина и другую сторону, чрезвычайно важную для нацио­
нального литературного языка. Оформление национального литературного
языка тесно связано с понятием нормы, сознательного отбора наиболее важ­
ных, наиболее характерных общенародных элементов разговорной речи.
«Просторечие» в допушкинскую пору было, как мы уже видели, слиш­
ком пестрым и неоднородным по составу. Оно мало подвергалось обработке
и критическому разбору. Отбирая для своих произведений разнообразные
просторечные слова и выражения, Пушкин отсеивает из литературного упо­
требления (возможного в рамках старого «простого слога») многие вуль­
гаризмы (например нализаться в значении «напиться пьяным»), «просто­
речные» варианты прочно утвердившихся литературных форм (вроде поку­
дова, пущать, склизкий и пр.),1 наконец, диалектизмы. Таким образом.
1 См. об этом: И. С. Ильинская. Из наблюдений нал лексикой Пушкина.
Труды Института русского языка, т. П, Изд. Академии Наук СССР, М.—Л., 1950


358

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

в связи с деятельностью Пушкина не только меняется место и назначение
просторечия в системе литературного языка, но довольно значительно
изменяется и состав используемых в литературе «просторечных» и «просто­
народных» слов и выражений. Многие слова разговорной речи, до тех пор
мало или вовсе не затронутые литературой, становятся обычными в лите­
ратурном языке. С другой стороны, значительное число просторечных слов
и выражений, не подходящих под понятие национальной нормы, перестают
быть популярными в литературе и переходят на положение нелитературных
или чисто диалектных слов. Правда, в дальнейшем своем развитии лите­
ратурный язык будет снова пополнять свой словарный состав за счет при­
влечения некоторых диалектизмов. В произведениях Гоголя, писателейреалистов 40-х годов, А. Н. Островского, Л. Толстого, Некрасова, писате­
лей-демократов 60—70-х годов диалектизмы будут также довольно широко
представлены как стилистическое средство характерной передачи речи
крестьян, мастеровых, мещан.
Но если говорить о тех диалектизмах, которые, будучи удачно
выбраны, вошли позднее в общий словарный состав русского языка, то они,
во-первых, быстро перемалывались в общенародном языке и теряли свою
диалектную обособленность, а во-вторых, в значительной степени были
новые, мало известные допушкинской литературе. Во всяком случае, состав
областных слов, практически возможных и употребительных в литератур­
ном языке после Пушкина, заметно отличается от тех областных слов,
которые были популярны в «простом слоге» второй половины XVIII века.
Само творчество Пушкина в этом смысле представляет переходный момент.
Он в общем почти не пользовался словами собственно областными, узко
диалектными формами для его времени.1

6
Широко вовлекая в литературный язык просторечие, Пушкин вместе
с тем с глубоким вниманием относился ко всем элементам книжной
речи, давно вошедшим в литературное употребление. Растворение литера­
турного языка в разговорном, полное отожествление их он справедливо
считал не только нежелательным, но и невозможным.
Отвечая Сенковскому, пытавшемуся вообще стереть различие между
письменной и разговорной формой языка, Пушкин писал в «Современнике»
за 1836 год: «Может ли письменный язык быть совершенно подобным
разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть
совершенно подобным письменному. . . Письменный язык оживляется поми­
нутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться
от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком раз­
говорным— значит не знать языка» (XII, 96).
Конечно, случаи употребления отдельных форм этого рода имеют место у Пушкина,
но они падают на особые контексты (прямая речь бытовых персонажей, сказки, стихо­
творения, построенные на воспроизведении литературно не нормированной разговорной
речи, и пр.).
1 Симптоматичен отказ от натуралистической передачи диалектизмов в речи
Лизы—Акулины. В ходе работы над текстом «Барышни-крестьянки» Пушкин отбрасы­
вает в окончательном варианте повести такие, например, областные особенности речи, как
«и собаку-то кличешь по-хранцузски» (окончательный текст: «и собаку-то кличешь не
по-нашему»); «а сцо ты думаешь» (другой черновой вариант: «а чаво ты думаешь»;
окончательно: «а что ты думаешь?»).


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

359

В отношении слов и выражений, отличавших письменный язык от раз­
говорного, ко времени Пушкина особенно волнующими были вопросы,
касающиеся: 1) судьбы славянизмов; 2) места и назначения книжной фра­
зеологии условно-поэтического характера; 3) места слов, заимствованных
из других языков.
Признание славянизмов в целом живой, важнейшей и особой катего­
рией в словарном составе литературного языка опиралось у Шишкова и
его приверженцев на смешение самого понятия русского и церковно-славян­
ского языка. В 30-е годы Пушкин подвергает это представление основа­
тельной критике. «Убедились ли мы, — писал он, — что славенский язык
не есть язык русской и что мы не можем смешивать их своенравно, что
если многие слова, многие обороты счастливо могут быть заимствованы
из церковных книг в нашу литературу, то из сего еще не следует, чтобы
мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо цалуй меня» («Путе­
шествие из Москвы в Петербург»; XI, 226, 459).
Круг славянизмов, привлекаемый Пушкиным в язык его поэтических
произведений, однако, еще довольно широк и разнообразен. (В прозе, осо­
бенно повествовательной, он их, напротив, применяет значительно реже
и осторожнее). В лингвистической литературе, начиная с К. Аксакова,
до недавнего времени было распространено поэтому утверждение об осу­
ществляемом у Пушкина синтезе русской и церковно-славянской стихий
в нашем литературном языке. Однако вряд ли эта формула отвечает
действительному положению вещей. Во всяком случае нельзя полностью
слить вопрос о судьбе и месте славянизмов в современном русском
языке и вопрос об их стилистическом использовании в языке Пушкина.
С другой стороны, применительно к их дальнейшей судьбе в русском
языке должны быть совершенно отчетливо разграничены отдельные типы и
группы славянизмов, еще употребительных в поэтическом языке Пушкина.
В противоположность старому представлению о славянизмах как обя­
зательной поинадлежности торжественно-высокого, поэтически изощренного
слога речи Пушкин открывает для литературы путь более разнообразного,
тонкого и продуманного использования их как стилистического средства
в очень различных жанрах литературного творчества. Славянизмы уже не
представляются Пушкину самодовлеющей и единственной категорией «вы­
сокого» в языке. В них, так же как и в просторечно-разговорных словах,
он находит новые различные стилистические краски. Он мастерски при­
меняет их как средство создания исторического колорита (в «Песни о вещем
Олеге», «Моей родословной», «Борисе Годунове» и др.), как средство твор­
ческого воссоздания стиля антологического (см. «Подражания древним»),
«библейского» («Пророк», «Странник» и некоторые последние стихотворе­
ния Пушкина, вроде «Как с древа сорвался предатель-ученик» и т. п.),
одического стиля XVIII века (ср. описание боя в «Полтаве») и т. п. Он
вкладывает славянизмы в уста тех персонажей, у которых их употребление
исторически и характеристически оправдано.
В таком плане, очень тонко и точно мотивированном с точки зрения
верности конкретной изображаемой обстановке, выводимым характерам и
конкретно-индивидуальным разновидностям стиля, славянизмы найдут себе
применение и у последующих писателей (ср. хотя бы стилистические
функции славянизмов в сатирах Салтыкова-Щедрина; сам Пушкин показал
и блестящие образцы сатирико-иронического применения славянизмов,
например, в «Истории села Горюхина»).
Как выражение поэтической возвышенности, трагической напряжен­
ности и ораторского пафоса, славянизмы также много раз используются


360

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Пушкиным, но они разделяют эту свою роль с типичными собственно рус­
скими словами. В поэтической речи Пушкина, как уже было сказано выше,
славянизмы смело сталкиваются, объединяются, а иногда и художественно
противопоставляются собственно русским словам разговорного общенарод­
ного языка.1
Понятно, что соединение в однородном стилистическом контексте сла­
вянизмов и руссизмов создавало благоприятные условия для вхождения
наиболее семантически важных славянизмов в общий словарный состав
русского языка. Такова судьба слов вроде омрачать, насаждать, сущий,
свершиться, творить, угрызение, покров, зев, алчный и т. п. Сохранив
иногда отпечаток слов книжных, приподнятых, они, однако, сделались обыч­
ным достоянием литературной речи. Со времени Пушкина окончательно
узаконяется как обычная и универсальная категория русского письменного
языка — причастие, которое, по указаниям грамматики Ломоносова, могло
быть первоначально произведено лишь от глаголов, известных церковно­
славянскому языку.
Но все же употребление в поэзии Пушкина славянизмов в известной
мере шире и обычнее, чем в литературном языке последующего времени
(в том числе и у поэтов ближайшего поколения, например у Лермонтова).
В этом отношении язык Пушкина отличается от нашего языка, еще при­
мыкая к предшествующей традиции. Он многое сделал для устранения
различий между языком поэзии и прозы, он подготовил устранение славя­
низмов как особого круга поэтических слов, но не провел его полностью.
Характерной особенностью стилистики поэтической речи пушкинского вре­
мени являются поэтому такие случаи, как, например:
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?
("Евгений Онегин», г/. I, XXXVI).

... Анджело бледнеет и трепещет
И взоры дикие на Изабеллу мещет. . .
('Анджело», ч. Ill, VI).

... на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень...
("Воспоминание»).

Довольно значительное число славянизмов принадлежит к тому кругу
слов и выражений, которые перешли в литературном языке на положение
устарелых уже после смерти Пушкина.
Было бы неправильно не видеть эволюции отношения Пушкина к сла­
вянизмам на протяжении его творчества. Высказывалось мнение, что Пуш­
кин в последние годы творчества несколько шире прибегал к славянизмам,
чем, например, в 20-х годах. Это мнение вряд ли может быть принято.
Речь при этом могла бы итти только о некоторых последних стихотворе­
ниях Пушкина («Отцы-пустынники и жены непорочны. . .», «Мирская
власть», «Полководец» и некоторых других), где имелись особые стили­
стические причины для применения действительно очень типичных славян
низмов. В целом же можно отметить известное сокращение употребления
славянизмов с развитием творчества Пушкина.
1 Подробная и тонкая характеристика стилистического использования славянизмов
у Пушкина дана в работах академика В. В. Виноградова, особенно в его книгах «Язык
Пушкина» (М., 1935) и «Стиль Пушкина» (М., 1941).


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

361

Самое характерное здесь — уменьшение числа тех условно-поэтических
вариантов слов (в своем источнике — славянизмов), которыми очень часто
пользовались все поэты до Пушкина (являлись они до Пушкина и в худо­
жественной прозе). Так, Пушкин с течением времени реже употребляет
неполногласные варианты слов, варианты с церковно-славянскими жд, щ
(типа нощь, могущий — могучий, провождать), с е вместо о (ср. в «Обвале»
рифмы: присмирев — рев; в «Анчаре»: раскаленной — вселенной и другие
немногие в произведениях конца 20—30-х годов) и пр. Лишь от очень
небольшого круга слов возможно употребление таких славянизированных
форм у Пушкина в зрелые годы его творчества. Наряду с этим резко сокра­
щается употребление усеченных форм прилагательных.
Само собой разумеется, что славянизмы, резко выделявшиеся своим
явно книжным и устарелым характером, употреблялись Пушкиным и зна­
чительно реже и гораздо осмотрительнее и стилистически обоснованнее,
чем у многих его современников.
Трудно было бы представить у Пушкина такое нагнетание архаиче­
ских слов, какое находим, например, в стихотворении Е. Баратынского
«Смерть» (1829):
И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия,
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.

Ведь в последнем примере все намерения автора сводятся к тому, чтобы
как можно необычнее выразить свои идеалистические представления.
Об отношении Пушкина к славянизмам Горький сказал: «Пушкин пер­
вый настойчиво вводил в язык полногласность: он перестал писать брада,
власа, глад и писал борода, волосы и голод; но когда тема стихотворения
требовала каких-то особенных, железных слов, он не стеснялся брать их
из славянского языка, — как мы видим это в „Пророке*».1
Таково же положение в поэтической речи Пушкина и некоторых устой­
чивых слов-символов мифологического источника, получивших нарицатель­
ное значение: «муза», «Феб» или «Аполлон», «жертвоприношение» (как
символ творчества), «Парка» (как синоним судьбы), «аврора», «пенаты»
и т. п. Пушкин в расцвете своего творчества вообще реже употребляет
их, чем предшествующие поэты. Интересно, что эти условные образы иногда
разрешаются у него в бытовом, реалистическом плане, насыщаются свежим
конкретным содержанием. (Например, обращение к музе в «Домике
в Коломне»:
Усядься, муза: ручки в рукава,
Под лавку ножки! не вертись, резвушка! —

таков же реально-изменчивый образ музы в начале восьмой главы «Евге­
ния Онегина»).
Пушкин привил русской литературе законное недоверие к привычным
«украшениям», условно-красивым способам выражения. Он был врагом
шаблонных перифраз, чуждающихся действительности.
«Читаю отчет какого-нибудь любителя театра — сия юная питомица
Талии и Мельпомены, щедро одаренная Аполлоном. . . боже мой, да по­
ставь — эта молодая хорошая актриса — и продолжай — будь уверен, что
никто не заметит высокопарных твоих выражений, никто спасибо не ска­
жет» (Пушкин, XI, 18, 291). Характерна оценка стиля предсмертного по1 М. Горький. История русской литературы. 1939, стр. 73.


362

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

слания Ленского, заключающего ряд таких условно-романтических выра­
жений внешне-поэтического характера (например, «память юного поэта
Поглотит медленная Лета», где рядом стоит и перевод этого условного
выражения «житейской прозой»: «забудет мир меня»; «дева красоты»,
«ранняя урна» и т. п.):
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут ни мало
Не вижу я...).
(Гл. VI, стр. ХХШ).

Сам Пушкин в 20—30-х годах пользуется этой фразеологией, но дает
ей характерно-реалистическое применение в связи с теми образами и пер­
сонажами, в отношении которых она естественна и опоавдана обстановкой.
Ср. такого типа выражения в пеовой главе «Аоапа Петра Великого» при
характеристике светской жизни Парижа эпохи Регентства и романа Ибра­
гима с блестящей графиней Д. (ср. «Женщины царствовали, но уже не тре­
бовали обожания»; «Обнаружилось следствие неосторожной любви» и т. п.).

★
Глубоко продуманное решение находит у Пушкина и вопрос о возмож­
ности и границах использования в русском языке заимствованных слов,
вызывавший горячие споры в его время. Пушкин категорически осуждал
засорение русской литературной речи иностранными словами, злоупотребле­
ние ими в жаргоне «офранцуженного» дворянства. Пушкин не уставал
осмеивать тот узко-классовый «пуризм», который, пугаясь «простонарод­
ности» выражения, вместе с тем с удовольствием пользуется формами иных
языков, особенно французского.
Пушкин рекомендует строгую осмотрительность в употреблении ино­
странных слов, даже в публицистике он советует при возможности избе­
гать «ученых терминов» и стараться их переводить. Он считает проявле­
нием непростительной лености, вместо поисков собственно русских обозна­
чений понятий, обращаться к известным в дворянской среде иноязычным
их наименованиям. «Леность наша, — писал он об этой черте, распростра­
ненной еще среди известных слоев дворянской интеллигенции, — охотнее
выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и
всем известны» (XI, 34). Однако ему чуждо механическое отрицание всех
слов иностранного источника. Зная силу и неиссякаемую самобытность
русского языка, позволяющую ему обогащаться за счет отдельных слов
из других языков, Пушкин считает возможным и необходимым исполь­
зовать отдельные слова и термины, замена или перевод которых был бы
нерациональным, ввиду их общеизвестности, или практически был бы
затруднительным. Таковы оправдания появления слов панталоны, фрак,
жилет в строфе XXVI первой главы «Евгения Онегина». В его прозе мы
встречаем не раз примеры использования иностранных слов, удачно выра­
жающих понятия, а среди них есть и такие, которые во времена Пушкина
еще только начинали распространяться в литературном употреблении;
ср., например, в статье Пушкина о «Марфе Посаднице» Погодина упо­
требление слова масса в словосочетании: «общая масса читателей» и неко­
торые другие.
Такой трезвый и глубоко продуманный подход Пушкина к проблеме
применения иностранных слов найдет в дальнейшем свое развитие у луч­
ших представителей русской общественной мысли, в ближайшие годы —
у Белинского,


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

363

7
В конце 20*х—начале 30-х годов особенно усиливается внимание Пуш­
кина к важнейшим проблемам языка и слога как художественно-повество­
вательной, так и критико-публицистической прозы. Прозаические произве­
дения, завершенные и незаконченные, занимают в его творческих планах
этих лет очень важное положение. Само обращение Пушкина к прозе
было связано не только с общими задачами развития реализма, но и
развития и преобразования литературного языка. Работа Пушкина над
языком прозы имела очень большое значение для развития литературного
языка.
Проблема языка прозы и его отличий от языка поэзии была одной из
наиболее трудных в допушкинское время. В 20-х годах стали обычными
жалобы на неразработанность языка прозы. Не раз высказывалось убежде­
ние, что разработка основ прозаического языка послужит и для усовершен­
ствования и обновления языка поэзии.
Именно так, как на важнейший элемент литературного языка, смотрел
на язык прозы и Пушкин. Характерно, что именно к языку прозы он при­
лагает прежде всего те качества, которые считает важнейшими вообще
в литературном языке. «Точность и краткость — вот первые достоинства
прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выоажения
ни к чему не служат», — писал он еще в начале 20-х годов (XI, 19).
Оформление точного и свободного языка прозы связывалось в представ­
лении Пушкина с обогащением словарного состава русского литературного
языка словами и оборотами, выражающими необходимые понятия, которые
еще не нашли себе устойчивого обозначения средствами русского языка.
Таким образом, разработка гибкого и богатого выразительными средствами
языка прозы представляла, с точки зрения Пушкина, важную ступень в при­
обретении литературным языком полной самостоятельности, законченности,
высшего общенационального значения. «Проза наша так еще мало обрабо­
тана, — говорится в статье 1825 года «О предисловии г-на Лемонте к пере­
воду басен И. А. Крылова», — что даже в простой переписке мы при­
нуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновен­
ных» (XI, 34).
Прозаическая речь Пушкина поражала современников своей точностью,
лаконизмом, насыщенностью быстро и свободно развертывающейся мыслью,
предельной свободой от условных украшений и вялых метафор. Можно
было бы сказать даже, что Пушкин предельно скуп в прозе в отношении
поэтических деталей. Чрезвычайно ограниченное место в языке пушкинской
прозы занимают, например, эпитеты, столь существенные в его поэтическом
языке. Нередко предложение в пушкинской прозе доводится до крайнего
своего минимума, до предельной простоты своей структуры. Значителен
удельный вес в синтаксическом строе пушкинской прозы простых, неослож­
ненных предложений, а среди них — предложений, состоящих из двух-трех
членов (подлежащее, сказуемое и необходимое грамматическое дополнение
к нему).
Имена существительные и глаголы становятся решающими элемен­
тами в стиле пушкинской прозы. Период часто представляет собой
образец «отрывного» периода, по терминологии Ломоносова, т. е. объеди­
нение нескольких коротких простых предложений. Сочинение предложений
преобладает над сравнительно ограниченными видами синтаксического под­
чинения предложений. Подобная подчеркнутая сдержанность в применении
поэтических элементов, четкость и сжатость структуры предложения и


364

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

периода прозы Пушкина понятна и знаменательна, если учесть, что до
Пушкина проза давала чаще образцы прямо противоположного. В прозе
Карамзина и его последователей, вообще упростивших и сделавших более
гибкой структуру старого книжного периода, слишком давала еще себя
знать стилистическая манерность: обилие обязательных определительных
. качественных слов, разного рода «поэтических» украшений, однообразие
в построении периода, состоящего из трех-четырех сочиненных предложе­
ний, ограниченное место простых динамичных, предельно ясных по смыслу
и грамматической структуре предложений. Немало условностей было и
в отношении порядка слов в предложении. И в прозе казались необхо­
димыми многочисленные инверсии, отступления от обычного порядка слов,
обусловленного живым разговорным употреблением и логикой разверты­
вания мысли. В прозе Карамзина, устранившей некоторые «вольности»
словорасположения в периоде старой прозы XVIII века, все же очень
часто и навязчиво выступала, например, инверсия определения, постановка
его за определяемым словом, что будто бы более соответствовало требо­
ваниям изящества слога. В прозе Пушкина явно господствующими ока­
зываются обычные нормы порядка слов; инверсии сравнительно редки
и вызваны более конкретными мотивами семантико-стилистического
порядка.
Что касается выбора слов в пушкинской прозе, то и здесь бросается
в глаза стремление известным образом «эмансипировать» язык прозы от
норм, характерных для речи поэтической. По выбору слов язык пушкин­
ской прозы в общем «нейтральнее», чем язык его поэзии. Пушкин равно
избегает как подчеркнутого употребления резкого просторечия, так и славя­
низмов, их столкновения в рамках одного словосочетания или предложе­
ния. Таким образом, язык прозы строится Пушкиным на началах более
строгой нормативности.
В творчестве Пушкина 30-х годов наблюдается характерное дальнейшее
сближение языка прозы и поэзии. Пушкин смело переносит в поэтическую
речь новые стилистические нормы языка прозы. Это особенно сказывается
на поэтическом синтаксисе Пушкина 30-х годов. Те принципы построения
периода и предложения, порядка слов, которые характерны для пушкин­
ской прозы, часто в чистом виде выступают и в его лирике и поэмах.
В этом смысле очень показателен, например, синтаксис повествовательной
части «Медного всадника», где синтаксическое строение нередко оказы­
вается господствующим над членением ритмическим. Отсюда частое явле­
ние в повествовательных эпизодах поэм 30-х годов так называемых
«переносов». Таков, например, следующий отрывок из «Медного всад­
ника»:
_
■
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком.
А спал на пристани; питался
В окошко поданным куском.
Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела. Злые дети
Бросали камни вслед ему.
Нередко кучерские плети
Его стегали, потому
Что он не разбирал дороги
Уж никогда...

Кристальная ясность синтаксической структуры и словаря, максималь­
ная близость к нормам обычной речи, — вот к чему сводилось и развитие


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

365

поэтической речи Пушкина. Так сплетаются в ходе преобразования стили­
стики литературной речи задачи построения языка прозы и языка поэзии
на единых основах общенародного языка.

8
Недостаточное единство литературного и общенародного разговорного
языка до Пушкина и необходимость серьезных преобразований стилей
литературной речи приводили к тому, что формы литературного языка
во многих отношениях сравнительно быстро устаревали. Язык многих
произведений XVII и начала XVIII века требует теперь очень значитель­
ных комментариев и пояснений. Формы языка Тредиаковского, отражавшие
состояние литературной речи до реформы Ломоносова, казались во многом
устаревшими уже для его младших современников. Белинский замечал, что
в сравнении с языком Крылова, Пушкина, Грибоедова, Лермонтова и
Гоголя «. . .язык карамзинский кажется более как будто нерусским, нежели
сколько язык ломоносовский кажется совсем нерусским в сравнении с язы­
ком карамзинским» (XIII, 160). В этом высказывании Белинского, несмотря
на известную неточность и преувеличенность его выражений, заключено
очень важное наблюдение. Действительно, язык произведений Пушкина
заключает в себе для нас, спустя более чем столетие после их появления,
несравненно меньше устаревших элементов, чем язык ломоносовских или
карамзинских произведений для 30—40-х годов XIX века. В чем причина
этого? Основная причина состоит именно в том, что язык литературных
произведений XVIII—начала XIX века еще не слился до конца с живым
общенародным языком, еще содержал в себе немало слов и выражений,
отчасти и грамматических форм, далеких живому народно-разговорному
употреблению или уже устаревших для последнего. Окончательное слияние
литературного языка во всех его существенных проявлениях с живым
народным языком в пушкинское время придало и литературному языку
устойчивость во всех важнейших элементах его структуры, устойчивость,
характерную для общенародного языка. Литературный язык окончательно
определился и отстоялся как в своей структуре, так и в своей общей
стилистической системе.
Конечно, литературный язык пушкинского времени и язык пушкин­
ских произведений заключает в себе и ряд отличий от современного нам
употребления. В основном эти отличия вызваны прежде всего изменением
словарного состава, появлением многих новых слов и выражений, выпа­
дением большого числа устаревших слов, а также изменением смысла
значительного числа слов. Неизбежность такого рода перемен само собой
понятна, так как словарный состав языка особенно чутко реагирует на
любые изменения в общественной жизни и деятельности людей. Здесь
нет возможности даже вкратце характеризовать пополнение словарного
состава русского языка за время, прошедшее со смерти Пушкина. Оно
коснулось и нейтрального круга лексики (обычных наименований новых
предметов, понятий) и круга экспрессивной синонимики русского языка.
Важно, что эти новые слова мало изменили основной словарный фонд,
сохранившийся во всем существенном. Что касается устаревших слов,
то, помимо известного числа «славянизмов» и других книжных слов,
еще широко употреблявшихся в литературном языке пушкинской поры
и отошедших в исторический запас нашего словаря впоследствии, можно
было бы отметить ряд слов, употребительных во времена Пушкина


366

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

не только в письменной, но отчасти и в разговорной речи, а затем выпав­
ших из языка. Таковы, например, встречающиеся в произведениях Пушкина
слова: жйло («жилище, дом»), досталъное («остальное, оставшееся»),
токмо («только»), пеня («жалоба, сетование»), местоимения сей и оный,
осердиться и т. п. Кроме того, можно было бы указать на употребление
Пушкиным слов в таких значениях, в которых они уже не употреблялись
или редко являлись впоследствии. Ср. щепетильный в значении «галанте­
рейный» («Торгует Лондон щепетильный» — в «Евгении Онегине»), лич­
ность (в смысле «намека на определенное лицо»), замешаться (в значении
«смешаться»), любовник (в смысле «влюбленный») и т. п.
Происшедшие в русском языке со времени Пушкина перемены косну­
лись отчасти и грамматики; грамматический строй нашего языка за это
время улучшился. Речь идет прежде всего о некотором уточнении отдель­
ных грамматических правил, еще допускавших колебания в литературном
языке пушкинского времени. Отдельные грамматические нормы стали
более четкими, выдержанными, универсальными. Ср. дальнейшее сокра­
щение круга глаголов, в одной форме заключающих значение обоих гла­
гольных видов. Так, Пушкин еще указывал на то, что глагол решить
имеет значение несовершенного вида. В языке Пушкина возможны еще
формы от глаголов хотеть и бежать, теперь признаваемые отклонением
от единой нормы (в «Борисе Годунове»: «Зависим мы от первого холопа,
Которого захочем наказать»; в стихотворении «Наполеон»: «Бежат Европы
ополченья!»).
Можно указать, далее, на известные колебания и отклонения от совре­
менной нормы в склонении существительных, например, у Пушкина нахо­
дим: в шале, но в бани (предл. пад. ед. ч.). Для языка Пушкина, как
и вообще для литературного языка его времени, характерно колебание
в образовании формы им. пад. мн. ч. от существительных среднего рода.
Помимо окончания ~а, возможно здесь также и окончание -ы (ср. у Пуш­
кина: вороты, окны, кольцы, копыты и пр.). Есть в языке Пушкина и
отдельные устарелые формы книжного типа (см., например, деепричастие
прош. вр. пришед; род. пад. ед. ч. прилагательного женск. рода на -ыя
(«тайна брачныя постели» — «Евгений Онегин», гл. IV, L).
Отдельные колебания, характерные для того времени, имеют место и
в области словообразования. Так, возможно употребление вариантов от­
дельных слов, произведенных от основы с неполногласием или же от полно­
гласной основы (охладят — охолодят; в стихотворении «Странник»:
«... ночь и сна покой целебный Охолодят во мне болезни жар враждеб­
ный»; это понятно, если учесть вариантность многих полногласных и не­
полногласных форм в литературном языке того времени).1
Симптоматично, что Пушкин всегда уделял большое внимание вопро­
сам грамматической правильности. В его комментариях к собственным и
чужим произведениям немало тонких и метких замечаний об образовании
и употреблении отдельных форм слов.
Глубоко понимая важность устойчивых правил грамматики, опираю­
щихся на общенародное употребление, Пушкин много способствовал даль­
нейшему совершенствованию грамматических правил ли’гературного языка.
1 Сведения об особеиноетях грамматических норм пушкинского времени можно
найти в работе Е. Ф. Будде «Опыт грамматики языка Пушкина» (Сборник Отде­
ления русского языка и словесности, тт. 77 и 78, СПб., 1904) и в книге Л. А. Булаховского «Русский литературный язык первой половины XIX века» (т. II, Киев,
1948).


ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

367

9
Пушкин блестяще завершает подготовительную работу не одного поко­
ления русских писателей по совершенствованию и преобразованию русского
литературного языка. В результате его деятельности русский литературный
и народно-разговорный язык слились во всем существенном, составили
прочное единство. Литературный язык окончательно стал наиболее влия­
тельной, полной и совершенной формой выражения единого языка рус­
ской нации. Широкие границы литературной речи, начертанные Пушкиным,
позволили и дальше новым поколениям русских писателей, внимательно
прислушиваясь к живой речи народа и улавливая новое в ее проявлениях,
дополнять и оттачивать язык литературы, делая его все более выразитель­
ным и совершенным.
Новые формы стилей литературной речи и их взаимоотношения, уста­
новившиеся после Пушкина, еще ожидают своего подробного описания
в лингвистической литературе. Можно, однако, наметить некоторые общие
особенности этой стилистической системы.
Отпало схематическое деление литературной речи на три стиля. Вместе
с тем отпала и обязательная, заранее данная связь каждого из этих стилей
с определенными жанрами литературы. Литературный язык в связи с этим
приобрел более стройный, единый, систематический характер. Ведь строгое
разграничение определенных слов, выражений и отчасти грамматических
форм по трем стилям было признаком известной «диалектной» дробности
внутри самого литературного языка. Многие слова и выражения, а также
отдельные грамматические формы, не освоенные в широком литературном
употреблении, были специфической принадлежностью либо только «высо­
кого», либо только «простого» слога. Последний, во всяком случае, пред­
ставлялся консервативным защитникам этой системы чем-то вроде особого,
не вполне литературного диалекта.
Видоизменение стилистической системы литературной речи не озна­
чало, конечно, устранения стилистических различий между отдельными
элементами языка. Напротив, со времени Пушкина стилистические возмож­
ности литературного языка расширились. Со стороны стилистической лите­
ратурная речь стала гораздо более многообразной.
Одним из важнейших условий допушкинской стилистики было требо­
вание стилистической однородности контекста. Если не считать немногих
особых жанров (вроде героико-комической поэмы), в рамках одного худо­
жественного целого не могли соединяться формы языка разного стилисти­
ческого характера. Такое соединение, правда, допускалось в «среднем
слоге», но при этом с особой осторожностью, чтобы не соединить слов и
выражений, стилистически заметно друг от друга отличающихся. После
Пушкина открылись широкие и многообразные возможности для объедине­
ния в одном произведении слов и выражений разной стилистической
окраски, что создало большую свободу для реалистической передачи раз­
личных ситуаций жизни и выявления отношения автора к действитель­
ности. Литературная речь, при всей характерной для нее правильности и
обработанности, приобрела естественность, непринужденность разговорной
речи, стала несравненно более общедоступной. Расширились и усложни­
лись также стилистические возможности многих слов и выражений.
Одно и то же слово стало возможным употреблять в разных кон­
текстах для выражения разных переживаний, с разными стилистическими
оттенками. Так, простые слова и выражения разговорной речи уже не


368

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

могли расцениваться после Пушкина как только материал для сниженной*
грубоватой характеристики предметов и явлений.
Произведения Пушкина остаются для нас высоким образцом вдумчи­
вого, стилистически убедительного и многообразного использования всех
живых элементов русского языка. «Каждое слово в поэтическом произве­
дении, — писал Белинский, — должно до того исчерпывать все значение
требуемого мыслию целого произведения, чтоб видно было, что нет в языке
другого слова, которое тут могло бы заменить его. Пушкин, и в этом отно­
шении, величайший образец: во всех томах его произведений едва ли можно
найти хоть одно сколько-нибудь неточное или изысканное выражение, даже
слово. . .» («Стихотворения М. Лермонтова»; VI, 61).
★

Со времени Пушкина литературный язык как наиболее совершенная
и отточенная форма национальной русской речи приобретает особенно важ­
ное значение не только для всего русского народа, но и для других народов
нашей страны, а также за пределами нашей родины. Русский литературный
язык по произведениям Пушкина изучали передовые люди во многих стра­
нах мира. По произведениям Пушкина начинали свое изучение русского
языка основоположники научного социализма — Маркс и Энгельс. Славян­
ские писатели, участвуя в формировании своих литературных языков на
национальной основе, с энтузиазмом изучали опыт Пушкина и других рус­
ских писателей, брали не раз необходимые слова и выражения из богатых
источников родственной русской литературной речи.
Значение русского литературного языка, во всем основном совпадаю­
щего с языком Пушкина, неизмеримо выросло в нашей стране в условиях
расцвета социалистической культуры и строительства коммунистического
общества. Неизмеримо поднялось и мировое значение русского националь­
ного литературного языка в условиях самого массового движения нашего
времени — борьбы народов за мир при руководящей роли народов Совет­
ского Союза. И всякий, кому близок и дорог русский язык, с уважением
и любовью произносит имя Пушкина, в котором, по образному слову
Гоголя, «заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка»
(«Несколько слов о Пушкине»).


поэзия
ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ


ГЛАВА I

Поэты двадцатых—тридцатых годов
1
плоть до 30-х годов господствующее положение в русской лите­
ратуре занимала поэзия, переживавшая в первую треть XIX сто­
летия период своего расцвета. Период этот ознаменовался в исто­
рии русской поэзии дальнейшим расширением ее идейно-темати­
ческого диапазона и новыми, весьма значительными художественными
достижениями.
Двадцатые годы явились для русской поэзии переломным временем, —
временем подведения итогов и поисков новых путей. В первую половину
20-х годов в поэзии преобладает романтизм, во всей его внутренней про­
тиворечивости, в двух его противоборствующих направлениях — прогрес­
сивном и реакционном. «Романтизм — вот первое слово, огласившее Пуш­
кинский период», — констатировал В. Г. Белинский (I, 383). Вместе с тем
в 20-е годы в русской поэзии уже с достаточной отчетливостью прояв­
ляются новые идейно-художественные тенденции, приведшие к торжеству
принципов реализма.
Гениальным решением идейных и художественных задач, стоявших
перед русской литературой в эту переломную эпоху, явилось творчество
Пушкина. Путь творческого развития величайшего русского поэта привел
его к объективному реалистическому пониманию и изображению мира при­
роды и истории, человека и общественных отношений, к глубокому психо­
логическому раскрытию чувств и переживаний человека, к историзму
мышления, к демократической постановке проблемы народности.
Однако в решении всех этих важнейших проблем Пушкин не был оди­
нок. В 20-е годы, наряду с Пушкиным, активно действовала целая группа
выдающихся поэтов, из которых каждый по-своему пытался решать общие
задачи литературного развития.
До недавнего времени историко-литературная традиция объединяла
наиболее видных поэтов 20-х годов в так называемую «пушкинскую
плеяду». В состав «плеяды» безоговорочно зачислялись такие несхожие
по духу и направлению своего творчества поэты, как П. А. Вяземский,
Д. В. Давыдов, А. А. Дельвиг, Е. À. Баратынский, H. М. Языков и мно­
гие другие, менее значительные.
*
Все они хорошо понимали исключительность положения Пушкина
в современной литературе, великое историческое значение его творчества
и, как выразился Гоголь, «зажигали свои свечи от его творческого огня».
Общее для всего этого круга отношение к Пушкину, как к национальному
гению и признанному вождю литературы, отчетливо выразил в 1827 году
В. И. Туманский. Он писал Пушкину: «Твои связи, народность твоей
славы, твоя голова, поселение твое в Москве — средоточии России, все дает
24*

В


372

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

тебе лестную возможность действовать на умы с успехом, гораздо обшир­
нейшим против прочих литераторов. С высоты твоего положения должен
ты все наблюдать, за всеми надсматривать, сбивать головы похищенным
репутациям и выводить в люди скромные таланты, которые за тебя же
будут держаться» (Пушкин, XIII, 327).
Однако было бы несправедливо и неправильно рассматривать поэтов,
составлявших ближайшее дружеское и литературное окружение Пушкина,
только как «плеяду» его безличных спутников. И Вяземский, и Денис
Давыдов, и Дельвиг, и Языков, не говоря уже о Баратынском — одном из
крупнейших русских лириков, вовсе не были робкими и бескрылыми подра­
жателями: каждый из них обладал своей собственной творческой индиви­
дуальностью и внес свой — больший или меньший — вклад в общее дело
обновления и подъема русской литературы. Каждый из них обладал своим
ясно выраженным творческим обликом, и в этих индивидуальных обликах
легко обнаруживаются черты не только сходства, но и различия с поэзией
Пушкина.
Поэтому понятие «пушкинская плеяда» следует признать весьма неточ­
ным. Оно стирает грани между отдельными поэтами, затушевывает свое­
образие каждого из них и тем самым в значительной степени искажает
картину реального соотношения сил в русской поэзии 20—30-х годов.
Пушкин, заинтересованно и сочувственно относившийся к каждому
подлинному дарованию, внимательно следил за художественными исканиями
поэтов — своих современников, учитывал все наиболее ценное и плодотвор­
ное в их творческом опыте. Не говоря уже о старших современниках
и, в известном смысле, учителях Пушкина — Крылове, Жуковском и Батюш­
кове, это можно сказать относительно таких талантливых и самобытных
поэтов, как Денис Давыдов и В. Ф. Раевский, Катенин и Баратынский,
Гнедич и Дельвиг, — при всем различии их идеологических и творческих
позиций. В общественно-литературной и политической борьбе складывался
тот новый поэтический стиль и формировался тот стихотворный язык,
в создании которых главную роль сыграл Пушкин, подведший итоги всему
развитию национальной художественной культуры XVIII и начала
XIX века, присвоивший этой культуре новое качество и предопределивший
дальнейшие судьбы русской литературы.

2
Поэтический фронт в 20—30-е годы был очень широк и представлял
собой весьма пеструю картину идейно-литературной борьбы, происходившей
между различными группами и направлениями. До этого времени русская
литература не знала такого множества поэтов — больших и малых, нова­
торов и эпигонов, профессионалов и дилетантов.
Еще доживали свой век и в отдельных случаях продолжали твор­
ческую деятельность эпигоны классицизма и сентиментализма, упрямые
литературные староверы, ожесточенно нападавшие на все новое в литера­
туре. Но сколько-нибудь действенной роли в литературной жизни они давно
уже не играли.
Главная роль в литературном движении 20-х годов целиком принадле­
жала писателям, жившим передовыми идеями века, стоявшим на почве
прогрессивного общественного и художественного мировоззрения, решавшим
задачу создания идейной и национально-самобытной литературы, призван­
ной отвечать на насущно важные социальные и политические запросы
современности. В решении этой задачи сходились Пушкин и Г рибоедов,


ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

373

писатели-декабристы и многие другие прогрессивные писатели, в той или
иной мере испытавшие воздействие декабристских идей.
Особое положение занимал в поэзии 20—30-х годов И. А. Крылов,
изредка выступавший с новыми баснями. Крылов не принимал непосред­
ственного участия в литературных спорах, но продолжал живо интересо­
ваться новейшей литературой (в частности, известно, что он «любовался
поэзией Пушкина») и пользовался высоким уважением в писательской
среде. Он сотрудничал в изданиях, руководство которыми осуществлялось
деятелями декабристского движения (в «Соревнователе просвещения и
благотворения», в «Полярной звезде»), поддерживал тесные отношения
с Пушкиным, Жуковским, Гнедичем, а позже, в 30-е годы, встречался
с Гоголем и Белинским. В 1838 году было торжественно отмечено 50-летие
литературной деятельности Крылова; юбилей старейшего и всенародно
известного писателя приобрел довольно широкий общественный резонанс.
Из числа поэтов старшего поколения в литературном мире 20-х годов
очень видной фигурой оставался Н. И. Гнедич —
Служитель муз и древнего Омера,
Судья и друг поэтов молодых,

как назвал его П. А. Плетнев. Авторитет Гнедича высоко стоял в кругу
прогрессивных писателей, в частности, декабристов. Здесь Гнедича ценили
как вольнолюбивого поэта, особо выделяя в его деятельности настойчивую
и последовательную защиту идеи независимости, гражданского достоинства
и общественного назначения писателя. Переводы клефтических песен, кото­
рыми Гнедич откликнулся на национально-освободительную борьбу греков
против турецкого владычества, пользовались большой популярностью
в передовых кругах русского общества, а работа Гнедича над переводом
«Илиады» (завершенная в 1829 году) была расценена как одно из самых
значительных достижений русской литературы и культуры того времени.
В. А. Жуковский к середине 20-х годов уже не занимал такого вид­
ного места в литературе, как в предшествующее десятилетие. Но он про­
должал интенсивную литературную деятельность (главным образом, впро­
чем, в области поэтического перевода) и имел несколько преданных уче­
ников, из которых наиболее заметным был И. И. Козлов.
Наряду с поэтами декабристского направления, в 20-е годы активно
действовал ряд поэтов различных художественных индивидуальностей,
в той или иной степени отражавших в своем поэтическом творчестве харак­
терные черты эпохи. В большинстве они группировались вокруг Пушкина
и были связаны с ним общими литературными интересами. Наиболее зна­
чительным из них посвящены отдельные главы данного раздела. В десятой
главе даны краткие характеристики некоторым менее значительным, но
все же в том или ином отношении примечательным поэтам.


ГЛАВА И

Денис Давыдов
1
енис Давыдов оставил заметный след в русской истории — и как
выдающийся военный деятель, и как талантливый поэт, и как
военно-исторический писатель. Белинский, считавший Давыдова
в числе «примечательнейших людей» начала XIX века, говорил,
что он примечателен не только как воин и литератор, но и «как
человек, как характер» (VII, 519). Действительно, это был на редкость
яркий, цельный и самобытный характер, пример блестящей и разносто­
ронней одаренности.
В народной памяти имя Дениса Давыдова неразрывно связано с собы­
тиями 1812 года. Он был одним из инициаторов и руководителей армей­
ского партизанского движения, которое достигло в 1812 году громадных
успехов и способствовало победоносному исходу Отечественной войны.
«Партизанские поиски» 1812 года прославили Давыдова на всю
Европу. Но уже до того он был широко известен в России как оригиналь­
ный поэт, разрабатывавший свою собственную тему. Этой темой был воен­
ный быт, изображавшийся Давыдовым в рамках лирической автобиографии,
в центре которой стоял конкретный образ героя — «воина-поэта».
Для более полного и точного понимания творчества Давыдова важно
учесть некоторые обстоятельства биографического порядка.
Денис Васильевич Давыдов, родившийся 16 июля 1784 года, рос и
воспитывался в профессионально-военной дворянской среде. Отец Давы­
дова — состоятельный помещик и бригадир, командовавший конным пол­
ком, — принадлежал к тому поколению военных людей, которое воспи­
талось и завоевало себе прочное общественное положение в походах Суво­
рова. Денис Давыдов, испытывая влияние окружавшей его среды, с ранних
лет проникся «суворовским духом» и не думал об иной карьере, кроме
военной.
В 1798 году, при Павле I, отец Дениса Давыдова был осужден (повидимому, несправедливо) в связи с хищениями, обнаруженными в его полку,
и имение его было взято в казну. Это событие повлияло на дальнейшую
судьбу Дениса Давыдова: он оказался материально не обеспеченным и
ощущал себя жертвой самовластного произвола Павла I.
В 1801 году Давыдов начал военную службу в Петербурге юнкером
Кавалергардского полка, но вскоре же, в сентябре 1804 года, в порядке
правительственной репрессии был переведен из блестящего гвардейского
полка в армейский гусарский полк, расположенный в провинциальном захо­
лустье (на Украине). Наказание было вызвано распространением в обще­
стве стихотворений Давыдова, квалифицированных в правительственных
кругах как «возмутительные».

Д


ДЕНИС ДАВЫДОВ

375

Д. В. Давыдов.
Рисунок неизвестного художника, подаренный женой
Д. В. Давыдова О. С. Павлищевой, сестре Пушкина.

Эти стихи (басни и сатира), создавшие молодому гвардейскому офи­
церу репутацию вольнодумца, — самые ранние из дошедших до нас произ­
ведений Давыдова, если не считать совершенно незрелых стихотворных
опытов. Литературные достоинства басен и сатиры Давыдова также неве­
лики, но эти стихотворения занимают видное место в подпольной полити­
ческой поэзии начала XIX века, которая выражала настроения и чаяния
оппозиционной военно-дворянской среды 1800-х годов, протестовавшей
против «самовластия» Павла I.
Давыдов и его ближайшие друзья той поры — офицеры гвардейских
полков (среди них С. Н. Марин, А. В. Аргамаков, А. Д. Копьев,
Ф. И. Толстой, кстати, все причастные к литературе) — были теснейшим
образом связаны с высшими военными кругами, подвергшимися гонению
и разгрому в царствование Павла I. Павел, круто истреблявший малейшие
проявления «екатерининского духа», посягнул на коренные дворянские при­
вилегии, особенно оберегавшиеся в гвардейской среде. Заслуженные гене­
ралы и офицеры ненавидели Павла и остро ощущали себя жертвами абсо­
лютистского произвола.


376

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

На этой почве и складывались оппозиционные настроения в военно­
дворянской среде 1800-х годов. Друзья Давыдова — почти все без исклю­
чения — принимали то или иное участие в дворцовом перевороте, связан­
ном с устранением Павла I. Никакого революционного значения эти на­
строения, конечно, не имели, а знаменовали лишь конфликт аристократи­
ческого дворянства и примыкавших к нему более широких дворянских
групп с самодержавием, деспотически осуществлявшим в лице Павла I
политику, которая затрагивала те или иные интересы дворянства.
Переворот 11 марта не принес дворянской оппозиции ожидавшихся ею
результатов. В особенно невыгодном положении очутилась именно гвардей­
ская молодежь, привлеченная вельможами к устранению неугодного монарха.
Надежды ее на возвращение «златого века» дворянских «вольностей», как
известно, не осуществились; как только улеглась волна ликования, всколых­
нувшая дворянское общество после ликвидации павловского режима, стало
вполне очевидно, что этот военно-бюрократический режим восторжествовал
с новой силой (правда, в несколько иных и внешне смягченных формах).
Оппозиционные настроения отдельных групп дворянства сохранили свою
силу и в новой обстановке. Н. И. Греч, вспоминая о первых годах царство­
вания Александра, писал: «Нельзя сказать, чтоб все и тогда были до­
вольны настоящим порядком дел. . . порицания проявлялись в рукописных
стихотворениях. Самое сильное из этих стихотворений: „Орлица, Турухтан
и Тетерев“, написанное не помню кем».1
Названное Гречем стихотворение, сохранившееся во многих современ­
ных списках, с достаточными основаниями приписывается перу Дениса
Давыдова и является своего рода программным документом военно-дворян­
ской оппозиции, свидетельствующим об устойчивости ее общественно­
политических настроений. Здесь прославляется Екатерина II («Орлица»),
которая «любила истину, щедроты изливала, неправду, клевету с престола
презирала». Павел I («Турухтан») охарактеризован в басне как «тиран»
и «кровопийца»; по решению птиц-подданных он лишается «жизни и цар­
ствия», и царем избирается «Тетерев» (намек на глухоту Александра I) —
в надежде, что он «пойдет стезей Орлицы». Однако
Ошиблись бедны птицы!
Глухарь безумный их —
Скупяга из скупых,
Не царствует — корпит над скопленной добычью,
И управлять другим несчастной отдал дичью.
Не бьет он, не клюет,
Лишь крохи бережет.
Любимцы ж царство разоряют,
Невинность гнут в дугу, срамцов обогащают. . .
Их гнусной прихотью: кто по миру пошел,
Иной лишен гнезда — у них коль не нашел.
Нет честности ни в чем, идет все на коварстве,
И сущий стал разврат во всем дичином царстве...

Концовка этого стихотворения свидетельствует о радикальности поли­
тического вывода, к которому пришел поэт:
Ведь выбор без ума урок вам дал таков:
Не выбирать в цари ни злых, ни добрых петухов.

Еще более откровенными были другие политические басни Давыдова —
«Голова и Ноги» и «Река и Зеркало» (вторая — перевод из французского
поэта Л.-Ф. Сегюра), написанные в 1803 году и распространившиеся
1 Н. И. Греч. Записки о моей жизни. Л., 1930, стр. 329.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

377

в рукописях и в устной передаче (напечатаны они были только в 1869 и
1872 годах, и то с цензурными купюрами). Басню .«Голова и Ноги»,,
в числе других «вольных» сочинений, «дышащих свободою» и «способство­
вавших развитию либеральных понятий», называет декабрист В. И. Штейнгель в письме-показании Николаю I (1826).1 В этой басне «Ноги», пред­
ставляющие подданных царя, обращаются к «Голове», т. е. к царю, с таким,
недвусмысленным предупреждением :
«А прихоти твои нельзя нам исполнять;
Да между нами, ведь признаться,
Коль ты имеешь право управлять,
Так мы имеем право спотыкаться
И можем иногда, споткнувшись — как же быть, —
Твое Величество об камень расшибить».
Смысл этой басни всякий знает...
Но должно — тс! — молчать: дурак — кто все болтает.

В сатире «Сон», написанной тогда же, Давыдов задел видных пред­
ставителей придворной знати.
В дальнейшем Давыдов уже ни разу не поднимался до таких острых
и прямолинейных политических разоблачений, как в ранних баснях. Но
известный налет оппозиционности остался во взглядах поэта до конца и.
своеобразно окрасил все его позднейшее творчество.
После постигшей Давыдова репрессии за ним установилась в прави­
тельственных кругах репутация «вольнодумца», человека политически,
неблагонадежного. Между тем он быстро изжил свое юношеское свободо­
мыслие и, находясь в постоянном и тесном общении со многими из буду­
щих декабристов, не нашел с ними общего языка и наотрез отказался^
вступить в тайное общество.
К декабристским политическим планам и проектам Давыдов относился’
скептически, не веря в их реальность и возможность осуществления.
В 1819 году он писал о М. Ф. Орлове — одном из руководителей ранней,
декабристской организации «Орден русских рыцарей»: «Как он ни дюж,
а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть абсолютизма в России..
Этот домовой долго еще будет давить ее, тем свободнее, что, расслабясь.
ночною грезою, она сама не хочет шевелиться, не только привстать разом».
Давыдов считал, что «свободное правление» в России — дело далекого^
будущего, что для этого нужно вести долгую «осаду» абсолютизма и только
потом, «наконец, войти в крепость и раздробить монумент Аракчеева».2
Неверие Давыдова в ближайшие перспективы освободительного дви­
жения, однако, уживалось в нем с безусловным и горячим осуждением^
реакционного режима аракчеевщины и, в частности, «прусской» военно­
бюрократической системы, насаждавшейся самодержавием. Это осуждение
питало оппозиционные настроения Давыдова до конца его жизни.
Воодушевленные суворовскими традициями, ожившими в условиях войн’
с наполеоновской Францией, наиболее передовые и честные из боевых офи­
церов русской армии не мирились с плацпарадной фрунтоманией, палочным
режимом и глубочайшим невежеством военного руководства, позорившими
честь армии, которая разгромила Наполеона. Объединенные ненавистью
к аракчеевщине и к «пруссачеству», эти офицеры составляли сплоченную
1 Общественные движения в России в первой половине XIX века, т. I, Дека­
бристы. СПб., 1905, стр. 490.
2 Письмо к П. Д. Киселеву от 15 ноября 1819 года. Сочинения Д. В. Давы­
дова, т. III, СПб., 1893, стр. 233, 234, с дополнениями (по рукописи), приведен­
ными в статье Н. Дружинина «Социально-политические взгляды П. Д, Киселева»(Вопросы истории, 1946, № 2—>3, стр. 44).


.378

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

группу (так называемую «русскую партию») вокруг таких выдающихся
военных деятелей суворовской школы, как Кутузов, Багратион, Кульнев,
Раевский, позже, в 20-е годы, — Ермолов.
Денис Давыдов был одним из виднейших представителей этой группы,
ее поэтом, трибуном и «идеологом». В своих стихах, военно-мемуарных и
военно-теоретических сочинениях он развернул резкую критику аракчеев­
щины и, тем самым, разоблачил существенные стороны современной ему
социальной действительности. Преувеличивать меру и глубину этого разо­
блачения не следует: Давыдов расходился с политикой самодержавия по
отдельным (хотя и важным) вопросам. Но вне учета этого расхождения
невозможно составить полное и точное представление ни о военной, ни
о литературной деятельности Давыдова, ни, в частности, о том единствен ­
ном в своем роде явлении в русской поэзии начала XIX века, которое
всецело связано с именем Дениса Давыдова и которое сам он называл
«гусарщиной».

2
«Гусарщина», «гусарство»—одно из характернейших бытовых и
психологических явлений эпохи 1800—1810 годов, когда военно-политиче­
ские события, патриотический подъем, самая обстановка военного быта, —
все это, по словам П. А. Вяземского, «оставило в умах следы отваги
и какого-то почти своевольного казачества в понятиях и нравах». Не сле­
дует представлять себе «гусарство» только как бездумное и бесшабашное
«молодечество» (хотя такие черты в нем и были). В основном оно служило
своеобразной формой протеста против аракчеевщины, против всяческой
мертвящей казенщины, против военной системы, проникнутой духом «прус­
сачества». Не случайно «гусарство», хотя бы и выражалось оно подчас в пу­
стом озорстве, неизменно вызывало гнев Александра I, как проявление свое­
вольства, нетерпимого в условиях строжайшего регламента и субординации.
«Гусарство» накладывало особый отпечаток не только на поведение,
но и на сознание военной молодежи 1800—1810-х годов. Самое понятие
«гусарство» вызывало целый комплекс ассоциаций, прочно закрепленных
в восприятии современников, как некий неписанный кодекс житейских
правил. Наряду с «молодечеством», составлявшим внешнюю сторону «гу­
сарства», в нем выдвигались на первый план другие — благородные —
•свойства человеческой натуры: личная отвага, презрение к опасности, пред­
приимчивость, высокое понятие о воинской чести, прямодушие, чувство
товарищеской солидарности.
Денису Давыдову в его ранних стихах удалось чрезвычайно ярко выра­
зить самый дух «гусарства», создать живописный и обобщенный образ
«старого гусара» — лихого рубаки, наездника, «еры и забияки», но вместе
с тем искреннего и прямодушного, чуждого пошлости, лицемерия, ханже­
ства, низкопоклонства и условностей светского быта, воина, преданного
•своему долгу, воодушевленного пламенным патриотическим чувством.
Таковы знаменитые послания Давыдова к Бурцову (известному в свое
время как «величайший гуляка и самый отчаянный забулдыга из всех
гусарских поручиков» ^г
Бурцов, ты — гусар гусаров!
Ты на ухарском коне
Жесточайший из угаров
1 С. П. Жихарев. Записки современника, т. I. М.—Л., 1934, стр. 122.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

379

И наездник на войне!
Стукнем чашу с чашей дружно!
Нынче пить еще досужно;
Завтра трубы затрубят.
Завтра громы загремят.
Выпьем же и поклянемся,
Что проклятью предаемся,
Если мы когда-нибудь
Шаг уступим, побледнеем,
Пожалеем нашу грудь
И в несчастьи оробеем...

Патриотическая тема борьбы за родину резко подчеркнута в гусар’ских стихах Давыдова, и благодаря этому они выходят далеко за пределы
узко интимной лирики на темы «гусарского веселья»:
Но коль враг ожесточенный
Нам дерзнет противустать,
Первый долг мой, долг священный —
Вновь за родину восстать.. .

Гусарские стихи и песни Давыдова положили начало его литературной
славе. Они пользовались в течение долгого времени громадной популяр­
ностью, расходились в списках по всей России (напечатаны они были
только в 1832 году). «Кто в молодые годы не повторял стихов Давыдова,
кто не списывал этих удалых стихов в одну заветную тетрадку? — вспо­
минал впоследствии один из современников. — Стихи Давыдова пленяли
почти все наше военное поколение. .. Кто из молодых людей 20-х годов
не воображал себя Бурцовым?».1
Давыдов «составил, так сказать, особенный род военных песен, в кото­
рых язык и краски ему одному принадлежат», — писал критик 20-х годов.2
Действительно, ранние стихи Давыдова были совершенно новым явлением
в русской литературе, радикально отличавшимся от обычной батальной
поэзии, имевшей к тому времени на русской почве уже вековую традицию.
К началу XIX века жанры военной оды и героической эпопеи стали
достоянием эпигонов классицизма. Представители новой поэтической
школы, — карамзинисты, — как правило, не касались батальных тем в своем
творчестве (элегии и баллады Батюшкова, связанные с темами войны, и
«Певец во стане русских воинов» Жуковского относятся к более позднему
времени). В самом начале века один Денис Давыдов продолжил линию
русской военной поэзии, но продолжил ее уже в новом направлении, реши­
тельно порвав с ее жанровыми и стилевыми традициями, закрепленными
в практике одописцев XVIII века и их подражателей.
В раннем творчестве Давыдова, конечно, различимы связи с поэзией
предшествовавшей эпохи, но источником этих связей были не высокие оди­
ческие жанры, а «домашняя», интимная лирика конца XVIII века, образ­
цами которой служат «анакреонтические песни» Державина и «горацианские» стихи Капниста. Не будет преувеличением сказать, что из поэтов
1800-х годов именно Давыдов дальше всех отошел от парадно-деклама­
ционного стиля и закостенелых стиховых форм классицизма. Батальный
материал как таковой (описание сражений и походов и т. п.) привлекался
Давыдовым крайне скупо и исключительно в бегло выписанных деталях,
•нужных ему для обрисовки фона, на котором развертывалась бытовая или
лирическая тема.
1 В. Р. Зотов. Литературная газета. 1848, № 11, стр. 167.
- П. А. Плетнев, Сочинения и переписка, т. I. СПб., 1885, стр. 182.


380

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Новаторство Дениса Давыдова было результатом отражения в его»
поэзии патриотического подъема, вызванного Отечественной войной1812 года. В этом прежде всего и заключался секрет творческой самобыт­
ности Давыдова, неповторимости его языка и поэтических красок. Поэзия
Давыдова была не просто военной, но именно «гусарской» поэзией.
Давыдов явился на русской литературной почве первым поэтом, который
решился писать не о самой войне, но о военном быте, о поведении и вну­
треннем мире русского военного человека, который в 1812 году обнаружил
перед всем миром свой героизм, стойкость, мужество.
Художественная сила и своеобразие лирики Давыдова заключается
в том, что она ярко рисует духовный облик русского офицера — участника
великих событий, раскрывает его внутренний мир, цельный и ясный.
Лирический герой Давыдова, в образе которого тщательно оттенены типи­
ческие черты русского национального характера, — это военный человек
эпохи наполеоновских войн, рассказывающий о себе, о своих пылких чув­
ствах и героических поступках на присущем ему одному языке, крайне
непринужденном и чуждом поэтических условностей.
Этим, в первую очередь, и объяснялся шумный успех «залетных
посланий» Давыдова к Бурцову и таких его стихотворений, как, к при­
меру, «Гусарский пир», в которых впервые в русской поэзии в легкой
«гусарской» манере и с редким эмоциональным воодушевлением была
разработана тема военного быта, со всеми его красочными и заманчивыми
для молодого поколения аксессуарами — трубкой, пуншевыми стаканами,,
саблей, «ухарским конем», «любезными усами» и т. д. Стихи эти не пред­
назначались Давыдовым для печати и пользовались, говоря его же сло­
вами, «рукописною или карманною славою». Это была поэзия домашняя,
«распашная», не отвечающая узаконенным нормам книжной поэтики и сти­
листическим канонам.
Значение ранних стихов Давыдова состоит в том, что они, бла­
годаря незаурядной талантливости автора и особенно благодаря тому,,
что в них был запечатлен художественно цельный, типически обобщенный:
образ «гусара», стали явлением не только быта, но и литературы. Огра­
ниченность политического мировоззрения Давыдова не позволила ему
подняться до широкого художественного обобщения народного патриотизма
периода Отечественной войны. Именно эта ограниченность сузила его
поэзию рамками «гусарской лирики», единственным представителем кото­
рой по существу он и был. Давыдов, в самом деле, сумел найти для этого
жанра неповторимые язык и краски. В этом отношении характерна
неудача Батюшкова, попытавшегося, в отличие от Давыдова, по-своему
разработать гусарскую тему в стихотворении «Разлука» («Гусар, на
саблю опираясь. ..», 1812—1813). Пушкин очень верно заметил по*
поводу этого стихотворения: «Цирлих манирлих. С Д. Давыдовым не
должно и спорить» (XII, 277).
Характерное свойство поэзии Давыдова — ее автобиографичность.
В центре творческого внимания Давыдова стояла проблема создания
конкретного образа поэта-гусара, «певца-героя». Образ этот автопортретен. Все стихи Давыдова отличаются личным тоном и объединяются
в единый лирический цикл, воспринимающийся как интимный «днев­
ник» поэта и воина, претендующего на то, чтобы называться «одним из
самых поэтических лиц русской армии» (это — автохарактеристика Давы­
дова).
Разумеется, как всегда, и в данном случае нельзя полностью
отожествлять поэта с его лирическим героем: Давыдов решал творческую


ДЕНИС ДАВЫДОВ

381

проблему создания конкретного образа своего лирического героя, а не
просто описывал самого себя. Личность реального Д. В. Давыдова, одного
из культурнейших русских людей своего времени, автора серьезных военно­
теоретических сочинений, конечно, не умещается в рамках его лирической
«автобиографии». Но при всем тем центральный образ его поэзии —
«певец-герой» — вмещает в себя совершенно конкретное автобиографиче­
ское содержание. За этим образом стоит сам Денис Давыдов — гусар,
партизан, поэт, острослов и весельчак, со всеми характерными свойствами
своей богато одаренной натуры.
Созданный Давыдовым образ «певца-героя» был настолько ярок и
конкретен, что стал в восприятии современников неотделим от реального
образа самого Д. В. Давыдова. Именно поэтому этот образ был столь
многократно дублирован в стихах, посвященных Давыдову. Другие поэты
дополняли и развивали этот образ и, говоря о Давыдове, перенимали его
творческую манеру. Ни один другой русский писатель начала XIX века
не вызвал столько стихотворных посланий и посвящений, как Давыдов,
и все они свидетельствуют об определенном аспекте восприятия Давыдова
его современниками. Антология посвященных Давыдову стихов воспроиз­
водит все тот же цельный образ «Анакреона под доломаном» с устойчи­
выми портретными чертами: это — «усач», «черноусый молодец», «бородин­
ский бородач», «боец чернокудрявый с белым локоном на лбу».
Личный тон и автопортретность гусарских стихов Давыдова за­
креплены стилистически и интонационно. Давыдов смело индивидуализи­
ровал свой стих, присвоив ему «резкие черты неподражаемого слога»
(выражение Пушкина по поводу прозы Давыдова, но превосходно харак­
теризующее и его стихи). Работая исключительно в пределах малых
жанров, культивировавшихся карамзинистами, Давыдов в то же время
пренебрегал строгими законами упорядоченности словаря и образов, уста­
новленных в поэтике карамзинской школы.
В противовес языковым и стилевым принципам карамзинизма Давы­
дов опирался на «просторечие», широко пользовался материалом военно­
профессионального
языка и солдатского
фольклора и выработал
совершенно своеобычный, грубовато-откровенный «гусарский» жаргон и
живую, очень эмоциональную разговорную интонацию, сообщавшие его
стихам особую непринужденность и темпераментность. Вот несколько
примеров :
Бурцов, ера, забияка,
Собутыльник дорогой,
Ради бога и... арака
Посети домишко мой!
Нутка, кивер на бекрень,
И — ура! Счастливый день!
По чарке, да на конь, без холи и затеев. . .

За тебя на чорта рад,
Наша матушка Россия!

Жомини, да Жомини!
А об водке — ни полслова!

В стихах Давыдова в изобилии встречаются такие «низкие» и «гру­
дью» слова и выражения, немыслимые для поэта карамзинской школы,
для ревнителей салонно-аристократического стиля, как, например: девки,
щи, затяжка, глотка, обомлел, хрыч и т. д. И характерно, что «подлость


382

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Давыдовского слога» возмущала такого ортодоксального ревнителя карам­
зинских традиций, как А. И. Тургенев.1
Наряду с гусарскими песнями Давыдов писал любовные элегии.
Современная критика делила его творчество на два «рода» — «гусарский»
и «нежный», различала в его поэзии «дух совершенно различных пев­
цов».2 С этим можно согласиться лишь отчасти, потому что в своем ран­
нем элегическом цикле Давыдов настойчиво стремился обновить жанр
любовной элегии в том же духе «гусарщины». Любовь, равно как и воин­
ские подвиги и кутежи, органически входила в состав лирической авто­
биографии «певца-героя» :
О, Лиза! сколько раз на марсовых полях,
Среди грозы боев я, презирая страх,
С воспламененною душою
Тебя, как бога, призывал
И в пыл сраженья мчал
Крылатые полки железною стеною! ..
(«Элегия VIL).

Элегии Давыдова отличаются столь же личным тоном, как и его
гусарские песни, и это обстоятельство также наложило на них печать из­
вестной самобытности, во многом отличающей их от элегической лирики Ба­
тюшкова, Жуковского и бесчисленных их подражателей. Автопортретный об­
раз лирического героя, в сочетании с эмоционально подчеркнутой интонацией
«лирической исповеди», объединял элегии Давыдова с его «гусарщиной».
Но при всем том Давыдов отчетливо понимал, что нашел себя как
поэта именно в гусарских песнях и посланиях, и признавался: «Вся гусарщина моя хороша.... но элегии слишком пахнут старинной выделкой,,
задавлены эпитетами, и краски их суть краски фаянсовые.. .».3

3
Война 1812—1814 годов принесла Давыдову всеевропейскую славу.
О его подвигах писали и в России и на Западе.4 В послевоенные годы
окончательно упрочилась его литературная известность в России. «Сти­
хотворения Давыдова ловили с жадностью при их появлении. Некоторые
из них вверялись крыльям периодических листков; другие, в заветных
рукописных лоскутках, переходили из рук в руки, утехою молодежи и
соблазном степенников».5
Однако при всем том Давыдов болезненно ощущал себя человеком
обиженным и обойденным по службе. Так оно было на самом деле, ибо
в официальных — правительственных и военных — кругах репутация его
стояла невысоко. Запомнились вспышки юношеского либерализма, а глав­
ную роль играла при этом принадлежность Давыдова к военно-оппози­
ционному «ермоловскому» кругу.
1 Остафьевский архив, т. IV, СПб., 1899, стр. 71.
2 Полярная звезда на 1823 год, стр. 27—28; Московский телеграф, 1832, ч. 46,
№ 13, стр. 79.
1 'Письма поэта-партизана Д. В. Давыдова к кн. П. А. Вяземскому. Старина »
новизна, кн. 22, 1917, стр. 44.
4 О военной деятельности Давыдова, участвовавшего в восьми боевых кампаниях
начала XIX века, и об общественной оценке этой деятельности см. : В. Жерве. Пар­
тизан-поэт Д. В. Давыдов. СПб., 1913; Вл. Орлов. Денис Давыдов. М., 1940.
5 Телескоп, 1832, ч. XI, отд. 5, стр. 501.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

383;

Генерал А. П. Ермолов, герой Бородина и Кульма, а с 1816 года
«проконсул Кавказа» — по должности командира Отдельного кавказского
корпуса и главноуправляющего в Грузии, был знаменем военной оппозиции
в 20-е годы. Давыдов, связанный с Ермоловым дружески и родственно
(они были двоюродными братьями), принадлежал к числу наиболее
восторженных и верных поклонников знаменитого генерала. Влияние
Ермолова со всей очевидностью сказалось во всем, что говорил и писал
Давыдов в зрелую пору жизни.
До конца дней Давыдов не мирился с аракчеевскими порядками
в армии, с «глубоким изучением ремешков и правил вытягивания носков,,
равнения шеренг и выделывания ружейных приемов». Один из образован­
нейших офицеров русской армии, он беспощадно высмеивал поставленных
во главе ее невежественных «героев» плацпарадных учений, «в коих убито
стремление к образованию». Он обвинял правительство в «безмыслии»,
в непонимании «истинных требований века», в затрате огромных средств
на развитие негодной системы военного образования. Он «не мог
простить», что «родимые войска наши закованы в кандалы герма­
низма», скорбел о «старых, но несравненно более светлых понятиях» и
выражал опасения, что ему уже не удастся увидеть «эпоху возрождения
России».1
За эту критику военная бюрократия упорно и последовательно
мстила Давыдову. Подвиги прославленного партизана не находили
должного официального признания, всячески преуменьшались, иногда
вовсе замалчивались. История военной службы Давыдова есть, по
существу, история непрерывных обид и утеснений со стороны высшего
начальства, и, подводя итоги своей жизни, он имел право сказать, что
«в течение сорокалетнего, довольно блистательного военного поприща был
сто раз обойден, часто притесняем и гоним людьми бездарными, неве­
жественными и часто зловредными.. .».2
При дворе о Давыдове держались, говоря его же словами, «прежних
невыгодных мыслей» и не допускали выдвижения его на ответственные
должности. У жандармов Давыдов находился в подозрении по части
политической благонадежности; дело доходило до того, что к нему под­
сылали профессиональных шпионов, хотя никаких реальных оснований
для политических подозрений не было. При Николае I Ермолов и «ермоловцы» попали в открытую опалу. Еще в 1823 году Давыдов был выну­
жден выйти в отставку, и хотя в дальнейшем, проявив настойчивость, он
принимал участие в персидской и польской кампаниях 1828 и 1831 годов, —
военная карьера его, по существу, оборвалась в самом зените.
В положении обойденного человека с глубоко раненным самолюбием
Давыдов нашел для себя, как для писателя, две новые богатые темы.
Это, во-первых, «воспоминания эпических наших войн, опасностей, славы»
и, во-вторых, «злоба на гонителей или на сгонителей с поля битв на
пашню». «От всего этого сердце бьется сильнее, кровь быстрее течет,
воображение воспламеняется — и я опять поэт!» — пишет он П. А. Вя­
земскому в 1829 году.3 Эти темы Давыдов особенно широко разработал
в многочисленных военно-мемуарных этюдах и очерках, частично объеди­
ненных им в цикл под заглавием «Военные записки партизана Дениса
1 Д. Давыдов. Военные записки. 1940, стр. 358, 360.
2 Там же, стр. 16.
3 Письма поэта-партизана Д. В. Давыдова к кн. П. А. Вяземскому. Старина »
новизна, кн. 22, 1917, стр. 39.


384

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Давыдова».1 Посвященные воспоминаниям о военных событиях за период
с 1806 по 1831 год и включавшие в себя целую галлерею портретов выдаю­
щихся русских военных деятелей этого времени, записки Дениса Давыдова
являются важным документом русской военной истории начала XIX века,
одним из ее основных и драгоценных мемуарных источников. Ценность
записок Давыдова заключается в их глубокой и подлинной патриотич­
ности, в их правдивости, независимости от лживых официальных и
официозных военно-исторических концепций, в критико-полемической на­
правленности и, наконец, в очень высоких литературных достоинствах.
Воспоминания о прежних подвигах и негодование на «гонителей»
позволили Давыдову заново переосмыслить свою судьбу. В записках он
полон презрения к жалкой современности, которой противопоставлен
«бурный, дивный век, громкий, величавый» — эпоха наполеоновских войн,
«коей слава есть собственность России». Самого себя Давыдов характери­
зовал как одного из тех людей, кто «ознаменовал сию великую эпоху»
и кого ныне «стараются предать забвению».
В форме воспоминаний об «эпических войнах» отошедшей эпохи
Давыдов сводит счеты с современностью. Контрастное противопоставление
старого и нового служит как бы сквозной «подтемой» его записок.
Особенно подчеркнуто это в «Воспоминаниях о польской войне 1831 года»,
опубликование которых в цензурных условиях николаевского режима
оказалось невозможным. С громадным полемическим пафосом Давыдов
разоблачает здесь мнимое величие «нынешних исполинов славы» (вроде
Паскевича и Дибича), противопоставляя им «истинных», «высоких» ге­
роев и вождей русской армии эпохи 1812 года.
Записки Давыдова представляют значительный интерес не только
в военно-историческом, но и в литературном отношении, характеризуя
Давыдова как выдающегося мастера прозаического стиля. Пушкин, как
уже упоминалось, находил в прозе Давыдова «резкие черты неподра­
жаемого слога». Белинский считал, что Давыдов «имеет полное право
стоять наряду с лучшими прозаиками русской литературы» (VII, 542).
А. В. Дружинин писал, что нельзя не увлечься «... манерой и языком
Давыдова, картинностью его характеристик, энергической сжатостью его
рассказов, мастерским, совершенно своеобразным изображением его на­
чальников и друзей, врагов и помощников» (VII, 646). Действительно,
в своей прозе, как и в стихах, Давыдов выработал вполне самобытную,
остроумную, живую, темпераментную или, как говорили его современники,
«огненную» манеру письма, имеющую, впрочем, свой литературный генезис
(например: «Наука побеждать» Суворова, приказы Кульнева и Ермолова).
Военно-мемуарные этюды и очерки Давыдова, подобно его стихам,
воспринимаются как лирическая автобиография с автопортретным образом
героя. Давыдов весьма искусно строил свой мемуарный цикл как интим­
ный дневник воина, раскрывающий не только картину исторических
событий, но и внутренний мир чувств и переживаний участника этих
событий. В «Замечаниях на некрологию H. Н. Раевского» (написанную
Д. Бутурлиным) Давыдов отметил как недостаток ее, что Раевский «пред­
ставлен. . . только на коне, в дыму битв и с гласом повелительным», тогда
как хотелось бы видеть его «душу». «Мы ищем человека, и видим в некрологии одного храброго и искусного генерала. . ., — говорил Давыдов. —
Вообще нельзя довольно надивиться жалкому обыкновению. . . биографов
нашего времени, представляющих знаменитых вождей не иначе, как
1 См. новейшее их издание (Д. Давыдов. Военные записки, М., 1940), вос­
производящее подлинный текст Давыдова.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

385

в мундирах, застегнутых на все крючки и пуговицы» (III, 1893,
109—111).
Себя самого Давыдов представил читателю не в парадном мундире,
а в партизанском чекмене нараспашку. Герой его дневника — не только
воин, но и человек, показанный в своей интимной жизни, человек, одина­
ково сильно чувствующий и великое и смешное, и веселое и грустное.
В состав интимного дневника естественно и закономерно входит не только
тема «подвига», но и тема «чувства». Обе эти темы свободно и гармони­
чески сочетаются в образе героя, наделенного «сильным характером с от­
менною чувствительностью, умом проницательным, точным — с кротостью
неподдельною». Чувствительность была в стиле эпохи и нисколько не
противоречила цельности и жизненной конкретности образа героя-парти­
зана. Поэтому, всячески поэтизируя «прелесть отважного предприятия» и
«возвышенную цель подвига», Давыдов в своих записках уделяет место и
«трогательным происшествиям», и любовным переживаниям, и интимно­
бытовым сценам.
Отсюда же — все стилевые качества военной прозы Давыдова. Днев­
ник, естественно, не может быть изложен слогом реляции или сухого
исторического повествования. Проза Давыдова замечательна своим живым
разговорным строем, непринужденным и легким языком. Прослеживая
процесс обогащения русского литературного языка начала XIX века эле­
ментами повседневно-бытового «просторечия», безусловно нужно учиты­
вать и опыт творческой работы Давыдова в области прозы. В частности,
устанавливаются отчетливые связи между прозой Давыдова, с одной сто­
роны, и прозой Пушкина и Лермонтова — с другой.
Важно отметить, что проза Давыдова имела своим стилевым источ­
ником его устные рассказы. По единодушным свидетельствам современ­
ников, он был отличным рассказчиком, уснащавшим свою речь острыми
словечками, каламбурами и выражениями, заимствованными из специфи­
чески военного фольклора. При этом Давыдов широко разнообразил свою
прозаическую манеру, применяя к тематическому содержанию рассказа
в каждом отдельном случае соответствующее стилевое выражение.
В 10-е годы уже возникло в русской литературе понятие о специфи­
ческом «солдатском слоге». Так, например, Федор Глинка в послесловии
к книжке «Подарок русскому солдату» (1818) писал: «...я старался,
сколько мог, придерживаться говорки солдатской, которой наслышался
в походах и в лагерях от самих же солдат... А кто первый сотворил
у нас быстрый (как скорый марш), легкий, живой и сильный солдатский
слог? Суворов, великий Суворов! Его тактика написана истинно солдат­
ским слогом. Зато солдаты знали и твердили ее наизусть, как любимую
сказку или песню» (131—132).
В бытовых сценах Давыдов часто применял эту фольклорную в своей
основе «солдатскую говорку» (и нужно сказать, более искусно, нежели
Ф. Глинка). В описании батальных сцен она оказывалась неуместной и
заменялась другим, соответствующим назначению, слогом, никогда не
впадавшим, впрочем, в напыщенность, но отличавшимся, говоря словами
самого Давыдова, «мужественной силой и энергической простотой». Bo'i
характерный пример (речь идет о героическом отступательном марше
дивизии генерала Неверовского): «Я помню, какими глазами мы увидели
эту дивизию, подходившую к нам в рблаках пыли и дыма, покрытую
потом трудов и кровью чести! Каждый штык ее горел лучом бессмертия!».1
1 Д. Давыдов. Военные записки. 1940, стр. 27.
25

Ист. русской лит. VI


386

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Современники высоко оценили литературные достоинства прозы
Давыдова. П. А. Вяземский в рецензии на Давыдовский «Разбор трех
статей, помещенных в записках Наполеона», отмечая самобытность стиля
Давыдова, рассматривал его слог как язык мысли («язык политический,
язык военный»), находящийся еще только в процессе своего формиро­
вания. «Новые побеги в области мыслей, — писал Вяземский, — требуют
часто и нового порядка. От них книжный синтаксис, условная логика
частного языка могут пострадать, но есть синтаксис, но есть логика общего
ума. . ., и они часто оправдывают и признают произвольные покушения
дерзости счастливой...»J
Вяземский засвидетельствовал, насколько сильное впечатление про­
изводила военная проза Давыдова на его современников: «Мне случилось
слышать чтение Дневника Давыдова в кругу молодых офицеров: надобно
было видеть, какое действие производили на них описания битв и дел
Давыдова: они восклицали вместе с ним, горели нетерпением вступить
в след его; я сам, мирный житель отечественных полей, увлекаем был
непреоборимым порывом поэзии, горящей в словах, в выражениях Давы­
дова!».2
Темы воспоминаний об эпических войнах и «злобы на гонителей»
были разработаны Давыдовым также и в ряде стихотворений 1825—
1836 годов. Кстати сказать, именно в эти годы Давыдов, с самого начала
принявший позу поэта-дилетанта, «не ищущего авторского имени»,3 тесно
сближается с профессиональными литературными кругами, активно
сотрудничает в периодической печати (и как прозаик и как поэт), издает
в 1832 году сборник стихотворений. Ближайшее дружеское и литературное
окружение Давыдова в эту пору составляли старые «арзамасцы» — Вязем­
ский, Жуковский, Пушкин — и писатели, примыкавшие к ним: Баратын­
ский, Языков. Давыдов был участником всех журнальных начинаний
писателей этого круга («Литературная газета» и др.) и ближайшим
сотрудником пушкинского «Современника».
В позднем поэтическом творчестве Давыдова элегическая струя, при­
няв отчасти новое направление, решительно разошлась с «гусарской».
В любовной лирике Давыдова 20—30-х годов почти без остатка раство­
рились «резкие черты неподражаемого слога», столь ценившиеся
в Давыдове Пушкиным. Эти стихи ничего не прибавляют к поэтической
индивидуальности Давыдова, и если бы его литературное наследие исчер­
пывалось только ими, он остался бы в истории русской поэзии на правах
талантливого эпигона, автора совершенных по форме, но подражательных
элегий, песен, романсов и мадригалов.
Но темы воспоминаний и негодования позволили Давыдову развер­
нуть на новом материале (более широком, нежели в ранних стихах)
наиболее сильные стороны своего дарования. При этом Давыдов исполь­
зовал опыт своей творческой работы над «гусарщиной». В его стихах
снова появляется образ «старого гусара». Полностью сохранив позу
«певца-героя», Давыдов вместе с тем существенно изменил интонационный
строй своей лирической автобиографии: прежний легкий «гусарский» стих
проникся сатирической энергией. Существенно изменился и самый портрет
героя. Это уже не лихой и бездумный «ера и забияка», но заслуженный
г
2
3
Денис

Московский телеграф, 1825, ч. III, № 12, стр. 255.
Там же, № 10, стр. 159.
См. автобиографию Давыдова, написанную в третьем лице, в издании:
Давыдов, Стихотворения, изд. «Советский писатель», Л., 1950, стр. 1—16.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

387

и постаревший воин, отторгнутый от живого дела, прославленный парти­
зан, чью судьбу «попрали сильные»:
Давно ль под мечами, в пылу батарей
И я попирал дол кровавый,
И я в сонме храбрых, у шумных огней,
Наш стан оглашал песнью славы? ..
4
Давно ль... Но забвеньем судьба меня губит,
И лира немеет, и сабля не рубит.
(«Зайцевскому, поатум оря ку л, 1823).1

Всецело в духе заново осмысленной «гусарщины» выполнены бытовые
и сатирические стихи Давыдова, написанные в конце 20-х и в 30-е годы:
«Полу-солдат», «Гусарская исповедь», «Голодный пес», «Челобитная»,
эпиграммы.
Особое место в творческом наследии Давыдова занимает самое по*
следнее и одно из самых известных его произведений — «Современная
песня» (1836). В этом стихотворном памфлете Давыдов с отчетливо
консервативных позиций выступил против передовой общественности
30-х годов. «Современная песня» пользовалась громадной популярностью.
Стоило только произнести первую строчку, «как слушатели подхватывали
продолжение и дочитывали пьесу до конца, при единодушном смехе», —
вспоминал современник (А. Д. Галахов).2 Полемическая острота памф­
лета усугублялась еще благодаря тому обстоятельству, что Давы­
дов имел в виду определенных лиц, хорошо известных московскому
обществу.
Но «Современная песня», вопреки своей общей реакционно-национа­
листической направленности, не только осталась в русской поэзии как
памятное произведение, но и приобрела в высшей степени интересную
судьбу.
Выступая против «новых л!юдей» и «новых понятий», Давыдов
вместе с тем дал в «Современной песне» замечательно острую разоблачи­
тельную характеристику дворянского «либерализма», служившего маской
для отъявленных крепостников:
Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок,
Корчит либерала...

А глядишь: наш Мирабо
Старого Таврило
За измятое жабо
Хлещет в ус, да в рыло.

А глядишь: наш Лафает,
Брут или Фабриций
Мужиков под пресс кладет
Вместе с свекловицей...

Здесь памфлетно-сатирическая сила Давыдова позволила ему под­
няться до очень верного и глубокого художественного обобщения, и,
конечно, не случайно эти стихи, соответственно переосмысленные,
многократно применялись впоследствии представителями радикально1 Ср. элегию «Бородинское поле», 1829.
2 Отечественные записки, 1849, т. 62, отд. V, стр. 52.. .
25*


388

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

демократического и революционного движения в их борьбе с либе­
ралами.
«Современная песня» была последним стихотворным произведением
Давыдова. В 1838 году Николай Полевой писал о нем в письме к брату:
«... два утра просидел я с Денисом Давыдовым, который стареет ужасно
и живет в прошедшем или, лучше сказать, в одном: 1812 годе и Напо­
леоне».1 Вскоре, 22 апреля 1839 года, Давыдов умер.

4
Денис Давыдов, писавший в эпоху расцвета русской поэзии,
в условиях очень высокой поэтической культуры, сумел занять в ряду
поэтов начала XIX века достаточно видное и вполне самостоятельное
место.
Пушкин отдавал должное творческой самобытности Давыдова. «Он
дал мне почувствовать, что возможно быть оригинальным», — сказал
Пушкин.2 Также признавался Пушкин, что в некоторых стихах он ста­
рался подражать Давыдову, «приноравливался к его слогу» и «усвоил
себе его манеру навсегда».3 В своих стихотворных обращениях к Давыдову
Пушкин явно воссоздавал его «гусарскую» манеру, тщательно воспроизво­
дил и словарь и общую тональность его лирики.
Все типические черты самобытной манеры Давыдова были обуслов­
лены глубоко присущим ему представлением о поэтическом творчестве,
как о стихийно-страстном состоянии «энтузиазма», «душевного восторга»
и «воспламененного воображения». «Нет поэзии в безмятежной и блажен­
ной жизни!—утверждал Давыдов. — Надо, чтобы что-нибудь ворочало
душу и жгло воображение». Для »достижения этой’ цели Давыдов приме­
нял соответственные средства поэтического выражения.
Стихотворная техника Давыдова (в лучших его вещах) заслуживает
внимания. А. Бестужев-Марлинский с похвалой отмечал, что «слог
партизана-поэта быстр, картинен, внезапен».4 Вяземский сравнивал
«пылкий стих» Давыдова с пробкой, «рвущейся в потолок», и с «хладным
кипятком» шампанского, брызжущим из
бутылки
(впрочем,
эти
ассоциации говорят и о социальной специфике восприятия этой поэзии).
Языков следующими словами характеризовал Давыдовский стих:
...стих могучий,
Достопамятно-живой,
Упоительный, кипучий,
И воинственно-летучий,
И разгульно-удалой.
(«Давыдову)*).

Все эти оценки, несмотря на их несколько условный характер, пра­
вильно подчеркивают особую темпераментность и экспрессивность твор­
ческой манеры Давыдова: энергию стиха, смелое обращение со словом,
не менее смелое сочетание образов, афористичность и каламбурность,
1 К. А. Полевой. Записки. СПб., 1888, стр. 440.
2 М. В. Юзефович. Из памятных заметок. Русский архив, 1874, кн. И, № 9,
етр. 732.
•
3 П. П. Вяземский. А. С. Пушкин по документам Остафьевского архива...,
СПб., 1880, стр. 71.
4 Полярная звезда на 1823 год, стр. 27.


ДЕНИС ДАВЫДОВ

389'

действительно «разгульно-удалые» ритмические ходы и «воинственно­
летучую» стремительность стихового темпа.
Талантливость Дениса Давыдова, яркий национальный колорит его
творчества, самобытность его языка и «красок», конкретность созданного
им образа «старого гусара», элементы реалистического стиля в его поэзии,
энергичный, экспрессивный стих, — все это объясняет высокую оценку,
данную его творчеству Белинским: «Давыдов, как поэт, решительно при­
надлежит к самым ярким светилам второй величины на небосклоне рус­
ской поэзии... Талант Давыдова не великий, но замечательный, самобыт­
ный и яркий...» (VII, 541).


ГЛАВА III

Вяземский
1
русской литературе первой трети XIX века Вяземскому при­
надлежит заметное место, хотя по своей художественной цен­
ности его творческое наследие не может итти в сравнение с на­
следием таких его современников, как Жуковский, Батюшков,
Баратынский.
Вяземский, выступивший на общественно-литературное
поприще
в 10-х годах и сошедший с него в 70-х, прошел длинный, извилистый путь.
В первый и самый яркий период своей деятельности он открыто сочувство­
вал декабристам. В дальнейшем он стремительно эволюционировал вправо,
вплоть до прямой поддержки правительственной реакции.
Петр Андреевич Вяземский родился в 1792 году в Москве, в знатной
княжеской семье. Он получил основательное образование — учился в пан­
сионах и брал частные уроки у профессоров Московского университета.
В 1807 году Вяземский остался сиротой на попечении H. М. Карамзина
(женатого на старшей сестре Вяземского). Сделавшись обладателем круп­
ного состояния, Вяземский начал вести рассеянную светскую жизнь. Но
в то же время родственная и дружеская близость с Карамзиным обусло­
вила литературные интересы и связи Вяземского. Он выступает как актив­
ный карамзинист, соратник Жуковского, Батюшкова, Дениса Давыдова,
В. Л. Пушкина и других будущих «арзамасцев».
В 1812 году Вяземский вступил добровольцем в московское ополче­
ние и участвовал в Бородинском сражении, где проявил мужество и отвагу.
В 1817 году Вяземский решил поступить на службу. Он был опре­
делен в Варшаву, в канцелярию императорского комиссара Новосильцева.
В Варшаве Вяземский очутился в атмосфере оппозиционных настроений, за­
хвативших широкие круги польской передовой дворянской интеллигенции.
Вяземскому был поручен перевод речи, произнесенной в 1818 году
Александром I на открытии польского сейма. «Либерально-конституцион­
ная» речь царя возбудила среди оппозиционно настроенных кругов дво­
рянства надежды на реформы сверху. В том же году Вяземский был при­
влечен Александром I к участию в подготовке проекта конституции для
России. Этот втайне разрабатывавшийся проект был положен под сукно.
Такая же участь постигла записку по вопросу об освобождении крестьян,
поданную Александру за подписью Вяземского и еще нескольких лиц.
Реакционная политика Александра быстро рассеяла либеральные
иллюзии, разделявшиеся Вяземским. В 1819—1821-е годы он в стихах и
в письмах к друзьям резко осуждает правительственную политику.
В это же время Вяземский сближается с польскими оппозиционными кру-

В


391

ВЯЗЕМСКИЙ

П. А. Вяземский.
Гравюра по рисунку К. Афанасьева.

гами, и это сближение стоило ему служебной карьеры. В 1821 году Вязем­
ский, обвиненный в «польских симпатиях» и в «несогласии с видами пра­
вительства», был отстранен от службы и удален из Варшавы.
Все эти обстоятельства до известной степени способствовали сближе­
нию Вяземского с декабристами (с наиболее умеренными из них, принад­
лежавшими к правому крылу Северного общества). Вяземский знал
о существовании тайного общества, но от вступления в него уклонился.
Конец 10-х и 20-е годы в жизни Вяземского — время наивысшего
подъема его политического свободомыслия. В «Арзамасе» Вяземский
принадлежал к числу сторонников включения общественно-политических
проблем в сферу деятельности этого содружества; в 1817 году он составил
■проект издания арзамасского литературно-политического журнала.1
1 Арзамас и арзамасские протоколы. Под ред.
1933, стр. 239—242.

М.

С. Боровковой-Майковой, Л.»


392

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Декабристские симпатии Вяземского отразились в ряде сатирических
и вольнолюбивых стихотворений — «Noël», «Сибирякову», «К кораблю»,
«Уныние», «Волнение», «Поздравление В. Л. Пушкину на новый год» и др.
Нашумевшее в свое время «Послание к М. Т. Каченовскому» (1820) имело
целью защитить Карамзина от нападок его врагов, но и в это послание
проникли (политические, вольнолюбивые мотивы:
Внемлите, как теперь пугливые невежды
Поносят клеветой высоких душ надежды.
На светлом поприще гражданского ума
Для них лежит еще предубеждений тьма.. .
В превратном их уме: свобода — своевольство!
Глас откровенности — бесстыдное крамольство!
Свет знаний — пламенник кровавый мятежа!
Паренью мысли — есть граничная межа
И к ней невежество приставя стражей хищной,
Хотят сковать и то, что разрешил всевышний.

Центральное место среди вольнолюбивых произведений Вяземского
этого периода занимает стихотворение «Негодование» (1820), ходившее
в списках по рукам и получившее широкое распространение.
В «Негодовании» Вяземский «с большой силой выразил протест про­
тив бесчеловечных форм крепостного гнета, против реакционной политики
царизма. Предвещая торжество свободы, Вяземский достиг в «Негодова­
нии» (единственный, впрочем, раз) подлинно высокого гражданского
пафоса:
Он загорится день, день торжества и казни,
День радостных надежд, день горестной боязни.
Раздастся песнь побед, вам, истины жрецы,
Вам, други чести и свободы!
Вам плач надгробный! вам, отступники природы!
Вам, притеснители! ..

В то же время в «Негодовании» со всей очевидностью проявилась та
классовая ограниченность, которая была присуща Вяземскому в несравненно
большей мере, нежели декабристам левого крыла. Политические требования
Вяземского, его реальная программа носили весьма умеренный характер.
Так, в «Негодовании» поэт обращается к свободе:
Ты разорвешь рукой могущей
Насильства бедственный устав
И на досках судьбы грядущей
Снесешь нам книгу вечных прав, —
Союз между граждан и троном,
Вдохнешь в царей ко благу страсть;
Невинность примиришь с законом,
С любовью подданного власть.

После расправы над декабристами Вяземский попрежнему продолжал
с отвращением относиться к лакействующей царской бюрократии, о чем
свидетельствует его сатира «Русский бог» (1828). В то же время он пони­
мал, что возможности активной дворянской оппозиции исчерпаны и, как
типичный либерал, пришел к выводу, что нет другого пути, как смириться
перед торжествующим самодержавием. Он решил вернуться на службу.
Только после длительных переговоров, после представления Николаю I
«Исповеди», в которой Вяземский объяснял свои действия и «оправды­
вался», он в 1830 году был зачислен чиновником особых поручений при
министре финансов.


ВЯЗЕМСКИЙ

393

С годами примирение Вяземского с правительством становилось все
более прочным. Формирование новой разночинной интеллигенции, углубле­
ние стихийного крестьянского протеста против крепостничества, — все это
толкало поместное дворянство в сторону реакции, побуждало его искать
опору в твердой правительственной власти. Решающую роль для Вязем­
ского, как и для многих других представителей помещичьего класса, сыграл
1848 год, испугавший их призраком общеевропейской революции.
В 1848 году Вяземский написал стихотворение «Святая Русь» — деклара­
цию ненависти к революции и преданности монархии. К 50-м годам пози­
ция Вяземского вполне определилась в рядах охранителей сословной мо­
нархии против всего, что ей угрожало.
В 1855—1858 годах Вяземский, назначенный товарищем министра на­
родного просвещения, руководил цензурным ведомством, последовательно
проводя реакционную политику и отнюдь не сочувствуя даже официаль­
ному «либерализму» 50-х годов.
С 1863 года Вяземский, отойдя от участия в государственных делах,
почти постоянно жил за границей. Умер он восьмидесяти шести лет в Ба­
ден-Бадене 10 ноября 1878 года.

2
В качестве литературного критика и публициста Вяземский в 10-х го­
дах боролся против реакционных писателей-шишковистов; в 20-х годах за­
щищал прогрессивно-романтическое направление против политических и ли­
тературных староверов; в 30-х годах принимал активное участие в борьбе
писателей пушкинского круга с Булгариным, Гречем и др.
В 10-х годах литературная деятельность Вяземского неразрывно свя­
зана с карамзинистским этапом развития русской литературы. Эпиграммы
и сатиры Вяземского были испытанным оружием арзамасцев в их поле­
мике с Шишковым, Шаховским, Хвостовым, Кутузовым и другими чле­
нами «Беседы». Недаром лицеист Пушкин в письме 1816 года назвал
Вяземского «грозой всех князей-стихотворцев на Ш.» (Шаховского, Ширинского-Шахматова, Шаликова) (XIII, 3).
В 20-е годы Вяземский выступал в качестве активного борца за про­
грессивно-романтическое направление в русской литературе и соратника
Пушкина. Воспитанный на просветительной философии, Вяземский до
конца остался чужд «туманному» немецкому романтизму с его идеалисти­
ческой эстетикой, натурфилософией, религиозно-мистической настроенно ­
стью. Для Вяземского романтизм — это прежде всего интерес к истори­
ческому, социальному, национальному, это идея освобождения личности,
это борьба за новые темы и формы в литературе. Именно такой взгляд
на романтизм Вяземский выразил в своих программных статьях 20-х годов,
посвященных «Кавказскому пленнику», «Бахчисарайскому фонтану» и
«Цыганам» Пушкина. Из них наибольшее теоретическое значение имела
статья «Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны
или Васильевского острова», помещенная в виде предисловия к изданию
«Бахчисарайского фонтана». Эта статья была воспринята как манифест
нового, романтического направления и вызвала полемику между Вязем­
ским и М. Дмитриевым, реакционным критиком «Вестника Европы».
В восприятии и трактовке писателей декабристской ориентации поня­
тие романтизма нередко приобретало ярко выраженную политическую’
окраску. В частности, Вяземский в 1821 году говорил о Байроне: «краски


394

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

его романтизма сливаются часто с красками политическими»? Романтика
борьбы и протеста, культ сильной личности, противопоставляющей себя
гнету общества, — все это приобретало особый смысл в обстановке оппо­
зиционных настроений русской дворянской общественности. Даже разру­
шение норм классической эстетики иногда осмыслялось в аспекте полити­
ческих аналогий. В 1819 году Вяземский писал А. И. Тургеневу: «Про­
валитесь вы, классики, с классическими своими деспотизмами! Мир начи­
нает узнавать, что не народы для царей, а цари для народов; пора и вам
узнать, что не читатели для писателей, а писатели для читателей».2
Начиная с 20-х годов одной из основ эстетических воззрений Вязем­
ского становится убеждение, что каждый факт культуры должен рассма­
триваться в его общественной обусловленности. «Литература — выражение
♦общества». Соотношение между деятельностью писателя и «духом эпохи»
Вяземский, разумеется, понимал идеалистически; тем не менее для 20—
30-х годов эти его взгляды были прогрессивными. В литературу, по
убеждению Вяземского, должны вторгаться политика, злободневность.
Эти требования Вяземского особенно полно выражены в его «Письмах
из Парижа» (1826—1827), в замечательной для своего времени
монографии о Фонвизине (1830; издана в 1848 году), в статьях о Сума­
рокове.
В 1825—1828 годах Вяземский принимал ближайшее участие в изда’нии «Московского телеграфа» Н. Полевого, пропагандировавшего роман­
тическое направление. В «Московском телеграфе» напечатаны статьи Вя­
земского: «Жуковский. Пушкин. О новой пиитике басен», о «Чернеце»
Козлова, «Письма из Парижа», «Сочинения в прозе В. А. Жуковского»,
«Цыганы, поэма Пушкина», «Сонеты Мицкевича» и др. Однако, по мере
обострения классовых противоречий в русском обществе, все яснее обнару­
живалось, что дворянскому либералу Вяземскому не по пути с буржуазным
демократом Полевым. В конце 20-х годов Вяземский порывает с «Москов­
ским телеграфом».
В дальнейшем литературная судьба Вяземского тесно связана с писа­
телями, группировавшимися вокруг «Литературной газеты» Дельвига,
•впоследствии — вокруг пушкинского «Современника».
В 30-е годы Вяземский активно выступает против влияния реакцион­
ной мещанской журналистики, возглавлявшейся Булгариным, Гречем,
Сенковским. Классовая ориентация Вяземского особенно отчетливо
проявлялась в этот период в его выступлениях против всех явлений
культуры, связанных с развитием капиталистических отношений в России.
С этим связана у Вяземского проповедь аристократического дилетан­
тизма.
Со временем аристократический дилетантизм Вяземского приобретает
все более реакционный характер. Это относится и ко всей его общественно­
литературной позиции. Начиная с 40-х годов полемический пафос Вязем­
ского уже всецело направлен против демократических сил русской литера­
туры, в особенности против гоголевской школы и революционно-демокра­
тической критики Белинского. В этом отношении характерны две большие
•статьи Вяземского 1847 года — «Языков и Гоголь» и «Взгляд на литера­
туру нашу в десятилетие после смерти Пушкина».
С начала 50-х годов Вяземский, в сущности, сходит со сцены.

1 Остафьевский архив князей Вяземских, т. II, СПб., 1899, стр. 171.
2 Там же, т. I, стр. 359.


ВЯЗЕМСКИЙ

395

3
Первый период поэтического творчества Вяземского продолжается при­
близительно с 1808 года до распада «Арзамаса»; именно около 1818—
1819 годов в его творчестве намечается перелом. Воспитанник Карамзина,
усердный почитатель Дмитриева, друг Жуковского и Батюшкова, коренной
арзамасец, Вяземский работает в этот период над разрешением темати­
ческих, жанровых, языковых задач, поставленных карамзинской школой
От других арзамасцев молодого Вяземского отличает более прочная связь
•его творчества с традициями XVIII века.
Среди его стихов 1808—1809 годов почти не представлена элегия,
в которой предромантическая поэзия утверждала новое понимание душев­
ной жизни. Встречаются у юного Вяземского патриотические оды, осо­
бенно в связи с событиями 1812 года, но его оды довольно традиционны и
лишены того эмоционального характера, который присущ поэзии Батюшкова.
Для поэзии Вяземского 10-х годов наиболее характерны песни, ро­
мансы, эпиграммы, альбомные стихи и в особенности дружеские послания
(к Батюшкову, Жуковскому, Д. Давыдову, В. Л. Пушкину, также —
«К подруге»), написанные в духе батюшковских «Моих пенатов».
Отход от легкого стиха карамзинской школы, от альбомных жанров
и подражаний французским «легким» поэтам намечается в творчестве Вя­
земского именно в тот период, когда ему пришлось искать средства для
•выражения общественных идей, выходивших за пределы идейного круго­
зора писателей сентиментализма.
Для Вяземского поэзия мысли, которую он неустанно пропаганди­
рует,— не поэзия философских умозрений или мистических «вчувствований», но поэзия «сочувствия и соответствия обществу» во всевозможных
ее проявлениях. Понятно, что творческие задачи, стоявшие перед Вязем­
ским 20-х годов, не могли быть разрешены средствами карамзинистской
школы. По групповым и тактическим соображениям Вяземский в печати
тщательно избегал всего, что могло прозвучать полемикой с Карамзиным,
но практически он был принужден искать новые средства художественного
выражения на путях, далеких от традиций Карамзина. Вяземский знал и
ценил высокую литературную культуру XVIII века, культуру Державина
и Фонвизина, во всей ее широте, не только с «высоким штилем», но и
с просторечием и со всей стилистической самобытностью и смелостью.
.'Языковая культура XVIII века, казалось, открывала реальные возможно­
сти решения новых и актуальных литературных задач. Но решение это,
понятно, было ограниченным.
У Вяземского подобного рода тенденции наиболее отчетливо сказа­
лись в его опытах политической оды. Обращение к оде было в этом случае
•естественно; торжественная и приподнятая одическая речь как бы прида­
вала особую значительность высокому предмету произведения; наряду
с официальной придворной одой существовала вольнолюбивая ода Ради­
щева, Рылеева, молодого Пушкина. К традициям вольнолюбивой оды при•мыкает и «Негодование» Вяземского.
Политическая поэзия, с точки зрения Вяземского, должна быть злобо­
дневна. «Поэту должно иногда искать вдохновения в газетах, — писал
Вяземский в 1821 году, — прежде поэты терялись в метафизике; теперь
чудесное, сей великий помощник поэзии, на земле. Парнас — в Лайбахе».1
1 Остафьевский архив князей Вяземских, т. II, стр. 171. В Лайбахе в 1821 году
состоялся конгресс Священнапе «шюэа.


396

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Вяземский утверждал, что Державин «в лучших идах своих был памфлете-'
ром и публицистом». Приводя строки из ломоносовской оды «На победы. . .
над королем Прусским одержанные», он называет их образцом «полити­
ческой или газетной поэзии». «Газетность», т. е. злободневность поэзии,
Вяземский усиленно культивирует в собственных своих стихах 20-х годов.
Развивая созданную в XVIII веке традицию сатиры, эпиграммы, сати­
рической басни, Вяземский охотно пишет куплеты с повторяющимся, иногда
варьирующимся припевом. Вяземский насыщает свои куплеты сатириче­
ским содержанием — от обличения взяточников до литературной поле­
мики с Каченовским. В куплетной форме написан и «Русский бог» (1828) —
самая резкая и сильная из сатир Вяземского, которую напечатал Герцен.
В бумагах К. Маркса сохранился специально для него сделанный перевод
«Русского бога». «Русский бог» — резкий выпад против крепостнической
системы, против невежественного и косного барства, против наемной цар­
ской бюрократии.
Бог голодных, бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он русский бог.
Бог
Бог
Бар
Вот

всех с анненской на шеях,
дворовых без сапог,
в санях при двух лакеях.
он, вот он русский бог.

Не удовлетворяясь традиционными сатирическими формами, Вяземский
создает своеобразный, новый на русской почве тип «газетного стихотворе­
ния». В 1826—1828 годах он пишет такие вещи, как «Коляска (отрывок
из путешествия в стихах)», «Зимние карикатуры», «Станция» — это род
стихотворного фельетона. Если общий тон непринужденной разговорной
речи, свободные переходы от темы к теме сближают «Коляску» с друже­
скими посланиями карамзинской школы, то от последних это стихотворение
отличается своим гражданским пафосом и резкостью сатирического тона:
Прости, блестящая столица!
Великолепная темница,
Великолепный желтый дом,
Где сумасброды с бритым лбом.
Где пленники слепых дурачеств,
Различных званий, лет и качеств,
Кряхтят и пляшут под ярмом.

Стихотворение «Зимние карикатуры» на три четверти посвящено за­
рисовкам зимнего путешествия в кибитке, но под конец эти зарисовки
непосредственно переходят в остро сатирическое изображение московского
барства.
.
В этих стихах Вяземский выступает учеником мастеров сатиры и ко­
медии XVIII века. У русских писателей XVIII века, в частности у Дер­
жавина, Вяземский учился конкретности образа, свободе и разнообразию
языка, еще не подвергшегося карамзинистскому салонно-аристократиче­
скому сглаживанию. Усвоив принцип свободного словоупотребления, не
ограниченного специально поэтическим отбором, Вяземский вбирает в свой
стих газетную и бытовую речь — слова, понятия, собственные имена, под­
сказанные сегодняшним днем:
Хозяйство, урожай, плоды земных работ,
В народном бюджете вы светлые итоги,
Вы капитал земли стремите в оборот,
Но жаль, что портите вы зимние дороги.

t


ВЯЗЕМСКИЙ

397

На креслах у огня, не хуже чем Дюпень,1
Движенья сил земных я радуюсь избытку,
Но рад я проклинать, как попаду в кибитку,
Труды, промышленность и пользы деревень.
(«Зимние карикатуры>,).

Это 'был решительный отход от карамзинских принципов, от батюшковской линии в поэзии и от условно-поэтического словаря. Вопрос о лите­
ратурном языке для Вяземского был неотделим от общих вопросов созда­
ния народной, национальной литературы. Еще в 1819 году Вяземский оби­
делся на друзей, решивших, что в своей элегии «Первый снег» он «ехал
за Делилем»; он пишет по этому поводу А. И. Тургеневу: «Я себя назы­
ваю природным русским поэтом потому, что копаюсь все на своей земле.
Более или менее ругаю, хвалю, описываю русское. . . Вот, моя милуша,
отчего я пойду в потомство с российским гербом на лбу, как вы, мои со­
временники, ни французьте меня».2
Если Вяземский обращался к высокому одическому стилю, разрешая
проблему гражданской лирики, если он обращался к народному просторе­
чию, создавая свою сатирическую, бытовую поэзию, — то в тот же период
он столкнулся еще с одним кругом проблем, для разрешения которых
традиции XVIII века оказывались мало пригодными.
В 20—30-х годах Пушкин, Вяземский, Баратынский ратуют за разви­
тие русского «метафизического, психологического языка», понимая под
этим «язык мысли» (язык философии, политики, политической экономии
и в то же время язык новой художественной прозы). В предисловии
к своему переводу романа Бенжамена Констана «Адольф» (1829) Вязем­
ский утверждает необходимость развития на русской почве языка «светской
практической метафизики», т. е. языка, пригодного для анализа чувств и
отношений.
В заметке, напечатанной в «Литературной газете», Пушкин, откли­
каясь на высказывания Вяземского о «светской практической метафизике»,
писал: «Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо князя
Вяземского победило трудность метафизического языка, всегда стройного,
светского, часто вдохновенного. В сем отношении перевод будет истинным
созданием и важным событием в истории нашей литературы» (XI, 87).
Параллельно этому в поэзии встал вопрос о том, чтобы от лирических
формул, суммарно обозначавших чувство и настроение, притти к конкрет­
ному изображению явлений душевной жизни. Вяземский-поэт был не в си­
лах разрешить эту задачу, как ее разрешил Пушкин, как ее отчасти разре­
шил Баратынский, но, во всяком случае, он работает над этой задачей
в целом ряде элегий и медитаций 20—30-х годов. Уже в своей элегии
«Первый снег» (1819), которая сразу создала Вяземскому репутацию лири­
ческого поэта, он резко отклоняется от условного, отрешенного от повсе­
дневной действительности развития лирической темы. В «Первом снеге»
лирическая тема дана на фоне подробного описания русской природы.
Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой,
Там, темный изумруд посыпав серебром.
На мрачной он сосне разрисовал узоры.
Рассеялись пары, и засверкали горы,
И солнца шар вспылал на своде голубом.

1 Ш. Дюпень —■ французский экономист и математик.
2 Остафьевский архив князей Вяземских, т. I, стр. 376—377.


398

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость!
Кто в тесноте саней с красавицей младой.
Ревнивых не боясь, сидел рука с рукой.
Жал руку, нежную в самом сопротивленье,
И в сердце девственном впервой любви смятенье,
И думу первую, и первый вздох зажег...

В 1818 году написано послание к Ф. И. Толстому. В целом — это до­
вольно типичное арзамасское шуточное послание, но первые строки его^
характеризующие Ф. Толстого, выпадают из общего тона. Здесь Толстой
уже не абстрактный адресат арзамасских посланий — вечный сибарит и.
эпикуреец; перед нами настоящий психологический портрет. Строки этого
послания
Под бурей рока — твердый камень,
В волненьи страсти — легкий лист. ..

Пушкин хотел взять эпиграфом к «Кавказскому пленнику» и отказался от
этого намерения из-за своей личной неприязни к Ф. Толстому. Эпиграфк первой главе «Онегина» — «И жить торопится и чувствовать спешит» —
Пушкин взял из элегии Вяземского «Первый снег», которую он высоко
ценил и о которой он упоминает в пятой главе «Онегина»^ правда, с поле­
мическим оттенком, противопоставляя своей «низкой природе» романтиче­
ское описание зимы у Вяземского и Баратынского.
В примечаниях к седьмой главе «Евгения Онегина» Пушкин приводит
отрывок из стихотворения Вяземского «Станция». Все эти отклики свиде­
тельствуют о несомненном интересе Пушкина к опытам Вяземского в обла­
сти описательной и элегической поэзии.
Основные задачи, которые ставил перед собой Вяземский-поэт, свя­
заны с поисками наиболее действенных средств выражения для вольно­
любивой гражданской лирики, для бытовой сатиры, ориентирующейся на
народную речь, для первых опытов в области психологической лирики.
Эти проблемы стояли и перед всей прогрессивной русской поэзией
20—30-х годов. В лучших достижениях своей политической лирики, в поис­
ках национальной темы, в обращении к докарамзинской поэзии и к народ­
ному просторечию Вяземский перекликается с поэтами-декабристами, с мо­
лодым Языковым; несколько позднее стремление психологизировать
элегию, найти для нее «метафизический язык» сближает Вяземского с Ба­
ратынским. Все эти задачи Вяземский обобщает формулой — «поэзия
мысли». Глубоким стариком Вяземский писал, оглядываясь на свой твор­
ческий путь: «Никогда не пожертвую звуку мыслью моею. В стихе моем
хочу сказать то, что сказать хочу: о ушах ближнего не забочусь и не по­
мышляю. Не помышляю и о том, что многое не ладит со стихами; стихиг
или поэзия всего не выдерживают.. . Мысль, стихом оседланная, может
никуда не годиться. Мое упрямство, мое насильствование придают иногда
стихам моим прозаическую вялость, иногда вычурность. . . Между тем
полагаю, что если есть и должна быть поэзия звуков и красок, то может
быть и поэзия мысли» (т. I, стр. XLI—XLII).
★

Жизнь и творчество Вяземского обнимают огромный период, вплоть
до конца 70-х годов. Он видел расцвет русского реализма, но не пошел за
новым мощным движением русской национальной культуры. Отход Вязем­
ского от прогрессивного лагеря русской литературы Белинский угадал уже


ВЯЗЕМСКИЙ

399

в 30-х годах, В «Литературных мечтаниях» (1834) Белинский еще отзы­
вается с одобрением о Вяземском-поэте и высоко ставит его как критика:
«Его критические статьи.. . были необыкновенным явлением в свое время»
(I, 355). Но в статье 1842 года о «Стихотворениях» Баратынского Белин­
ский, отметив, что Вяземский «по справедливости почитался лучшим кри­
тиком своего времени», называет его «творцом особенной, так называемой
светской поэзии» (VII, 470). В устах Белинского это звучало, конечно,
суровым приговором над поэзией Вяземского, представлявшейся ему в ту
пору социально враждебной, узкой, кружковой дворянской поэзией. (Не­
даром Вяземский определял психологический метод в литературе как «свет­
скую метафизику»). В 1847 году Белинский, возмущенный открыто враж­
дебными выступлениями Вяземского против демократического крыла рус­
ской литературы, в письме к Гоголю назвал Вяземского «князем в аристо­
кратии и холопом в литературе» (Письма, III, 238).
Литературные позиции Вяземского этого периода были столь же реак­
ционны, как и его политические позиции. Для него был неприемлем не
только реализм революционных демократов — Чернышевского, Добролю­
бова, Некрасова, Салтыкова, но и реализм Льва Толстого. «Война и мир»
для него произведение, снижающее, «измельчающее» великую эпопею
двенадцатого года.
Вяземский до самого конца жизни писал торжественные стихотворе­
ния на общественные темы, сатиры, эпиграммы, фельетоны, куплеты, просто
лирические стихи. Передовые современники, однако, справедливо усмотрели
в политической лирике позднего Вяземского казенную оду, в его сатире —
старческое брюзжание против новых людей и новых мыслей, в произведе­
ниях, ориентирующихся на фольклор, — официальную псевдонародность.
Демократическая интеллигенция 60—70-х годов недаром с равно­
душием или враждебностью подходила к стихам Вяземского: он сам под­
писал себе приговор в тот момент, когда отказался выражать живые, дви­
жущие силы общества, когда занял враждебную позицию по отношению
к передовому общественному и литературному движению. Сначала с ним
спорили, потом смеялись. Затем наступило самое страшное, то, что Вязем­
ский сам назвал заговором молчания. Судьба Вяземского является одним
из подтверждений общеизвестной истины: творчество писателя представ­
ляет интерес только в той степени, в какой оно связано с прогрессивными
идеями своего времени. Стоило Вяземскому порвать с традициями русской
поэзии декабристского периода, как он пришел к идейному и творческому
краху.


ГЛАВА IV

Дельвиг
ельвиг вошел в историю литературы как ближайший друг и поэти­
ческий соратник Пушкина. Связь эта не ограничивалась их друж­
бой и известной общностью их литературных вкусов. Дельвиг
своим поэтическим творчеством принимал деятельное участие
в формировании поэзии пушкинской эпохи. Он стоял во главе
печатных органов пушкинской группы (альманах «Северные цветы», «Лите­
ратурная газета»), выступая как поэт и критик. Но талант Дельвига,
по словам Пушкина, рано засверкавший, не получил полного развития.

Д

1
Антон Антонович Дельвиг родился 6 августа 1798 года в Москве.
В 1811 году его отдали в Царскосельский лицей (он держал вступительный
экзамен в один день с Пушкиным). «Способности его развивались мед­
ленно. .. В нем заметна была только живость воображения», — так писал
впоследствии Пушкин о Дельвиге-лицеисте (XI, 273). Зато он рано стал
поражать друзей блеском своего поэтического дарования. Пушкин находил
у него «необыкновенное чувство гармонии».
Дельвиг начал печататься первым из лицеистов, даже несколько ранее
Пушкина (в июне 1814 года в «Вестнике Европы» помещено первое стихо­
творение Дельвига «На взятие Парижа»). Такие стихотворения Дельвигалицеиста, как «К Диону» и «К Лилете», наиболее сильно выразили его
раннюю поэтическую индивидуальность и более всего похожи на основные
произведения зрелого Дельвига, которого ценил Пушкин. В лицейские же
годы Пушкину из стихов его друга более нравилась лишь анакреонтика.
Пушкин обращался к нему:
Приди, певец мой дорогой,
Воспевший Вакха и Темиру.
('Мое завещанием).

«Вакх» и «К Темире» — два небольших стихотворения Дельвига, на­
печатанных в 1815 году.
Дельвиг в лицейские годы оказался чрезвычайно чуток к дарованию
своего великого сверстника. В 1815 году он печатает в «Российском музеуме» стихотворение «Пушкину» («Кто, как лебедь цветущей Авзонии»).
Это стихотворение было одним из первых признаний пушкинского гения:
Пушкин! Он и в лесах не укроется:
Лира выдаст его громким пением,
И от смертных восхитит бессмертного
Аполлон на Олимп торжествующий.


ДЕЛЬВИГ

401

А. А. Дельвиг.
Рисунок В. Лангера (1830 г.).

Еще в Лицее Дельвиг соприкоснулся с людьми передовых обще­
ственно-политических убеждений. Вместе с Пушкиным и Кюхельбекером он
посещал кружок И. Г. Бурцова, большинство участников которого впослед­
ствии оказалось в числе декабристов. После окончания Лицея Дельвиг
также попадает в среду людей, проникнутых передовыми общественными
устремлениями. Он входит в петербургское Общество любителей словес­
ности, наук и художеств, а затем, в марте 1819 года в кружок «Зеленая
лампа», руководство которым осуществлялось деятелями Союза благоден­
ствия. После распада «Зеленой лампы» Дельвиг вступил в Вольное обще­
ство любителей российской словесности, которым также руководили дея­
тели тайных обществ.
Близость Дельвига к декабристской среде отчасти сказывалась и в его
настроениях этого периода. В переписке современников встречаются кос­
венные намеки на неосторожные и «опасные» — повидимому, в политиче­
ском отношении — разговоры Дельвига. «Кроме очень глупых и опасных
для него разговоров — ничего не делает», — писал о нем Энгельгардт Ма­
тюшкину.1
1 Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по имп. Царскосельскому лицею, т. II.
СПб., 1912, стр. 330.
26

Ист. русской лит., VI


402

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

В поэзии Дельвига появляются мотивы религиозного свободомыслия.
Он переводит атеистическую песенку Беранже «Однажды бог, восстав от
сна» :
Попы мне честь воздать хотят.
Мне ладан под носом курят,
Страшат вас светопреставленьем
И ада грозного мученьем.
Не слушайте вы их вранья.

Пушкин в одной из заметок дал следующую краткую, но выразитель­
ную характеристику этой стороны мировоззрения Дельвига: «Дельвиг не
любил поэзии мистической. Он говаривал: „Чем ближе к небу, тем холод­
нее«» (XII, 159).
Позднее Дельвиг пишет сатирическое стихотворение «Петербургским
цензорам», в котором высмеивает петербургский цензурный комитет и стояв­
шую за ним реакционно-мистическую клику во главе с князем Голицыным,
тогдашним министром просвещения и духовных дел. Стихотворение паро­
дировало известный гимн «Гром победы, раздавайся».
В начале 1824 года Дельвиг участвует в коллективном переводе драмы
Гиро «Маккавеи» и вступает в литературное сотрудничество с декабристами
Рылеевым и Бестужевым.
В стихах, обращенных к Баратынскому, Дельвиг пишет, что созна­
тельно избегает «общегосударственных» тем. Он дает понять, что Але­
ксандр I не заслуживает воспевания:
Кого ж мне до вершин Парнаса,
Возвыся громкий глас, вознесть?
Иль за ухо втащить Мидаса
И смех в бессмертных произвесть?
(*К Евгению^).

Упоминание о Мидасе — царе с ослиными ушами — вряд ли может
быть сочтено бессознательным (Александр I был глуховат). Поэт, по сло­
вам Дельвига, должен
Покинуть гордые желанья,
В венок свой лавров не вплетать.

Однако скепсис Дельвига по отношению к современности имел и свою
отрицательную сторону. Объективно он означал отказ от движения поэта
по пути гражданской поэзии. Ограничиваясь стремлением «воспеть беспеч­
ность и покой», Дельвиг закрывал себе дорогу к осуществлению тех задач
поэзии, которые Пушкин ставил перед собой уже в то время: «О, если б
голос мой умел сердца тревожить» («Деревня»). В этой ограниченности
мировоззрения Дельвига — одна из причин превращения его поэзии
в камерную, бедную общественным содержанием по сравнению с пуш­
кинской.
Осенью 1821 года, оставив службу в Министерстве финансов, Дельвиг
поступил в Публичную библиотеку, а в 1825 году вышел в отставку.
В эти годы Дельвиг довольно часто посещал литературный салон По­
номаревой. Наиболее постоянными посетителями этого салона были лите­
раторы, группировавшиеся вокруг журнала «Благонамеренный» (сам изда­
тель журнала À. Измайлов, В. Панаев и другие). К середине 20-х годов
эта литературная среда уже не играла серьезной роли в литературной
жизни того времени. Благонамеренного чиновника А. Измайлова шокировал
«вольнодумный» характер стихов молодых поэтов. В одном из подписных
объявлений Измайлова «сладострастные, вакхические» стихотворения; печа-


ДЕЛЬВИГ

403

тать которые он отказался, были поставлены на одну доску с «либераль­
ными».
Вскоре Дельвиг и Баратынский отмежевались от этой группы. Они на­
чали строить планы издания и своего собственного литературного органа.
В 1825 году начал выходить альманах Дельвига «Северные цветы». Лите­
ратурный авторитет альманаха из года в год непрерывно возрастал. Обще­
нию между литераторами, группировавшимися вокруг дельвиговских изда­
ний, во многом способствовали литературные среды и воскресенья, устраи­
вавшиеся Дельвигом. «Эти вечера были чисто литературные. На них из
литераторов всего чаще бывали А. С. Пушкин, Плетнев, князь Одоевский...
На этих вечерах говорили по-русски, а не по-французски, как это было
тогда принято в обществе. Обработка нашего языка много обязана этим
литературным собраниям».1
Ряды передовых литераторов Петербурга после разгрома декабрьского
восстания сильно поредели — в них не было уже ни Кюхельбекера, ни
Рылеева, ни Бестужева. Дельвига правительственные репрессии не косну­
лись. Он не был организационно связан с декабристским движением. Од­
нако Дельвиг навсегда сохранил самое глубокое уважение к своим друзьямдекабристам. В день лицейской годовщины, 19 октября 1826 года, он по­
святил стихи Кюхельбекеру и Пущину, находившимся в ссылке:
Но на время омрачим
Мы веселье наше, братья,
Что мы двух друзей не зрим
И не ждем в свои объятья.
Нет их с нами, но в сей час
В их сердцах пылает пламень.
Верьте! Внятен им наш глас,
Он проникнет твердый камень.
(’Снова, други,
в братский круг»-).

Опыт альманаха «Северные цветы», объединявшего вокруг себя писа­
телей и поэтов пушкинского круга, подготовил почву для создания перио­
дического печатного органа, который помещал бы на своих страницах не
только художественные произведения, но и литературную публицистику и
критические статьи. Инициатива создания такого органа принадлежала
Пушкину. Так возникла «Литературная газета», которая по замыслу ее
организаторов должна была являться органом группы литераторов, объ­
единявшихся вокруг Пушкина, служить орудием влияния этой группы на
современную литературу и противостоять «Московскому телеграфу» Поле­
вого с его пропагандой французского романтизма, «Московскому вестнику»
Погодина с его ориентацией на идеалистическую философию немецкого
романтизма и, в особенности, журналам и газетам реакционной клики Бул­
гарина и Греча. Во главе вновь созданной «Литературной газеты» встал
Дельвиг. Ему помогал О. М. Сомов (заменивший Дельвига на посту ре­
дактора после его смерти).

2
Поэтическое мировоззрение Дельвига — круг идей, чувств и настрое­
ний, выраженных в его лирике, — начало формироваться еще в лицейские
годы. В основе его лежало утверждение радости и значимости бытия:.
1 А. И. Дельвиг. Мои воспоминания, т. I, 1912^ стр. 5t»
26*


404

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«Северные цветы». Фронтиспис альманаха на 1827 год
Гравюра С. Галактионова по рисунку В. Лангера.

Ныне был я во сне бессмертных счастливее!
Вижу, будто бы я на береге Пафоса,
Сзади храм, вкруг меня мирты и лилии,
Я дышу ароматами,
Взор не может снести сиянья небесного,
Волны моря горят, как розы весенние.
Светлый мир в торжестве, и в дивном молчании
Боги к морю склонилися.
(«К ласточке»).

Скоротечность жизни не вызывает у Дельвига чувства скорби, столь
характерного для Батюшкова и Жуковского. Дельвиг утверждает в своем
творчестве полноценность земной жизни в ее законченности и завершенно­
сти. Человеку достаточно тех радостей, которыми он пользуется на земле.
Старец, удовлетворенный своей жизнью и вспоминающий былые радо­
сти, — один из характерных героев анакреонтических стихов Дельвига.
Счастлив и юноша-поэт, рано умерший, но успевший вкусить во-время всю
сладость жизни. В творчестве Дельвига ни разу не появляется мысль
о продолжении этой жизни в каком-либо «другом мире».


ДЕЛЬВИГ

405

«Литературная газета». Титульный лист (1830 г.).

Это поэтическое миросозерцание близко и родственно тому цельному
и ясному мировоззрению, которое достигает такой полноты и завершенно­
сти у Пушкина.
Общественная сфера, в которой действуют герои Дельвига, не широка.
Самым удобным для ее раскрытия жанром оказалась идиллия. Это —
сфера простых и интимных человеческих чувств: взаимного доверия,
дружбы, любви. Вероломство в любви, дружбе и в доверии человека к че­
ловеку приводит к крушению «золотого века», того мира, который основы­
вался на взаимном доверии и всеобщем счастье («Конец золотого века»).
Дельвиг не показывает своих героев в кругу более сложных обще­
ственных и исторических связей, и в этом одна из слабых сторон его
поэзии. Но тенденция к этому в творчестве Дельвига имелась. В своих рус­
ских песнях он пытается воспроизвести самый дух и характер русского
народного творчества. А в своих идиллиях, в отличие от русского класси­
цизма XVIII века, использовавшего преимущественно внешние атрибуты
греческой мифологии, Дельвиг стремится воссоздать самый характер и дух
древнегреческого мира.
К середине 20-х годов начинают определяться три ведущих жанра
поэзии Дельвига: песня — вершина его задушевной, интимной лирики, ре­
зультат обращения поэта к русскому народному творчеству; сонеты —


406

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

наиболее яркое и полное воплощение философских, «мыслительных» тен­
денций его поэзии; идиллия, где наиболее ярко и полно воплощено миро­
воззрение Дельвига, где расцветают, по словам Пушкина;, «роскошь, нега,
прелесть» его поэзии.
Остальную часть стихотворений Дельвига в жанровом отношении со­
ставляют альбомные стихи, дружеские послания, «романсы» для друзей,
интимные обращения к мнимому собеседнику и т. д.
Наличие в творчестве Дельвига этих интимных лирических жанров —
явление, типичное для поэзии пушкинского времени. Оно тесно связано
с борьбой за новый творческий метод в лирике, с борьбой за простоту,
ясность, конкретность в поэзии.
Одной из многочисленных особенностей пушкинского реализма в лирике
была конкретизация индивидуальных переживаний. На этот путь вступает
и Дельвиг. В некоторых лучших своих стихотворениях он приближается
к типу любовной пушкинской лирики, доходя иногда до значительной бли­
зости к ней. В «Жалобе», напечатанной в 1825 году, обращает на себя вни­
мание самый характер психологического рисунка, свойственный многим
пушкинским стихам:
Я таю в грусти сладострастной;
А вы, на зло моим мечтам.
Улыбкой платите неясной
Любви моей простым мольбам.

В стихах этого рода Дельвиг вырабатывает свою особую творческую
индивидуальность :
Нет, не сорву с себя ее оков!
В ее восторгах не делимых
О, сколько мук! О, сколько сладких снов!
О, сколько чар неодолимых.
( Нет, я не ваш, веселые
друзья»,).

Одним из самых оригинальных стихотворений Дельвига является ро­
манс «Только узнал я тебя» (1823). Это — чисто «дельвиговское» стихо­
творение по своей теме, по восторженности тона, по характеру чувства воз­
вышенной и одухотворенной любви.

3
Происхождение жанра песни в лирике Дельвига в какой-то степени
связано с его интересом к славянской народной древности, возникшим еще
в ранний период его творчества.
В «Элегию» («Яхонтову»), напечатанную в 1820 году, Дельвиг вво­
дит условную славянскую мифологию, довольно распространенную в среде
сентименталистов: «Светлана», «Мерцана», «Дагода». Дельвиг в это время,
повидимому, еще не придает особого значения местным и историческим
чертам. Интерес к мифологии перерастает у него в интерес к той «тьме
обычаев, поверий, привычек», которую имел в виду Пушкин в своей
заметке о народности.
Обращение Дельвига к жанру песни открыло его лирике новые воз­
можности. Песня обогатила его лирику новыми оттенками чувств — заду­
шевности, нежности, глубокой тоски. Большой заслугой Дельвига явилась
дальнейшая разработка жанра народной песни, по сравнению с той ста-


ДЕЛЬВИГ

407

дней, на которой этот жанр находился у сентименталистов. Эта задача осу­
ществлялась им параллельно с Мерзляковым и в известной степени под­
готовляла позднейшее развитие этого жанра в творчестве Кольцова.
Внимание Дельвига привлекала определенная тональность фольклор­
ных мотивов. Об этом позволяют судить две первые песни его: «Ах ты
ночь ли, ноченька!» и «Голова ль моя, головушка». «Лютая грусть» мо­
лодца, утратившего былую волю, былую удаль, — лирическая партия, со­
звучная тем песням, которые увлекали декабристов и Пушкина. В этих
песнях еще нет отчетливого социального протеста, нет, следовательно, зна­
чительной идейной глубины. Но само по себе изображение чувства тоски
по воле, по удали и по молодецкой свободе несло в себе (как и в «Бра­
тьях разбойниках» Пушкина, где эти тенденции выражены в несравненно
более сильной степени) известную возможность восприятия этих мотивов
в духе скрытого социального протеста, хотя оно и не вполне тождественно
последнему по своей остроте.

4
Вместе с Пушкиным Дельвиг стремился к созданию лирики, насы*
щенной мыслью. В одном из своих ранних стихотворений «Поэт» («Что
до богов? Пускай они.. .») Дельвиг создает образ художника, до извест­
ной степени созвучный тому представлению о поэте, какое утверждалось
гражданской декабристской поэзией: если бы звук цепей с колыбели усып­
лял поэта, в нем все равно пробудились бы «возвышенное стремление» и
негодование против «порока». «Порок» и «разврат» в поэзии 20—30-х го­
дов — синонимы угнетения:
И тут бы грозное презренье
Пороку грянуло в ответ
И выше б Рока был поэт.

В другом стихотворении «Поэт», написанном несколько позднее, рас­
крывается иная сторона образа: поэт хранит на сердце «глубокие чувства
я мысли» и делится ими с людьми:
. в песнях его счастье и жизнь и любовь,
Все, как в вине вековом, початом для гостя родного,
Чувства ласкают равно: цвет, благовонье и вкус.

В многообразии ощущений радости и наслаждения жизнью — поло­
жительный пафос поэзии Дельвига. Эти мотивы обобщаются в первом
•сонете Дельвига «Вдохновение» (1823):
В друзьях обман, в любви разуверенье
И яд во всем, чем сердце дорожит,
Забыты им: восторженный пиит
Уж прочитал свое предназначенье.

Поэт — герой этого сонета — в конфликте с окружающей
ствительностью, как и поэт других стихотворений Дельвига:

его дей­

Он клевете мстит славою своей
И делится бессмертием с богами.

В условно-абстрактные формулы сонета включено, однако, социально
значимое содержание. Это подтверждают и черновики сонета: прежде чем
поставить «Он клевете мстит славою своей», Дельвиг перебирает ва-


408

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

рианты — «Он глупости смеется богачей», «О родине заботится своей».
Эти варианты позволяют расшифровать образ «клеветы», побежденной
славою.
Из ранних опытов Дельвига в античном духе вырастает жанр его
позднейшей идиллии. Идиллии появляются у Дельвига в середине 20-х го­
дов: в 1824 году напечатан «Дамон», в 1825 — «Купальницы», в 1829 —
«Конец золотого века», в 1830 — «Изобретение ваяния».
Жанр идиллии в первой трети XIX века был довольно распространен
в русской поэзии. Идиллии Панаева фальшиво изображали русских «посе­
лян» под видом «пастушков». Гнедич в идиллии «Рыбаки» стремился «воз­
высить» современный быт до античной красоты. Идиллии писал и Жуков­
ский. Однако идиллии Дельвига по своему характеру во многом отлича­
лись от русских идиллий обычного типа.
Смешение греческих и русских мотивов для Дельвига недопустимо.
Дельвиг дает своим героям греческие имена, помещает их в воссоздаваемый
им греческий идиллический мир, избавив их от присущих идиллиям
Панаева реакционно-идиллических черт.
В идиллиях и песнях Дельвига явственно тяготение к миру простых
людей и простых чувств. И в этом плане необходимо сохранить по отно­
шению к идиллиям и песням Дельвига чувство исторической перспективы.
Прежде чем правдиво раскрыть этот мир, его быт и нравы, надо было от­
крыть в нем красоту, показать способность этого мира возбуждать эстетиче­
ское чувство. Дельвиг и пытался добиваться этого в жанрах песни и идиллии.
Все эти особенности идиллий Дельвига отчасти объясняются крити­
ческой переоценкой им традиций данного жанра. Дельвиг не пошел по пути
идиллии примитива, идеализирующей существование скудное и скромное.
Он отвергал религиозность, идеализацию мещанского жизненного уклада,
типичные для творчества таких популярных идилликов XVIII века, как
Гесснер и Гельти.
Дельвиг искал в идиллии не условной простоты нравов, противополож­
ной современной испорченности, но образа полноценного счастья и чело­
веческого совершенства, заключенного в античности. Он стремился изобра­
зить картину изобилия благ и наслаждений, которых достоин человек:
Красивы тюльпан и гвоздика и мак пурпуровый,
Ясмин и лилея красивы, но краше их роза;
Приятны крылатых певцов сладкозвучные песни:
Приятней полночное пенье твое, Филомела!
Все ваши прекрасны дары, о бессмертные боги!
Прекраснее всех красотою цветущая младость...
("Дамон!).

Тема радости и многокрасочности мира входит как один из элементов
в сложное содержание пушкинской поэзии. Вот почему среди современных

ему поэтических произведений в античном духе Пушкин чрезвычайно
высоко ставил идиллии Дельвига: «Идиллии Дельвига..., — писал Пуш­
кин, — удивительны. Какую должно иметь силу воображения, дабы из Рос­
сии так переселиться в Грецию, из 19 столетия в золотой век, и необык­
новенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латин­
ские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу греческую,
эту прелесть более отрицательную, чем положительную, не допускающую
ничего запутанного, темного или глубокого, лишнего, неестественного в опи­
саниях, напряженного в чувствах. ..» (XI, 58, 329—330).
«Отставной солдат» — единственная «русская» идиллия Дельвига.
Однако и она коренным образом отличается от «русских» идиллий Гнедича.


ДЕЛЬВИГ

409»

Дельвиг в своей идиллии отказывается от гекзаметра, пишет ее белым
пятистопным ямбом, употребляет разговорный язык, драматизирует содер­
жание. Полного изменения характера идиллии Дельвиг, однако, не достиг.
Баратынский в своих пометках на тексте идиллии упрекал Дельвига за
«греческий тон» отдельных выражений, за недостаток простоты и мнимую
народность. Однако существеннее отметить не только наличие этих недо­
статков, но движение в рамках этого жанра к реалистической поэзии.
Начиная со второй половины 20-х годов творческое развитие Дель­
вига замедляется. Камерный характер его поэзии, отсутствие тесной связи
с запросами русской общественной жизни, — все это задерживает дальней­
шее развитие творчества поэта. Возможности поэзии Дельвига скорее уга­
дываются, чем видны непосредственно.

5
В своей литературно-критической деятельности 20-х годов Дельвиг
поднимает вопрос о лирике нового типа. Он порицает Баратынского за
стихи «в роде дидактическом», за «холод и суеверие французское». Поло­
жительным идеалом Дельвига становятся уже не «истина-щеголиха» и не
поэтические «цветы». Он отмечает, что Пушкиным совершен переход «от
поэзии воображения и чувств к поэзии высшей, в которой вдохновенноесоображение всему повелитель».1 В высшей степени примечательно это«
подчеркивание «разумного» начала пушкинской поэзии, с выделением еще
одного существенного признака: в этой поэзии торжествует не холодный
рационализм и не «безотчетные увлечения», но «вдохновенное соображе­
ние». Формула эта, провозглашенная Дельвигом на страницах «Литера­
турной газеты», находит и утверждает общее начало и в насыщенной
мыслью поэзии Пушкина, и в философской лирике Баратынского, и в том
интеллектуальном содержании, которое Дельвиг вкладывает в свои сонеты
и идиллии. «Вдохновенное соображение» — не просто мысль в поэзии, но*
мысль, чуждая и дидактики и «любомудрия», всякой философской отвле­
ченности. Это близко к пушкинскому пониманию поэзии мысли.
Теоретически став на позиции пушкинского реализма, Дельвиг эти
принципы кладет в основу всей своей литературно-критической деятель­
ности. В рецензии на булгаринский роман «Дмитрий Самозванец», разо­
блачая хвастливое намерение Булгарина, нагло искажавшего историю,
«представить Россию в начале XVII века в настоящем ее виде», Дельвиг
выступает против всякой хроникерской беллетристики, исторической лишь
по своему материалу: «Роман до излишества наполнен историческими име­
нами, выдержанных же характеров нет ни одного». Исторический роман,
по словам Дельвига, не может ограничиваться тем, чтобы представить лишь
картину событий: «Цель всех возможных романов должна состоять в жи­
вом изображении жизни человеческой, этой невольницы судеб, страстей и
самонадеянности ума».2
Отстаивая реализм в поэзии, драме и романе, Дельвиг выступает про­
тив эпигонских романтических поэм Козлова и Подолинского и дает о них
резко отрицательные отзывы.
Неустанная борьба с Булгариным, разоблачение Пушкиным на стра­
ницах «Литературной газеты» шпионской деятельности Булгарина во мног Литературная газета, 1831, № 2, стр. 16.
2 Там же, 1830, № 14, стр. 115, 114.


410

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

гом подготовили обострение отношений между Дельвигом и шефом жан­
дармов Бенкендорфом. Во время одного из объяснений по делам «Литера­
турной газеты» Бенкендорф осыпал Дельвига резкой бранью и даже грозил
сослать его, Пушкина и Вяземского в Сибирь. Вскоре после этого «Лите­
ратурная газета» была запрещена. Дельвиг добился извинений Бенкен­
дорфа. «Литературная газета» была вновь разрешена, но уже под редак­
цией Сомова.
Вскоре после этих событий Дельвиг тяжело заболел. 14 января
1831 года он умер. «Грустно, тоска. Вот первая смерть мною опла­
канная. .. никто на свете не был мне ближе Дельвига», — писал Пуш­
кин Плетневу, получив в Москве известие о смерти своего друга
(XIV, 147).
★

Значение Дельвига в истории русской литературы определяется его
участием, в качестве поэта, критика, редактора и издателя «Северных цве­
тов» и «Литературной газеты», в процессе формирования большого, нового
явления русской литературы — поэзии пушкинской эпохи.
Близость Дельвига к Пушкину сказывалась при этом в стремлении
к обогащению содержания лирики мыслью, в попытках создания новой
лирики, освобожденной от античной и средневековой мифологии, от аксес­
суаров классицизма и романтизма. Эта близость заключалась, наконец,
в устремлении к народному творчеству.
Но поэзия Дельвига все же не могла освоить эти открытия должным
образом. Дельвиг не жил в атмосфере больших общественно-исторических
интересов. Он замкнулся в мире сравнительно узкого круга идей, сосре­
доточив весь свой творческий интерес на гармонической утопии, от которой
ему не удалось перейти к реалистическому отражению действительности
в ее многообразии.
Это определило литературную судьбу Дельвига. Достигнув известных
результатов в разработке пушкинской поэтической системы, в обращении
к народному творчеству, Дельвиг, в силу узкого и камерного характера
своей поэзии, не обогащенной глубоким идейным содержанием, был ото­
двинут на задний план последующим ходом развития русской литературы.


ГЛАВА V

Баратынский
1
дин из виднейших поэтов пушкинского периода — Евгений Абра­
мович Баратынский родился в небогатой дворянской семье 19 фев­
раля 1800 года. Детские годы поэта прошли в имении Мара Там­
бовской губернии, принадлежавшем его отцу, отставному генераллейтенанту павловской службы, Абраму Андреевичу Баратынскому. Ника­
ких материалов, характеризующих личность Абрама Андреевича, не сохра­
нилось. Но надо думать, что он был человеком достаточно высокой по сво­
ему времени культуры, не чуждым эстетических интересов и склонностей.
Во всяком случае, таким изобразил его впоследствии поэт в стихотворении
«Запустение», посвященном описанию Мары и воспоминаниям детства,
навеянным ее посещением:

О

Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,
Кто безыменной неги жаден,
Их своенравный бег тропам сим указал,
Кто, преклоняя слух к таинственному шуму
Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал
Ему сочувственную думу.

По дворянским обычаям своего времени, Баратынский получил перво­
начальное образование дома под руководством учителя-итальянца
Жьячинто Боргезе. Кроме прекрасного знания французского языка и фран­
цузской классической литературы, Баратынский мало что вынес из домаш­
них занятий.
На одиннадцатом году жизни мальчик потерял отца. Через два года
мать отправила его в Петербург для поступления в Пажеский корпус, куда
он был зачислен в конце декабря 1812 года.
Учебная обстановка этого привилегированного аристократического за­
ведения, очевидно, ни в какой мере не отвечала склонностям и интересам
будущего поэта. К своим корпусным занятиям и обязанностям Баратын­
ский относился небрежно. В одном из классов он остался на второй год.
В 1815 году Баратынский сблизился с пажами Ханыковым, Приклонеким, Креницыным. Друзья увлекались «Разбойниками» Шиллера, обра­
зовав в подражание их «общество мстителей», проводили время в тайных
«пиршествах», мальчишеских проделках, направленных против корпусногс
начальства и педагогов. Дело кончилось катастрофой. В апреле 1816 года
Баратынского исключили из корпуса.
Исключение из корпуса сопровождалось личным приказом Але­
ксандра I, запретившим принимать Баратынского и Ханыкова на какую бы


412

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

то ни было государственную службу, кроме военной службы в качестве
рядовых.
Вслед за этим Баратынский покидает Петербург и живет частью*
в Маре, частью в Подвойском, смоленском имении дяди Богдана.
Андреевича Баратынского, которому он был отдан на попечение. На про­
тяжении этого времени родственники пытаются хлопотать о снятии с Ба­
ратынского наложенного Александром I наказания. Хлопоты остаются без*
результата. Осенью 1818 года Баратынский едет в Петербург с намерением!
поступить на военную службу рядовым.
К этому времени его поэтические способности уже в достаточной мере
определились.
Очень скоро по приезде, через своих старых корпусных товарищей,
главным образом через поэта Креницына, Баратынский сближается
с поэтами лицейского кружка: Дельвигом, Кюхельбекером, Пушкиным
и др. Он становится завсегдатаем их дружеских вечеров, устраивавшихся
по большей части у лицейского старосты М. Яковлева. Знакомство
с Дельвигом переходит вскоре в тесную дружбу. Дельвиг, уже известный
в то время в литературе, сразу увидел в Баратынском крупное поэтиче­
ское дарование.
Материальные дела Баратынского в это время были плохи. Имение
после смерти отца пришло в упадок. Мать, обремененная многочисленной
семьей, была стеснена в средствах.
В начале 1819 года Баратынский поступил в лейб-гвардии Егерский
полк рядовым, но с правом жить на частной квартире. Он поселился
вместе с Дельвигом.
Одинаково преданные поэзии, одинаково материально необеспеченные
и равнодушные к благам земным, друзья зажили беспечной жизнью*
неимущих свободных литераторов. Они сами описали ее в одном из шуточ­
ных, совместно написанных стихотворений:
Там, где Семеновский полк, в пятой роте,
в домике низком,
Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.
Тихо жили они, за квартиру платили не много,
В лавочку были должны, дома обедали редко...

Служа рядовым, Баратынский все же занимался литературой. Боль­
шое и благотворное влияние на него в этом отношении оказывает Дельвиг.
Баратынский познакомился с А. И. Одоевским, Д. Давыдовым, Ф. Глин­
кой, Гнедичем и другими, бывал на литературных «средах» Плетнева и
«субботах» Жуковского, посещал собрания и вскоре стал членом Вольного
общества российской словесности. В это же время он начал печатать свои
стихи.
В начале 1820 года в жизни Баратынского опять наступает резкий
перелом. 4 января он производится в унтер-офицеры с переводом
в Нейшлотский пехотный полк, стоявший в Финляндии. Баратынский
принужден покинуть Петербург и отправиться к месту новой службы
в крепость Кюмень (в трехстах километрах от Петербурга).
В Финляндии Баратынский пробыл четыре года с лишним. Сам он
и его литературные друзья смотрели на это как на «изгнание», почти
ссылку, хотя «подневольное» положение унтер-офицера было подневольным
только формально. Баратынский жил в доме командира Нейшлотского
полка А. Г. Лутковского на правах своего человека и пользовался его
вниманием и заботами. Ротный командир Баратынского, поэт H. М. Кон-


БАРАТЫНСКИЙ

413

Е. А. Баратынский.
Литография Ф. Шевалье (1820-е годы).

шин, вскоре стал его ближайшим другом. Баратынский получал частые и
продолжительные отпуска, которые проводил в Петербурге.. Петербургские
друзья неоднократно навещали его в Финляндии.
Круг литературных знакомств Баратынского значительно расширялся.
В 1823 году Баратынский сближается с издателями «Полярной звезды»
Рылеевым и А. Бестужевым, входит в близкие к декабристам обществен­
ные круги.
Баратынский не состоял членом тайных политических обществ и не­
посредственного участия в их деятельности не принимал. Его поэзии не
.была свойственна та острая политическая направленность, которой отли­
чалось творчество поэтов-декабристов и их идейных союзников. Но поэзия
Баратынского преддекабрьских лет все же содержала прогрессивные для
литературы этого времени тенденции. Культ дружбы и любви, силы
чувства и гордой независимой мысли, утверждение самоценности челове­
ческой личности, свободной от светских условностей и предрассудков,
убежденность в могучей, облагораживающей силе искусства, — таков
в основном круг тем и настроений, с которыми Баратынский вступил
в литературу.
Как поэт Баратынский растет в эти годы необычайно быстро.
•Современников поразила зрелость и сила его финляндских произведений
но сравнению с известными ранее. Первое из них, элегия «Финляндия»


414

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

(1820), принесло ему широкую литературную известность и установило
за ним славу зрелого поэта.
В конце 1824 года Баратынский начал готовить к печати собрание
своих стихотворений, поручив издание его Рылееву и А. Бестужеву
(издание не осуществилось в связи с декабрьскими событиями 1825 года).
Несмотря на то, что жизнь в Финляндии не препятствовала литера­
турной деятельности Баратынского и не была обременительна для него
в бытовом отношении, Баратынский чрезвычайно тяготился ею. Больше
всего его угнетал контраст между его литературным значением и юриди­
чески бесправным положением унтер-офицера.
Все эти годы, проведенные Баратынским в Финляндии, сам он и его
друзья неустанно хлопочут о снятии с него наказания. Усиленно хлопо­
тали за Баратынского Жуковский, А. И. Тургенев, Вяземский, Д. Давы­
дов. Все эти хлопоты долгое время оставались тщетными. Только в апреле
1825 года Баратынский получил долгожданный офицерский чин. Приказом
от 21 числа он был произведен в прапорщики. Это открывало перед ним
возможность служебной карьеры и свободы передвижения. Пребывание
в Финляндии перестало быть принудительным. В октябре 1825 года
Баратынский едет в Москву в отпуск на четыре месяца. В Финляндию он
больше не вернулся. 31 января 1826 года Баратынский вышел в отставку
и поселился в Москве в доме своей матери.
Связь Баратынского с Москвой была закреплена женитьбой его на
Анастасии Львовне Энгельгардт, дочери генерал-майора павловской
службы в отставке и подмосковного помещика. Брак принес Баратынскому,,
до того бедному отставному прапорщику с запятнанной репутацией, упро­
чение материального положения и признание в московском дворянском
обществе.
В 1827 году Баратынский выпустил сборник своих стихотворений,,
явившийся как бы завершением и итогом первого периода творчества
поэта.

2
Элегия занимает
в
преддекабрьском
творчестве Баратынского
центральное место. В первые же годы своей поэтической деятельности
Баратынский приобретает славу первоклассного элегика. Так, в 1822 году
Пушкин пишет о Баратынском Вяземскому: «Признайся, что он превзой­
дет и Парни и Батюшкова — если впредь зашагает, как шагал до сих
пор — ведь 23 года — счастливцу! Оставим все ему эротическое поприще
и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет» (XIII, 34).
При этом же мнении Пушкин оставался и позднее: «Первые произ­
ведения Баратынского, — писал он в 1827 году, — были элегии и в этом
роде он первенствует» (XI, 50).
Элегическое творчество Баратынского формировалось под прямым и
непосредственным воздействием поэзии Батюшкова. Однако Баратынский
был не только учеником и последователем Батюшкова.
Оставаясь в пределах традиционных, широко разработанных Батюш­
ковым элегических тем — радости и страдания любви, уныния разочаро­
ванной или отцветающей юности и т. п., Баратынский внес новое как
в содержание, так и в строение элегического жанра.
Лиризм элегий Батюшкова в значительной мере условен. Это лиризм,
заданный самой темой, лишенный какой-либо личной характеристики и
определенности. У Баратынского элегические темы наполняются уже


БАРАТЫНСКИЙ

41S

индивидуальным и в силу этого гораздо более конкретным жизненным
и психологическим содержанием. Лейтмотивом элегического творчества
Баратынского является тема «финляндского изгнания». В силу этого
биографического подтекста лирический герой ранних стихотворений
Баратынского сливался с личностью самого поэта и в свете постигшей егосудьбы воспринимался современниками как лирический образ вольнолюби­
вой жертвы самодержавного деспотизма. Элегические мотивы грусти,,
разочарования, уныния получают у Баратынского не только биографиче­
скую, но и общественную мотивировку неравной борьбы глубоко чувствую­
щего и свободно мыслящего человека с гнетущим бездушием окружающей
действительности. Это и принесло элегическому творчеству Баратынского
широчайшую популярность в годы нарастания декабристского движения.
Углубив психологическое содержание традиционных элегических тем,,
придав им новое общественное звучание, Баратынский вместе с тем значи­
тельно обогатил элегический жанр элементами реалистического стиля и
языка.
Живописные декоративные описания, на фоне которых развертываются
у Батюшкова переживания лирического героя, как то: «дикий бор» —
«В зеленом сумраке развесистых древес, Где льется в воздухе сирен
благоуханье И облако цветов скрывает свод небес...» («Мщение») или
«Страна», где «Тирас бьет излучистой струей, Сверкая между гор, Цере­
рой позлащенных...» («Разлука») и т. п., сменяются у Баратынского*
гораздо более жизненными, реалистическими деталями и подробностями^
отвечающими углубленному психологическому содержанию его элегий:
На кровы ближнего селенья
Нисходит вечер; день погас
Покинем рощу, где для нас
Часы летели как мгновенья! ..
('< Возвращение »).

Или:
Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной:
Кто знает? мнением солыося я с толпой;
Подругу, без любви, кто знает? изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову ее моею,
И весть к тебе придет, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим:
Мы не сердца под брачными венцами,
Мы жребии свои соединим...
(«Признание»).

На слова элегии Баратынского «Разуверение» М. И. Глинка написал1
музыку. Этот романс Глинки до сих пор является одним из самых попу­
лярных произведений великого русского композитора.
Элегии Баратынского являются крупным шагом вперед по пути*
преодоления жанровой условности романтической поэзии.
Созданный элегиями поэтический облик Баратынского — пылкого,
обездоленного жизнью и самобытно мыслящего юноши — подкреплялся*
его многочисленными посланиями к Дельвигу, Коншину, Кюхельбекеру,
Гнедичу и другим поэтам, так или иначе связанным с декабристскими«
кругами.


416

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Ведущей темой этих посланий является тема духовного
доэтов, несмотря на все превратности и гонения судьбы.

братства

Прости, поэт! судьбина вновь
Мне посох странника вручила;
Но к Музам чистая любовь
Уж нас навек соединила! —

говорит Баратынский в послании Кюхельбекеру.
В послании Дельвигу, наряду с темой духовного братства поэтов, еще
отчетливее звучит тема сопротивления «невзгодам» общественного бытия:
Дай руку мне, товарищ добрый мой,
Путем одним пойдем до двери гроба
И тщетно нам за грозною бедой
Беду грозней пошлет судьбины злоба.
Ты помнишь ли, в какой печальный срок
Впервые ты узнал мой уголок?
Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой
Боролся я, почти лишенный сил?
Я погибал: ты дух мой оживил
Надеждою возвышенной и новой:
Ты ввел меня в семейство добрых Муз;
Деля досуг меж ими и тобою,
Я ль чувствовал ее свинцовый груз
И перед ней унизился душою?..

В соотношении с личной судьбой Баратынского эти мотивы борьбы
£ «судьбиной злой» звучали для современников как мотивы протеста про­
тив самодержавного гнета и произвола, как прославление духовной сво­
боды и независимости. С наибольшей яркостью это выражено в поэме
1820 года «Пиры»,’ являющейся жизнеутверждающим гимном молодости,
свободе и энергии мысли, проникнутой в то же время грустным раздумьем
fo превратности судьбы и непрочности человеческого счастья.
Нарисовав в начале поэмы ироническую картину «роскошного
довольства» пышных пиров «богатой знати», на которых отяжелевшие от
/обжорства графы и князья
Своих собак, своих друзей,
Певцов, героев хвалят смело,

Баратынский воспроизводит дружескую атмосферу собраний молодых
поэтов, атмосферу, типичную для околодекабристских единений типа
лЗеленой лампы» и враждебную «великосветской черни»:
В углу безвестном Петрограда,
В тени древес, во мраке сада,
Тот домик помните ль, друзья,
Где наша верная семья,
Оставя скуку за порогом,
Соединялась в шумный круг
И без чинов с румяным богом
Делила радостный досуг?
Вино лилось, вино сверкало;
Сверкали блестки острых слов,
И веки сердце проживало
В немного пламенных часов.
Стол покрывала ткань простая;
Не восхищалися на нем
Мы ни фарфорами Китая,
Ни драгоценным хрусталем:
1 Поэма была переработана Баратынским в 1833 году.


БАРАТЫНСКИЙ

.,

'

417

И между тем сынам веселья
В стекло простое бог похмелья
Лил через край, друзья мои,
Свое любимое Ди.
Его звездящаяся влага
Недаром взоры веселит:
В ней укрывается отвага,
Она свободою кипит,
Как пылкий ум не терпит плена,
Рвет пробку резвою волной
И брызжет радостная пена,
Подобье жизни молодой.
Мы в ней заботы потопляли
И средь восторженных затей
Певцы пируют, — восклицали:
Слепая чернь, благоговей! 1

Органическое сочетание в раннем творчестве Баратынского жизне­
утверждающих настроений с настроениями грусти и печали создало поэту
репутацию «певца пиров и грусти томной». Так назвал Баратынского
Пушкин в VI главе «Евгения Онегина».
По мере нарастания декабристского движения вольнолюбивые
настроения получают в творчестве Баратынского все более отчетливое
выражение. Очевидно, что известное влияние оказало на него в этом
отношении и сближение с издателями «Полярной звезды» Рылеевым и
Бестужевым.
На протяжении 1824—1825 годов Баратынский создает ряд стихотво­
рений, проникнутых вольнолюбием. Такова прежде всего замечательная
эпиграмма на Аракчеева:
Отчизны враг, слуга царя,
К бичу народов, самовластью
Какой-то адскою любовию горя,
Он не знаком с другою страстью.
Скрываясь от очей, злодействует впотьмах,
Чтобы злодействовать свободней,
Не нужно имени; у всех оно в устах,
Как имя страшное владыки преисподней.

В 1824 году Баратынский пишет элегию «Буря». Картина грозной,
бушующей стихии заключается следующим бунтарским монологом:
В покое раболепном я
Ждать не хочу своей кончины;
На яростных волнах, в борьбе со гневом их.
Она отраднее гордыне человека!
Как жаждал радостей младых
Я на заре младого века,
Так ныне, океан, я жажду бурь твоих.
Волнуйся, восставай на каменные грани;
Он веселит меня, твой грозный, бурный рев,
Как зов к давно желанной брани,
Как мощного врага мне чем-то лестный гнев.

В духе гражданского, свободолюбивого патриотизма написано также
стихотворение 1825 года, обращенное к герою Отечественной войны
Денису Давыдову.
Таким образом, как по своим литературным и дружеским связям,
так и по общему идейному звучанию своего творчества Баратынский в это
1 Цитируется по окончательной редакции 1833 года с исправлением двух цензур­
ных искажений по автографу.
27

Ист. русской лит., VI


418

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

время примыкает к молодому и передовому романтическому лагерю,
возглавлявшемуся Пушкиным.
Вместе с тем Баратынский занимает среди других молодых поэтов
пушкинского окружения совершенно особое место. Его элегическое твор­
чество отмечено глубочайшим своеобразием, резко выделяющим Баратын­
ского из общей массы элегиков конца 10-х и начала 20-х годов прошлого
века.
Первым человеком, понявшим и отметившим глубокое индивидуальное
своеобразие творческого лица Баратынского, был Пушкин. В своих на­
бросках незаконченной статьи о Баратынском (1830—1831) Пушкин пи­
сал: «Он у нас оригинален — ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде,
ибо мыслит по своему, правильно и независимо, между тем как чувствует
сильно и глубоко» (XI, 185).
Отмеченная Пушкиным «оригинальность» творческой мысли Баратын­
ского со всей очевидностью проявилась только в 30—40-е годы, когда он
обратился к философской лирике. Однако элемент философского раз­
думья присущ и раннему творчеству Баратынского.
Среди многочисленных элегий, написанных поэтом в преддекабрьские
годы, многие только условно могут быть отнесены к элегическому жанру.
Среди них особенно выделяются две: элегия «Две доли», поименованная
в первоначальном тексте (1823) «Стансами», а в издании 1827 года
включенная в первую книгу элегий, и «Истина», первоначально,
в 1824 году, названная «Одой», а в сборнике 1827 года включенная
в ту же книгу элегий. Тема этих двух стихотворений — трагизм челове­
ческой судьбы, обреченной, по мнению поэта, извечными законами бытия
на неразрешимое противоречие между чувством и мыслию, между
«обманчивостью» радостных надежд и стремлений сердца и «мертвящим
хладом» жизненного опыта и познаваемой в нем суровой и жестокой
истины.
Это пессимистическое представление о тщете человеческого стремления
к счастью, о бессилии человека бороться с «злым роком» и составляет
ведущую идейную тенденцию раннего творчества Баратынского. Тради­
ционная элегическая тема личной разочарованности перерастает у Бара­
тынского в скорбное философское раздумье о трагической судьбе совре­
менного ему человека.
Трагический характер позднего творчества Баратынского, равно как
и пессимистические ноты, отчетливо звучавшие в его ранних стихотворе­
ниях, были явлением глубоко органическим для мироощущения поэта и
в этом отношении резко противостояли той литературной моде романти­
ческой
беспредметной разочарованности,
против которой боролись
Кюхельбекер и другие поэты-декабристы. «К чести г. Баратынского, —
писал Белинский в 1842 году, — должно сказать, что элегический (т. е.
грустный, — Е. К.) тон его поэзии происходит от думы, от взгляда на
жизнь, и что этим самым он отличается от многих поэтов, вышедших на
литературное поприще вместе с Пушкиным» (VII, 475). Но в то же время
органическое для Баратынского пессимистическое мироощущение было не
только чуждо, но и враждебно идеологии декабризма, проникнутой духом
активного протеста и борьбы против самодержавно-крепостнического
гнета. Баратынский никогда не был человеком и поэтом активного
общественного действия. Его вольнолюбие, его недовольство самодер­
жавно-крепостнической действительностью носило пассивный характер.
Соответственно этому и вольнолюбивые жизнеутверждающие настроения,
столь показательные для поэзии эпохи декабризма, приобретали в твор-


БАРАТЫНСКИЙ

419

честве Баратынского характер лишь несбыточной и неопределенной мечты
о лучшей, счастливой и свободной доле. Часто эта мечта в стихотворениях
Баратынского носила характер прямой проповеди покорности судьбе и
признания бесполезности какой бы то ни было борьбы человека с «злым
роком». С наибольшей отчетливостью эта бессильная жизненная филосо­
фия выражена в стихотворении «Две доли» (1823).
Утверждение иллюзорности волнующих надежд и кипящих порывов
юности, предпочтение им холодного покоя безнадежности и бездействия
души, — все это звучало в преддекабрьские годы как прямой отказ о г
политической борьбы с самодержавием и резко контрастировало с боевым
духом декабристской идеологии, с тем, к чему звали в своем поэтическом
творчестве поэты-декабристы.
Эти качества поэзии Баратынского, в сочетании с несомненно искрен­
ним, но неопределенным и пассивным вольнолюбием, образуют глубокое
идейное противоречие раннего творчества поэта. Это противоречие
проявляется и в своеобразии его стилистической манеры.
Баратынский видел в поэтическом слове прежде всего логическую
категорию, средство выражения не столько «чувства», сколько «мысли».
Стилистическая задача сводилась при этом к максимальной точности
поэтического выражения, полного соответствия слова и мысли. «Что
касается до слога, — писал по этому поводу Баратынский в 1827 году,—
надобно помнить, что мы для того пишем, чтоб передавать друг другу
свои мысли; если мы выражаемся не точно, нас понимают ошибочно, или
вовсе не понимают: для чего ж писать?».1
Говоря о «мысли», Баратынский употреблял это понятие, как вклю­
чающее в себя все, что доступно поэтическому выражению, и в этом
отношении не противопоставлял «мысль» — «чувству». Однако, отступая
от стилистических принципов романтической эстетики, само «чувство»,
т. е. момент не рационального, а эмоционального характера, он стре­
мился, в интересах предельной точности выражения, передать в формах,
подчиненных рациональному началу — «мысли», «уму».
Именно этой задачей определяется упорная и многократная перера­
ботка молодым Баратынским своих известных уже в печати стихотворений.
«Гордость ума и права сердца, — писал в связи с этим Баратынский
в 1827 году, — в борьбе беспрестанной. Иную пьесу любишь по воспоми­
нанию чувства, с которым она написана, — переправкой гордишься потому,
что победил умом сердечное чувство».2
На практике это стремление «умом победить сердечное чувство» при­
водило к преодолению батюшковских принципов раскрытия лирической и
прежде всего элегической темы путем подчинения характерного для Ба­
тюшкова свободного интонационно-эмоционального развития темы —
четкому и предельно точному синтаксическому построению.
Если в своих элегиях Баратынский был еще связан в этом отношении
эмоциональным характером самой темы и жанра, то в стихотворениях,
стоявших за пределами элегической традиции, он нередко доводил строй­
ность и четкость логического развития темы до предела, что производило
впечатление крайней рассудочности его творчества.
В годы нарастания декабристского движения, в свете его освободи­
тельных задач и эстетических принципов поэзии прогрессивного роман­
тизма — философский пессимизм Баратынского и рассудочный характер
1 Московский телеграф, 1827. ч. XIII, № 4, стр. 331.
* Е. А. Баратынский, Полное собрание сочинений, Киев, 1894, стр. 370
27А


420

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

его творчества воспринимались как «дидактика» и возврат к обветшалым
и реакционным традициям классицизма. Это начинало вызывать к сере­
дине 20-х годов неудовольствие и разочарование со стороны ближайших
литературных друзей поэта.
В 1825 году А. Бестужев пишет Пушкину: «Что же касается до Бара­
тынского, я перестал веровать в его талант» (Пушкин, XIII, 149—150).
В том же плане, хотя и более осторожно, высказывается Дельвиг в письме
к Пушкину 1824 года: «Послание к Богдановичу, — пишет он, — испол­
нено красотами; но ты угадал: оно в несчастном роде дидактическом. . .
Что делать? Это пройдет! Баратынский недавно познакомился с романти­
ками, а правила французской школы всосал с материнским молоком»
(Пушкин, XIII, 108).
Таким образом, в середине 20-х годов положение Баратынского в лите­
ратуре двойственно и противоречиво. Всеми своими литературно-друже ­
скими отношениями он связан с романтическим направлением. Его элеги­
ческое творчество воспринималось читателями и критикой как утвержде­
ние новой, пушкинской поэтической системы. С другой стороны, именно
внутри самого романтического направления Баратынского звали «класси­
ком» и «маркизом», упрекая в отставании от выдвинутых романтическим
направлением задач.
От Баратынского ждали произведений, посвященных широким и ак­
туальным общественным темам. На эти требования и ожидания Баратын­
ский попытался ответить поэмой «Эда».
Он начал писать ее осенью 1824 года. В начале 1826 года «Эда»
вышла в свет. В этой поэме Баратынский ставил перед собой задачу пре­
одоления манеры южных поэм Пушкина, что подчеркивалось и в преди­
словии к поэме: «...следовать за Пушкиным <автору> показалось труднее
н отважнее, нежели итти новою собственною дорогою».1 Вместе с тем
«Эда» по замыслу Баратынского должна была явиться именно романти­
ческой поэмой. Ее основной задачей являлось принципиально новое, от­
личное от пушкинских поэм, разрешение проблемы романтического героя.
Героям «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана» — людям
необыкновенной судьбы и исключительной индивидуальности — Баратын­
ский противопоставлял обыкновенную судьбу простой крестьянской де­
вушки Эды и ее соблазнителя, гусара; пушкинским описаниям экзотиче­
ской южной природы и яркого быта южных народов — суровую северную
природу Финляндии и простой быт финского крестьянства. «Ему
<автору> казалося, — писал Баратынский по этому поводу в предисловии
к поэме, — что в поэзии две противоположные дороги приводят почти
к той же цели: очень необыкновенное и совершенно простое, равно пора­
жая ум и равно занимая воображение».2
Сознательно и демонстративно отталкиваясь от «необыкновенности»
героев и положений пушкинских поэм, Баратынский стремился в «Эде»
к углубленному психологическому раскрытию простых, «обыкновенных»,
лишенных внешней эффектности характеров своих героев. В этом отно­
шении для самого Баратынского «Эда» не явилась принципиально «новой
дорогой». Она была лишь попыткой воплощения давно уже намечавшихся
в его элегиях тенденций психологического изображения человеческой
души в повествовательных формах романтической поэмы. В противовес
пушкинским принципам построения сюжета и раскрытия характера героя
1 Русский инвалид, 1826, № 37, стр. 150.
2 Там же.


421

БАРАТЫНСКИЙ

в наиболее ярких, «вершинных» моментах его судьбы и переживаний,
Баратынский прослеживает внутреннюю трагедию Эды шаг за шагом. Он
показывает пробуждение и нарастание любовного чувства, преображаю­
щего Эду из невинной веселой девушки в страстную женщину, изнемогаю­
щую в борьбе между чувством и долгом, в борьбе, приводящей ее
к гибели. Именно эту особенность «Эды» подчеркивал Пушкин в 1830—
1831 годах, т. е. как раз в то время, когда сам разрешал задачу психологиче­
ского раскрытия человеческого характера: «... перечтите сию простую вос­
хитительную повесть, — писал он, — вы увидите, с какою глубиною чувства
развита в ней женская любовь» (XI, 186—187). Однако Баратынскому
не удалось создать в «Эде» нового романтического характера. Стремясь
преодолеть традиции пушкинских южных поэм, Баратынский воскресил
в «Эде» архаический и не только чуждый, но и враждебный романтиче­
ской фабуле образ героини сентиментальных романов XVIII — начала
XIX века. Традиционность образа Эды, напоминавшей, в частности, «Бед­
ную Лизу» Карамзина, заслонила от современников намечавшиеся в поэме
тенденции психологического раскрытия характера героя. «Эду» упрекали
в «непоэтичности» и «бедности» темы.
С другой стороны, отталкивание от Пушкина было слишком прямо­
линейно. Несмотря на эту прямолинейность, сюжет «Эды» воскрешал в па­
мяти сюжет «Кавказского пленника». В итоге «Эда», хотя и вызвала ряд
похвал и, в частности, восторженный отзыв самого Пушкина, не только не
стала в ряд с пушкинскими поэмами, но вызвала упреки в прямом и не­
удачном подражании им. Сам Баратынский, понимая свою неудачу, писал:
«Я хотел быть оригинальным, а оказался только странным».1

3
Неуспех «Эды» был началом падения поэтической популярности Ба­
ратынского. В это же примерно время (конец 1825 — начало 1826 года)
эн вступает в полосу тяжелого душевного кризиса.
Переезд в Москву осенью 1825 года был вызван семейными об­
стоятельствами. Все литературные и дружеские связи поэта были нару­
шены. Тяжелое чувство идейного одиночества, охватившее поэта в первые
месяцы московской жизни, усугубилось трагическими событиями пораже­
ния декабрьского восстания 1825 года. Друг Рылеева и Александра Бесту­
жева, друг Кюхельбекера, Баратынский воспринял разгром восстания,
казни и ссылку декабристов как крушение вольнолюбивых надежд и стрем­
лений своей юности.
Ко
От
Но
Но

благу пылкое стремленье
неба было мне дано,
обрело ли разделенье,
принесло ли плод оно? ..

Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других. ..

Так формулировал Баратынский свое духовное родство с сосланными
декабристами в стихотворении «Стансы» (1827).
1 Письмо
стр. 188.

Козлову от

7 января 1824 года.

Русский

архив,

1866, кн. I,

№ 2^


422

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Первым человеком, с которым Баратынский сблизился в Москве, был
Вяземский. Вяземский ввел Баратынского в круг участников журнала
Н. Полевого «Московский телеграф» и в дом Зинаиды Волконской, являв­
шийся в это время средоточием литературной и светской жизни Москвы.
В доме Волконской у Баратынского завязывается ряд литературных зна­
комств, в их числе знакомство с Адамом Мицкевичем и молодыми мос­
ковскими литераторами-«любомудрами» — И. В. Киреевским, С. П. Шевыревым, Д. В. Веневитиновым и др.1
Собственно философские, идеалистические позиции любомудров были
глубоко чужды Баратынскому. Но выдвигавшийся ими лозунг философской
поэзии до известной степени отвечал его собственным творческим устрем­
лениям.
С этого времени (с конца 20-х годов) и примерно до середины
30-х годов Баратынский находится как бы на перепутьи. Его творческие
устремления все время раздваиваются. Во многом он продолжает следо­
вать по пути, намеченному Пушкиным. Так, в 1828 году он выпускает
свою поэму «Бал» в одной книжке с «Графом Нулиным» Пушкина,
а в 1831 году — поэму «Наложница». В отличие от «Эды», действие этих
поэм развертывается в обстановке жизни и быта московского «света».
Задание же по существу оставалось тем же, что в «Эде». Создавая образы
Нины Воронской («Бал») и Елецкого («Наложница»), Баратынский стре­
мился найти средства психологического раскрытия характера романтиче­
ского героя. Однако и здесь Баратынскому не удалось сказать нового
слова. Он не сумел отойти от сюжетной коллизии семейной драмы с кро­
вавой развязкой, коллизии, введенной в русскую литературу «Цыганами»
Пушкина. Не новы были и образы героев этих поэм.
Если «Бал» имел некоторый успех, то «Наложница» вместе с пред­
посланным ей предисловием, в котором Баратынский отстаивал право ав­
тора на правдивое изображение «низкого» и «грязного», встретила едино­
душное осуждение. Поэму упрекали в «низости» сюжета, «грубости» языка
и неестественности интриги.
В эти годы Баратынский связан с целым рядом журнально-издатель­
ских предприятий. В 1828 году он участвует в «Московском телеграфе»
Н. Полевого, в 1829 году близок к редакционному кругу журнала любо­
мудров «Московский вестник». В том же 1829 году он предполагает вместе
с Вяземским издавать нечто среднее между альманахом и журналом. Этот
проект, однако, не осуществляется. В начале 30-х годов Баратынский на­
ходится в числе участников «Литературной газеты» Дельвига, однако
связи Баратынского с кругом его старых друзей и единомышленников в это
время уже слабеют и не ими определяется дальнейшая эволюция его твор­
чества. Баратынский не выдержал испытания общественно-политического
гнета последекабрьской реакции. Поражение и разгром декабристов ли­
шили его той единственной идейной почвы, которая питала прогрессивные,
вольнолюбивые тенденции его творческой мысли. Не приемля последекабрьскую николаевскую действительность, Баратынский чувствовал
себя идейно бессильным, безоружным перед нею. Это и толкнуло его на
сближение с любомудрами, толкнуло резко вправо, на путь отвлеченно­
идеалистического осмысления действительности, что означало на деле бег­
ство от жизни в призрачный мир беспочвенной и общественно-бессильной
поэтической фантазии. В конце 20-х и в начале 30-х годов Баратынский

J О поэтах-любомудрах подробнее см. в главе «Веневитинов и поэты-любомудры».


БАРАТЫНСКИЙ

423

создает целый ряд стихотворе­
ний, посвященных выдвинутой
любомудрами теме творческого
самосознания поэта. Таковы
стихотворения «Подражателям»,
«В дни безграничных увлече­
СТИХОТВОРЕШЯ
ний», «Болящий дух врачует
песнопенье», «Когда исчезнет
омраченье...» и др.
Поэтическая терминология
и образы этих стихотворений,
как то: поэт, в душе которого
заключен «идеал прекрасных
соразмерностей», т. е. идея кра­
соты; поэт, жаждущий «даро­
вать жизни согласье <т. е. гар­
монию> своей лиры», «поэзия
святая», дарящая «чистоту и
мир причастнице своей»; «таин­
ственная
власть
гармонии»
и т. п., — характерны для идеа­
листической поэзии и эстетики
любомудров.
Из
любомудров
особое
влияние на Баратынского ока­
зал И. В. Киреевский. Их зна­
комство перешло вскоре в тес­
ную дружбу. В 1832 году Бара­
Стихотворения Евгения Баратынского. Титуль­
тынский принимает ближайшее
ный лист сборника стихотворений (1827 г.).
участие в журнале Киреевского
«Европеец».
В доме Киреевских Бара­
тынский сближается с приехавшим в 1829 году из Дерпта H. М. Языковым.
Круг московских друзей Киреевского становится постепенно кругом Бара­
тынского. Так, в 1829 году он знакомится с Д. Н. Свербеевым,
в 1830 году — с В. Ф. Одоевским, который, живя постоянно в Петербурге,
всегда сохранял тесную дружескую и литературную связь с москвичами.
Можно предполагать, что к 1832 году относится знакомство с А. С. Хомя­
ковым. Наконец, в том же 1832 году Баратынский знакомится с М. Орло­
вым. Именно этот круг новых знакомых заставляет Баратынского в его
письме 1832 года из деревни к матери Киреевского, А. П. Елагиной, сожа­
леть о Москве, где к тому времени «собралось столько людей», ему «зна­
комых и любезных».1
В числе людей, с которыми тогда общался Баратынский, были и такие,
которые являлись так или иначе скомпрометированными в глазах прави­
тельства и оказались к началу 30-х годов за пределами официальной обще­
ственно-политической жизни. В то же время среди них были носители
высокой интеллектуальной культуры, не скрывавшие как своей оппозиции
общественно-политическому строю николаевской России, так и презрения
к пустоте и бессодержательности быта своей социальной среды — москов1 Е.

А.

Баратынский,

Сочинения, М., 1869, стр. 517.


424

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ- ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ского «света». Они чуждались общения с светскими кругами и замыкались
в узком кругу дружеских литературных объединений.
В 1835 году московские друзья Баратынского предпринимают изда­
ние журнала «Московский наблюдатель». Баратынский был в числе орга­
низаторов-пайщиков журнала и поместил в его первом номере стихотворе­
ние «Последний поэт», носившее программный для издания характер (об
этом ниже).
1
В кругу участников «Московского наблюдателя» Баратынский оста*
вался до конца 30-х годов. Целиком разделяя свойственную части сотруд­
ников оппозиционность николаевскому строю, он был, однако, чужд
философско-идеалистическим крайностям исповедуемых здесь воззрений.
В нем еще сильны идеологические тенденции его юности, мешавшие ему
целиком отказаться от взгляда на литературу и на собственное творчество
как на сферу культурной деятельности, отвечающей общественным, в широ­
ком смысле этого слова, задачам своего времени. В то же время, считая
николаевскую Россию для себя, как и для всякого поэта, «необитаемой»
страной, он не видит перед собой путей к разрешению этих задач. На
этой основе возникает у Баратынского пессимистическая теория «индиви­
дуальной поэзии», толкавшая его к мысли о необходимости закончить свою
поэтическую деятельность. Сообщая в 1832 году о предпринятом им изда­
нии собрания своих стихотворений, Баратынский писал Вяземскому:
«Кажется, оно в самом деле будет последним, и я к нему ничего не при­
бавлю. Время поэзии индивидуальной прошло, другой еще не созрело».1
Что именно разумел Баратынский, говоря о «поэзии индивидуальной»,
выясняется из его письма того же 1832 года к И. В. Киреевскому. Отве­
чая на отзыв Киреевского о политической лирике времени французской
революции 1830 года, Баратынский писал: «Для создания новой поэзии
именно недоставало новых сердечных убеждений, просвещенного фана­
тизма: это, как я вижу, явилось в Barbier (Барбье). Но вряд ли он най­
дет в нас отзыв. Поэзия веры не для нас. Мы так далеки от сферы новой
деятельности, что весьма не полно ее разумеем и еще менее чувствуем.
На европейских энтузиастов мы смотрим почти так, как трезвые на пья­
ных, и ежели порывы их иногда понятны нашему уму, они почти не увле­
кают сердца. .. Поэзия индивидуальная одна для нас естественна.
Эгоизм — наше законное божество, ибо мы свергну ли старые кумиры и еще
не уверовали в новые. Человеку, не находящему ничего вне себя для обо­
жания, должно углубляться в себя. Вот покамест наше назначение».2
Говоря об «европейских энтузиастах», Баратынский имел в виду дея­
телей июльской революции, к числу которых он причислял и поэта Барбье.
Как видно из письма, революционная борьба на Западе оставляла
Баратынского равнодушным. Он остался в стороне и от того свежего и
могучего течения современной ему русской освободительной мысли, кото­
рое было разбужено декабристами и в своем дальнейшем развитии было
призвано продолжить и углубить дело дворянских революционеров, уже
на социально иной, революционно-демократической основе. Не поняв и
даже не заметив этих новых побегов освободительного движения, проби­
вавшихся сквозь полицейский гнет и удушающую атмосферу последекабрьских лет, Баратынский видел в современности только одно: оскудение
некогда высокой дворянской культуры, идейное и общественное убожество
мещанско-торгашеских тенденций, порожденных развитием в стране капи1 Старина и новизна, кн. V, СПб., 1902, стр. 54.
2 Татевский сборник С. А. Рачинского, СПб., 1899, стр. 47—48.


БАРАТЫНСКИЙ

425^

талистических отношений, и казавшееся ему бесконечным засилье в лите­
ратуре продажно-реакционной клики Булгариных и Гречей. В свете этого
однобокого и безысходного восприятия отечественной современности
столь же однобоко и пессимистично расценивал Баратынский события
общественно-политической жизни современных ему буржуазно-европейских
стран. Характерно, что он чувствовал себя при этом человеком, «свергшим
старые кумиры и не уверовавшим в новые». Это признание ярко выражает
тот идейный тупик, в котором поэт оказался в условиях самодержавно-кре­
постнической реакции 30-х годов. Считая в эти годы единственно возмож­
ным для себя творческим путем «поэзию индивидуальную» («человеку, не
находящему ничего вне себя для обожания, должно углубляться в себя»),.
Баратынский, однако, отчетливо сознавал общественную ограниченность
я бесплодность этого пути, но другого перед собой не видел («Время поэ­
зии индивидуальной прошло, другой еще не созрело»). В связи с этим
творческая энергия поэта в 30-е годы резко оскудевает. Из года в год он
пишет все меньше и меньше, все реже и реже его стихотворения появля­
ются в печати, все с большей холодностью встречаются они критикой и
читателями.

4
Дальнейшее развитие творчества Баратынского, достигшего к концу
30-х—началу 40-х годов своей полной художественной зрелости, не пошло,
однако, по пути «поэзии индивидуальной». В эти годы вопрос об его лич­
ной поэтической судьбе становится для Баратынского вопросом о траги­
ческих судьбах искусства вообще в условиях торгашеского, корыстного,
«промышленного», т. е. капиталистического века. И это придавало поздней
лирике Баратынского обобщающий философский характер.
В 1842 году Баратынский издал третий и последний сборник своих
стихотворений—«Сумерки». Сборник включал стихотворения
1835—
1841 годов, и все они говорили, в сущности, об одном: о сумерках, о за­
кате подлинного искусства, не находящего себе ни отклика, ни признания
среди «гробового хлада света» («Рифма»).
Уже в стихотворении «Последний поэт», открывающем сборник, Бара­
тынский ставит вопрос о том, что несет духовной культуре человечества
капиталистическая цивилизация.
Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы...

И эти строки, равно как и весь сборник в целом, звучат надгробным
гимном духовной культуре, гибнущей под железными шагами «промыш­
ленного века» и порожденных им практических, меркантильных стремлений.
Это был протест, всецело исходивший из традиций дворянского миро­
ощущения, далекий от демократических тенденций, протест безнадежный
и трагический, обращение не в будущее, а в прошлое, что сразу же понял
и сурово осудил Белинский.
«Видно, — писал он о «Последнем поэте» в своем разборе «Суме­
рек», — что мысль стихотворения явилась в скорбях рождения! Видно, что»

1


426

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

она вышла не из праздно мечтающей головы, а из глубоко растерзанного
сердца... И тем не менее все-так и она — ложная мысль! . .». «Какие див­
ные стихи! — говорит далее Белинский, цитируя стихотворение. — Что,
если бы они выражали собою истинное содержание! О, тогда это стихо­
творение казалось бы произведением огромного таланта! А теперь, чтоб
насладиться этими гармоническими, полными души и чувства, стихами,
надо сделать усилие: надо заставить себя стать на точку зрения поэта,
согласиться с ним на минуту, что он прав в своих воззрениях на поэзию
и на науку; а это теперь решительно невозможно! ..
Бедный век наш — сколько на него нападок, каким чудовищем счи­
тают его! И все это за железные дороги, за пароходы — эти великие
победы его, уже не над материею только, но над пространством и временем!
Правда, дух меркантильности уже чересчур овладел им; правда, он уже
слишком низко поклоняется златому тельцу; но это отнюдь не значит, чтоб
человечество дряхлело и чтоб наш век выражал собою начало этого дрях­
ления; нет, это значит только, что человечество, в XIX веке, вступило
в переходный момент своего развития, а всякое переходное время есть
время дряхления, разложения и гниения. .., думать, что человечество
когда-нибудь умрет, и что наш век есть его предсмертный век, — значит
не понимать, что такое человечество, значит не иметь высокой веры в его
высокое значение...» (VII, 477, 478—479).
Слова Белинского раскрывают подлинный смысл данного стихотворе­
ния Баратынского в его объективном классово-историческом содержании.
Скорбь поэта о духовном одряхлении и умирании человечества явилась
идеологическим отражением духовного и экономического оскудения дворян­
ства в эпоху капиталистического развития.
Безысходное пессимистическое отношение Баратынского к современно­
сти сообщало лирике «Сумерек» глубоко трагический характер. В свете
этого бессильного пессимизма воспринимал Баратынский не только свою
судьбу, но и трагическую судьбу всего своего поколения. Эти настроения
отражены и философски обобщены Баратынским в одном из самых заме­
чательных его стихотворений, в «Осени».
Зима идет, и тощая земля
В широких лысинах бессилья;
И радостно блиставшие поля,
Златыми класами обилья;
Со смертью жизнь, богатство с нищетой,
Все образы годины бывшей
Сравняются под снежной пеленой,
Однообразно их покрывшей.
Перед тобой таков отныне свет,
Но в нем тебе грядущей жатвы нет!

При всей своей, на первый взгляд, отвлеченности поздние стихотворе­
ния Баратынского являются непосредственным и скорбным откликом на
те или другие события или явления текущей жизни. Правда, диапазон
этих событий и явлений по большей части крайне узок. Не все они столь
значительны, как отраженные в стихотворении «Осень».
Особенно характерны в этом отношении поздние философские эпи­
граммы Баратынского. Будучи по существу именно эпиграммами на лите­
ратурных недругов поэта, эти стихотворения лишены всех принятых осо­
бенностей эпиграмм и облечены в форму поэтических монологов, в кото­
рых вызвавший их повод по большей части даже не назван, а остается
только, обобщая его, мысль о гибели искусства в условиях враждебного
всему прекрасному и высокому капиталистического века.


БАРАТЫНСКИЙ

427

Будучи подлинным художником, Баратынский жаждал широкого об­
щественного применения своих поэтических сил и тяжело переживал поло­
жение поэта, лишенного аудитории и живой связи с современностью.
Когда на греческий амвон,
Когда на римскую трибуну
Оратор восходил, и славословил он.
Или оплакивал народную фортуну,
И устремлялися все взоры на него,
И силой слова своего
Вития властвовал народным произволом:
Он знал, кто он; он ведать мог,
Какой могучий правит бог
Его торжественным глаголом.
Но нашей мысли торжищ нет,
Но нашей мысли нет Форума! ..

— писал Баратынский в стихотворении «Рифма» (1841). Баратынский не­
правомерно отожествлял свою собственную поэтическую судьбу с судьбами
всей современной ему русской интеллектуальной и художественной куль­
туры. Трагедия Баратынского заключалась в том, что он оказался неспо­
собен понять и осмыслить капиталистические тенденции общественного
развития 30—40-х годов с позиций передовой революционно-демократиче­
ской мысли. Чувство своего идейного бессилия перед лицом глубоко чуж­
дой ему торгашеской действительности «промышленного века» возводится
поэтом в объективное и неразрешимое противоречие между мыслью и чув­
ством, заставляет его видеть в мысли, как в объективном рациональном
начале, губительную силу, враждебную чувству, в том числе и поэтиче­
скому, разрушающую лучшие надежды человеческого сердца, обрекающую
человека на духовное бессилие и бездействие.
Все мысль да мысль! Художник бедный слова!
О жрец ее! тебе забвенья нет;
Все тут, да тут и человек, и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
Резец, орган, кисть! счастлив кто влеком
К ним чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике мирском!
Но пред тобой, как пред нагим мечом,
Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная.

Этим стихотворением, написанным в 1840 году и вошедшим в «Су­
мерки», формулируется ведущая философская тенденция этого сборника и
всего позднего, а в какой-то мере и раннего творчества Баратынского.
Реакционность, историческое бессилие этой идеи и в то же время ее
историческая обусловленность и органичность для мироощущения Бара­
тынского были вскрыты Белинским в его статье о Баратынском 1842 года.
«Жизнь как добыча смерти, разум как враг чувства, истина как губитель
счастия — вот откуда проистекает элегический тон поэзии г. Баратынского,
и вот в чем ее величайший недостаток. ..». Однако великий критик отме­
чал, что «этот раздор мысли с чувством явился у поэта не случайно, —
он заключался в его эпохе. Кто не знает и не помнит пушкинского Де­
мона? Пушкин, как первый великий поэт русский, которого поэзия выхо­
дила из жизни, первый и встретился с демоном... Впрочем, он опасен
не тем, что он на самом деле, а тем, чем он может показаться человеку.
Люди имеют слабость смешивать свою личность с истиною: усомнившись
в своих истинах, они часто перестают верить существованию истины
на земле» (VII, 484).


428

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Человек и поэт, в сущности, чуждый гражданским, политическим
устремлениям дворянской революционности, Баратынский, естественно, не
смог приобщиться к передовым революционно-демократическим тенденциям
русской освободительной мысли 30—40-х годов. В силу этого он и ока­
зался, говоря словами Белинского, в числе тех, «которых разложение и
гниение элементов старой общественности, продажность, нравственный раз­
врат и оскудение жизни и доблести в современном — заставляют от­
чаиваться за будущую участь человечества» (VII, 485). С этой точки
зрения Белинский сурово осудил Баратынского за его бессильную, исто­
рически несостоятельную вражду к «индустриальному веку», за его непо­
нимание необходимости и прогрессивности капиталистического развития
в известный период истории. Указав, что основная мысль Баратынского
есть «ложная мысль», Белинский, однако, подчеркивал величайшую искрен­
ность и подлинный трагизм его творчества. В этом смысле Белинский в
считал, что «из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое
место бесспорно принадлежит Баратынскому» (VII, 486).
События последних лет жизни поэта еще более усугубили его духов­
ное одиночество. Примерно к началу 40-х годов пути Баратынского и его
немногочисленных, но близких до того друзей расходятся. Отказавшись
в силу ряда причин и прежде всего в силу неуспеха «Московского наблю­
дателя» от его издания в 1838 году, Киреевский и его друзья быстро эво­
люционируют в последующие годы к позиции открытого славянофильства,
превращаются в идеологов крепостнической реакции. Этот путь был для
Баратынского столь же неприемлемым, как и путь освободительной борьбы.
Он до конца своих дней оставался на позициях хотя и бессильного и бес­
почвенного, но безоговорочного отрицания самодержавно-крепостнической
действительности. И когда его прежние друзья и единомышленники орга­
низовали в 1841 году издание славянофильского органа «Москвитянин»,
Баратынский не только остался в стороне от этого предприятия, но и ока­
зался вне круга его участников Этот идеологический разрыв, вылившийся
в форму разрыва личных отношений, в том числе и с Киреевским, Бара­
тынский чрезвычайно тяжело переживал до конца жизни. Положение
осложнялось какими-то неясными слухами, ходившими в связи с этим по
Москве и заставившими Баратынского подозревать по отношению к себе
организованную травлю со стороны круга «Москвитянина». Большинство
стихотворений Баратынского начала 40-х годов содержит в себе намеки на
эти трагические для него обстоятельства.
С этого времени Баратынский окончательно замыкается в семейном
кругу» отходит от литературы и с головой погружается в хозяйственные
заботы.
Упрочившееся материальное благополучие дало Баратынскому воз­
можность осуществить свое давнишнее желание — путешествие по Европе.
В сентябре 1843 года Баратынский уехал с семьей через Петербург за гра­
ницу. В Париже он знакомится с виднейшими литературными и обществен­
ными деятелями. В их числе Альфред де Виньи, Мериме, Нодье, Жорж
Занд. Однако в парижских салонах Баратынский чувствовал себя «холод­
ным наблюдателем» и тяготился беспокойной жизнью города.
Наибольшее удовлетворение дали ему встречи с молодыми русскими
эмигрантами, друзьями Герцена—H. М. Сатиным, Н. П. Огаревым, Н. И.
Сазоновым, И. Г. Головиным, оказавшими ему теплый прием. В этом кругу
Баратынский нашел то, от отсутствия чего страдал в России, — сочув­
ствующую и внимательную к нему аудиторию. Под этими впечатлениями,
казавшимися ему залогом лучшего будущего, он уехал к апреле 1844 года


БАРАТЫНСКИЙ

429

в Италию. Здесь он предполагал задержаться на два-три месяца, затем

посетить Рим и к осени через Вену вернуться в Россию. Эти планы не осу­
ществились. 29 июня (11 июля) того же 1844 года Баратынский скоро­
постижно скончался в Неаполе.
В августе следующего года тело Баратынского было привезено морем
из Неаполя в Петербург и похоронено в Александро-Невской лавре близ
могил Крылова, Гнедича и Карамзина.
Оценивая историческое место и значение творчества Баратынского и
объясняя постигшую его судьбу, Белинский писал: «Никто не может стать
выше средств, данных ему природою; но исторический и общественный
дух эпохи или возбуждает природные средства действователя до высшей
степени свойственной им энергии, или ослабляет и парализует их, застав­
ляя поэта сделать меньше, чем бы он мог. Отношения поэта к его эпохе
бывают двояки: или он не находит в ее сфере жизненного содержания
для своего таланта; или, не следя за современным духом, он не может
воспользоваться тем жизненным содержанием, какое могла бы предста­
вить его таланту эпоха. В каждом из этих случаев результат один — без­
временный упадок таланта и безвременная утрата справедливо стяжанной
славы. Открытие причин такого печального конца блестящим образом
начатого поприща не принесет пользы поэту, о котором идет дело; но
уроки прошедшего полезны для настоящего и будущего, — и одна из обя­
занностей основательной критики — обращать внимание на такие уроки»
<VII, 473—474).


ГЛАВА VI

Языков
изненный и творческий путь H. М. Языкова резко делится
на два неравных и неравноценных этапа: первый из них при­
ходится на 20-е годы, второй обнимает собой период 30-х
и половину 40-х годов. Молодой Языков, полный кипящих
жизненных сил и проникнутый духом хотя и расплывчатого, но искрен­
него вольнолюбия, в иных случаях приобретавшего отчетливую политиче­
скую окраску, называет «попа» и «государя» — виновниками «позора чести
русской» и вдохновенно воспевает «любовь», «хмель», «братское веселье»
и прочие радости «беспечных юношеских дней». Зрелый Языков, целиком
погруженный в покаянно-религиозные настроения, подвергает беспощад­
ному осуждению свое прошлое и выступает проповедником самых реак­
ционных общественно-политических идей. Перед нами как бы два разных
человека и два разных поэта.
Однако противоречие это вполне объяснимо, если рассматривать твор­
чество Языкова в свете социально-исторической действительности, как от­
ражение происходившей в ней классовой борьбы. Переход Языкова на сто­
рону реакции следует рассматривать не изолированно, но в связи и в со­
отношении с общим процессом размежевания социальных, классовых сил,
протекавшим в русской литературе на рубеже 20—30-х годов. Индиви­
дуальная судьба Языкова типична для многих представителей дворянской
интеллигенции, изживавших свое политическое вольномыслие и осознавав­
ших свою классовую позицию в новых общественно-политических условиях,
сложившихся после поражения декабристов.
Ренегатство Языкова, носившее особенно демонстративный и агрессив­
ный характер, находит объяснение прежде всего именно в осознании им
своей классовой позиции, а дополнительно — в идейной ограниченности
его юношеского свободолюбия, в основе которого лежало эмоциональное
чувство, но не глубокое и ясное мировоззрение.
При таком подходе выясняется известная закономерность пути Язы­
кова, который привел его из лагеря прогрессивных писателей, составляв­
ших в первую половину 20-х годов широкую периферию декабристского
литературного движения, в ряды воинствующих защитников православия,
самодержавия и официальной «народности».

1
___ Михайлович Языков родился 4 марта 1803 года в Симбир­
Николай
ской губернии, в состоятельной и культурной помещичьей семье. Перво­
начальное образование он получил дома, а с осени 1814 года учился
в Петербурге — сперва в Горном кадетском корпусе, потом в Институте


языков

431.

Н. М. Языков.
Литография Р. Гундризера с рисунка Хрипкова (1829 г.).

инженеров путей сообщения. Учился Языков лениво и в '1820 году был
исключен из института за «нехождение в классы». В конце 1822 года он
возобновил ученье, поступив на философский факультет Дерптского (ныне
Тартуского) университета. Здесь Языков провел шесть с половиной лет,
но курса так и не кончил и 1впоследствии называл себя «бездипломным
студентом».
Ко времени появления в Дерпте Языков уже пользовался некоторой
известностью в литературной среде как подающий надежды поэт. Писать
он начал рано и в 1819 году впервые выступил в печати со стихотворе­
нием, помещенным в «Трудах Общества любителей российской словесно­
сти», как сказано было в редакционном примечании, «в поощрение воз­
никающих дарований молодого поэта». Юношеские стихи Языкова (из
которых до нас дошла малая часть) архаичны и не отличаются скольконибудь заметными художественными достоинствами. Известно, что в ту
пору он восхищался Ломоносовым и Державиным, а «других поэтов — не
знал».
Годы, проведенные в Дерпте, были для Языкова временем стреми­
тельного творческого подъема и большого литературного успеха. Стихи


432

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

его, в изобилии печатавшиеся в журналах и альманахах, привлекли сочув­
ственное внимание читателей и обеспечили ему видное место в кругу поэтов
20-х годов. Вот в каких лестных выражениях аттестовала Языкова тог­
дашняя литературная критика: «Юный, вдохновенный певец отечественных
доблестей, Языков, как веселая надежда, пробуждает в сердце вашем пре­
красные помыслы. Он исполнен поэтического огня и смелых картин. .. Его
дарование быстро идет блистательным путем своим. Он сжат, ровен и
силен».1 В Дерпте Языков завязал знакомство с рядом писателей —
с В. А. Жуковским, А. Ф. Воейковым, А. Илличевским, В. И. Далем.
В 1826 году он познакомился и дружески сблизился с Пушкиным.
Из воспоминаний сотоварищей Языкова по Дерптскому университету
известно, что они «гордились его поэтическим талантом» и что «все его
стихи, даже самые ничтожные, выучивались наизусть, песни его клались
на музыку и с любовью распевались студенческим хором».2 Языков воз­
главлял в Дерпте кружок русских студентов; по его инициативе была
учреждена русская студенческая корпорация «Рутения», — в качестве про­
тивовеса немецким корпорациям.
Не следует думать, что жизнь Языкова в Дерпте проходила только
в кутежах и любовных увлечениях, как может показаться по его стихам.
Из воспоминаний людей, близко знавших Языкова, выясняется, что темы
и сюжеты его студенческой лирики не имели под собой достаточно проч­
ных реально-жизненных оснований: «вино» и «любовь» были для него
скорее лишь поэтическими темами.
Круг интеллектуальных интересов молодого Языкова был широк. Он
интересовался историей и экономическими вопросами, изучал древние
языки, очень много читал и был в курсе текущей литературной жизни,
получая «русские журналы, альманахи, вообще все новое и замечательное
в русской литературе».3 Письма Языкова из Дерпта пестрят упоминаниями
и отзывами о прочитанном, свидетельствующими об основательности его
знаний и о независимости его суждений.
В своих оценках и суждениях Языков зачастую идет наперекор укоре­
нившимся мнениям и литературной моде. Так, например, в высшей сте­
пени характерно для него осудительное и даже презрительное отношение
к французской литературе, равно как и глубокий интерес к таким мало­
известным среди русской литературной молодежи писателям, как, к при­
меру, Кальдерон или Клингер.
С большой резкостью и прямолинейностью отзывался Языков и о
многих явлениях современной ему русской литературы. В стихах Плетнева
и В. Туманского для него нет «ни молока, ни шерсти — ни большого
ума, ни большой глупости». Баллада Козлова «Венгерский лес», которой
«восхищаются» читательницы, по мнению Языкова, «просто дрянь: рас­
сказ вял и слишком подражателен». Отзыв о поэме Козлова «Княгиня
Долгорукая» столь же безоговорочно осудителен: «. .. вздор, вздор! Стихи,
т. е. способ выражаться, подражание в растяжку Жуковскому». «Эда» и
«Пиры» Баратынского Языкову «вовсе не нравятся»: в «Эде» — «слишком
мало поэзии» и «слишком много... обыкновенного и, следственно, старого»;
в «Пирах» нет «дифирамбического вдохновения». Вяземского Языков на1П. А Плетнев. Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах. Северные
цветы на 1825 год, стр. 67—68.
•
2 Языковский архив, вып. I, Письма H. М. Языкова к родным за дерптскии
период его жизни (1822—1829). СПб., 1913, стр. 394—395.
3 Там же, стр. 395.


языков

433

зывал «пустомелей» и стихи его рекомендовал как «самый разительный
пример галиматьи в мыслях и выражении».1
Подобная же резкость оценок характеризует и отношение молодого
Языкова к поэзии Пушкина. «Евгений Онегин» (речь идет о первой главе
романа) Языкову «очень, очень не понравился»; он думает даже, что «это
самое худое из произведений Пушкина»: «Мысли, ни на чем не основан**
ные, вовсе пустые и софизмы прошлого столетия очень видны в Онегине
там, где поэт говорит от себя...». Вторая глава «Онегина» — «не лучше
первой: то же отсутствие вдохновения, та же рифмованная проза».2
Вместе с тем Языков с похвалой отзывается о писателях, отнюдь не
пользовавшихся общим вниманием и признанием. Он выделяет Нарежного,
находит «места достопочтенные» в хорах из трагедии Кюхельбекера «Ар­
гивяне», сочувственно относится к Катенину, у которого «много националь­
ного и есть кое-где сила — вот главное!».
В суждениях Языкова о современной ему русской поэзии резко под­
черкнуты протест против подражательности и требование национальной
самобытности. С этой точки зрения он восхищается баснями Крылова и
высказывает возмущение по адресу Вяземского, который предпочитал
народному и национальному басенному творчеству Крылова подражатель­
ные басни И. И. Дмитриева: «Это безбожно, безвкусно». С тех же пози­
ций Языков решительно осуждает Жуковского. «Мне Жуковский доса­
дил...,— пишет он по поводу его перевода «Орлеанской девы», — тем,
что употребляет некоторые иностранные слова — и притом все такие, кото­
рым в нашем языке есть совершенно равносильные. . .».3
Исходя из тех же требований национально-самобытного содержания
и стиля литературы, Языков горячо приветствует появление «Горя от ума».
Комедия Грибоедова в его оценке — это «произведение, делающее честь
нашему времени и уму русскому».4
Источник национальной самобытности русской литературы Языков
видит в народной словесности, в сказочном и песенном фольклоре. Из рус­
ских сказок, по его мнению, «можно составить предприятие знаменитое —
только надобно прежде... узнать истинный дух старины глубокой, напи­
таться им и явить свету произведение самостоятельное, своенародное.. .».°
Суждения ' Языкова о современной ему русской литературе находятся
в прямой связи с его собственными творческими исканиями. Он заявил
себя решительным противником модного в 20-е годы элегического роман­
тизма и в этом отношении сближался с поэтами декабристского направ­
ления, которые, призывая к созданию гражданской поэзии, резко протесто­
вали против засилья безидейной элегической лирики.
В этой связи проясняется конкретный историко-литературный смысл
критических отзывов Языкова, включая и его выпады по адресу Пушкина.
В последнем случае суждения Языкова были близки взглядам на отдель­
ные произведения Пушкина ряда деятелей декабристского литературного
движения (Рылеев, А. Бестужев, Кюхельбекер), которые, не уяснив
в должной мере реалистических тенденций творческого развития Пуш­
кина, шедшего к объективному и историческому пониманию действи­
тельности в ее противоречиях, упрекали его в отходе от боевых граждан­
ских тем и с этой точки зрения осудительно отзывались, между прочим,
1
2
3
4

Языковский архив, вып. I, стр. 120 и сл.
Там же, стр. 31 и сл.
Там же, стр. 124.
Там же, стр. 203.
6 Там же, стр. 349.
28 Ист. русской лит., VI


434

ПОЭЗИЙ ^ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

как раз о первых главах «Евгения Онегина», в которых нашли лишь кар­
тины светского быта, изображенные вне необходимого, по их мнению, сати­
рического разоблачения.
Таким образом, критические мнения молодого Языкова не были про­
явлением вкусовщины, но знаменовали определенную идейно-литературную
позицию, сближавшую его в этом вопросе с деятелями декабристского
литературного движения. В своих взглядах на поэзию и в своей творческой
практике он исходил из требования гражданской тематики.
Биография молодого Языкова до сих пор разработана совершенно
недостаточно. Поэтому непроясненной остается картина формирования его
общественно-политических убеждений, носивших в 20-е годы безусловно
радикальный характер. Об этом свидетельствуют его письма и стихи.
Мы вместе, милый мой, о родине судили,
Царя и русское правительство бранили! —

писал он одному из своих дерптских приятелей, и не подлежит сомнению,
что подобные разговоры в первую очередь влияли на его творчество.
При всем том следует подчеркнуть ограниченность свободомыслия и
народности молодого Языкова, характерную для всего круга писателей,
вовлеченных в сферу идейных воздействий декабризма, но далеких от глу­
бокого осознания его революционной сущности. Политическая оппозицион­
ность по отношению к «русскому правительству» уживалась в Языкове
с реакционным по существу увлечением «романтикой» ливонского рыцар­
ства. В ряде произведений дерптского периода Языков впадал в порочную
идеализацию немецких «псов-рыцарей» (по известному определению
Маркса), угнетавших и грабивших эстонский народ и бывших заклятыми
врагами России. Идеализация рыцарства резко противоречила в поэзии
Языкова его тяготению к национальной гражданственной героике, и это
противоречие дополнительно характеризует шаткость идеологической пози­
ции поэта, неспособность его подняться до зрелого понимания тех кон­
кретных целей, которые ставила перед собой прогрессивная русская лите­
ратура декабристской эпохи в лице наиболее передовых и последовательных
своих представителей.
Свободолюбивые настроения молодого Языкова выражались в стихах
по-разному. В его дерптской лирике различимы три струи, из которых
каждая приобретала политическую окраску.
Первую струю составляют многочисленные студенческие стихи и песни
Языкова, в которых мотивы «вакхические» и «эротические» слиты воедино
с мотивами религиозного и политического вольномыслия:
Мы любим шумные пиры,
Вино и радости мы любим,
И пылкой вольности дары
Заботой светскою не губим. . .
Наш Август 1 смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело! ..
Здесь нет ни скиптра, ни оков,
Мы все равны, мы все свободны,
Наш ум — не раб чужих умов,
И чувства наши благородны. . .
Приди сюда хоть русский царь.
Мы от покалов не привстанем,
Хоть громом бог в наш стол ударь,
Мы пировать не перестанем.. .
Друзья! покалы к небесам,
1 Т. е. Александр I.


435

языков
Обет правителю природы:
«Печаль и радость — пополам.
Сердца — на жертвенник свободы!».

'

( Мы любим шумные пиры^).

Подобное сочетание «вакхических» и свободолюбивых мотивов состав­
ляло характерную черту творчества прогрессивных русских поэтов
20-х годов. Многочисленные и яркие примеры такого сочетания содержит
лирика Пушкина: «Здорово, рыцари лихие любви, свободы и вина...» или:
«А свобода, мой кумир, за столом законодатель. . .». Тема «вакхического
веселья», нерасторжимо связанная с темой «свободы», в условиях аракчеев­
ской реакции приобретала определенное идейное звучание, знаменуя про­
тест против стеснительных уз казарменного быта, казенной идеологии и
ханжеской морали. Своеобразие стихов и песен Языкова заключается в том,
что в центре их стоял и связывал их воедино образ лирического героя
особого склада, а именно — образ «мыслящего студента»:
Мы вольно, весело живем.
Указов царских не читаем,
Права студентские поем,
Права людские твердо знаем...
(«От сердца дружные
с вином??).

В этом образе подчеркнуты черты человека, ревниво оберегающего свои
«вольные права», свой частный быт в атмосфере казенщины, всеобщей
субординации и строжайшего регламента. Показательно в этом отношении
демонстративное воспевание Языковым своего домашнего халата как сим­
вола «вольностей» партикулярной студенческой жизни:
Пускай служителям Аре я
Мила их тесная ливрея;
Я волен телом, как душой.
От века нашего заразы,
От жизни бранной и пустой
Я исцелен — и мир со мной:
Царей проказы и приказы
Не портят юности моей —
И дни мои, как я в халате,
Стократ пленительнее дней
Царя, живущего не к стате...
(«К халату»-).

В иных случаях Языков допускал смелые выпады непосредственно по
адресу Александра I; герой его студенческих песен, сидя за бокалом вина
и «не занятый газетной скукой», не знает,
Как царь, политик близорукий,
Или осмеян, иль смешон...
(«Счастлив, кому
судьбою дан»/).

Сюда же относится выпад Языкова против «святого триумвирата», т. е.
Священного союза, возглавлявшегося Александром I. Столь же смелой вы­
ходкой Языкова было сочинение им антимонархической и антиклерикальной
пародии на официальный гимн царской России («Боже, царя храни...»).
Вторую струю в лирике Языкова дерптского периода составляли сати­
рические стихи, в которых политическая тема находила более прямолиней­
ное и относительно более глубокое выражение. Центральное место среди
стихотворений такого рода занимает послание «Н. Д. Киселеву» (1823),
в котором содержатся обличения вельможной знати — невежественной,
28*


436

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«подлой и развратной», намеки на крепостное рабство, на беззаконие и
произвол «верховного правленья», на царя и великого князя Константина
и т. д. И в данном случае Языков высмеивает тех, кто предпочитает
... занятия державных полюбя,
Стеснивши юный стан ливреею тирана,
Ходить и действовать по звуку барабана,
И мыслить, как велит, рассудка не спросясь,
Иль невеликий царь или великий князь,
Которым у людей отеческого края
По сердцу лишь ружье и голова пустая...

Людям подобного рода Языков противопоставляет человека просве­
щенного и свободомыслящего, чей «свободный ум» не подчиняется «закону
царя». В этом стихотворении Языков формулирует свое представление
о гражданственном назначении поэта и следующим образом определяет
дальнейшее направление своего творческого пути:
... в тишине свободной
Научится летать мой гений благородный,
Научится богов высоким языком
Презрительно шутить над знатью и царем:
Не уважающий дурачеств и в короне,
Он, верно, их найдет близ трона и на троне!
Пускай пугливого тиранства приговор
Готовит мне в удел изгнания позор
За смелые стихи, внушенные поэту
Делами низкими и вредными полсвету, —
Я не унижуся нерабскою душой
Перед могущею, но глупою рукой.
Служитель алтарей богини вдохновенья
Умеет презирать неправые гоненья,—
И все усилия цензуры и попов
Не сильны истребить возвышенных стихов.
Прошли те времена, как верила Россия,
Что головы царей но могут быть пустые,
И будто создала благая длань творца
Народа тысячи — для одного глупца;
У нас свободный ум, у нас другие нравы. ..

Наконец, третью струю лирики молодого Языкова составляют стихи
на темы и сюжеты из национальной истории. Эти стихи в наибольшей
степени отразили испытанное Языковым воздействие декабристских идей,
равно как и собственно литературное влияние, которое оказали на него
поэты декабристского направления.
Языков с первых же шагов в литературе проявлял глубокий интерес
к русской истории, причем к тем ее периодам и событиям, которые были
ознаменованы освободительной борьбой русского народа либо против чуже­
земных захватчиков, либо против отечественных угнетателей. Преимуще­
ственное внимание Языкова привлекали эпоха татарского ига и древнерус­
ские республики Новгорода и Пскова:
Надежда творческая славы
Манила думы величавы
К браннолюбивой старине:
На веча Новграда и Пскова,
На шум народных мятежей...
(«К Вульфу, Тютчеву
и Шепелеву^).

Обращение к национально-исторической тематике Языков истолковывал
как свою принципиальную идейно-творческую установку. В 1822 году он


языков

437

писал брату: «... вовсе не раскаиваюсь в моих чувствованиях к старине
русской; я ее люблю и не согласен с тобою в том, что она весьма бедна
для поэта; где же искать вдохновения, как не в тех веках, когда люди
сражались за свободу и отличались собственным характером? Притом же
воспевать старинные подвиги русских — не значит перелагать в стихи
древнюю нашу историю; историческое основание не помешает поэту тво­
рить, а, напротив, придает еще некоторую особенную прелесть его вымы­
слам, усиливает его идеи...»?
Эта установка соответствовала установке декабристских поэтов, кото­
рые также меньше всего были заинтересованы в том, чтобы просто «пере­
лагать в стихи древнюю нашу историю», но искали в историческом про­
шлом яркие и показательные примеры народного героизма и национального
характера, способные служить целям общественно-политического и нрав­
ственного воспитания в духе декабристских идей.
Таким целям должны были служить в понимании Языкова и его
патриотические стихотворения на национально-исторические темы («Моя
родина», «Песнь баяна», «Песнь барда во время владычества татар в Рос­
сии», «Баян к русскому воину при Дмитрии Донском.. .», «Услад», «Евпатий», «Новгородская песнь», отчасти «Тригорское» и некоторые другие).
Во всех этих стихотворениях на первый план выдвинута и подчеркнута
тема свободы, которая в прошлом была уделом «смелого и могучего»
народа. Главная и наиболее серьезная задача, которую ставил перед собой
Языков в дерптские годы, заключалась в том, чтобы «рассказать строй­
ными стихами»
Златые были давних лет...
Святые битвы за свободу
И первый родины удар
Ее громившему народу,
И казнь ужасную татар...
(«А. М. Языкову»).

Совершенно в духе декабристских истолкований национально-истори­
ческих тем Языков разрабатывал их применительно к социально-полити­
ческим проблемам своего времени. Так, в «Песне барда» под «татарским
игом» подразумевалось самодержавие Александра I, и каждый мало-мальски
догадливый читатель, воспитанный на иносказательном стиле русской гра­
жданской поэзии начала XIX века, разумеется, отлично понимал смысл
политических намеков, когда читал такие исполненные высокого граждан­
ственно-патриотического пафоса и полные злободневного смысла строки:
И вы сокрылися, века полночной славы.
Побед и вольности века! ..
А мы... нам долго цепи влечь!
Столетья протекут — и русский меч не грянет
Тиранства гордого о меч.
Неутомимые страданья
Погубят память об отцах,
И гений рабского молчанья
Воссядет, вечный, на гробах.
Теперь вотще младый баян
На голос предков запевает:
Жестоких бедствий ураган
Рабов тюлмертвых оглашает;
И он, дрожащею рукой
Подняв холодные железы,

1 Языковский архив, вып. I, стр. 29,


438

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Молчит, смотря на них сквозь слезы,
С неисцелимою тоской!
(«Песнь барда»).

В подобных стихах Языков особенно тесно соприкоснулся с граждан­
ской поэзией декабристов, ближе всего с Рылеевым и Катениным. Можно
говорить о сознательной и последовательной ориентации молодого Языкова
именно на этих поэтов. О внимательном отношении Языкова к творчеству
Катенина уже упоминалось выше. Что же касается Рылеева, то известно,
что Языков сблизился с ним весной 1825 года. Он благодарил Рылеева
за «Думы» и за «Войнаровского», в которых нашел «места восхититель­
ные», получил От Рылеева в подарок «Полярную звезду». В этой связи
особый смысл приобретает замечательное стихотворение, которым Языков
откликнулся на казнь Рылеева:
Не вы ль, убранство наших дней,
Свободы искры огневые!
Рылеев умер, как злодей! —
О вспомяни о нем, Россия,
Когда восстанешь от цепей
И силы двинешь Громовы я
На самовластие царей!
('Не вы ль, убранство
наших дней»).

Влияние гражданских поэтов декабристского направления со всей оче­
видностью сказалось в раннем творчестве Языкова не только в идейном,
но и в стилистическом отношении. В стихах на гражданственно-патриоти­
ческие темы он стремился реализовать художественные принципы «высо­
кого» одического и дифирамбического стиля. Характерны в этом смысле
даже его короткие политические стихи, которые названы им «элегиями»,
но по существу представляют собой миниатюрные оды «гражданского
состава»:
Свободы гордой вдохновенье!
Тебя не слушает народ:
Оно молчит, святое мщенье,
И на царя не восстает...
(«Элегия»).

Или:
Еще молчит гроза народа,
Еще окован русский ум,
И угнетенная свобода
Таит порывы смелых дум.
О! долго цепи вековыя
С рамен отчизы не спадут,
Столетья грозно протекут, —
И не пробудится Россия!
^(''Элегия»),

В этом стихотворении звучит несомненный пафос свободолюбия, но
последние строки говорят и об идейной ограниченности этого свободолюбия,
а вместе с тем и о недостаточно глубоком понимании Языковым особен­
ностей национального характера русского народа, в котором никакие усилия
реакции не могли заглушить революционного духа.
В соответствии с установкой на «высокость» гражданской лирики
создается молодым Языковым и образ свободного, независимого поэта:
Поэт свободен. Что награда
Его торжественных трудов?


языков

439

Не милость царственного взгляда,
Не восхищение рабов!
Служа не созданному богу,
Он даст ли нашим божествам
Назначить мету и дорогу
Своей душе, своим стихам?
(«К Г. Д. Е.> ).

В 1823 году Языков написал декларативное стихотворение «Муза»,
в котором тема поэзии приобрела отчетливое политическое звучание. Если
в прошлом «богиня струн»
... прекрасных рук в железы не дала
Векам тиранства и разврата, —

то ныне —
Они пришли; повсюду смерть и брань;
В вение раскованная Сила;
Ее бессовестная длань
Алтарь изящного разбила;
Но с праха рушенных громад,
Из тишины опустошенья
Восстал — величествен и млад —
"
Бессмертный ангел вдохновенья.

Цензура отлично поняла политический подтекст этого стихотворения и за­
претила опубликовать его.
Ориентация Языкова на темы, героику и стиль «высокой» граждан­
ской поэзии отграничивала его от поэтов школы элегического романтизма,
которым он давал, как мы видели, весьма нелестные аттестации. Но и
в области интимной лирики Языков также прокладывал путь, уводивший
его далеко в сторону от «унылых» элегиков, задававших тон в поэзии
20-х годов.
Белинский, в 40-е годы подвергший Языкова беспощадной критике,
тем не менее считал «историческое значение» его творчества «немаловаж­
ным» и указывал, что в свое время, т. е. в 20-е годы, Языков сыграл
не только заметную, но и положительную роль в русской поэзии. «Несмотря
на неслыханный успех Пушкина, — писал Белинский, — г. Языков в корот­
кое время успел приобрести себе огромную известность. Все были пора­
жены оригинальною формою и оригинальным содержанием поэзии г. Язы­
кова, звучностью, яркостью, блеском и энергиею его стиха. Что в г. Язы­
кове действительно был талант, об этом нет и спора. ..» (IX, 100).
«Большую пользу», которую Языков принес русской поэзии, Белинский
видел в том. что «он был смел, и его смелость была заслугою» (IX, 106),
в том, что «он много сделал для развития эстетического чувства в обще­
стве: его поэзия была самым сильным противоядием пошлому морализму
и приторной элегической слезливости. Смелыми и резкими словами и обо­
ротами своими Языков много способствовал расторжению пуританских
оков, лежавших на языке и фразеологии» (VII, 37).
Белинский указал на основное и главное, что отличало интимную
лирику Языкова от общего потока поэзии 20-х годов. Сам Языков отдавал
себе отчет в оригинальности и самобьггности своего творческого облика
и ставил себе это обстоятельство в особую заслугу:
Спокоен я: мои стихи
Живит не ложная свобода,
Им не закон — чужая мода,
В них нет заемной чепуху


440

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

И перевода е перевода;
В них неподдельная природа,
Свое добро, свои грехи!..
(«Н, Д. Киселеву»).

«Неподдельная природа» лирического творчества Языкова с особенной
ясностью сказалась в его студенческих песнях и любовных стихотворениях.
Здесь он резко нарушал строгие законы карамзинистской упорядоченности
словаря и образной системы, ломал установившиеся традиции и правила,
допускал неожиданные словообразования и сравнения, изобретал неоло­
гизмы и усваивал тот «разгульный», стремительный стиховой темп, кото­
рый так восхищал его современников.
Для интимно-лирических стихотворений Языкова весьма характерно
свободное обращение со словом, стремление применять его не в обычном
значении, сочетать в одном образе, как правило, несочетаемые понятия и т. п.
Он умел открывать в поэтическом слове различные оттенки смысла и на
основе комбинаций таких оттенков создавать свежие, неожиданные эпитеты
и сравнения.
С такой же свободой, с какой нарушал Языков принципы упорядочен­
ности словаря и образов, закрепленные в поэтике карамзинизмом, нарушал
он и законы жанра. Только нарочитым стремлением дискредитировать
жанр «унылой» элегии можно объяснить особый характер языковских
«элегий». Этим словом озаглавлено множество стихотворений Языкова
самого «вакхического» содержания. Не приходится сомневаться, что он
демонстративно называл «элегиями» нечто прямо противоположное тому,
что было действительно элегией в понимании читателя 20-х годов. В «эле­
гиях» Языкова все как бы наоборот, навыворот по сравнению с традицион­
ной элегией того времени: вместо «сладостной меланхолии» — «разгул
чувств», вместо специфического, заштампованного словаря — «хмельное буй­
ство выражений» и «незастенчивость слов», вместо размеренно-ровного,
спокойного течения стиховой речи — «бренчанье резкое стихов» — по опре­
делению самого Языкова.
В лучших своих стихотворениях Языков продемонстрировал замеча­
тельное поэтическое мастерство и изобразительную силу стиха (в частности,
в картинах русской природы, — см., например, «Тригорское»). Он в совер­
шенстве владел приемом четких, афористических словесных формулировок
(как правило, замыкающих стихотворение) и уделял большое внимание зву­
ковой организации стиховой речи (в качестве примера можно привести зна­
менитые строки из его «Молитвы»: «Как Волги вал белоголовый, Доходит
целый к берегам. . .»). Виртуозное поэтическое мастерство Языкова было
высоко оценено его современниками. Гоголь писал о нем: «Имя Языков
пришлось ему не даром. Владеет он языком, как араб диким конем своим,
и еще как бы хвастается своею властью. Откуда ни начнет период, с го­
ловы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнет так, что
остановишься пораженный» («В чем же наконец существо русской поэзии
и в чем ее особенность»).1

2
Яркая творческая индивидуальность молодого Языкова произвела силь­
ное и глубокое впечатление на передовых деятелей 20-х годов. Они видели
в нем одну из лучших надежд русской литературы, талантливого, самобыт1 Н. В. Гоголь, Полное собрание сочинений, т. VIII, Изд. Академии Наук
СССР, 1952, стр. 387,


языков

441

ного и прогрессивного поэта, исполненного духом свободолюбия и патрио­
тизма. Стихи Языкова встретили живейший отклик в среде молодого поко
ления, и недаром впоследствии, когда Языков перешел на сторону реакции,
Герцен с особенно тяжелым чувством говорил о нем, как о «некогда люби­
мом поэте» (XIII, 152).
Вполне понятен поэтому тот интерес, который возбудил Языков в Пуш­
кине. Уже в 1822 году Пушкин цитирует в письме из Кишинева строчку
из студенческой песни Языкова об Александре I: «Наш Август смотрит
сентябрем», которая дошла до него, очевидно, в устной передаче, что,
кстати, свидетельствует о широком распространении политической лирики
Языкова. В 1824 году, еще не будучи лично знаком с Языковым, Пушкин
из михайловской ссылки обратился к нему с посланием, в котором была
задана тема «дружбы поэтов», подхваченная и развитая Языковым в его
ответных посланиях к Пушкину:
Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе...
(*К Языковую).

В пушкинском послании резко подчеркнута также и тема политических
гонений, которыми преследует поэта «самовластие»:
Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;
Уснув, не знаю, где проснусь.
Всегда гоним, теперь в изгнаньи
Влачу закованные дни.
Услышь, поэт, мое признанье,
Моих надежд не обмани. . .

Далее Пушкин, перенимая поэтическую манеру самого Языкова, при­
гласил его к себе — в «изгнанья темный уголок» :
Надзор обманем караульный,
Прославим вольности дары
И нашей юности разгульной
Пробудим шумные пиры...

Не подлежит сомнению, что Пушкин видел в Языкове своего едино­
мышленника и соратника. Он внимательно следил за его творческими успе­
хами, любовался в его стихах «избытком чувств и сил» и «буйством моло­
дым» (выражения Пушкина из его другого послания к Языкову). Вязем­
скому он писал о Языкове: «Ты изумишься, как он развернулся и что
из него будет. Если уж завидовать, так вот кому я должен бы завидовать.
Аминь, аминь, глаголю вам. Он всех нас, стариков, за пояс заткнет»
(XIII, 305).1
1 Гоголь вспоминал, что, когда вышел в свет сборник стихотворений Языкова
(в 1833 году), Пушкин «сказал с досадою: „Зачем он назвал их: «Стихотворения
Языкова»? Их бы следовало назвать просто: «Хмель»! Человек с обыкновенными
силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сила». Далее Гоголь рас­
сказывает, что Пушкин плакал, слушая патриотическое стихотворение Языкова, обра­
щенное к Денису Давыдову («В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее
особеаяостъ»)'


442

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Личная встреча поэтов состоялась летом 1826 года (которое Языков
провел по соседству с Пушкиным, в Тригорском, в гостях у матери своего
дерптского приятеля А. Н. Вульфа). Встреча эта сыграла большую роль
и в жизни и в творчестве Языкова. Прежнее сдержанное и порой даже
недоброжелательное отношение его к поэзии Пушкина сменяется востор­
женным преклонением. Тема. «дружбы поэтов» и сама личность Пушкина —
«вольномыслящего поэта» — стали для Языкова на целый период источ­
ником вдохновения (сюда относятся стихотворения: «А. С. Пушкину»,
«Тригорское», послания к П. А. Осиповой и А. Н. Вульфу, «К няне Пуш­
кина», «На смерть няни Пушкина»; все они принадлежат к числу лучших
произведений Языкова).
О ты, чья дружба мне дороже
Приветов ласковой молвы,
Милее девицы пригожей,
Святее царской головы!
Огнем стихов ознаменую
Те достохвальные края
И ту годину золотую,
Где и когда мы: ты да я,
Два сына Руси православной,
Два первенца полночных муз,
Постановили своенравно
Наш поэтический союз
('А. С. Пушкину»).

С такими стихами обращался Языков к Пушкину. Биографическая по сво­
ему происхождению тема «дружбы поэтов» приобретала у Языкова более
общее значение и была связана с обоснованием романтической концепции
духовной свободы художника — жреца и пророка:
Что восхитительнее, краше
Свободных, дружеских бесед,
Когда за пенистою чашей
С поэтом говорит поэт?
Жрецы высокого искусства!
Пророки воли божества!
Как независимы их чувства,
Как полновесны их слова!
Как быстро мыслью вдохновенной,
Мечты на радужных крылах,
Они летают по вселенной
В былых и будущих веках!
Прекрасно радуясь, играя,
Надежды смелые кипят,
И грудь трепещет молодая,
И гордый вспыхивает взгляд! ..
(«Тригорское>,).

В стихах данного цикла, который намеренно строился Языковым как
достоверный рассказ «про жизнь поэтов наших дней», ему удалось
запечатлеть живой образ Пушкина, причем в образе этом различимы раз­
ные грани. Пушкин предстает в стихах Языкова и жизнерадостным эпику­
рейцем, не знающим «ни тени скуки, ни сует», и опальным поэтом-проро­
ком, жертвой гонения, который
... не сражен суровой судьбой,
Презрев людей, молву, их ласки, их измены,
Священнодействовал при алтаре Камены, —•

и, наконец, реальным А. С. Пушкиным во всей конкретности и характер^
ности своего бытового облика;


языков

443

И те отлогости, те нивы,
Из-за которых вдалеке,
На вороном аргамаке,
Заморской шляпою покрытый,
Спеша в Тригорское, один —
Вольтер и Гете и Расин —
Являлся Пушкин знаменитый...
(«П. А. Осиповой').

Двухмесячное пребывание Языкова в Тригорском в обществе Пушкина
летом 1826 года, конечно, не было ознаменовано только «жженкой» и про­
чими развлечениями, о которых упоминается в их поэтической переписке.
Сам Языков засвидетельствовал: «Там не в одном вине заморском мы пили
негу бытия! . .». Поэты делились мыслями по актуальнейшим обществен­
ным и политическим вопросам («Зовем свободу в нашу Русь!..» — так
передавал Языков содержание этих бесед), обсуждали проблемы русской
литературы и пути ее дальнейшего развития.
После встречи в Тригорском Языков подпал под сильное влияние Пуш­
кина. Следы этого влияния отчетливо различимы в творчестве Языкова
1826—1828 годов. В это время он становится заметной фигурой пушкин­
ского литературного окружения. Казалось бы, по всем данным, что он и
дальше должен был бы итти рука об руку с Пушкиным. Однако этого не
случилось. В дальнейшем пути их расходятся, и очень круто (несмотря
на внешнюю дружескую близость, продолжавшуюся до смерти Пушкина).
Расхождение это было связано, во-первых, с тем обстоятельством, что
Языкову, остававшемуся на его исходных романтических позициях, оказа­
лись совершенно чуждыми реалистические тенденции творческого развития
Пушкина. Он не понял и не принял пушкинского реализма. Характерно
в этом смысле, что он отверг сказки Пушкина и «Повести Белкина», как
раньше — «Евгения Онегина». А второе обстоятельство заключалось в том,
что Языков уже в конце 20-х годов начал сдавать свои идейные позиции и
неуклонно эволюционировать вправо — в сторону примирения с николаев­
ской монархией и ортодоксальным православием.
Решающую роль в этом перерождении Языкова (как и многих других
писателей, в первую половину 20-х годов принадлежавших к прогрессивному
лагерю) сыграла судьба декабристского движения и общее изменение
социально-политической обстановки в России. Первое время Языков еще
нашел в себе силу удерживаться на прежней почве: на разгром декабристов
он откликнулся стихотворением «Извинение», в котором возглашал:
Жестоки наши времена.
На троне глупость боевая!
Прощай, поэзия святая,
И здравствуй, рабства тишина!

Тогда же он пишет сатирическую «Вторую присягу», где допускает
выпады против Константина и Николая. К 1826 году относится его отклик
на казнь Рылеева. Но при всем том свободолюбие Языкова уже испаря­
лось,— и призывание свободы «в нашу Русь», о котором он упоминает
в стихах своего «пушкинского» цикла, было больше данью прошлому, не­
жели залогом будущего.

3
В перерождении Языкова была своя закономерность — его юношеское
вольнолюбие и увлечение гражданственной героикой носили внешний,
весьма неглубокий характер. Ясного осознания реальных перспектив осво"


444

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

бодительной борьбы у него никогда не было, и после 14 декабря, когда
перед ним встала задача выбора дальнейшего пути, в условиях наступившей
реакции и распада оппозиционных группировок дворянской интеллигенции,
он бесповоротно утверждается на позициях защиты интересов своего
класса, с которым был связан тесными узами. Для того, чтобы удержаться
на прежнем пути, у него нехватало ни душевной стойкости, ни, главное,
идейной зрелости и твердости убеждений.
Об этом очень точно сказал Добролюбов в своей статье о Языкове
(1858 года). С полной исторической справедливостью Добролюбов отдавал
должное Языкову 20-х годов. Он решительно возражал против распростра­
ненного взгляда на Языкова как только на «певца разгула, вина, сладо­
страстия», но главное в его творчестве видел в том, что он «лучшую часть
своей деятельности посвящал изображению чистой любви к родине и
стремлений чистых и благородных». Добролюбов очень высоко оценил
патриотическую лирику молодого Языкова, который «потому любил ро­
дину, что видел в ней много великого или, по крайней мере, способности
к великому и прекрасному», «обращался к временам бедствий России,
среди которых именно мог проявиться великий дух народа» (Добролюбов
ссылается при этом на «Песнь барда», которую «нельзя без удовольствия
перечитывать, даже в настоящее время»). Но, к сожалению, продолжает
Добролюбов, источник высоких и благородных чувств, воодушевлявших
поэта, «был не в твердом, ясно осознанном убеждении, а в стремительном
порыве чувства, не находившего себе поддержки в просвещенной мысли...
Языков не мог удержаться сознательно на этой высоте, на которую его
поставило непосредственное чувство; у него недоставало для этого зрелых
убеждений... Да, в натуре Языкова были, конечно, некоторые задатки
хорошего развития, — заканчивал Добролюбов свою статью, — но у него
мало было внутренних сил для разумного поддержания своих добрых
инстинктов. .. Так, впрочем, погиб не один он: участь его разделяют,
в большей или меньшей степени, все поэты пушкинского кружка. У всех их
были какие-то неясные идеалы, всем им виделась „там, за далью непогоды“
какая-то блаженная страна. Но у них недоставало сил неуклонно стремиться
к ней. Они были слабы и робки. . .
А туда выносят волны
Только сильного душой! .» 1

В этой глубокой оценке Добролюбова — ключ к пониманию той «смены
вех», о которой Языков заявил раньше и откровеннее других представите­
лей дворянской интеллигенции, осознававших свою классовую позицию
в последекабрьских условиях.
В 1829 году Языков оставил Дерпт и поселился в Москве. Здесь он
сразу же сблизился с кругом бывших «любомудров», будущими славяно­
филами—братьями И. и П. Киреевскими, А. С. Хомяковым, С. П. Шевыревым, М. П. Погодиным, а также с К. Аксаковым, Баратынским и К. Пав­
ловой. Влияние Киреевских и Хомякова со всей силой сказалось на новых
интересах и увлечениях Языкова. Вслед за ними он обращается к религии,
к идее религиозного преображения жизни, к концепции религиозного
содержания культуры и искусства.
Начинается пересмотр и переоценка всего прежнего творческого пути.
Языков погружается в чтение религиозной литературы, изучает Библию,
1 Н. А. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. I, 1934, стр. 350—354,


445

языков

увлекается журналом «Христианское чтение», — и все это «для полного
развития своих новых поэтических намерений» (как сообщает он об этом
брату). Он перелагает в стихи псалмы, задумывает большую религиозную
поэму «Саул». «Моя муза должна преобразиться, — заявляет Языков, —
я перейду из кабака — прямо в церковь. Пора — и бога вспомнить».
К 1831 году относятся два программных стихотворения Языкова:
«Поэту» и «Ау!», которые, собственно говоря, и составляют черту перехода
его на новые идейно-литературные позиции. В «Поэте» Языков продолжил
разрабатывавшуюся им прежде тему поэта-пророка, но внес в нее уже согершенно иное содержание. В новом истолковании образа гражданскую мио
сию поэта-пророка полностью заменила миссия чисто религиозная. В «Ау!»
Языков громогласно отрекся от своих прежних «разгульных» вдохновений.
Усвоенное Языковым представление о религиозной миссии поэта отнюдь
не исключало участия его в идейной борьбе. Напротив, оно обязывало уча­
ствовать в ней. Поэзия Языкова все более приобретает дидактический и
публицистический характер. С этим связано преимущественное обращение
его к жанру посланий, — только теперь это уже не интимно-дружеские
послания на вакхические и эротические темы, какие Языков в изобилии
писал в годы молодости, а документы идейной борьбы, призывы к сорат­
никам, памфлеты и инвективы, обращенные к противникам.
Новый период творчества Языкова ознаменовался бурным ростом
реакционно-националистических настроений. Он хочет «жить и действовать
православно», во имя «великого русского бога». Предпосылки национали­
стических настроений имелись у Языкова и раньше, но тогда они заглуша­
лись другими нотами, звучавшими в его гражданственно-патриотической
лирике. Теперь же они возобладали и разрослись в шовинистически-обскурантское прославление старины — только потому, что она старина и
должна служить основой основ исконных и спасительных начал русской
государственности и культуры — самодержавия и православия. Нравы и
порядки «долефортовской Руси» представляются Языкову панацеей от про­
никновения в русскую жизнь и культуру губительных социально-полити­
ческих идей:
О! проклят будь, кто потревожит
Великолепье старины;
Кто на нее печать наложит
Мимоходящей новизны! ..

।

В 1833 году Языков издал собрание своих стихотворений. Книга
должна была подвести итог пройденному пути. Тем не менее, Языков,
в соответствии со своими новыми установками» захотел представить этот
путь не совсем таким, каким он был в действительности. В сборник не во­
шли многие стихотворения 20-х годов, в частности те, в которых с наиболь­
шей силой звучали декабристские мотивы. Книга была восторженно встре­
чена друзьями поэта. И. Киреевский, ссылаясь на впечатления Баратын­
ского, Хомякова и свое собственное, писал Языкову о «новом и неимовер­
ном» действии его стихов, в которых — «какой-то святой кабак, и церковь,
с трапезой во имя Аполлона и Вакха». В появившейся вслед за тем боль­
шой статье о Языкове («Телескоп», 1834, №№ 3 и 4) Киреевский опреде­
лил господствующее в его поэзии чувство, как «стремление к душевному
простору», и опровергал ходячее мнение о «безнравственности» ранней язы­
ковской лирики. Иной характер носила статья Кс. Полевого (в «Москов­
ском телеграфе»), который с позиций прогрессивного буржуазного демо­
крата упрекал Языкова в равнодушии к запросам современности, в неотзыв-


446

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ.ТОДОВ

чивости на передовые идеи века и охарактеризовал его как поэта «чувств»,
но не «идей».
Четыре года (1832—1836) Языков провел в Симбирской губернии.
Стихов в это время он писал мало. К тому же и талант его, достигший
зрелости к началу 30-х годов, как-то сразу и неожиданно стал катастрофи­
чески падать. Стихи его становились все более вялыми и небрежными;
говоря словами самого поэта,
Давным-давно уже в них нет
Игры и силы прежних лет,
Ни мысли пламенной и резвой,
Ни пьяно-буйного стиха...
(«М. Г1. Погодину/).

В 1836 году Языков, увлекавшийся в это время фольклором и, сообща
с П. Киреевским, готовивший собрание русских народных песен, начал
свое самое крупное произведение — драматическую сказку «Жар-птица» (до
этого, в 1835 году, была написана «Сказка о пастухе и диком вепре»).
Сказки Языкова продолжают традицию Жуковского в этом жанре и тем
самым по своему идейному содержанию и художественному методу проти­
воположны народным и реалистическим сказкам Пушкина.
В 1837 году Языков, издавна страдавший тяжелой и мучительной бо­
лезнью, уехал лечиться за границу, где провел пять лет. За эти годы им
было написано довольно много стихотворений, не представляющих боль­
шого интереса. По преимуществу это — лирика природы, сетования
о своей судьбе и воспоминания о былых кутежах.
За границей Языков познакомился с Гоголем. Знакомство вскоре пе­
решло в тесную дружбу. Гоголь периода второго тома «Мертвых душ» и
«Переписки с друзьями» становится для больного Языкова учителем жизни
и самым авторитетным наставником. Под влиянием Гоголя поэтом целиком
овладевают религиозно-моральные настроения; неумеренные похвалы,
которые Гоголь расточал Языкову, способствовали тому, что он стал
смотреть на себя как на истинного поэта-пророка, призванного просветить
грешное и заблуждающееся человечество светом религиозной истины.
Последние три года жизни Языков провел в Москве. Это — самая
печальная страница в его биографии. Он окончательно переходит на самые
крайние реакционные позиции, выступает ярым и воинствующим апологе­
том самодержавия, православия и официальной «народности».
Языков снова обращается к активной литературной деятельности.
Поэзию свою он целиком посвящает пропаганде славянофильских идей, вос­
певает «самобытность державную» и «добродетельных царей». Наиболее
значительным произведением этих лет является «Землетрясение» (1844),
которое славянофилы объявили своим манифестом, а Гоголь и Жуковский
даже считали вообще лучшим стихотворением, какое когда-либо появлялось
на русском языке. В этом стихотворении Языков снова утверждал идею
религиозно-морального назначения поэта, призванного умиротворять сердца
и умы людей в смутные времена.
Творчество стареющего Языкова сыграло заметную роль в оконча­
тельном размежевании прогрессивных и реакционных сил русской лите­
ратуры, происходившем в середине 40-х годов. В славянофильских кругах
Языков приобрел репутацию и значение программного поэта, глашатая
славянофильских истин. В 1844 году он принял самое активное участие
в борьбе, разгоревшейся между славянофилами и деятелями передового
литературного движения, возглавлявшегося Белинским.


языков

447

Языков написал и пустил по рукам исключительно злобные стихотвор­
ные памфлеты, направленные против Герцена, Чаадаева и Грановского
(послания: «К. Аксакову», «К ненашим» и «К Чаадаеву»; сюда же при­
мыкают написанные в 1845 году послания к П. Киреевскому и Хомякову).
В памфлетах содержались обвинения политического порядка. Они вызвали
бурю возмущения в прогрессивном лагере и по всей справедливости были
оценены Герценом, как «поэтические доносы» в духе Коцебу и Булгарина.
Чаадаева Языков изобразил отступником от православия, Грановского —
лжеучителем, растлевающим юношество, Герцена — пропагандистом без­
божных идей, а всех вместе — изменниками отечеству.
Памфлеты Языкова были столь грубыми и оскорбительными, что
вызвали протест даже со стороны людей, близких Языкову; К. Павлова,
например, порвала с ним давнюю и тесную дружбу.
Воинствующие реакционные выступления Языкова вызвали справедли­
вый отпор в передовых общественно-литературных кругах. Белинский, не­
устанно разоблачавший антинародную, помещичье-дворянскую суть славяно­
фильства, подверг сокрушительной критике сборники Языкова «56 стихо­
творений» (1844) и «Новые стихотворения» (1845), пересмотрев заодно
и прежнее его творчество. Революционная демократия в лице Белинского
вынесла Языкову суровый, осуждающий приговор: идеи Языкова Белин­
ский оценил как «убогие», «общий характер» его поэзии — как «чисто
риторический», а «содержание и форму» — как «лишенные истины».
★

Финал жизненного и литературного пути Языкова (он умер 26 декабря
184б года) не должен заслонить объективное историческое значение твор­
чества поэта в лучшей его части. Патриотические и свободолюбивые мотивы
юношеской лирики Языкова, та «поэзия душевного размаха», которую он
с таким талантом выразил в своих ранних стихах, тот юношеский задор
и «хмель», которые произвели глубокое впечатление на его современни­
ков, — все это обеспечило Языкову видное место в истории русской поэзии
20-х годов.
Лучшие стихи молодого Языкова оставались в памяти людей разных
поколений на протяжении всего XIX века, а такие его стихотворения, как
«Из страны, страны далекой. . .» и «Пловец», прочно вошли в песенный
репертуар демократической молодежи и поются до сих пор. Проникающий
эти песни оптимистический пафос борьбы и мужества человека с неослаб­
ной силой звучит и в наше время:
Будет буря: мы поспорим,
И помужествуем с ней! ..


ГЛАВА VII

Веневитинов и поэты-любомудры
редставители революционно-демократической мысли в лице Белин­
ского, Герцена, Чернышевского высоко ценили поэтическое твор­
чество Веневитинова. В книге «О развитии революционных идей
в России» Герцен писал о нем, как о «чистой поэтической душе,
задушенной в двадцать два года грубыми тисками русской жизни», как
о поэте, «убитом обществом» (VI, 357).
Веневитинов впервые выступил в печати за несколько месяцев до
14 декабря 1825 года, а умер 15 марта 1827 года, т. е. восемь месяцев
спустя после казни вождей декабристского движения. При жизни Веневити­
нова было напечатано всего девять его стихотворений и три критические
статьи. Многое осталось незавершенным, в набросках и черновиках. Через
два года после кончины Веневитинова, в 1829 году, вышло в свет собрание
его сочинений, составившее славу его имени. «Веневитинов есть единствен­
ный у нас поэт, —писал Белинский в «Литературных мечтаниях», — кото­
рый даже современниками был понят и оценен по достоинству. Это была
прекрасная утренняя заря, предрекавшая прекрасный день. . .» (I, 369).

П

★

Дмитрий Владимирович Веневитинов родился в 1805 году в старинной
и богатой дворянской семье и еще дома получил широкое литературное
образование. В отроческие годы Веневитинов овладел не только новей­
шими, но и древними языками. Он обнаружил также большие способ­
ности к живописи и музыке и впоследствии прилежно занимался теорией
музыки.
С 1822 по 1824 год Веневитинов состоял вольнослушателем Москов­
ского университета и посещал лекции А. Ф. Мерзлякова, занимавшего в то
время кафедру «российского красноречия, стихотворства и языка», а также
лекции профессоров-шеллингианцев М. Г. Павлова и И. И. Давыдова.
В университете Веневитинов близко сошелся и подружился с другими уче­
никами Мерзлякова: бр. Киреевскими, H. М. Рожалиным, бр. Хомяковыми,
В. Ф. Одоевским, А. И. Кошелевым, С. П. Шевыревым и др. Отчасти под
влиянием лекций М. Г. Павлова и И. И. Давыдова у Веневитинова и его
друзей по университету пробудился интерес к немецкой идеалистической
философии.
Немецкая идеалистическая философия отвлекала от политической
борьбы и объективно вела к оправданию монархического строя. В период
подъема освободительного движения декабристов распространение идеали­
стической философии, и в частности шеллингианства, явилось одной из
форм идеологической реакции, противостоящей декабризму.


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ

449

Д. В. Веневитинов.
Портрет работы А. Лагрена (1820-е годы).

В 1822 году в Москве возник литературный кружок под председатель­
ством известного литератора и педагога, переводчика виргилиевых «Георгик» С. Е. Раича, преподававшего русскую словесность в университетском
пансионе и издавшего в 1823 году альманах «Новые аониды». Кружок
объединил многих представителей московской литературной молодежи и,
в первую очередь, учеников Раича по пансиону. В кружок входили В. Ф.
Одоевский, М. П. Погодин, Д. П. Ознобишин, А. Н. Муравьев, С. П. Шевырев, Н. В. Путята и др. Здесь бывали декабрист В. К. Кюхельбекер и
Н. А. Полевой. Об участии Веневитинова в кружке Раича у нас нет
данных, но Веневитинов стал активнейшим деятелем родственного по на­
правлению Общества любомудрия, основанного почти одновременно с круж­
ком Раича (в 1823 году), причем в Общество любомудрия вошел ряд чле­
нов раичевского кружка. Один из участников Общества любомудрия
А. И. Кошелев писал в своих мемуарах, что Общество «собиралось тайно
и об его существовании мы никому не говорили. Членами его были:
29

Иот. русской лит.» VI


450

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

кн. Одоевский, И. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин и я. Тут господ­
ствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Гёррес
и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения.. . Начала, на
которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли
преимущественный предмет наших бесед... Мы особенно высоко ценили
Спинозу, и его творения мы считали много выше евангелия и других свя­
щенных писаний».1
Общество любомудрия носило более интимный и замкнутый характер
по сравнению с кружком Раича, но и кружок последнего серьезно интересо­
вался немецкой идеалистической философией. Также несомненна идейная
связь обоих литературно-философских объединений с «Мнемозиной», редак­
торами которой были В. Ф. Одоевский и В. К. Кюхельбекер.
В программной статье «Мнемозины», определяя задачи альманаха,
В. Ф. Одоевский раскрывал самое понятие «любомудрия». «До сих пор, —
писал он, — философа не могут себе представить иначе, как в образе фран­
цузского говоруна XVIII века; посему-то мы для отличия и называем
истинных философов любомудрами».2 Одоевский призывал «положить пре­
дел нашему пристрастию к французским теоретикам» и обратиться к рас­
пространению «новых мыслей, блеснувших из Германии». Французское про­
свещение и французскую революцию Одоевский отвергал, встав на защиту
немецкой идеалистической философии, распространение которой являлось
главной целью Общества любомудрия. Это Общество не имело скольконибудь серьезного влияния на развитие русской литературы, но оно идейно
противостояло движению декабристов и воспитало будущих славянофилов,
которые в период 30—40-х годов, в период николаевской реакции, возгла­
вили идеалистическое направление, враждебное передовой революционно ­
демократической мысли. Сказанному не противоречит тот факт, что с Обще­
ством любомудрия был связан декабрист В. К. Кюхельбекер, являвшийся
одним из редакторов «Мнемозины». Хотя Кюхельбекер и расходился
с любомудрами по основным общественно-политическим вопросам совре­
менности, он поддерживал общение с ними на почве заинтересованности
романтической теорией искусства. Кроме того, любомудры, стремясь к обос­
нованию теории искусства на основе философского идеализма, были, в про­
тивовес этой философии и эстетике, отчасти захвачены общественным
подъемом преддекабрьской поры и стремились к сотрудничеству с декабри­
стами. При всем том, оппозиционные настроения любомудров нака­
нуне 14 декабря 1825 года, о которых повествует в своих «Записках»
А. И. Кошелев, ничего общего не имели с революционностью декабристов
и носили весьма умеренный характер, подготовляя помещичье-дворянскую
идеологию славянофилов и сторонников реакционной «официальной
народности». По существу среди любомудров только Веневитинову по-на­
стоящему были близки чаяния и перспективы декабристского движения.
В 1824 году Веневитинов, окончив университет, поступил на службу
в Московский архив Коллегии иностранных дел. Сотоварищами Веневити­
нова по службе сделались некоторые из его друзей по университету и по
Обществу любомудрия. Одновременно с ним на службу в архив поступили:
И. В. Киреевский, В. П. Титов, С. П. Шевырев, Н. А. Мельгунов, С. А.
Соболевский и др. Никакой систематической работы в архиве не было, и
молодые люди, являясь на службу два раза в неделю, все свое время про­
водили в беседах на литературно-философские темы. Архив стал своего
рода клубом московской аристократической молодежи, а сотрудники архива
1 А. И. Кошелев. Записки. Берлин, 1884, стр. 12.
1 Мнемозина, 1824, ч. IV, стр. 163.


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ

451

получили название «архивных юношей». Это название было закреплено
Пушкиным в «Евгении Онегине» при характеристике московского светского
общества.
Разгром декабрьского восстания привел к ликвидации Общества любо­
мудрия. Председатель общества В. Ф. Одоевский торжественно предал
сожжению уставы и протоколы Общества. По свидетельству А. И. Коше­
лева, это вызвано было тем, что «политические события сосредоточивали на
себе все наше внимание». Кружок Раича тоже ликвидировался после 14 де­
кабря, но и литературное и идейное общение между бывшими членами
кружка не прекращалось, так же как не прекращалось оно и между быв­
шими любомудрами. Именно в последекабрьский период заявило о себе но­
вое поэтическое направление, связанное с общественно-политическими и ли­
тературными установками как раичевского кружка, так и Общества любо­
мудрия. Это направление с достаточной ясностью и определенностью выра­
зилось в альманахе «Урания» М. П. Погодина, вышедшем в 1826 году,
а также в альманахе «Северная лира», изданном С. Е. Раичем и Д. П. Оз­
нобишиным в 1827 году. То же направление получило дальнейшее раз­
витие и обоснование в «Московском вестнике»(1827—1830) М. П. Пого­
дина.
Политическое содержание этого направления являлось одним из про­
явлений реакции на идеологию декабризма и было связано с принципиаль­
ным отказом от активной борьбы против крепостничества и самодержавия.
После разгрома декабрьского восстания для бывших любомудров харак­
терны были ревизия «стремления к лучшей действительности» и провозгла­
шение нового тезиса — «уважения действительности», т. е. примирения
с николаевским строем. Так именно поставил вопрос один из бывших любо­
мудров и будущих славянофилов Ив. Киреевский в «Обозрении русской
словесности за 1829 год».
В последекабрьские годы бывшие любомудры и участники раичевского
кружка стремились объединить поэтическое творчество с философским идеа­
лизмом и таким образом создать философскую лирику. В этом плане шли
теоретические и творческие искания Раича, под влиянием которого нахо­
дился и молодой Тютчев; ту же задачу ставили перед собой поэты-любо ­
мудры Шевырев и Хомяков. Проблема соединения поэзии с философским
идеализмом требовала решительной переоценки гражданских литературных
традиций, в частности, поэтического наследия декабристов. Между тем
в преддекабрьские годы некоторые из любомудров и участников раичевского
кружка в своей творческой практике соприкасались с вольнолюбивой
поэзией декабристов.
Несомненно, что от традиций гражданской поэзии отправлялся прежде
всего сам Раич, который, согласно показаниям Бурцова и Никиты Му­
равьева, до 1821 года являлся членом Союза благоденствия. В 1822 году
Раич напечатал «Рассуждение о дидактической поэзии»,1 в котором, со
ссылкой на философские поэмы в прозе Платона, предсказывал, что дидак­
тическая (или, как называл ее сам Раич, догматическая) поэзия должна
пережить новый расцвет. Раича привлекала «мифология древних» как
средство обогащения поэтического языка, его привлекало сходство поэтадидактика с оратором.
Такие стилеобразующие принципы декабристско-литературного направ­
ления, как «мифология древних» и ораторская установка, были использо-

1 Вестник Европы, 1822, № 7 и 8.
29*


452

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ваны поэтами-любомудрами, но использованы в других целях, уводящих от
общественных и политических проблем. Сравнительно с гражданской поэ­
зией декабристов, любомудры толкали ее развитие в ложном направлении,
создавая культ «чистого искусства». Явившись реакцией гражданскому
направлению, лирика любомудров открывала путь для регрессивных и
антиреалистических тенденций в поэзии, для проникновения в поэзию
реакционных начал немецкой идеалистической философии.
В последекабрьский период путь Раича определился как путь поэтаэклектика. Неослабевавший интерес к дидактическим жанрам соединился
у него с ориентацией на «благозвучие» итальянской поэзии. В статье
«Петрарка и Ломоносов» («Северная лира») Раич призывал к воскреше­
нию ломоносовского образа в сочетании с принципами итальянской эвфонии.
Наряду с устремлением к ораторскому пафосу Раич воскрешал мистико­
романтические тенденции поэзии Жуковского, под влиянием которого во
многом развертывалась поэтическая деятельность раичевского кружка.
В то же время Раич следовал за Мерзляковым в области имитации рус­
ской народной песни. Много работал Раич как переводчик: он перевел
«Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо и поэму Ариосто «Неистовый
Роланд». Выступал Раич и в качестве журналиста, издавая в течение
нескольких лет «Галатею» (1829—1830 и 1839—1840). Эклектизм раичев­
ского направления дал ему возможность объединить в своем кружке таких
различных поэтов, как Д. П. Ознобишин, с его ориентацией на итальян­
скую поэзию, и Андрей Муравьев, выступавший в своей «Тавриде» в каче­
стве подражателя Пушкину. В раичевском кружке были, наконец, и такие
поэты-любомудры, как Тютчев и Шевырев.
Тютчев в 20-е годы еще мало выделялся из ряда второстепенных поэ­
тов. В ответе на пушкинскую оду «Вольность» Тютчев приветствовал Пуш­
кина как обличителя тиранов, но предлагал ему «смягчать, а не трево­
жить» сердца царей. Порицая «самовластье», Тютчев в то же время от­
несся с осуждением к декабрьскому восстанию (стихотворение «14 декабря
1825 года»). Расцвет поэтического таланта Тютчева относится к более
позднему времени, когда он создал собственный оригинальный язык фило­
софской лирики. В начале 20-х годов поэтические опыты Тютчева в общем
были еще мало самостоятельны, но к концу 20-х годов относятся уже такие
его замечательные вещи, как «Снежные горы», «Сон на море» и др.,
а к 1830 году — «Цицерон», «Есть в светлости осенних вечеров» и знаме­
нитое «Silentium».
Под воздействием раичевского кружка и Общества любомудрия скла­
дывался как поэт и Шевырев. Через раичевский кружок Шевырев вос­
принял мистико-романтическую поэзию Жуковского. Наконец, Шевырев
испытал сильное влияние идеалистической философии, в плену которой он
в конце концов полностью оказался.
Оппозиционные настроения, вызванные общественным подъемом преддекабрьской поры, коснулись и Шевырева, но они не были устойчивыми.
После разгрома декабристского движения он довольно быстро пришел
к оправданию российской социально-политической действительности, эво­
люционировав от любомудрия в лагерь реакционной «официальной народ­
ности».

В стихах Шевырева, воскрешавших одические принципы, ярко отра­
зились идеи и эмоции натурфилософской эстетики Шеллинга; по-шеллин­
гиански Шевырев пытался философски раскрывать явления природы как
символы духа. Образы и идеи таких стихотворений Шевырева, как
«Стансы», «Ночь», «Сон» и др., в своей философской основе во многом


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ

453

сходны с соответствующими образцами лирики Тютчева. Вот пример одного
из характернейших стихотворений Шевырева:
Два солнца всходят лучезарных
В порфирах огненно-янтарных —
И над воскреснувшей землей
Чета светил по небокругу
Течет во сретенье друг другу.
Все дышит жизнию двойной:
Два солнца отражают воды.
Два сердца бьют в груди природы —
И кровь ключом двойным течет
По жилам божия творенья,
И мир удвоенный живет —
В едином миге два мгновенья.
И с сердцем грудь полуразбитым
Дышала вдвое у меня, —
И двум очам полузакрытым
Тяжел был свет двойного дня.
(«Сон», 1827).

Торжественный одический пафос этого стихотворения в поэтических
символах выражает натурфилософские идеи двойственности, будто бы за­
ложенной в природе и человеке.
Белинский говорил о Шевыреве, что стих его обнаружил «более уси­
лия ума, чем излияние горячего вдохновения» (I, 369).
Ко всему этому следует добавить, что по ходу своего поэтического раз­
вития, связанного с обострением идеологической борьбы в русском обще­
стве в последекабрьские годы, Шевырев закономерно пришел к борьбе
с принципами пушкинского реализма. В связи с дальнейшей эволюцией
Шевырева и усвоением шеллингианской реакционной философии открове­
ния, в его поэзии усиливались мистико-романтические и натуралистические
тенденции. В противовес прозрачности и ясности пушкинского реалистиче­
ского стиха, Шевырев пытался создать новый поэтический стиль введением
прозаизмов и «антиэстетических» образов. Он полемизировал с Пушкиным
в своем стихотворном «Послании к Пушкину» (1830); в борьбе со стихом
пушкинской школы была задумана им также реформа русской просодии
(«О возможности ввести октаву в русское стихосложение», 1831). Но, про­
тивопоставив себя Пушкину, Шевырев окончательно отошел от передовых
литературных позиций и обрек себя на творческое бесплодие. Созданный
им поэтический стиль, с принципиальным «антиэстетическим» устремлением
и насыщенный прозаизмами, стал достоянием эпигонского романтизма,
в частности Бенедиктова, которого Шевырев восторженно приветствовал
как «поэта мысли».
Из других поэтов-любомудров следует упомянуть еще Хомякова,
эволюция которого была в некоторых чертах сходна с эволюцией Ше­
вырева.
Хомяков сначала поддерживал связи с деятелями декабризма, напри­
мер, с Рылеевым, который печатал его стихи в «Полярной звезде»; затем
Хомяков испытал большое влияние Общества любомудрия и, наконец, при­
шел к славянофильству, главным идеологом и теоретиком которого он стал.
В 20—30-е годы Хомяков написал две исторические трагедии — «Ермак» и
«Дмитрий Самозванец», а также ряд стихотворений, проникнутых оратор­
ским декламационным пафосом и связанных с идеями и образами идеали­
стической философии. В 1834 году Белинский еще причислял Хомякова
«к числу замечательных талантов Пушкинского периода» (I, 393). С воз­
никновением славянофильства Хомяков свою поэтическую деятельность


454

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

целиком и полностью посвятил защите славянофильских доктрин, с кото­
рыми настойчиво боролся Белинский.
Раич, Тютчев, Шевырев, Хомяков — таковы главнейшие имена, с ко­
торыми связано направление, поставившее задачу объединения поэтического
творчества с философским идеализмом. Если исключить Раича, творчество
которого не было оригинальным (он остался только перевюдчиком); если
исключить и Тютчева, поэзия которого, в силу особенного характера его
огромного дарования, не укладывалась в рамки идеалистических построе­
ний, — наиболее видными представителями лирики любомудров в 20—
30-х годах были Шевырев и Хомяков. В их поэзии отразились самые
реакционные стороны шеллингианской идеалистической философии. Крити­
ческие элементы, в какой-то мере имевшиеся у Шеллинга, в поэзии Шевы­
рева и Хомякова были полностью заслонены шеллингианским иррациона­
лизмом.
Напротив, в плену шеллингианства не остался Веневитинов, поэзия
которого резко отличается от поэзии Шевырева и Хомякова своими реали­
стическими тенденциями. «Веневитинов сам собою составил бы школу, —
писал Белинский, — если б судьба не пресекла безвременно его прекрасной
жизни, обещавшей такое богатое развитие. В его стихах просвечивается дей­
ствительно-идеальное, а не мечтательно-идеальное направление; в них видно
содержание, которое заключало в себе самодеятельную силу развития. . .»
(VII, 38—39).
В этой характеристике Белинского определено основное направление
исканий Веневитинова. Говоря о «действительно-идеальном», а не «мечта­
тельно-идеальном» направлении его стихов, подчеркивая «содержание»
поэзии Веневитинова, Белинский имеет в виду ее реалистические тен­
денции. Герцен отмечал, что Веневитинов был полон «фантазий и идей
1825 года» (VI, 372). Действительно, политические мотивы, близкие дека­
бризму, нашли отражение в его стихах. Так, отрывки из неоконченной исто­
рической поэмы Веневитинова (о гибели рязанских князей в пору татар­
ского нашествия) характерны для той же линии воскрешения исторических
образов, которая была представлена в «Думах» Рылеева. Боевую героиче­
скую тему разрабатывает Веневитинов и в своей скандинавской повести
«Освобождение скальда». В этой повести дан выразительный образ «поэта»,
который владеет тяжелым «мечом» не хуже, чем арфой. Как и декабристы,
Веневитинов откликнулся на события греческого восстания, воспев «меч
мщения» в своей «Песне грека»:
Под небом Аттики богатой
Цвела счастливая семья.
Как мой отец, простой оратай,
За плугом пел свободу я.
Но турок злые ополченья
На наши хлынули владенья...
Погибла мать, отец убит,
Со мной спаслась сестра младая,
Я с нею скрылся, повторяя:
За все мой меч вам отомстит.

Показательно, что и оценка Веневитиновым Байрона близка декабрист­
ской. Он пишет вдохновенный пролог «Смерть Байрона», а в послании
к Пушкину говорит о Байроне, как о «пророке свободы»:
Когда пророк свободы смелый,
Тоской измученный поэт,
Покинул мир осиротелый,
Оставя славы жаркий свет


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ

455

И тень всемерныя печали,
Хвалебным громом прозвучали
Твои стихи ему вослед.

Как и декабристам, Веневитинову был дорог вольнолюбивый пафос
великого английского поэта, героически погибшего в борьбе за независи­
мость Греции и ненавидевшего поработителей. Политические ноты зву­
чат и в прозаическом отрывке «Европа», переведенном Веневитиновым
из Герена, и особенно ярко в его позднейшем стихотворении «Новгород».
Тема древнего Новгорода, как очага свободы, была одной из основных тем
политической лирики декабризма. В свободолюбивом духе трактует эту
тему и Веневитинов. Его стихотворение овеяно глубокой грустью о невоз­
вратных «вольных» временах древнего города.
Веневитинову остались чуждыми одические принципы, которые воскре­
шал Кюхельбекер и которые вслед за ним, но в другом направлении исполь­
зовал Шевырев. На стихах Веневитинова вовсе не отразилась эксперимен­
тальная поэтическая работа, шедшая в кружке Раича. Если Тютчев и
Шевырев под влиянием Раича обращались к традициям Жуковского, то
Веневитинов стремился быть продолжателем Пушкина, ориентируясь на
пушкинскую поэтическую культуру.
Творчество Веневитинова следует рассматривать в свете тех требований,
какие он предъявлял поэту, указывая его назначение и место в обществен­
ной жизни. Такие философские отрывки Веневитинова, как «Анаксагор
(Беседа Платона)» или «Несколько мыслей в план журнала», замечательны
ярко выраженными в них реалистическими тенденциями.
В статье «Несколько мыслей в план журнала» Веневитинов развивал
взгляд на искусство и на литературу как на орудие самопознания. «Само­
познание— вот идея, одна только могущая одушевить вселенную; вот цель
и венец человека», — утверждал Веневитинов. «Художник одушевляет
холст и мрамор для того только, — писал он дальше в той же статье, —
чтоб осуществить свое чувство, чтоб убедиться в его силе; поэт искусствен­
ным образом переносит себя в борьбу с природою, с судьбою, чтоб в сем
противуречии испытать дух свой и гордо провозгласить торжество ума».
По мысли Веневитинова, искусство — это своеобразная борьба с природой,
закаляющая человеческий дух.
Процесс художественного творчества Веневитинов рассматривал как
противоречивый процесс, в котором главную роль играет мысль. «Первое
чувство никогда не творит, и не может творить, потому что оно всегда
представляет согласие. Чувство только порождает мысль, которая раз­
вивается в борьбе, и тогда, уже снова обратившись в чувство, является
в произведении». Из этого положения Веневитинов делал замечатель­
ный вывод, что «истинные поэты всех народов, всех веков, были глу­
бокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просве­
щения».1
Анализ противоречий Веневитинов из области абстрактно-умозритель­
ной переносил на почву реальной действительности. В связи с этим у него
на первый план выступали общественные задачи искусства. Характерно
поэтому, что о конкретных делах для пользы России говорил он в статье
«Несколько мыслей в план журнала».
Особое внимание Веневитинов обращал на область поэзии. «У нас
язык поэзии, — писал он, — превращается в механизм; он делается ору­
дием бессилия, которое не может себе дать отчета в своих чувствах и
1 Д. В. Веневитинов, Сочинения, ч. II, М., 1831, стр. 24, 28—29.


456

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

потому чуждается определительного языка рассудка. Скажу более: у нас
чувство некоторым образом освобождает от обязанности мыслить и,
прельщая легкостию безотчетного наслаждения, отвлекает от высокой цели
усовершенствования. При сем нравственном положении России одно
только средство представляется тому, кто пользу ее изберет целию своих
действий». Этим средством, по мысли Веневитинова, является борьба за
большую идейную насыщенность литературы. Задача самопознания России,
как он считает, неразрывна с народным просвещением. Веневитинов ука­
зывал, что «цель просвещения или самопознания народа есть та степень,
на которой он отдает себе отчет в своих делах и определяет сферу своего
действия...»? Истинная поэзия, с точки зрения Веневитинова, должна
быть естественным результатом народного самопознания.
Впоследствии Чернышевский, восхищавшийся статьей Веневитинова,
писал по поводу этой статьи: «Проживи Веневитинов хотя десятью годами
более — он на целые десятки лет двинул бы вперед нашу литературу...»
(II, 1949, 926).
Веневитиновское понимание народности искусства преемственно свя­
зано с пушкинским пониманием народности. В определении народности
Веневитинов был близок к той формулировке, которая была дана как
обобщение пушкинского творчества в статье Гоголя «Несколько слов
о Пушкине». Полемизируя с редактором «Московского телеграфа» Н. По­
левым, в связи с его оценкой первой главы «Евгения Онегина», Веневи­
тинов писал: «Я полагаю народность не в черевиках, не в бородах и проч,
(как остроумно думает г. Полевой), но и не в том, где ее ищет издатель
„Телеграфа“». Веневитинов указывал, что народность следует искать не
в отдельных образах и картинах, «но в самих чувствах поэта, напитанного
духом одного народа и живущего, так сказать, в развитии, успехах и
отдельности его характера. Не должно смешивать понятия народности
с выражением народных обычаев: подобные картины тогда только истинно
нам нравятся, когда они оправданы гордым участием поэта»/
Первым выступлением Веневитинова в печати была его полемическая
статья, направленная против рецензии Н. Полевого на первую главу
«Евгения Онегина». Вслед за этой его статьей последовала и другая, только
что цитированная нами, в которой Веневитинов отвечал на возражения
Полевого. В связи с дискуссией вокруг первой главы «Евгения Онегина»
Веневитинову и пришлось формулировать для печати свои мысли, имев­
шие большое значение как для понимания творчества Пушкина, так и для
истории русской критики вообще. Две статьи Веневитинова в связи
с первой главой «Евгения Онегина» замечательны не столько конкрет­
ными суждениями о самом произведении, сколько теми общими требова»ниями, которые Веневитинов предъявлял критикам Пушкина. Он доказы­
вал, что поэзия вовсе «не есть неопределенная горячка ума», как думал
Н. Полевой, а что она «имеет в себе самой постоянные свои правила» и
что «в пиитике должно быть основание положительное, что всякая наука

1 Д. В. Веневитинов, Сочинения, ч. II, 1831, стр. 29, 25.
2 Ответ г. Полевому. Сын отечества, 1825, ч. 104, № 24 (Прибавление). Ср. гого­
левское понимание народности, впоследствии целиком принятое Белинским: «. . . истинная
национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже
может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но гля­
дит на него глазами своей национальной стихии, глазами своего народа, когда чув­
ствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и гово­
рят они сами» («Несколько слов о Пушкине»).


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ-ЛЮБОМУДРЫ

457

положительная заимствует свою силу из философии, что и поэзия нераз­
лучна с философией».1
Сохранилось известие, идущее от брата Веневитинова, будто о статье
Веневитинова Пушкин отозвался так: «Это единственная статья, которую
я прочел с любовью и вниманием. Все остальное — или брань, или
переслащенная дичь».2 Возможно, что именно статьи Веневитинова в связи
с первой главой «Евгения Онегина» и послужили поводом для его зна­
комства с Пушкиным. Во всяком случае, Пушкин, по приезде своем
в Москву в сентябре 1826 года, неоднократно встречался с Веневитиновым
и читал в квартире Веневитинова «Бориса Годунова». Гениальную
пушкинскую драму Веневитинов оценил одним из первых. Одним из пер­
вых он понял также существо характера Евгения Онегина. В заметке
о второй главе пушкинского романа Веневитинов отверг сравнение Оне­
гина с Чайльд-Гарольдом, подчеркнув, что «характер Онегина принадле­
жит нашему поэту и развит оригинально». Веневитинов добавлял при
этом, что «для такого характера все решают обстоятельства».3
Время знакомства и личных встреч Пушкина с Веневитиновым и дру­
гими любомудрами было временем подготовки к организации «Москов­
ского вестника», который должен был стать органом любомудров.
В создании журнала Веневитинов принял деятельнейшее участие. Есть
предположение, что статья его «Несколько мыслей в план журнала» была
написана в связи с проектом «Московского вестника», хотя в процессе
издания журнала этот проект реализован не был. Вероятно, к тому же
времени, к сентябрю—октябрю 1826 года, следует отнести и стихотвор­
ное послание Веневитинова «К Пушкину».
Осенью 1826 года Веневитинов выехал в Петербург, где он собирался
служить. При въезде в город Веневитинов был арестован, так как вместе
с ним ехал француз Воше. только что возвратившийся из Сибири после
проводов кн. Е. И. Трубецкой, последовавшей за своим мужем-декабри­
стом. Просидев под арестом два или три дня, Веневитинов подвергся
допросу, причем отвечал он решительно и резко, а на вопрос об отноше­
нии к декабристам заявил, что если он и не принадлежал к обществу дека­
бристов, то «мог бы легко принадлежать к нему».4
Несколько месяцев, проведенных Веневитиновым перед своей смертью
в Петербурге, были заполнены напряженной поэтической деятельностью.
Его угнетало светское общество, в котором приходилось ему часто бывать.
Веневитинову была глубоко чужда вся атмосфера Петербурга после казни
декабристов. О Веневитинове этой поры так вспоминает его современница:
«Помню его грустные глаза, его ресницы, какие едва нашлись бы еще
в мире, и помню слезы, когда вспоминали о Рылееве».5
К петербургскому периоду, к последним месяцам жизни Веневитинова
относятся лучшие его достижения в области лирики. В это время им были
написаны второе «Послание к Рожалину» («Оставь, о друг мой, ропот
твой»), «Жертвоприношение», «К моему перстню», «Завещание» и др. За
неделю до смерти Веневитинов писал Погодину: «Последнее врггля меня
1 Разбор статьи о «Евгении Онегине». Сын отечества, 1825, ч. 100, № 8.
2Д. В. Веневитинов, Полное собрание сочинений, СПб., 1862, стр. 21.
3 Московский вестник, 1828, ч. VH, № 4, стр. 468—469.
4 А. П Пятковский. Князь В. Ф. Одоевский и Д. В. Веневитинов. СПб.,
1901, стр. 127.
5 Д. В. Веневитинов, Полное собрание сочинений, изд. «Academia», 1934,
стр. 406.


458

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

тяготит сомнение в себе... Надо что-то сделать хорошее, высокое, а жить
и не делать ничего — нельзя».1
Веневитинов задумал большой роман, он мечтал о поездке в Персию
на дипломатическую службу, но все замыслы были оборваны смертью.
«Милый друг, бедного Веневитинова ты уже вероятно оплакал, — писал
Дельвиг Пушкину 21 марта 1827 года. — Знаю, смерть его должна была
поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасною
молодостью» (Пушкин, XIII, 325).
Судьба поэта, исполненного возвышенных страстей и гибнущего
в трагическом столкновении с чуждым ему обществом, — такова стержне­
вая тема лирики Веневитинова петербургского периода.
Поэтический диапазон Веневитинова не был широк, вернее, он понастоящему еще не раскрылся, в силу чего не следует преувеличивать зна­
чения поэзии Веневитинова. Но прогрессивные ее начала несомненны.
Большинство стихотворений Веневитинова выдержано в трагических
тонах, однако у Веневитинова нет пассивного примирения с судьбой и
роком. Поэт негодует и грустит, но даже полная безысходность, которую
он видит для себя, не приводит его к капитуляции перед внешними
силами. Поэт горд своим одиночеством и не ищет утешений, зная, что
примириться с чуждым ему обществом он не сможет:
Не верь, чтоб люди разгоняли
Сердец возвышенных печали.
Скупая дружба их дарит
Пустые ласки, а не счастье;
Гордись, что ими ты забыт,—
Их равнодушное бесстрастье
Тебе да будет похвалой.
Заре не улыбался камень;
Так и сердец небесный пламень
Толпе бездушной и пустой
Всегда был тайной непонятной!
Встречай ее с душой булатной
И не страшись от слабых рук
Ни сильных ран, ни тяжких мук.
(’Послание к Рожалинуи).

В ряде стихотворений Веневитинова раскрывается тема непримири­
мого конфликта поэта со светским обществом. В том же «Послании к Рожалину» поэт говорит:
Когда б ты видел этот мир,
Где взор и вкус разочарован,
Где чувство стынет, ум окован,
И где тщеславие — кумир,
Когда б в пустыне многолюдной
Ты не нашел души одной,—
Поверь, ты б навсегда, друг мой,
Забыл свой ропот безрассудной...

В таких стихотворениях Веневитинова, как «Завещание», «Утешение»
и др., наряду с темой любви, настойчиво звучат мотивы гибели, которую
поэт предрекает себе. К мысли о гибели его приводит, однако, не любовь,
а невозможность найти в современном обществе счастье и радость.
В этом смысле особое значение получает и тема бессмертия;
Мне тайный голос обещал,
Что не напрасное мученье

1 Д. В. Веневитинов, Полное собрание сочинений, Изд. «Academia», 1934,
стр. 343.


ВЕНЕВИТИНОВ И ПОЭТЫ ЛЮБОМУДРЫ

459

До срока растерзало грудь.
Он говорил: «когда-нибудь
Созреет плод сей муки тайной,
И слово сильное случайно
Из груди вырвется твоей:
Уронишь ты его не даром;
Оно чужую грудь зажжет,
В нее как искра упадет,
А в ней пробудится пожаром».
(«Утешение»),

Замечательно, что последние строки находят себе соответствие в сло­
вах декабриста А. И. Одоевского из его ответа Пушкину — «из искры
возгорится пламя».
Весть о смерти Веневитинова дошла до ссыльного Одоевского, и он
откликнулся на нее стихотворением «Умирающий художник». Через три
года трогательное восьмистишие посвятил Веневитинову Кольцов («Вздох
на могиле Веневитинова», 1830), эпитафию безвременно погибшему поэту
написал юный Лермонтов («Простосердечный сын свободы», 1830),
а еще через несколько лет (в 1840 году) вспомнил о Веневитинове поэтпетрашевец А. П. Баласогло, прямо назвавший Веневитинова «вольно­
думцем»:
Г де Веневитинов — угрюмец?
Философ жизни в двадцать лет.
Он, сирый в мире вольнодумец,
Осиротивший мир и свет.

«14 декабря слишком глубоко отделило прошедшее, чтобы можно было
продолжать предшествовавшую ему литературу, — писал Герцен. — Уже
на другой день этого великого дня мог прийти молодой человек, полный
фантазий и идей 1825 года, Веневитинов. Отчаяние, как и боль от раны,
наступает не тотчас. Но едва только он произнес несколько благородных
слов, как исчез, подобно цветам, под более теплым небом, умирающим от
мерзлого дуновения Балтийского моря.
«Веневитинов не родился способным к жизни в новой русской
атмосфере. Нужен был другой закал, чтобы вынести воздух этой мрачной
эпохи; нужно было с детства привыкнуть к этому резкому и непрерывному
холодному ветру; надо было приспособиться к неразрешимым сомнениям,
к горьчайшим истинам, к собственной немощности, к постоянным
оскорблениям каждого дня; надо было с самого нежного детства при­
обрести навык скрывать все, что волнует душу, и не растерять того, что
хоронилось в ее недрах, — наоборот, надо было дать вызреть в немом
гневе всему, что ложилось на сердце» (VI, 372—373).
Биографы обычно связывали смерть Веневитинова с его личной дра­
мой (неразделенная любовь к кн. 3. Волконской); один Герцен указал на
общественные условия последекабрьской России, определившие и на­
правление творчества Веневитинова и преждевременную гибель юного
поэта.


ГЛАВА VIII

Полежаев
лександр Иванович Полежаев родился 30 августа 1804 года в селе
Рузаевке Инсарского уезда Пензенской губернии (ныне Рузаев­
ского района Мордовской АССР). Он был побочным сыном поме­
щика Л. Н. Струйского и крепостной Аграфены Ивановны Федо­
ровой, вскоре после рождения поэта получившей «вольную» и выданной
замуж за саранского мещанина Ивана Ивановича Полежаева. Она умерла,
когда мальчику было пять лет.
Полежаев рос в Саранске в семье Полежаева и в деревне Покрыш­
кине в усадьбе Струйского, в обстановке безудержного крепостнического
произвола (Струйский отличался исключительно жестоким обращением
с крепостными). В Покрышкине Полежаев жил в лакейской избе. Первым
учителем будущего поэта был самоучка,
лакей Струйского Яков
Андрианов.
Когда Полежаеву исполнилось десять лет, его отвезли в Москву
и поместили в пансион при Московской губернской гимназии.1 Вскоре
после этого Струйский был отдан под суд за то, что до смерти
запорол крепостного. Полежаев перешел на попечение своего дяди
А. Н. Струйского.
В 1820 году Полежаев поступил вольнослушателем в Московский
университет. Будучи студентом, Полежаев испытывал тяжелую материаль­
ную нужду.
По окончании курса он, повидимому, предполагал всецело посвятить
себя литературе. Но как раз в это время над ним разразилась катастрофа,
предопределившая всю его дальнейшую судьбу. Катастрофу вызвала резко
сатирическая поэма Полежаева «Сашка», получившая распространение
в рукописных копиях.
В 1826 году в III Отделение был подан донос, в котором Московский
университет изображался как рассадник политического вольномыслия, не
истребленного после расправы над декабристами. В качестве примера
«самых пагубных для юношества мыслей» доносчик приводил отрывки
из «Сашки». По распоряжению начальства список поэмы был разыскан
и доставлен Николаю I, находившемуся в то время в Москве. Царь при­
казал привести к нему Полежаева и, заставив его прочесть поэму вслух,

А

1 До самого последнего времени не было никаких документальных данных о рожде­
нии, детстве и первоначальном обучении поэта. Эти данные опубликованы в книгах
И. Д. Воронина: Новые данные о Полежаеве. Саранск. 1940; А. И. Полежаев. Жизнь
и творчество. Саранск, 1941.


ПОЛЕЖАЕВ

461

А. И. Полежаев.
Гравюра по акварели Е. Бибиковой (1834 г.).

сказал: «Я положу предел этому разврату. Это все еще следы, последние
остатки; я их искореню!».1 Николай без труда обнаружил «следы» и
«остатки» декабризма в тех сатирических выпадах против полиции, церкви
и прочих устоев самодержавно-крепостнического режима, которыми в изо­
билии была насыщена поэма.
Осведомившись, каково было «поведение» Полежаева в университете»
и услыхав, что «превосходнейшее», царь сказал Полежаеву: «Этот отзыв
тебя спас», и приказал отдать студента в армию. Полежаев был зачислен
унтер-офицером в Бутырский пехотный полк и взят начальством под бди­
тельный надзор.
1 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XII, 1919, стр. 155.


462

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Так началась мучительная солдатчина Полежаева. Он не захотел
примириться со своей участью и, после безрезультатных попыток пись­
менного обращения к царю, в конце 1827 года бежал из полка в Петер­
бург — с тем, чтобы лично подать прошение царю. По дороге он понял
бессмысленность своего поступка и вернулся в полк. За побег его судили
и приговорили к разжалованию в рядовые, с лишением дворянского зва­
ния, которое он получил по окончании университета и которое избавляло
его от телесных наказаний.
Пункт приговора о разжаловании в рядовые Николай I дополнил
словами: «без выслуги».
Полежаев впал в отчаяние. Вскоре после этого за незначительный
проступок он снова был отдан под суд. Одновременно Полежаев был
обвинен в причастности к антиправительственному кружку братьев Крит­
ских и в распространении запрещенных стихов Рылеева. Около года он
провел в солдатской тюрьме, закованный в кандалы. Ко времени заклю­
чения в каземате относится несколько сильных стихотворений Полежаева,
в том числе «Песнь пленного ирокезца» и «Песнь погибающего пловца»,
в которых в иносказательной форме поэт говорил о себе и о своей тяжкой
участи. После тюрьмы Полежаева послали рядовым на Кавказ. Он был
зачислен в Московский полк, принимавший активное участие в восстании
14 декабря 1825 года.
На Кавказе Полежаев написал поэмы «Эрпели», «Чир-Юрт» и ряд
стихотворений. В своих кавказских поэмах он разоблачает английско-ту­
рецких ставленников Кази-муллу и Шамиля.
Во время службы на Кавказе Полежаева произвели в унтер-офицеры
и представили к чину прапорщика. Однако Николаем I это представление
не было утверждено.
В 1833 году Полежаев вместе с полком вернулся с Кавказа. Во время
недолгого пребывания в Москве он познакомился и сблизился с передовой
литературной молодежью — с А. И. Герценом и его друзьями Н. П. Ога­
ревым, H. М. Сатиным, В. И. Соколовским, которые отнеслись к нему
с большим сочувствием. К тому времени Полежаев уже пользовался из­
вестностью как даровитый поэт с необычайно драматической судьбой. Еще
в 1828 году он получил возможность печататься, однако не под полной
фамилией. В 1832 году вышли в свет сборник его стихов и обе кавказские
поэмы, в 1833 году — второй сборник стихов («Кальян»).
К 1834 году относится увлечение Полежаева Е. И. Бибиковой, отра­
зившееся в его лирике. Отец этой девушки, полковник Бибиков, был тем
самым лицом, по доносу которого Полежаев в свое время был сдан в сол­
даты. Теперь он счел нужным ходатайствовать за Полежаева перед шефом
жандармов Бенкендорфом.
Полежаева снова представили к офицерскому чину, и снова царь не
утвердил производства, так как стали известны новые «возмутительные»
стихи Полежаева, в которых говорилось, что «родная страна палачу от­
дана» и что «Русь, как кур, передушил ефрейтор-император». В 1837 году
Полежаева в третий раз представили к производству в прапорщики, но
именно в это время отчаявшийся поэт жестоко запил, самовольно отлу­
чился из полка. Его разыскали и приговорили к наказанию розгами. На­
казание ускорило гибель Полежаева, давно уже больного чахоткой, полу­
ченной в подземном каземате солдатской тюрьмы. 16 января 1838 года
он умер в солдатской больнице. За несколько дней до смерти он как бы
в насмешку был произведен в прапорщики. Его похоронили в офицерском
мундире, которого при жизни он никогда не носил.


ПОЛЕЖАЕВ

463

2
Трагическая судьба Полежаева — талантливого поэта, продолжателя
традиций революционной поэзии Пушкина и декабристов — один из
сильнейших обвинительных актов николаевскому режиму, обрекавшему на
гибель передовые творческие силы русской культуры.
Многие стихи Полежаева представляют собой поэтический дневник
этой страшной жизни, волнующую исповедь человека, уничтоженного
самодержавием. Сама личная судьба Полежаева, получившая широкий
общественный резонанс, заставляла современников по особому воспри­
нимать его творчество как полное драматической силы повествование
о страдальческой жизни загубленного самодержавием поэта, но не сдав­
шегося и до конца жизни боровшегося с царским произволом.
Творческий облик Полежаева, действительно, не отделим от его лич­
ной судьбы. Полежаев и как поэт, и как человек, замученный самодержа­
вием, нашел сочувственный отклик у революционных демократов.
Н. А. Добролюбов с полным основанием характеризовал жизненный путь
Полежаева одним из его наиболее выразительных поэтических признаний:
Но зачем же вы убиты,
Силы мощные души?
Или были вы сокрыты
Для бездействия в тиши?
Или не было вам воли
В этой пламенной груди,
Как в широком чистом поле
Пышным цветом расцвести?
("'Тоскам).

Раннее творчество Полежаева (до 1826 года) проникнуто, в основном, >
мотивами легкого, эпикурейски-жизнерадостного отношения к жизни. Но
вместе с тем уже тогда из-под его пера выходит ряд сатирических сти­
хотворений, направленных против церковников.
Духовенство не раз подвергалось со стороны молодого Полежаева
едким насмешкам. Достаточно назвать сатирическую поэму «Иман-козел»
(1825), где под жадным муллой нетрудно узнать православного попа, или
стихотворение «Новая беда», прямо направленное против русского духо­
венства^ в частности — против архимандрита Фотия.
Наиболее ярко настроения молодого Полежаева выразились в поэме
«Сашка» (1825), сыгравшей в судьбе автора столь печальную роль. Эта
поэма нередко рассматривалась только как непристойное произведение. Но
натуралистические описания разгульных похождений московских студен­
тов — отнюдь не самое существенное в юношеской поэме Полежаева.
Поэма была демонстративным вызовом традиционной морали, показ­
ному лицемерию дворянского общества. Нравы этого общества Полежаев
характеризовал в резко сатирических тонах. «Честь и чин», по утвержде­
нию Полежаева, получают в царской России лишь «дурак, алтынник,
скот». В поэме подчеркнуты и атеистические убеждения героя. После
«кощунственных» выпадов по адресу божественной «метафизики» Поле­
жаев замечает о своем вольнодумном герое:
Конечно, многим не по вкусу
Такой безбожный сорванец,
Хоть и не верит он Исусу,
Но право добрый молодец!


464

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

В поэме сказалось презрительное отношение Полежаева к чванному
барству, «большому свету», и сам герой поэмы открыто противопоставлен
герою салонной литературы, светскому франту. Отсюда нарочитая гру­
бость в описании «шалостей» Сашки, подчеркивание его несвегскости
(«Он не был отроду бонтон»).
Автобиографичность центрального образа поэмы, недвусмысленно
подчеркнутая самим поэтом («Его фамилья Полежаев»), способствовала
тому, что именно начиная с этого произведения Полежаев приобретает
в реакционных кругах репутацию «безнравственного» поэта. Прогрессивная
русская молодежь сумела, однако, сквозь натуралистические излишества,
тривиальность и напускной цинизм запрещенной поэмы разглядеть резкий
протест против ханжества и лицемерия дворянского общества, обличение
«презренных палачей», поработивших отчизну, и возвеличение «вольности
строптивой».
Трагический образ загубленного поэта и образ его героя — «безбож­
ного сорванца» — слились воедино в творческом восприятии Лермонтова,
углубившего черты полежаевского «Сашки» в поэме с одноименным на­
званием:
... «Сашка» старое названье!
Но «Сашка» тот печати не видал
И недозревший он угас в изгнанье.

В тяжелых условиях «изгнанья» развивается дальнейшее творчество
Полежаева.
Бунтарские настроения опального поэта сказались и в его обращении
к сюжетам из истории древнего Рима, которые под пером Полежаева при­
нимали антимонархическую окраску. Отголоски декабристской граждан­
ственности звучат в поэмах «Видение Брута» (1833) и «Кориолан»
(1834), как по содержанию, так и по стилю продолжающих традицию
свободолюбивой, гражданской поэзии первой четверти XIX века. Для
настроений Полежаева характерен мотив мужества героического республи­
канца, погибающего в борьбе с деспотизмом («Видение Брута»):
Шумят знамена бранной чести —
Триумвират непобедим,
И сын отваги, воин мести,
Свободный пал за падший Рим! ..

Как ни отчетливо сказалось в «Видении Брута» и в «Кориолане»
свободолюбие Полежаева, традиционная ораторская риторичность этих
поэм и условная трактовка образов как носителей злого и доброго начал
делали их в эпоху 30-х годов явлением уже в известной степени уста­
релым.
Полежаеву суждено было сказать свое, яркое самобытное поэтическое
слово в произведениях иного характера.
«Буйной и страдающей» назвал «музу» Полежаева Белинский. И дей­
ствительно, протест гордой личности, гибнущей, но не сдающейся под
ярмом тягостных условий, — отражение свойственной передовым людям
России несокрушимой воли к борьбе против тирании самодержавия. Мечта
о свободе — таков пафос лучших произведений Полежаева.
Мотивы разочарования, духовного одиночества были обычны в рус­
ской романтической поэзии 20-х годов, но Полежаев придал этим моти­
вам истинно драматическое и конкретно-социальное звучание. Герой его


ПОЛЕЖАЕВ

465

поэзии — это мрачный отверженец, «член ненужный бытия», которому
чуждо все, что могло бы сделать его удовлетворенным повседневной, обы­
денной жизнью:
Как минутный
Прах в эфире,
Бесприютный
Странник в мире,
Одинок,
Как челнок...
(«Песнь погибающего
пловцам, 1828).

Тема разлада непонятой личности с окружающей действительностью,
распространенная в романтической лирике пушкинской эпохи, в поэзии
Полежаева зазвучала уже не элегическим сетованием, а воплем отчаяния:
Не расцвел — и отцвел
В утре пасмурных дней;
Что любил, в том нашел
Гибель жизни моей.
(«Вечерняя заря», 1826)?

Не стремление к уходу от жизненной борьбы, а трагическое ощущение
того, что еще не настала пора «сладостного мщенья», — вот что опреде­
ляло содержание такого рода мотива. В том же 1826 году, в стихотворе­
нии «Цепи» Полежаев говорит о своей готовности восстать на царя:
Готов! .. Но цепь порабощенья
Гремит на скованных ногах,
И замирает сталь отмщенья
В холодных, трепетных руках.. .

Насколько лирика Полежаева была внутренне близкой передовым
русским людям эпохи николаевской реакции, видно хотя бы из того, что
Белинский в письме к В. П. Боткину от 9 февраля 1840 года, говоря
о своих душевных страданиях, приводит цитированные вьГтпе стихи из
стихотворения «Вечерняя заря» как поэтическую иллюстрацию собствен­
ных эмоций. Лаконичная, глубоко выразительная формула — «не рас­
цвел — и отцвел» — отчетливо выразила настроения
вольнолюбивой
русской молодежи, пережившей разгром 14 декабря и видевшей весь
смысл своего существования в борьбе за благо родины, за народное осво­
бождение.
Протест, характерный для лирики Полежаева, сказался и в его бого­
борчестве. От веселого вольнодумства «Сашки» он приходит к углублению
темы атеизма, развертывая душевную драму человека, отрекшегося от
религиозных иллюзий («Живой мертвец», «Ожесточенный»).
Пафос протеста даже в условиях жесточайшей реакции и утверждение
своего дерзающего, непокорного «я» окрашивают одно из наиболее совер­
шенных стихотворений Полежаева «Песнь погибающего пловца» (1828).
Хотя в стихотворении Полежаева пловец и гибнет (символический и
автобиографический смысл этого образа несомненен), но о его гибели
говорится отнюдь не в тоне элегического сожаления, — полежаевский
«пловец» не нуждается в жалости. Это — образ, воплощающий в глазах
поэта силу, прежде всего беспредельные дерзания одинокого, но могучего
духом героя:
На равнинах
Вод зеркальных,
30

Ист. русской лит., VI

/


466

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

На пучинах
Погребальных
Я скользил;
Я шутил
Грозной влагой —
Смертный вал
Я отвагой
Побеждал! ..
Парус белый
Перелетный,
Якорь смелый
Беззаботный,
Тусклый луч
Из-за туч.
Проблеск дали
В тьме ночей —
Заменяли
Мне друзей!

Так предугадана в стихах Полежаева та дружба, «меж бурным сердцем
и грозой», которая столь величаво запечатлена в лермонтовском
«Мцыри».1 «Пловец» — «сокровенный сын природы, неизменный друг
свободы» — не боится гибели, ибо, как ни ужасна пучина «с вечной
мглой», она все же лучше «мирного брега», который навсегда остался
позади. Это энергическое стихотворение Полежаева является одним из
лучших образцов его поэзии, в которой нашли выражение замечательные
черты русского национального характера — стойкость, мужество, предан­
ность родине и свободе.
Тема мужества, воплощенная в «Песни погибающего пловца», при­
обрела еще больший героический пафос в «Песни пленного ирокезца»
Здесь героем является мужественный боец, бесстрашно обрекающий себя
на гибель от руки «палачей». Стихотворение насыщено героическим духом
реальной борьбы с угнетателями:
Но стерплю! Не скажу ничего,
Не наморщу чела моего,
И, как дуб вековой,
Неподвижный от стрел.
Неподвижен и смел.
Встречу миг роковой...

Эти строки, написанные Полежаевым в 1828 году в связи с унизи­
тельным наказанием (которое он ожидал за один из своих служебных
проступков), воспринимались современниками как завуалированное обли­
чение николаевской военщины, и эти злободневные ассоциации, несо­
мненно, усиливали политическое звучание стихов Полежаева. Но и
независимо от этого, в «Песни пленного ирокезца» заключена революцион­
ная, в широком смысле слова, энергия. Тема мужества и стойкости непо­
бежденного борца раскрыта здесь с исключительной силой.
«Песнь пленного ирокезца» явилась одним из наивысших творческих
достижений Полежаева. Освобождаясь от риторичности и цветистости,
Полежаев поднялся в этом стихотворении до строгой простоты языка.
О предстоящем неравном состязании с врагом он говорит, действительно,
«как воин и муж». Просто и величаво сравнение отважного воина с веко­
вым дубом, «неподвижным от стрел». Высокий гражданский пафос соче1 Вообще «буйная и страдающая» поэзия Полежаева во многом явилась близкой
предшественницей творчества Лермонтова.


ПОЛЕЖАЕВ

467

тается в «Песни пленного ирокезца» со специфически Полежаевской энер­
гией стиха.
Народно-песенные мотивы играют в творчестве Полежаева большуюроль, а некоторые его песни («Ахалук», «Сарафанчик») приобрели широ­
кую известность. В ряде стихотворений Полежаев обращался к фольклор­
ной трактовке героической темы. Так, например, в стихотворении «Узника
(1836), несмотря на некоторую его декоративность, стилизованную «на­
родность», Полежаев сумел передать ту пламенную тоску по свободе,
которая характеризует все лучшие его произведения:
Воля-волюшка драгоценная!
Появись ты мне, несчастливому...

Типичен для Полежаева трагический финал, подчеркивающий безыс­
ходное одиночество удалого «молодца»:
Так, он, молодец, в четырех стенах,
Страже передал мысль любимую;
Излилась она, замерла в устах —
И кто понял грусть нестерпимую?..

Гибель уже не от руки «палачей» или тюремщиков, а в результате*
мучительного недуга является темой одного из предсмертных стихотворе­
ний Полежаева «Чахотка». По силе реалистической обрисовки физических
мучений безнадежно больного человека это стихотворение занимает совер­
шенно особое место в русской поэзии.

3
Романтическое противопоставление гордой, страдающей личности
«жалкому миру» часто переходит у Полежаева в обличительный граждан­
ский пафос по отношению к тем современникам, которые не восставали
против тирании. Так, в стихотворении «Негодование», наряду с обличе­
нием коварства любви и дружбы, звучит сетование о печальной необходи­
мости «жизнь позорную убивать среди рабов», имеются следующие строки:
Где ж вы, громы-истребители,
Что ж вы кроетесь во мгле?
Между тем как притеснители —
Властелины на земле F

Переключение из лирического в социально-политический план показательно1
и для стихотворения «Вечерняя заря», где личная трагедия разбитого
жизнью человека сочетается с раздумьями о судьбах родной страны,
которая «палачу отдана».
Также в поэме «Арестант» (1828) от размышлений о горестной
судьбе и «погибшей вольности» Полежаев непосредственно переходит
к страстному обличению русского самодержавия. Так в своих политических
стихотворениях, направленных против «самовластья», Полежаев, выступая,
как «неизменный друг свободы», подчеркивает свою связь с де­
кабристскими идеалами. Уже в поэме «Арестант» Полежаевым дана яркая
реалистическая картина военной тюрьмы, с ее грязью, смрадом, сырыми
нарами, с ее буйным населением. Это уже не романтическая «темница»,
а подлинная николаевская «часть». Недаром о своей будущей могиле
Полежаев говорит здесь в подчеркнуто сниженном тоне:
30*


468

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

И нет ни камня, ни креста,
Ни огородного шеста
Над гробом узника тюрьмы...

Сопоставление высокого и будничного было одной из основных осо­
бенностей поэзии Полежаева. Он настойчиво стремился противопоставить
традиционным романтическим эффектам трезвую и даже нарочито грубую
правду об уродливой самодержавно-крепостнической действительности.
Особенно ярко эта тенденция сказалась в обращении Полежаева
к темам из кавказской жизни. Показательно в этом смысле шуточное
стихотворение «Тарки» (1828). Романтический колорит в описаниях гор­
ного аула, характерный для эпигонской поэзии, в стихотворении Поле­
жаева подчеркнуто заменен показом самых прозаических сторон жизни
кавказских горцев:
Скажу не в смех;
Аул Шамхала
Похож не мало
На русский хлев.
Большой и длинной,
Обмазан глиной,
Нечист внутри,
Нечист снаружи;
Мечети с три.
Ручьи да лужи...

Сам «повелитель» аула, «в большой папахе, в цветной рубахе, румян
и дюж», также нимало не напоминает романтического горца.
Нарочитую насмешку над традиционной эстетизацией кавказского
пейзажа и разоблачение излюбленной эпигонами романтической «экзотики»
встречаем и в поэме Полежаева «Эрпели» (1830). Полемизируя со «сто­
личным петушком», склонным к романтическим восторгам, Полежаев
писал:
Не восхищался ли, как прежде,
Одним названием Кавказ?
Не дал ли крылышек надежде
За чертовщиною лететь,
Как то: черкешенок смотреть,
Пленяться день и ночь горами,
О коих с многими глупцами
По географии я знал,
Эльбрусом, борзыми конями...
... Ах, нет, мой милый!

Вот эти дивные картины —
Каскады, горы и стремнины...
С окаменелою душой,
Убитый горестною долей,
На них смотрю я поневоле,
И верь мне! вижу из всего
Уродство — больше ничего!

Поэмы Полежаева «Эрпели» и «Чир-Юрт» (1832) содержат реалисти­
ческие картины Кавказа того времени. В этих поэмах отразилось свой­
ственное передовым людям России благожелательное отношение к кавказ­
ским народам, которым грозила участь колониального порабощения
турецко-английскими захватчиками. Полежаеву совершенно чужды, конечно,
те цели, которыми руководствовалось русское самодержавие по отно­
шению к кавказским народам. В поэмах сквозит понимание того, что
присоединение Кавказа к России означало для народов Кавказа возмож-


ПОЛЕЖАЕВ

469

ность приблизиться к высокой культуре русского народа, войти с ним
в непосредственное общение. Поэт с большим сочувствием рисует мирные
отношения народов:
В то время русские охотно
Желали видеть их базар.
Мирной чеченец, кабардинец,
Кумык, лезгин, койсубулинец,
И персиянин, и еврей,
Забыв вражду своих обрядов,
Пестрели здесь, как у друзей,
Красою праздничных нарядов.

Полежаев мечтал о времени,
Когда воинственная лира,
Громовый звук печальных струн,
Забудет битвы и перун
И воспоет отраду мира,

мечтал о счастливой стране,
Где б люди жили не врагами,
Без права силы и войны!

В поэме «Эрпели» Полежаев рисует картины мирной жизни кавказ­
ских народов после присоединения Кавказа к России:
Итак, кавказские герои
В косматых шапках и плащах,
Оставя нехотя в горах
Набеги, кражи и разбои,
Свою насильственную лень
Трудом домашним заменили,
И кукурузу и ячмень
С успехом чудным разводили.

Из всего этого понятно, почему в своих кавказских поэмах Полежаев
с такой страстностью негодования обличает ставленника турецко-англий­
ских захватчиков Кази-муллу, который так же, как и Шамиль, натравли­
вал кавказские народы на Россию с целью отторжения Кавказа от Рос­
сии. О Кази-мулле Полежаев говорит:
. . . сей сын обмана,
Сей гений гибели и зла,
Глава разбоя и корана,
Бич христиан — Кази-Мулла!
(•«Чир-Юрт»).

Кази-мулла принес кавказским народам «зло внезапное и горе», натравли­
вая горцев на русских; он явился виновником бессмысленной гибели мно­
жества людей.
В кавказских поэмах Полежаева поэтическое повествование ведется от
лица солдата, хорошо знакомого с серыми буднями николаевской России,
поэтому в поле зрения поэта попал большой бытовой материал. Так, его
наблюдательность и внимание к обыденной, непарадной стороне жизни
сказались в том, что в «Эрпели» он дал одну из первых индустриальных
картин в русской поэзии — описание завода «Брянска или Тулы»:
Где гвозди, молоты, машины
И рук искусственных пружины
В насильном действии звучат. ..


470

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Полежаевым был введен в поэтический обиход живой образ русского
солдата. Правда, тема солдатского быта не была раскрыта Полежаевым
со всей широтой, но тем не менее в его поэмах звучит простой и добро­
душный солдатский юмор, передается живая и красочная солдатская речь.
Все эти солдатские персонажи полежаевских поэм — «мушкатер», «каше­
вар 1-й», «кашевар 2-й»—обрисованы с большой теплотой и сочувствен­
ным интересом. Скептицизм Полежаева покидает его, когда он обращается
к сборищам и беседам у котлов «завсегда словоохотных» рядовых пред­
ставителей «русской рати».
Поэмы Полежаева явились заметным вкладом в развитие этого жанра
русской реалистической поэзии. Жизненность, правдивость, демократиче­
ская народность, любовное изображение быта и особенностей характера
простых русских людей, разговорная речь, органически включенная в по­
вествование, простота и задушевная лиричность описания повседневной,
будничной жизни, — все эти черты поэм Полежаева, несмотря на их не­
достатки (в частности, на свойственные им элементы натурализма), пред­
восхищают те особенности русской демократической поэзии, которые впо­
следствии нашли свое несравненно более полное выражение в творчестве
революционно-демократических поэтов.
В произведениях Полежаева не только изображается солдатский быт.
Его творчество впитывает в себя солдатский фольклор, и притом весьма
специфический. Ведь солдаты, с которыми общался разжалованный Поле­
жаев, это были те самые «московцы», которые были переведены на Кав­
каз за участие в декабрьском восстании. Если мировоззрение Герцена и
Огарева формировалось под непосредственным воздействием декабристской
идеологии, то рядового Московского полка Александра Полежаева не могли
не затронуть те воспоминания о декабризме, которые безусловно жили
в устных рассказах и песнях. Отголоском солдатского отношения к собы­
тиям 14 декабря явилась замечательная песня Полежаева «Опять нечто»,
напоминавшая Николаю I о 14 декабря и представляющая собой продол­
жение традиций агитационных песен Рылеева и А. Бестужева. Полежаев
вспоминает об обмане царем тех солдат, которые поверили его обещаниям:
Много, много сулил
Ты солдатам тогда —
Миновала беда,
И ты все позабыл!

Обличение николаевского режима дается здесь с точки зрения рус­
ского солдата, в лаконичных и в то же время песенно-звучных строчках:
От стальных тесаков
У нас спины трещат.
От учебных шагов
У нас ноги болят.
День и ночь наподряд,
Как волов, наповал
Бьют и мучат солдат
Офицер и капрал.

Горьким упреком звучит вопрос, адресованный Полежаевым царю от
имени солдатской массы:
Что же, белый отец,
Своих черных овец
Ты стираешь с земли?
Иль мы, кроме побой,
Ничего пред тобой
Заслужить не могли?


ПОЛЕЖАЕВ

471

Песня заканчивается прямой угрозой царю — «белому отцу»:
Так умри же теперь
Православный наш царь,
Николай государь.. .

Солдатская среда последекабрьской эпохи представляла собой звено,
до известной степени связывавшее героические революционные традиции
декабристского движения с народной массой. Полежаев почувствовал эту
связь. В годы, когда русского солдата, овеянного героической славой
1812 года, в официозном лагере пытались представить несокрушимым
оплотом самодержавной царской власти (именно здесь истоки вернопод­
даннических «солдатских» рассказов И. Н. Скобелева и других ревнителей
«официальной народности»), — Полежаев выступил выразителем того бун­
тарского духа, который накапливался в солдатской массе, продолжая и
развивая тенденции «простонародных» «крамольных» песен Рылеева и
А. Бестужева.
Полежаев с большой силой выразил в своих стихах ненависть русского
солдата к николаевскому режиму. Еще в поэме «Арестант» Полежаев,
рисуя солдат, арестантов Московской военной тюрьмы, показал среди них
«царя решительных врагов», ругающих «царя российского». Стихия сол­
датского недовольства воздействовала на Полежаева и позже. И благодаря
воздействию этой стихии Полежаев сумел подняться до отражения в своем
творчестве недовольства народной массы. Недаром солдатская песня
«Опять нечто» заключает надежду на будущее свержение «православного
царя» руками солдат, руками «простого» народа.
★

В центре поэзии Полежаева стоял трагический и революционный по
своему идейному содержанию художественный образ поэта-мученика,
жертвы каторжной солдатчины николаевской эпохи, непосредственно свя­
занный с личной судьбой самого Полежаева и характерный, при всей своей
исключительности, для той группы разночинной демократической молодежи
20-х годов, которая, не будучи непосредственно связана с движением де­
кабристов, испытала сильное воздействие декабристских идей и была во­
одушевлена чувством ненависти к самодержавию и крепостничеству.
Продолжив традиции гражданской поэзии декабристов и Пушкина,
Полежаев явился одним из ранних предшественников поэзии русской рево­
люционной демократии. В лучших, наиболее самобытных произведениях
Полежаева, в которых он успешно преодолевал романтические штампы,
отчетливо выступают реалистические тенденции. Реализм Полежаева воз­
ник на основе тесной связи поэта с действительностью и глубокого его со­
чувствия к угнетенным народным массам. Стихи Полежаева, ярко изобра­
жающие бесправное солдатское житье, дают основание говорить о том, что
в них нашли свое первоначальное выражение те идейно-художественные
тенденции, которые впоследствии во всей своей глубине были развиты
в революционно-демократическом творчестве Некрасова.


ГЛАВА IX

Ершов
етр Павлович Ершов родился 22 февраля 1815 года в селении
Безруково Тобольской губернии, где отец его был исправником.
После окончания Тобольской гимназии Ершов в 1831 году по­
ступил в Петербургский университет (на философско-юридический
факультет). На студенческой скамье в 1834 году Ершовым было напи­
сано его основное произведение «Конек-Горбунок», обратившее на себя
всеобщее внимание.
«Конек-Горбунок», вскоре частично напечатанный в «Библиотеке для
чтения», а затем вышедший отдельным изданием (в том же 1834 году),
быстро завоевал популярность в широких читательских кругах. Уже при
жизни Ершова вышло семь изданий сказки. «Конек-Горбунок» стал одной
из популярных книг едва ли не в каждой грамотной русской семье наряду
со сказками Пушкина и баснями Крылова.
Образы ершовской сказки, созданные под непосредственным воздей­
ствием народного творчества, в свою очередь, вошли в фольклор: в народ­
ных сказках, записанных как в Поволжье, так и в Сибири, находят от­
звуки и даже прямое влияние «Конька-Горбунка». Оставила свои следы
сказка Ершова и в народном изобразительном искусстве. О популярности
этого произведения свидетельствуют и многочисленные подражания
«Коньку-Горбунку», а также своеобразное использование образов сказки
в революционно-демократической поэзии 1905 года.1 Наконец, следует от­
метить случаи театрализации сказки Ершова как в балете, так и — после
Октябрьской революции — в драматическом театре. А между тем сам
автор произведения, завоевавшего всенародное признание, уже при жизни
был основательно забыт. Ершов скромно жил в провинциальной глуши,
учительствуя в Тобольской гимназии и совершенно оторвавшись от лите­
ратурной среды. В 1869 году «Санкт-Петербургские ведомости» сооб­
щили читателю, что в Тобольске скончался автор известного «КонькаГорбунка». По свидетельству современника, эта заметка многих повергла
в недоумение: об Ершове никто не помнил, его считали уже давно
умершим.
Помимо «Конька-Горбунка», Ершов написал ряд лирических сти­
хотворений, поэму «Сузге», несколько драматических сцен, рассказов и ска­
зок в прозе. Некоторые из этих произведений были опубликованы, но ни
одно из них не отличается сколько-нибудь значительными художественными
достоинствами.

И

1 См. «Конек-Скакунок» Басова-Верхоянцева. Показательно, что популярность
этой революционной переделки «Конька-Горбунка» заставил^ царское правительство на
всякий случай обрушиться и на распространение самой сказки Ершова, ранее не вызы­
вавшей особых подозрений.


ЕРШОВ

4735

П. П. Ершов.
Миниатюра Н. Теребенева.

Лирические стихи Ершова написаны в духе эпигонской романтической
поэзии 30-х годов. Следует отметить, однако, что и в подражательной,
художественно-наивной лирике Ершова звучали ноты общественного про­
теста. Так, в стихотворении «Желание» (1835), в значительной степени^
навеянном пушкинским «Узником», Ершов писал:
О, дайте мне крылья! О, дайте мне волю!
Мне тошно, мне душно в тяжелых стенах! . .
Ни чувству простора, ни сердцу свободы,
Ни вольного лёту могучим крылам! ..
О, долго ль стенать мне под тягостным гнетом?

Аналогичные ноты звучат в стихотворениях «Молодой орел» (1834)
и «Русская песня» (1835).
Характерно для Ершова и увлечение сибирскими этнографическими
мотивами. Особенно любопытно в этом отношении стихотворение «Тимковскому» (1834—1835), при жизни Ершова не напечатанное. О задачах изу­
чения Сибири здесь говорится, как об исторически значительном подвиге,
который должен противостоять «козням зла» и воскресить «величье древ­
них дней». Как явствует из этих стихов и воспоминаний современников,
Ершов окружал задуманный им и оставшийся неосуществленным гран­
диозный план краеведческих работ каким-то особым романтическим орео­
лом — он утопически мечтал о широкой просветительской миссии, мечтал.


474

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«огнем гражданства озарить» сибирские «пустыни» и даже спасти от ги­
бели вымирающие племена «инородцев».
Интерес Ершова к сибирскому фольклору отразился в его поэме
«Сузге» («Современник», 1838, № 4), художественно весьма слабой.
Для характеристики идейных настроений Ершова следует отметить
такой факт, как публикация Ершовым в «Современнике» (№ 2) в 1841 году
двух стихотворений Пушкина, посвященных его другу, декабристу И. И.
Пущину, полученных Ершовым непосредственно от последнего. В усло­
виях николаевского режима публикация подобных стихов объективно при­
обретала политический характер. Редакционная заметка «Современника»
упоминала также о личных отношениях Ершова с Пущиным (разумеется,
имя последнего не могло быть полностью названо в журнале). Несомненно,
близкое общение со средой сосланных декабристов не могло не оказать из­
вестного влияния на идейно-творческие интересы автора «Конька-Гор­
бунка».
।
Из фактов, относящихся к позднейшему периоду литературной дея­
тельности Ершова, следует отметить его участие в сочинениях «Козьмы
Пруткова» (составление куплетов в водевиле «Черепослов», напечатанном
в «Современнике» в 1860 году).
Однако Ершов вошел в русскую литературу как автор только одного
произведения — знаменитой поэмы-сказки «Конек-Горбунок».
В этом произведении поэт широко использовал богатейшее наследие
русского сказочного фольклора. Ершов соединил в своем «Коньке» сюжет­
ные линии нескольких наиболее распространенных народных сказок. Но
наибольшее влияние (в фабульном отношении) оказала на него известная
сказка, фигурирующая в позднейшем сборнике А. Н. Афанасьева, под за­
главием «Жар-птица» и «Василиса-царевна». Большой заслугой Ершова
является то, что он, не ограничиваясь внешне правильной передачей ска­
зочных мотивов, сумел подняться до социально-обобщенного понимания
сказочного творчества русского народа. Именно эти черты сказки Ершова
сделали ее одним из выдающихся произведений русской литературы.
Пушкин высоко оценил «Конька-Горбунка». По преданию, он даже
внес какие-то поправки в первые четыре стиха сказки. По свидетельству
Е. Ф. Розена, как и по воспоминаниям самого Ершова, Пушкин после вы­
хода «Конька-Горбунка» сказал его автору: «Теперь мне можно и оста­
вить этот род поэзии».1 Эта оценка не была случайной. Если, по утвер­
ждению М. Горького, Пушкин не только не уменьшил, но даже еще более
сгустил, усилил бунтарский пафос русской народной сказки, ее ненависть
к попам и царям,2 то Ершов был, в сущности, единственным поэтом
30-х годов, продолжившим эту традицию пушкинских сказок. Именно
«Конек-Горбунок», а вовсе не стилизованные сказки Жуковского, ближе
всего как по форме, так и по содержанию к сказкам Пушкина.
Уже самый зачин «Конька-Горбунка» свидетельствует о глубоком
интересе Ершова к подлинному народному быту. Вместо бытовавших в ли­
тературе идиллических «поселян» Ершов показывает людей, живущих
трудовыми интересами. Сказочный сюжет развертывается на будничном,
1 В другом случае Пушкин так отозвался об авторе «Конька-Горбунка»: «Этот
Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком» («Русский архив», 1899,
.№ 6, стр. 355). Биограф Ершова сообщил: «Пушкин заявил... намерение содейство­
вать Ершову в издании этой сказки, с картинками, и выпустить ее в свет по возможно
.дешевой цене, в огромном количестве экземпляров, для распространения в России...»
(А. К. Ярославцев. П. П. Ершов. СПб, 1872, сто. 2—3).
2 М. Г о р ь к и й. История русской литературы. 1939, стр. 99.


475

ЕРШОВ

прозаическом фоне реального крестьянского быта. Ершов показывает буд­
ничную прозаическую изнанку неоднократно идеализировавшейся «сель­
ской жизни». В его сказке уже намечены некоторые черты, впоследствии
нашедшие наиболее полное выражение в поэзии Кольцова.
Характерно, что в традиционный сказочный сюжет — преступление
старших братьев — Ершов внес новую реалистическую мотивировку:
Дорогой наш брат, Ванюша,
Не клади греха на души.
Мы, ты знаешь, как бедны,
А оброк давать должны...
Наш отец-старик пеможет,
Работать уже не может,
Надо нам его кормить...

Тяжесть оброка — причина социальная — лежит в основе преступле­
ния братьев.1

Если «братья» воплощают для Ершова косность, корыстолюбие и дру­
гие непривлекательные черты, то Иван является в его глазах подлинным

олицетворением лучших моральных качеств народа. В полном согласии
с Вековой традицией сказки, обидная кличка «дурак», которой наделен
младший брат, означает не что иное, как всеобщее признание житейской
неприспособленности, непрактичности Ивана, слишком честного для того,
чтобы быть плутом. Именно моральная чистота и прямодушие Ивана зву­
чат в его укоризненном обращении к старшим братьям:
Хоть Ивана вы умнее,
Да Иван-то вас честнее:
Он у вас коней не крал...

Естественное, разумное представление о необходимости гуманных отно­
шений человека к человеку лежит в основе образа Ивана. Отсюда свое­

образие его отношений с царем; «дураку» никак не усвоить необходимости
соблюдения почтительного тона; он говорит с царем, как с равным, дер­
зит ему — и вовсе не демонстративно, а просто потому, что чистосердечно
•не понимает «неприличия» своего тона. Он то и дело диктует царю усло­
вия:
Стану, царь, тебе служить.
Только, чур, со мной не драться
И давать мне высыпаться,
А не то, я был таков!

В другой части сказки на гневный вопрос царя: «Что я царь или
боярин?» (речь идет о пере жар-птицы, хранящемся в шапке Ивана),
«дурак» также отвечает самым неподобающим образом:
Я-те шапки ровно не дал,
Как же ты о том проведал?
Что ты — ажно ты пророк?

Трудно не почувствовать в условной «глупости» Ивана подлинный,
естественный разум простого человека, органически неспособного к подобо1 В четвертом издании сказки
выступает еще рельефней.:

(1856)

социальная значимость данного эпизод»

’Сколь пшеницы мы ни сеем,
'Чуть насущный хлеб имеем,
.До оброков ли нам тут?
А исправники дерут.


476

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

страстию и противопоставляющего деспотическим прихотям царя свой на­
родный здравый смысл, свою мужицкую сметку.
Естественная красота человечности — этот идеал народной сказки
почувствовал и воплотил Ершов в образах своего «Конька». По Ершову,,
не только бояре и дворяне, но и сам царь должен уступить место
«дураку» Ивану, и прежние подданные жестокого царя с радостью при­
знают его «водителем всего». Не овеянный романтическим ореолом бога­
тырь, а мужик заменяет царя — такой ситуации еще не знала русская
поэзия.
Характерно, что, рисуя образ Ивана, Ершов неоднократно противопо­
ставляет его естественный рационализм всем причудливым нагроможде­
ниям волшебной, сказочной фантастики. Так, Ивана не удивляют волшеб­
ные «жар-птицы» — он и к ним подходит со своим критерием «здравого
смысла». Снижение романтического сказочного колорита через подобное
«здравое» восприятие простого человека шло в направлении, диаметрально
противоположном фантастике Жуковского, уводившей от действительности
Антигуманистическое начало, враждебное народу, воплощает в ершовской сказке царь, представленный свирепым и тупым самодуром, — образ,
обличительный не в меньшей мере, чем пушкинский царь Дадон. Как далек
он от добродушного и чистосердечного царя Берендея в сказке Жуковского!
«Запорю», «посажу тебя я на-кол», «вон, холоп». Сама лексика, типичная
для повседневного крепостнического обихода, свидетельствует о том, что
в лице царя Ершов дал собирательный образ крепостнической, «кнутобойной» России:
Я отдам тебя в мученье,
Я велю тебя терзать,
В мелки части разорвать. . .

В сказке Ершова есть ряд вставных эпизодов, оттеняющих ее социаль­
ное содержание. Тут и дворяне, растянувшиеся на полу, специально чтоб
потешить царя, и городничий, распоряжающийся на базаре, как в своей
вотчине, и городская стража, — величающая толпу «чертями босоно­
гими», — перед которой расступается и снимает шапки народ, тут и заме­
чательное сатирическое изображение чиновничьих нравов, перенесенных
Ершовым в подводное царство.
Не лишена сказка Ершова и моментов антицерковной сатиры, харак­
терной для русского сказочного фольклора. И в этом отношении автор«
«Конька-Горбунка» явился продолжателем пушкинских традиций.
В смысле поэтической формы «Конек-Горбунок» также продолжал,
художественную традицию пушкинских сказок. Как специфическую особен­
ность сказки Ершова, следует отметить насыщенность ее лексики не только
сказочными и песенными образами, но также многочисленными поговор­
ками, прибаутками, живой разговорной народной речью. Именно разговор­
ные интонации Ершов передает с высоким мастерством; полностью сохраняя
колорит простонародной речи, он заставляет почувствовать ее образность,
живость, остроумие.
Одновременно улавливает Ершов и музыкальность народного говора;
причитания Ивана временами переходят в гармоничный, песенный склад:
Ой, вы, кони буры-сивы,
Мои кони златогривы!

Любовь Ершова к народной прибаутке, к незатейливой, но красочной
шутливой народной речи предопределила и такую особенность его сказки*


ЕРШОВ

477

как индивидуализацию рассказчика, от лица которого ведется повествова­
ние. Этот рассказчик то и дело напоминает читателю о своем существова­
нии, перемежая последовательное развитие сказочного сюжета своими
полушутливыми вставными репликами, задерживающими ход повествова­
ния, нарочито отвлекающими в сторону от центральной фабульной канвы.
Дайте, братцы, отдохнуть!

Или:
Стану сказку продолжать!

Отсюда и примененная Ершовым с большим поэтическим мастерством
форма «присказки». Все «присказки» «Конька-Горбунка» не имеют ника­
кой непосредственной связи с сюжетной линией, но именно они дают эмо­
циональный тон сказке. В «присказках» Ершов воплотил наиболее поэти­
ческие проявления народной фантастики:
Конь с златой узды срывался,
Прямо к солнцу поднимался, —
Лес стоячий под ногой
Сбоку облак громовой.
Ходит облак и сверкает,
Гром по небу рассыпает.

Здесь и проникнутый жизнерадостностью рассказ о веселой супруже­
ской паре, задававшей пир, «что на весь крещеный мир», и юмористическое
повествование о свекрови, бьющей свою невестку за легкомысленный нрав.
В «присказках» Ершова, также зачастую переходящих в песенный склад,
всегда необычайно музыкальных и ритмичных, сказались богатство и
острота народного юмора, яркость и образность народной фантазии.
Сказка Ершова была изуродована царской цензурой. Она вышла
в первом издании со значительными изъятиями, которые частично, да­
леко не полностью, удалось восполнить в четвертом издании (1856). Руко­
пись сказки не сохранилась, многие места сказки, первоначально звучавшие
крайне резко, Ершов для четвертого издания переработал.
Тем не менее, даже в переработанном виде «Конек-Горбунок» Ершова
является существенным звеном в истории русской реалистической поэзии
и значительным художественным памятником, сохраняющим свою эстети­
ческую ценность до наших дней.


ГЛАВА X

Другие поэты двадцатых—тридцатых
годов
1
з числа поэтов-романтиков, писавших в 20-е годы, следует выде­
лить группу поэтов, творчество которых, не поднимаясь до высо­
кого идейного и художественного уровня, в то же время являлось
1еотъемлемой и органической частью развивавшегося направления
прогрессивного романтизма.
.
Характерным представителем этой группы является В. И. Туманский
(1802—1860). Туманский вращался в декабристской среде. Он был дру­
жен с Пушкиным, Рылеевым, А. Бестужевым, Кюхельбекером и безусловно
разделял их интересы. В послании «К кн. Н. А. Цертелеву» (1823) Туман­
ский в духе декабристских представлений об искусстве говорил о высоком
гражданском призвании истинного поэта, — в стихотворении этом отчет­
ливо звучат рылеевские ноты. Горячо откликнулся Туманский и на освобо­
дительное движение в Греции, волновавшее передовых людей 20-х годов.
На эту тему написано одно из лучших его произведений — два сонета, объ­
единенные общим заголовком «Греция» (1825). Здесь Туманский писалг

И

Восстал, восстал великий дух свободы!
Воздвигнув крест, булат препоясав,
Как ангел битв на выкуп славных прав
Он вас зовет, гонимые народы!
И се кругом звук брани пробежал;
Как ратный стан, Эллада восшумела;
Сомкнулись в ряд бойцы святого дела
Грозней твердынь,, неколебимей скал —
Как божий гром, их меч врага попрал,
И слава их по миру загремела!

Однако вольнолюбивые мотивы часто заглушались в творчестве Туманского интимной лирикой чувства и природы, как правило, не поднимав­
шейся выше обычных романтических шаблонов.
В 1823 году Туманский, живя в Одессе, сблизился с Пушкиным.
В «Путешествии Онегина» Пушкин сочувственно, но вместе с тем и иро­
нически упомянул о «звучных стихах» Туманского в связи с его стихо­
творением «Одесса». Ирония Пушкина была направлена против романти­
ческих преувеличений Туманского, который, приехав в Одессуг
Пошел бродить с своим лорнетомОдин над морем — и потомОчаровательным пером-:


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

479

Сады одесские прославил.
Все хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом...

Туманский остался в истории поэзии 20-х годов лишь как автор не­
скольких вольнолюбивых стихотворений.
Гораздо более отчетливо проявился политический радикализм в твор­
честве А. А. Шишкова 2-го (1799—1832), тесно связанного с декабри­
стами (ближе всего с кругом Пестеля). Стихотворное наследие А. Шиш­
кова собрано в двух прижизненных книжках: «Восточная лютня» (1824)
и «Опыты» (1826) и в посмертно изданных «Сочинениях и переводах»
(4 части, 1834—1835; это издание почти не повторяет двух первых сбор­
ников).
Около 1816 года Шишков подружился с Пушкиным, почитателем и
подражателем которого оставался до конца дней (в 1816 году Пушкин
обратился к Шишкову с сочувственным стихотворным посланием). Твор­
ческая манера Шишкова характеризует его как верного ученика Пушкина.
Это обстоятельство отмечалось и современной критикой. Так, например,
Н. Полевой в отзыве о «Восточной лютне» указал на «неслыханные под­
ражания Пушкину и хорошие стихи» в этой книге.1 Откровенным подра­
жателем Пушкина выступал Шишков и в своих романтических поэмах.
Его «Дагестанская узница» (1824) служит одним из самых характерных
образцов «массовой» романтической поэмы 20-х годов, изобилующей тра­
фаретными образами, мотивами, специфически «кавказской» экзотикой
в пейзажных описаниях и характеристиках персонажей.
Но от подавляющего большинства подражателей Пушкина Шишкова
2-го отличала яркая политическая окраска его лирики. В своих стихах^
появлявшихся в подцензурной печати, он обличал самодержавие и крити­
ковал крепостнические порядки и нравы. Таковы, например, его стихотво­
рения «К Метеллию» и «К Емилию», примечательные характерным для
декабристской поэзии революционным осмыслением античной героики
(ив этом отношении очень близкие пушкинскому «Лицинию»):
О, скоро ль гром небес, сей мститель справедливый,
Злодейства сильного раздастся над главой,
Исчезнет власть твоя, диктатор горделивый,
И в Риме процветет свобода и покой?
Метеллий! доживу ль минуты толь счастливой?
Иль кончу скорбный век среди римлян-рабов?
Нет, нет! настанет день. Свободный от оков,
Как аравийский конь, при звуках близкой брани
Воспрянет римлянин, мечом в кровавой длани
Омоет свой позор и стыд своих отцов!
(«К Метеллию«).

Еще более выразительны и полноценны в этом отношении стихи Шиш­
кова, которые в силу своей открытой революционности не могли быть опу­
бликованы, но получили распространение в рукописи в числе других «за­
прещенных сочинений». Среди них — замечательная политическая эпи­
грамма (приписывавшаяся Пушкину):
Когда мятежные народы,
Наскуча властью роковой,
С кинжалом злобы и мольбой
Искали бедственной свободы,—
Им царь сказал: «Мои сыны,

1 Московский телеграф, 1825, ч. I, стр 86.


480

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Законы будут вам даны,
Я возвращу вам дни златые
Благословенной старины».
И обновленная Россия
Надела с выпушкой штаны.

Среди политических стихотворений Шишкова выделяется послание
к его другу поэту А. Г. Ротчеву (1813—1873), также отличавшемуся ради­
кальными убеждениями. Здесь Шишков всецело в декабристском духе и
«стиле ставил вопрос о гражданственном и патриотическом долге поэта:
Велико, друг, поэта назначенье,
Ему готов в бессмертии венец,
Когда живое вдохновенье
Отчизне посвятит певец,
Когда его златые струны
О славе предков говорят...
Души возвышенной порывы
Сильнее власти роковой,
Высоких дум хранитель молчаливый,
Он не поет пред мертвою толпой,
Но избранным приятна песнь Баяна,
Она живит любовь к стране родной,
И с ней выходит из тумана
Заря свободы золотой,
Боготворимой, величавой...

В последних строках нетрудно заметить перекличку со стихами Пуш­
кина («Деревня», «Чаадаеву»). Шишков возглашал, что поэт должен быть
политическим борцом, гражданским трибуном, ибо
Рабов воздвигнуть ото сна
Труба Тиртеева нужна,
А не свирель Анакреона.

В ряде стихотворений Шишков в форме прозрачного иносказания про­
славлял подвиг погибших декабристов:
Погибли вы, дружины славы,
Питомцы грозные побед!
Исчез ваш подвиг величавый.. .

Шишков в течение всей жизни подвергался правительственным ре­
прессиям, как человек с прочно установившейся репутацией дерзкого воль­
нодумца. Его несколько раз арестовывали и держали под секретным
полицейским надзором. Не исключено, что и его трагическая смерть (он
был зарезан в драке) была связана с обстоятельствами политического
характера.1
Гражданские, тираноборческие мотивы наличествуют в стихах
В. Н. Григорьева (1803—1876), печатавшихся в декабристских изданиях
(в «Соревнователе» и «Полярной звезде»). Григорьев был идейно близок
к декабристам; подобно поэтам-декабристам он широко пользовался мето­
дом исторических аналогий в стихах на библейские и национально-истори­
ческие темы («Падение Вавилона», «Чувства плененного певца», «Сето­
вание», «Нашествие Мамая», «Берега Волхова» и др.), откликнулся на
освободительное движение в Греции («Гречанка»).
1 См. новейшие работы: В. Ш а д у р и. Друг Пушкина А. А. Шишков. Тбилиси,
1951. — М. Мальцев. А. А. Шишков и А. С. Пушкин. Ученые записки Саратовского
Государственного университета, т. XX, 1948.
•


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

481

В кругу явлений гражданской поэзии 20-х годов следует рассматри­
вать также отдельные стихотворения еще некоторых поэтов — О. М. Со­
мова (более известен как прозаик и критик), А. Н. Креницына,
Н. П. Грекова, С. Д. Нечаева (недолго состоявшего в Союзе благоденствия).

2
У ряда других поэтов-романтиков, писавших в 20-е годы, социальные
и политические мотивы звучали более приглушенно или даже отсутство­
вали полностью.
Н. Г. Чернышевский, характеризуя массовую поэзию пушкинского вре­
мени, отмечал в ней отсутствие «критического элемента», засилье «бедных
тем», «скудный запас чувств и мыслей», преобладание интереса в стихо­
творной форме за счет идейного содержания. Говоря о поэтах той поры,
Чернышевский указывал: «Форма была у них почти все, под формою не
найдете у них почти ничего» (III, 1947, 19).
Если романтизм молодого Пушкина и ряда выдающихся поэтов его
времени был связан с напряженной и последовательной борьбой за новые,
прогрессивные идейно-художественные принципы и создавал почву для
формирования реалистической поэзии, то многочисленные эпигоны роман­
тизма заимствовали у лучших поэтов эпохи, и в первую очередь у Пуш­
кина, по преимуществу лишь внешние поэтические аксессуары.
Необыкновенно расплодившиеся в 20-е годы поэты-эпигоны не были
озабочены решением новых идейно-художественных проблем, но предпо­
читали двигаться по уже проложенным путям. На все лады вариируя темы,
от которых сам Пушкин к тому времени уже далеко отошел, механически
воспроизводя приемы «пушкинского» поэтического стиля, они превращали
их в безжизненный трафарет, в стертые, условные «поэтизмы».
Показательна в этом смысле судьба романтической поэмы, созданной
Пушкиным и ставшей во вторую половину 20-х годов массовым явлением,
достоянием десятков эпигонов. В поэмах этого времени в большинстве слу­
чаев тщательно соблюдается романтический колорит - как в обрисовке
основных персонажей, так и в подчеркнутом внимании к сильным стра­
стям, к бурным душевным переживаниям героя. Но идейно-психологическая
сущность романтической поэмы — раскрытие внутренней душевной траге­
дии личности, страдающей в силу своего социального одиночества и всту­
пающей в острый конфликт с окружающей средой, — фактически устра­
няется: все дело сводится лишь к наивным «ужасам», к внешним мело­
драматическим эффектам.
Н. И. Надеждин в 1828 году следующим образом охарактеризовал
«романтическую поэму» в ее массовом, эпигонском выражении: «Пошли
беспрестанные резанья, стрелянья, душегубства — ни за что, ни про что. . .
для одного романтического эффекта»; герои такой поэмы «суть или оже­
сточенные изверги, или заматоревшие в бездельничестве повесы. Главней­
шими из пружин, приводящими в движение весь пиитический машинизм
их, обыкновенно бывают: пунш, аи, бордо, дамские ножки, будуарное
удальство, площадное подвижничество».1
Впоследствии романтическая эпигонская поэзия вызвала целую серию
резких критических выступлений Белинского. Героя этой поэзии Белин­
ский иронически охарактеризовал как «юношу, с глазами унылыми, но от
1 Вестник Европы, 1828, № 22, стр. 88.
31

Ист. русской лит., VI


482

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

модной тоски, с щеками несколько бледными, но от ночных пиров. . .,
с характером раздражительным и несколько нелюдимым, но от рас­
строенного пищеварения..., с душою праздною и скучною, но от излиш­
ней любви к „сладостной лени“» (VIII, 8, 9). Белинский также ука­
зал на обилие штампов, на стандартизацию традиционных образов, на от­
сутствие самобытности, отличающие эпигонскую романтическую поэзию:
«Дева, луна, она, к ней, золотая лень, мечта, буйное разгулье, разочарова­
ние, но в особенности дева и луна сделались постоянными темами» (IX,
99). В целом Белинский оценил внешне эффектную, но идейно бессодер­
жательную поэзию эпигонов романтизма как одно из серьезных препят­
ствий на пути развития реализма в русской литературе.
Тем не менее вопрос о подражательной поэзии 20-х годов заслуживает
некоторого внимания, поскольку в отдельных случаях творчество поэтовэпигонов становилось заметным явлением литературной жизни. Примером
может служить шумный успех, который снискали у современников И. Коз­
лов и А. Подолинский.

3
Говоря об И. И. Козлове (1779—1840), следует учитывать своеобра­
зие его личной писательской судьбы. К литературе он обратился поздно и
в силу особых обстоятельств. Будучи блестящим гвардейским офицером,
а позднее гражданским чиновником, успешно делающим карьеру, Козлов,
по свидетельству современников, «славился как франт и первый танцор
в Москве». В 1816 году Козлов тяжко заболел: у него обнаружился паралич
ног, а через три года он начал терять зрение и вскоре совершенно ослеп.
«Несчастие сделало его поэтом», — сказал о Козлове В. А. Жуковский.
Владея основными европейскими языками, он занялся переводами.
В 1819 году в литературных кругах стал известен его перевод поэмы Бай­
рона «Абидосская невеста»; годом позже появились в печати первые ори­
гинальные стихи Козлова.
Основные мотивы поэзии Козлова — грустные воспоминания о лучшем
прошлом и унылое переживание мрачного настоящего. «Несчастие дало ему
и содержание, и форму, и колорит для песен; почему все его произведения
однообразны, все на один тон, — писал о Козлове Белинский. — Таинство
страдания, покорность воле провидения, надежда на лучшую жизнь за гро­
бом, вера в любовь, тихое уныние, кроткая грусть, — вот обычное содержа­
ние и колорит его вдохновений. Присовокупите к этому прекрасный, мело­
дический стих — и муза Козлова охарактеризована вполне...» (VI, 148).
В своем творчестве Козлов испытал сильнейшее влияние Жуковского,
был его ближайшим и преданным учеником, дублировал его поэтические
темы и мотивы. Вслед за Жуковским он воспевал идеал идиллической
жизни, мечтательное устремление к прекрасному, находил утешение в рели­
гии. Религиозность и вялый, расплывчатый гуманизм лежали в основе
поэзии Козлова. Подобно Жуковскому, он остался чужд передовому идей­
ному движению своего времени. Поэзия его лишена сколько-нибудь весо­
мого общественного содержания и политической окраски; стихотворение
«Пленный грек в темнице», которым он откликнулся на политические собы­
тия в Греции, представляет собой единственное исключение.
Литературные интересы Козлова ко времени выступления его в лите­
ратуре во многом совпадали с интересами Жуковского. Так, например,
вместе с Жуковским он пережил сильное увлечение поэзией Байрона.
Однако увлечение это носило совершенно особый характер. В то время как


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

483

ЛС-^ « /. ^ ^е 3 /z ^/
И. И. Козлов.
Гравюра на стали по рисунку О. А. Кипренского.

Пушкин и декабристы видели в Байроне поэта-протестанта, выразителябунтарских чувств и борца за освобождение человеческой личности, Жуков­
скому, а вслед за ним и Козлову политическая протестантская сторона
поэзии Байрона осталась вполне чужда и даже враждебна. В дневнике
1819 года Козлов записал: «Много читал Байрона. Ничто не может
сравниться с ним. Шедевр поэзии. . . — я в восхищении от него. . Но он
уж чересчур мизантроп; я ему пожелал бы только — более религиозных
идей, как они необходимы для счастья».1
Даже в тех случаях, когда Козлов переводил Байрона, он, говоря сло­
вами Белинского, «сообщал ему колорит своего собственного вдохновения и
силу Байрона превращал в простое чувство унылости» (IX, 95). Попытки
Козлова перетолковать Байрона по-своему вызвали решительный протест со
1 Старина и новизна, кн. XI, 1906, стр. 40.
31*


484

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

стороны прогрессивных русских писателей 20-х годов, которые выделяли и
подчеркивали в творчестве английского поэта его общественное, идейное
содержание. В этом смысле очень точно и прямолинейно характеризовал
переводы Козлова из Байрона декабрист А. Бестужев-Марлинский
(в письме к Пушкину от 9 марта 1825 года): «У него есть искры чувства,
но ливрея поэзии по нем еще не обносилась, и не дай бог судить о Байроне
по его переводам: это лорд в Жуковского пудре» (Пушкин, XIII, 149).
Столь же характерно для творческих устремлений Козлова и то, что,
переводя «Ирландские мелодии» Томаса Мура, он совершенно лишил их
свойственной им политической окраски.
Многие оригинальные произведения Козлова также представляют собой
попытки истолкования байроновских тем в религиозном и умиротворенно
элегическом духе. Поэтому, в частности, центральная в романтической
поэзии 20-х годов тема трагического конфликта героя со средой приобрела
в творчестве Козлова характер сентиментальных элегических сетований на
злосчастную судьбу, разрешающихся мотивами смирения и покорности
«божественному промыслу».
С особенной отчетливостью сказалось это в поэме «Чернец» (1825) —
грустной истории о молодом человеке, гонимом судьбой и нашедшем приют
в монастырской келье. Поэма принесла Козлову широкую известность,
в короткий срок выдержала три издания и распространялась в рукописных
списках. В предисловии к первому изданию «Чернеца» было сказано не­
сколько слов о трагической участи Козлова. Тем самым в восприятии чита­
телей трогательная повесть о несчастьях героя как бы перекликалась с пе­
чальной судьбой ее автора. Козлов сам подсказывал читателям подобное
осмысление поэмы:
Как мой Чернец, все страсти молодые
В груди моей давно я схоронил;
И я, как он, все радости земные
Небесною надеждой заменил...

Пушкин сочувственно отозвался о «Чернеце», особенно выделив пред­
посланное поэме послание к Жуковскому. «Повесть его <Козлова> пре­
лесть. . ., — писал он брату. — Послание, может быть, лучше поэмы — по
крайней мере ужасное место, где поэт описывает свое затмение, останется
вечным образцом мучительной поэзии. Хочется отвечать ему стихами. . .»
(XIII, 174). Свое намерение Пушкин вскоре исполнил, обратившись
к Козлову с посланием («Певец! когда перед тобой. . .»), в котором писал:
О милый брат, какие звуки!
В слезах восторга внемлю им. ..

Сочувственный отзыв Пушкина в значительной мере объяснялся
исключительностью и драматичностью судьбы Козлова, а не художе­
ственными достоинствами его поэмы, на которой, как и на всем твор­
честве Козлова, лежит явная печать подражательности. На это указал
Белинский, подчеркнув вместе с тем, что в «Чернеце» отразились харак­
терные черты религиозного мировоззрения Козлова. Белинский писал:
«Содержание
„Чернеца“
напоминает собою содержание байронова
„Джяура“; есть общее между ними и в самом изложении. Но это сходство
чисто внешнее: „Джяур“ не отражается в „Чернеце“ даже и как солнце
в малой капле воды, хотя „Чернец“ и есть явное подражание „Джяуру“.
Причина этого заключается сколько в степени талантов обоих певцов,
столько и в разности их духовных натур. „Чернец“ полон чувства, насквозь
проникнут чувством — и вот причина его огромного, хотя и мгновенного


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

485

успеха. Но это чувство только тепло, не глубоко, не сильно, не всеобъем­
люще» (VI, 145). Позже Н. Г. Чернышевский полностью присоединился
к этому суждению Белинского, отметив, что «Козлов написал в своем
„Чернеце“ пародию на Байрона».1
В своих поэмах «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая» (1828) и
«Безумная» (1830) Козлов попытался решить общую для поэзии того
времени задачу создания национальной романтической стихотворной по­
вести на материале русской истории и русского быта. Однако, в силу
книжного и подражательного характера своего творчества, Козлов не был
в состоянии сделать это со сколько-нибудь заметным успехом. «Народ­
ность» поэм Козлова сводилась лишь к декорациям — как историческим
(в «Княгине Долгорукой»), так и бытовым (в «Безумной»).
Белинский подверг поэмы Козлова суровой критике: «... в них нет
никакого содержания, почему они растянуты и скучны в целом. В „Безум­
ной“ даже нет никакой истины: героиня — немка в овчинном тулупе, а не
русская деревенская девка. Кроме того, обе эти поэмы, несмотря на раз­
ность содержания их, суть не что иное, как повторение „Чернеца“: слова
другие, но мотив тот же, — а одно и то же утомляет внимание, перестает
возбуждать участие. Вот почему две последние поэмы не имели никакого
успеха.. .» (VI, 146).
Из довольно значительного поэтического наследия Козлова всего лишь
несколько стихотворений не были забыты последующими поколениями
(«Вечерний звон», «Не бил барабан перед смутным полком.. .» и «Плач
Ярославны» — вольный перевод из «Слова о полку Игореве»); первое и
второе из них стали хрестоматийными и прочно вошли в народный песен­
ный обиход.

4
Столь же характерным явлением эпигонской романтической поэзии
20-х годов было творчество А. И. Подолинского (1806—1886). В 1827 году
Подолинский, безвестный чиновник почтового департамента, дебютировал
поэмой «Див и Пери». Это во всех отношениях типический образец модной
в ту пору поэмы в «восточном духе» («Див и Пери» написана на сюжет
древнеиранской легенды, отчасти в подражание Т. Муру). Поэма была
восторженно встречена романтической критикой. Так, например, Н. Полевой
в «Московском телеграфе» называл поэму «смелым подвигом» и, отмечая
«могущественное дарование» Подолинского, поздравлял его «с началом
прекрасным, как заря весеннего дня». В литературных кругах к молодому
поэту отнеслись с полным сочувствием. Подолинский сблизился с Дельви­
гом, стал постоянным посетителем его салона, где встречался с Пушкиным.
Шумный успех первая поэма Подолинского имела и у читателей. Этим
успехом она была обязана прежде всего эффектности своего восточного
колорита. Романтически настроенному читателю нравилась восгочная экзо­
тика поэмы, равно как и гладкий, блестящий с точки зрения версификации,
музыкальный и ритмический стих Подолинского.
Однако уже в этом наиболее удачном произведении Подолинского со
всей отчетливостью проявились типичные для эпигонской романтической
поэзии черты: чрезмерная вычурность образов, неумеренно пышная орнаментальность, банальная «красивость». Вместе с тем поэма Подолинского
1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т.
1949, стр. 214; см. также стр. 723—728.

II, Гослитиздат,


486

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

обличала несамостоятельность и эклектизм его творческой манеры, механи­
ческое усвоение тематических, жанровых и языковых традиций романтизма,
откровенное заимствование ходовых поэтических формул.
В частности, в поэме «Див и Пери» сказалось заметное влияние Жу­
ковского. Еще более резко это влияние проявилось в «киевской были»
Подолинского «Змей» (написанной в 1827 году, но увидевшей свет только
в 1886 году) и в балладе «Девичь-гора». Здесь Подолинский обратился
к материалу народного украинского быта и народных поверий, истолко­
вывая его в духе сказочной фантастики Жуковского.
Вторая поэма Подолинского — «Борский» (1829) — ясно показывает,
в какой тупик заходила поэзия эпигонского романтизма, когда она пыта­
лась от волшебных экзотических миров обращаться к русской действитель­
ности. В этой поэме Подолинский дал очередную (и одну из самых поверх­
ностных) вариаций на ставшую традиционной тему семейной драмы с кро­
вавой развязкой. Герой поэмы произносит многоречивые монологи, свиде­
тельствующие о его разочаровании «в толпе людей», но все эти монологи
являются не более как шаблонным перепевом давно знакомых тирад «разо­
чарованного героя» романтической поэзии.
Стремление к внешней мелодраматической эффектности за счет вну­
тренней художественной убедительности сказалось в самом сюжете «Бор­
ского». Основным сюжетным стержнем поэмы является убийство (в силу
роковой, случайной ошибки) ревнивым героем его молодой жены, страстно
им любимой. Но если в позднее написанном «Маскараде» Лермонтова, где
также присутствует тема случайного убийства, самая возможность подобной
трагической ошибки истолкована как результат определенной общественной
закономерности, то здесь, в «Борском», кровавая развязка основана лишь
на том, что жена Борского оказалась лунатиком, а он принял ее ночной
бред за объяснение с любовником. В финале поэмы убийца, мучимый рас­
каянием, замерзает возле могилы своей жертвы. Уже одно наличие столь
искусственной, доходящей до нелепости интриги красноречиво свидетель­
ствует об эволюции, которую пережила в творчестве эпигонов романтиче­
ская поэма 20-х годов.
«Борский» поразил критику откровенной подражательностью и был
встречен решительным осуждением. Дельвиг (к тому времени изменивший
свое отношение к Подолинскому) отозвался о поэме следующим образом:
«. . . план его <«Борского»>. .. склеен из неискусных подражаний двум,
трем поэмам любимых наших поэтов и закончен катастрофой собственной
выдумки, годной разве для модных французских пародий. . . Благозвучные
стихи без мыслей обнаруживают не талант поэтический, а хорошо устроен­
ный орган слуха».1 Н. И. Надеждину «Борский» послужил главной ми­
шенью для удара по эпигонскому «лживому романтизму».
«У кого не застынет и среди жаркого лета кровь в жилах при столь
ужасной катастрофе? — писал Надеждин по поводу „Борского44. — Зарезать
добрую жену — ни за что, ни про что!..». Сочинять подобные истории,
в которых нет «ни одной малейшей черты народного характера русского»,
по мнению Надеждина, значит «изнурять воображение над пустяками».2
Еще менее удачной была третья поэма Подолинского — «Нищий»
(1830), написанная под сильнейшим влиянием «Шильонского узника»
Жуковского. Как и «Борский», она построена на нелепой случайности:
в ней повествуется об убийстве героем из ревности собственного брата и
о страданиях преступника в долголетнем заключении.
1 Литературная газета, 1830, № 19, стр. 152.
2 Вестник Европы, 1829, март и апрель, стр. 151, 204.


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

487

В целом творчество Подолинского было наилучшим образом охаракте­
ризовано декабристом В. К. Кюхельбекером, отметившим его «страсть
казаться чрезвычайно несчастным, разочарованным, убитым (отчего? по­
чему?— неизвестно)», «гармонический, цветистый язык и что-то похожее
на роскошь картин и живописи» и — наряду с этим — «бессилие. . . отсут­
ствие истинной поэзии, — что-то однообразное, вялое вопреки всем притя­
заниям на силу».1
•
В 30-е годы Подолинский оказался, по существу, вне литературы.
В 1837 году он выступил с новой поэмой — «Смерть Пери» и издал собра­
ние стихотворений, но они были отмечены лишь реакционной критикой
(Сенковским и Булгариным), хвалившей Подолинского в интересах своей
борьбы с передовой литературой. В 1860 году, после многих лет глухого
забвения, Подолинский напомнил о себе новым собранием своих сочинений,
которое было сурово встречено демократической критикой, осудившей
безидейность и подражательность поэзии Подолинского. Добролюбов
назвал его «самым смешным» из поэтов-эпигонов пушкинской эпохи.
Добролюбов в статье о Подолинском дал обобщенную оценку безидейному творчеству эпигонов романтической поэзии, подчеркнув, что «они реши­
тельно не знали ни неба, ни земли, ни философии, ни истории, ни любви,
ни политики», что при всем своем эстетическом неприятии действительности
они меньше всего были озабочены тем, чтобы показать «пустоту и дрянность окружающей жизни», но, напротив, не прочь были «насладиться ее
посильными дарами», либо, отворачиваясь от реальных противоречий дей­
ствительности, уходили в «сладкие грезы» и «мистические созерцания» (II,
1935, 587 и сл.).

5
Шумный, но кратковременный успех Козлова и Подолинского был од­
ним из самых явных симптомов заката эпигонской романтической поэзии.
Судьба этих поэтов может служить примером исторической обреченности
художников, обладавших пусть небольшим, но несомненным талантом, но
оставшихся в стороне от передового идейного движения своего времени.
В 20-е годы действовало также немало других, менее заметных, пред­
ставителей эпигонского романтизма. С полным основанием можно отнести
к ним ту характеристику, которую Пушкин применил к стихам Ленского
(в шестой главе «Евгения Онегина»):
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом ?лы зовем,
Хоть романтизма тут ни мало
Не вижу я; да что нам в том?)

К числу таких «темных и вялых» стихотворцев принадлежал П. А.
Плетнев (1792—1865), в основном проявивший себя в области литератур­
ной критики и истории литературы. Стихи Плетнев писал только в моло­
дости (выступил в печати в 1820 году). Лирика Плетнева — типическое
явление подражательной поэзии, отличающейся отсутствием идейного, обще­
ственного содержания. Единственное исключение — ода «Долг гражда­
нина», обращенная к H. С. Мордвинову и написанная, очевидно, не без
влияния гражданско-патриотической лирики Рылеева (из оды Плетнева
опубликован лишь небольшой отрывок). Своего рода демонстративным обос­
нованием общественного квиетизма служит коротенькое стихотворение Плет1 В. К. Кюхельбекер. Дневник. Л., 1929, стр. 272—273.


488

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

нева «Идеал», которое он написал и опубликовал (в «Северных цветах»)
в 1825 году, в момент наивысшего подъема декабристского движения:
Благословляю сень дубров,
Мою деревню, сад и поле;
Не беден я, живу на воле;
Не знаю тягостных трудов;
Есть полка книг, гряда цветов,
Пишу стихи: чего ж .мне боле?

Сначала Плетнев подражал Батюшкову (в дружеских посланиях) и
Жуковскому (в унылых элегиях); потом, сблизившись с Пушкиным, Дель­
вигом и Баратынским, писал откровенно подражательные элегии в духе
Баратынского, сонеты в манере Дельвига; не остался он вполне чужд и
модному романтическому «демонизму»:
Я мрачен, дик, людей бегу.
Хотел бы иногда их видеть;
Но я не должен, не могу:
Боюсь друзей возненавидеть. . .
С« Объяснение»).

При всем том, основные, любимые темы и мотивы Плетнева — «мечта»,
«тоска», «сладостное воспоминание», разработанные в традициях элегиче­
ской и медитативной лирики Жуковского. Вот характерный пример:
Весь мир души моей, создание мечты,
Исполнен в этот миг небесной красоты:
Туда в забвении несусь, покинув землю,
И здесь я не живу, не вижу и не внемлю.. .
( Ночь- ).

Пушкин, любивший и уважавший Плетнева (о чем, в частности, свиде­
тельствует посвящение ему «Евгения Онегина»), не признавал за ним по­
этического дарования, утверждая, что стихотворный слог его «бледен, как
мертвец». Плетнев с чувством худо скрытой обиды ответил на этот «едкий
упрек» в послании «К А. С. Пушкину» (1822). Отдавая себе отчет в своих
весьма скромных творческих силах и возможностях, он, тем не менее, на­
стаивал на своем призвании:
Притворство прочь: на поприще моем
Я не свершил достойное поэта.
Но мысль моя божественным огнем
В минуты дум не раз была согрета...

В исходе 20-х годов Плетнев вовсе оставил поэзию;
В числе поэтов 20-х годов заслуживает упоминания Ф. А. Туманский
(1802—1853), двоюродный брат В. И. Туманского. Все его литературное
наследие исчерпывается восемью короткими лирическими стихотворениями
(опубликованными в «Северных цветах» в 1825—1830 годах), но среди
них есть одно — «Птичка», которое стало хрестоматийным и приобрело все­
народную известность. В этом стихотворении звучит нотка вольнолюбия,
впрочем весьма расплывчатого и ослабленного в своем звучании мотивом
религиозного умиротворения:
Вчера я растворил темницу
Воздушной пленницы моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей.

Она исчезла, утопая
В сияньи голубого дня,
И так запела, улетая,
Как бы молилась за меня.


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

489

Лирика Туманского характеризует его как поэта, свободно владевшего лег­
ким и звучным стихом, но всецело остававшегося в кругу традиционных тем
романтической поэзии. Он писал об обманчивости счастья, о разочаровании
«бедностью бытия», о сладостности воспоминаний.
Среди стихов Туманского выделяется, кроме знаменитой «Птички»,
прочувствованное послание «А. С. Пушкину», намекавшее на политические
обстоятельства его ссылки:
Не изменял он назначенью,
Главы пред роком не склонял
И, верный тайному влеченью,
Он над судьбой торжествовал.
Под бурями, в глуши изгнанья. . .
Он пел в степях, под игом скуки
Влача свой страннический век —
И на пленительные звуки
Стекались нимфы чуждых рек.
Внимая песнопеньям славным,
Пришельца в лавры облекли
И в упоеньи нарекли
Его певцом самодержавным.

Незначительный, но характерный для массовой дворянской поэзий
20-х годов, поэт М. Д. Деларю (1811—1868), учившийся в Царскосельском
лицее, настолько проникся ощущением лицейской литературной традиции,
что демонстративно выбрал для себя амплуа «ученика» и «спутника» Дель­
вига. Он стал своего рода литературной тенью Дельвига, вариировал его
поэтические темы (в частности, тему «Царского Села»), по его примеру
разрабатывал жанры антологической лирики, щедро применял античные
стиховые формы, писал сонеты и т. д. Даже внешним образом Деларю
всячески подчеркивал свое преклонение перед Дельвигом: в небольшом
сборнике Деларю «Опыты в стихах» (1835) семь стихотворений имеют то
или иное отношение к Дельвигу. В 1839 году Деларю опубликовал перевод
«Слова о полку Игореве».
Типичным для эпохи 20-х годов поэтом-дилетантом был Е. П. Зайцевский (1801—1860). В достаточной степени владея стихотворной техни­
кой, он был на редкость несамостоятелен и эклектичен. В стихах Зайцевского мы найдем и прямое заимствование у Жуковского: «К минувшим
дням очарованья. ..», и явный перепев знаменитой элегии Баратынского
(«Не искушай меня без нужды...»):
Не обольщай меня напрасно
Приветом пламенных очей.. .

Некоторые произведения Зайцевского являют собой исключительно
выразительный пример гладкого эпигонского стихотворчества с полным на­
бором «готовых» тем, образов, сравнений, поэтических формул. Вот как
описывал он Черное море:
Как узнику в окно темницы
Дыханье ветра, луч денницы;
Как в дальней стороне чужой
Речей приветных звук родной;
Как в час вечерний милой девы
Любви веселые напевы;
Как лира Пушкина; как тень
Прохладной рощи в знойный день;
Как глас торжественной свободы
Над угнетенною страной:


490

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Отрадны мне твой шум ночной,
Твои лазуревые воды,
И тишина, и непогоды
Твоей стихии вековой!..
(«Черное море'-).

Здесь все (вплоть до «торжественной свободы») представляет собой
амальгаму ходовых, стершихся в своем значении мотивов и образов роман­
тической лирики, а заключительное четверостишие отсылает непосредственно
к стихотворению Пушкина «К морю».
Из множества других мелких поэтов 20-х годов можно упомянуть
А. А. Крылова (1799—1829) и В. Н. Щастного, посещавших кружок
Дельвига; А. Г. Родзянко (1793—1846), состоявшего в «Зеленой лампе»
и бывшего в дружеских отношениях с Пушкиным, автора эпикурейских и
эротических стихов; H. М. Коншина (1793—1859)—приятеля и литера­
турного спутника Баратынского; Е. Ф. Розена (1800—1860)—поэта, дра­
матурга и критика, сотрудничавшего в «Северных цветах», «Литературной
газете» и пушкинском «Современнике»; В. Н. Олина (ок. 1788—1840) —
«горе-богатыря в русской поэзии», по определению Кюхельбекера; Н. А.
Маркевича (1804—1860)—автора сборника «Украинские элегии» (1831);
рано скончавшегося М. П. Загорского (1804—1824), чьи стихи возбудили
большие надежды, а «богатырская повесть» «Илья Муромец» заслу­
жила похвалу Пушкина; Д. П. Ознобишина (1804—1877) и А. Н. Му­
равьева (1806—1874) — автора сборника «Таврида» (1827), — которые
входили в кружок Раича и через него были связаны с поэтами-любо­
мудрами.
Особняком держался способный стихотворец В. С. Филимонов (1787—
1858) — автор лирических стихотворений, басен и поэм «Дурацкий кол­
пак» и «Обед». По своим литературным вкусам и симпатиям Филимонов
был классиком и чуждался новой романтической моды. Лучшее его произ­
ведение— поэма «Дурацкий колпак» (чч. I и II— 1828; чч. III—V —
1838), снискавшая довольно шумный успех. Пушкин высоко оценил эту
поэму; Белинский в отзыве о III—V частях поэмы отметил в ней «легкий,
плавный, бойкий стих, какую-то оригинальность, остроумие и чувство» (IV,
55—58). Поэма отличается сатирической направленностью, отчасти при­
обретающей политический оттенок. Именно эти черты «Дурацкого колпака»
имел в виду Пушкин, когда в своем послании к Филимонову (1828 года)
упоминал об «откровенном разговоре» и красном фригийском колпаке сво­
боды, подчеркнув, что сам Филимонов скрыл в себе «философа-поэта» «под
осторожным колпаком».

6
Вторая половина 20-х годов была ознаменована резкими изменениями
социально-политической обстановки в России. После расправы над декабри­
стами усилилась правительственная реакция, полицейский сыск, цензур­
ный гнет. «Первые годы, следовавшие за 1825-м, были ужасающие, —
вспоминал А. И. Герцен. — Потребовалось не менее десятка лет, чтобы
в этой злосчастной атмосфере порабощения и преследований можно было
притти в себя. Людьми овладела глубокая безнадежность, общий упа­
док сил».1
1 А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России. Избранные сочи­
нения, 1937, стр. 399.


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

491

В недрах русского общества в это время уже созревали новые социаль­
ные силы, которым вскоре суждено было возглавить освободительное дви­
жение и поднять его на новую, более высокую ступень (в 30-е годы уже
выступили Герцен и Белинский). Но в первое десятилетие после 14 декабря
эти силы еще не давали о себе знать. В общественной обстановке, склады­
вавшейся после поражения декабристского восстания, особенно заметен
стал спад оппозиционных настроений в среде передовой дворянской интел­
лигенции.
Тяжелые условия русской действительности в последекабрьский пе­
риод определили характер и направление процесса, протекавшего в это
время в русской поэзии. Самые передовые силы ее были разгромлены.
Поэты-декабристы либо погибли (как Рылеев), либо медленно погибали
в тюрьмах и в ссылке (как Кюхельбекер, Раевский, Бестужев, Одоевский).
Писатели и поэты, в той или иной мере связанные с декабристским дви­
жением, либо замолчали совсем, либо отказывались от своих прежних
общественно-литературных позиций.
В новых условиях из поэтов декабристской эпохи один Пушкин, хра­
нивший верность традициям высокой идейности и гражданственности,
уверенно и неуклонно шел к вершинам своего творчества, создавая новые
и новые шедевры реалистического народного искусства.
«Одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина звучала в доли­
нах рабства и мучений, — писал Герцен, — эта песнь продолжала эпоху
прошлую, наполняла мужественными звуками настоящее и посылала
свой голос в отдаленное будущее. Поэзия Пушкина была залогом и уте­
шением».1
Что же касается остальных поэтов, воспитавшихся в атмосфере дека­
бризма, то в подавляющем большинстве они переживали в конце 20-х и
в 30-е годы период идейного и творческого кризиса. Баратынским после
поражения декабристов овладевает неверие в общественный прогресс. Про­
тестуя против наступающего буржуазного «железного века», Баратынский
занимает позицию воинствующего индивидуалиста — «последнего поэта»,
осмысляет свою поэзию как «эгоистическую» и остается в стороне от пере­
дового идейного движения эпохи. Вяземский и Языков, вначале находив­
шиеся в непосредственной близости к декабризму, в 30-е годы предают
забвению свое недавнее прошлое, меняют свою общественно-политическую
ориентацию и эволюционируют в сторону официальной охранительной идео­
логии. Молодые поэты, объединившиеся в Обществе любомудрия (в осо­
бенности Шевырев, Хомяков), напуганные расправой с декабристами,
замыкаются в сферу Философского идеализма, создают свой отвлеченно­
умозрительный «идеальный мир», противопоставляя его реальной действи­
тельности. В дальнейшем, идя по этому пути, они (исключая рано умер­
шего Веневитинова) закономерно приходят к полному примирению'
с существующим порядком вещей и к идеологическому оправданию нико­
лаевской монархии.
Процесс развития русской поэзии в 30-е годы носил сложный, разно­
сторонний характер. Не говоря уже о величайших творческих победах Пуш­
кина, разрабатывавшего реалистический метод в лирике, к этим годам от­
носятся художественные искания и достижения некоторых выдающихся поэ­
тов, шедших своим собственным путем (Баратынский, Тютчев), и первые
выступления новых, мощных поэтических сил (Кольцов, Лермонтов).
Вместе с тем в 30-е годы проявились застой, идейное оскудение и художе1 А. И. Герцен, Избранные сочинения, 1937, стр. 399.


492

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ственный упадок дворянской поэзии в ее массовом выражении. Наиболее
характерным для этого времени явлением становится необыкновенно широ­
кое распространение эпигонства.
Поэты-эпигоны 30-х годов, пользовавшиеся успехом в обывательских
кругах, разменивали на мелочи идеи и темы романтизма и придавали им
пошлый, мещанский пошиб. Идейное оскудение и художественный упадок
романтической поэзии нашли наиболее отчетливое и полное выражение
в творчестве В. Г. Бенедиктова, которое было охарактеризовано В. Г. Бе­
линским как «поэзия средних кружков бюрократического народонаселения
Петербурга» (VII, 500).1
Эта характеристика может быть распространена и на многих других
поэтов, составлявших в 30-е годы оппозицию Пушкину и группировавшихся
вокруг мещанско-реакционного журнала «Библиотека для чтения», во главе
которого стоял О. И. Сенковский.
Наиболее характерной и выразительной фигурой в этом кругу был пло­
довитый литератор — автор стихотворений, исторических пьес, повестей и
романов Н. В. Кукольник (1809—1868), снискавший в 30-е годы громкую
известность своими ходульными драматическими произведениями («Торк­
вато Тассо», 1833; «Джакобо Санназар», 1834, и др.). Наряду с Бенедик­
товым, романистом М. Н. Загоскиным, Булгариным, Гречем и Сенковским,
Кукольник выступал присяжным глашатаем официальной идеологии нико­
лаевской эпохи, последовательно проводя в своих произведениях уваровскую формулу: «Православие, самодержавие и народность». Каждой строкой
заявляя о своей «преданности престолу», Кукольник воспевал «величие» и
«славу» дома Романовых, тенденциозно истолковывал в реакционно-нацио­
налистическом духе темы и материал русской истории. «Верноподдан­
нические чувства» Кукольника были соответственно оценены в официальных
сферах. Он пользовался открытой поддержкой правительства. Драма его
«Рука всевышнего отечество спасла» (1834), посвященная избранию на
престол Михаила Романова, была одобрена Николаем I; критический
отзыв об этой драме, появившийся в «Московском телеграфе», вызвал
запрещение журнала.
К группе поэтов, сделавших своей трибуной «Библиотеку для чтения»,
принадлежали также: А. В. Тимофеев (1812—1883), Л. А. Якубович
(1805—1839), К. А. Бахтурин (ум. в 1841 году), А. К. Жуковский
(1810—1864), писавший под псевдонимом Бернет, Д. Ю. Струйский, писав­
ший под псевдонимом Трилунный, С. И. С Громилов, П. И. Бороздна.
Всех этих поэтов отличало полное отсутствие в их творчестве каких бы то
ни было мотивов общественного протеста. Из множества их стихотворений,
пожалуй, только два остались в памяти потомства. Это — стихотворение
А. В. Тимофеева «Нас венчали не в церкви. . .», которое было положено на
музыку Даргомыжским и пользовалось популярностью в среде демократи­
ческого студенчества, и стихотворение С. И. Стромилова «То не ветер ветку
клонит. . .», ставшее широко распространенной народной песней.
На общем фоне идейно и художественно несостоятельной эпигонской
поэзии 30-х годов выделяется творчество нескольких поэтов, которые, хотя
и в чрезвычайно ослабленной форме, все же пытались выразить протест
против гнетущей действительности николаевской эпоки.
В этой связи следует назвать В. Г. Теплякова (1804—1842), творче­
ство которого знаменовало попытку хотя бы частично возродить идейную
1 Характеристику Бенедиктова см. в VII томе «Истории русской литературы».


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

493

проблематику романтической поэзии времени ее подъема. По обстоятель­
ствам своей дипломатической службы, Тепляков много путешествовал по
странам Ближнего Востока (Молдавия, Валахия, Болгария, Греция,
Турция). Отсюда — обилие «восточных» мотивов в его лирике (собранной
в двух книгах «Стихотворений» — 1832 и 1836 годов; см. также его
«Письма из Болгарии», 1834). Наиболее значителен из произведений Теп­
лякова цикл «Фракийские элегии» (1836), которому Пушкин посвятил со­
чувственную статью (в I томе «Современника»).
Сделав по поводу элегий Теплякова ряд критических замечаний, Пуш­
кин нашел в них «гармонию, лирическое движение, истину чувств», «пре­
красные стихи» и особенно выделил элегию «Гебеджинские развалины»
за «необыкновенное искусство в описаниях, яркость в выражениях
и силу в мыслях». С похвалой отозвавшись также и о других стихотво­
рениях Теплякова, Пушкин отвел ему «почетное место между нашими
поэтами».
Пушкин, однако, обошел молчанием тот факт, что Тепляков нахо­
дился под сильным его (Пушкина) влиянием, обращался к его поэти­
ческим темам 20-х годов, ученически воспроизводил его стиль, словарь,
интонации. В частности, Тепляков возродил пушкинскую тему изгнания
Овидия. В общественно-политических условиях последекабристской эпохи
образ римского поэта, гонимого императором и прославленного в вольно­
любивых стихах Пушкина, звучал вызовом, и Пушкин в своей статье
отметил это, сказав: «Благодарим г. Теплякова за то, что он не ищет бли­
стать душевной твердостию на счет бедного изгнанника, а с живостию
заступается за него» (XII, 84—85).
Теплякова привлекали широкие философско-исторические темы. Так,
в отмеченной Пушкиным элегии «Гебеджинские развалины» Тепляков
нарисовал величественную картину руин древности, в которых увидел
«иероглифы вековые, былого мира мавзолей». От этих описаний Тепляков
переходит к попыткам философского обобщения всего исторического про­
цесса и к рассуждениям о суетности забот, которым предается «докуч­
ливый народов муравейник».
Поэзия Теплякова, содержащая зерно протеста против официального,
консервативно-рутинного мировоззрения, проникнута в то же время идеали­
стическим стремлением укрыться от неприятной действительности в «мирах
надсолнечных»; пессимизм Теплякова нередко переходит в мистическую
экзальтацию (например в стихотворении «Одиночество»). Так подражание
свободолюбивой поэзии Пушкина 20-х годов сочеталось в творчестве Теп­
лякова с перепевами мистических мотивов Жуковского.
Мистические увлечения были характерны и для других поэтов 30-х
годов. С большой силой сказались они в творчестве Э. И. Губера (1814—
1847), охотно обращавшегося к темам «смерти» и «кладбищенских виде­
ний». Следует, однако, отметить, что реакционно-мистические тенденции
в поэзии Губера сочетались с отзвуками гражданской поэзии декабризма.
Наиболее выразителен в этом смысле отрывок из поэмы Губера «Анто­
ний», посвященный древнему вольному Новгороду (и ставший впоследствии
широко известным в качестве самостоятельного стихотворения, под загла­
вием «Новгород»):
Город ВОЛИ ДИКОЙ,
Город буйных сил,
Новгород великий
Тихо опочил.
Слава отшумела,
Время протекло,


494

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Площадь опустела,
Вече отошло.

Только Волхов смело
О былом шумит.
Белой плачет кровью
О былых боях,
И поет с любовью
О свободных днях.
Русский песню внемлет,
Он ее поймет...

Губеру принадлежит сильное стихотворение на смерть Пушкина, в свое
время не увидевшее света в силу цензурных условий (оно было опублико­
вано только в 1857 году).
Стихотворение Губера в той части, где он проклинает убийцу Пуш­
кина, до известной степени перекликается с лермонтовским стихотворением
«Смерть поэта»:
А ты! . . Нет, девственная лира
Тебя, стыдясь, не назовет,
Но кровь певца в скрижали мира
На суд веков тебя внесет.
Влачись в пустыне безотрадной
С клеймом проклятья на челе!
Твоим костям в могиле хладной
Не будет места на земле!
Не знай надежды светозарной,
Чуждайся неги сладких снов
И в глубине души коварной
Таи проклятия веков! ..
(«На смерть Пушкина^).

Бесспорной заслугой Губера является первый полный стихотворный
перевод I части «Фауста» Гете (закончен в 1835 году и тогда же запре­
щен цензурой). Губер, как передают, в досаде уничтожил рукопись и вто­
рично приступил к переводу по настоянию Пушкина, памяти которого и
посвятил свой труд.
Мистические увлечения, свойственные Губеру, характеризуют в еще
большей мере и творчество В. И. Соколовского (1808—1839), пытавшегося
возродить библейскую тематику и тяготевшего к монументальным эпиче­
ским и драматическим жанрам (поэма «Мироздание», 1832; драматические
поэмы «Хеверь» и «Альма», 1837). Тяжеловесные, сложные по содержанию
и темные по смыслу поэмы Соколовского в 30-е годы оказались явно не ко
времени и были восприняты как «дико-оригинальные» (по определению
И. И. Панаева). Любопытно, что Соколовский, погруженный в Библию и
мистику, продолжал в то же время традицию стихотворной политической
сатиры. Его шутливая песенка о смерти Александра I и о междуцарствии
1825 года («Русский император в вечность отошел. . .»), распространив­
шаяся среди московского студенчества, послужила поводом для расправы
над герценовским кружком. Сам Соколовский поплатился за свою песенку
заключением в Шлиссельбургской крепости.
Из числа поэтов, выступавших в 30-е годы, следует упомянуть еще
о нескольких. А. Ф. Вельтман (1800—1870), впоследствии завоевавший
известность своими повестями и романами, опубликовал в 1831 году поэмы


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

495

«Беглец» и «Муромские леса», из которых первая обратила на себя внима­
ние критики и читателя оригинальностью построения. Одна из песен, вхо­
дивших в поэму «Муромские леса» («Что затуманилась, зоренька
ясная.. .»), приобрела широкую популярность, вошла в народный песенный
репертуар. Воронежскому поэту А. П. Серебрянскому (1810—1838), сыграв­
шему важную роль в литературном развитии Кольцова, принадлежит еще
более известная песня «Быстры, как волны, дни нашей жизни. ..». Из сти­
хотворений Е. П. Гребенки (1812—1848), составившего себе имя повестями
из украинского быта, известностью пользовались «Почтальон» и «Песня»
(«Молода еще девица я была. . .»).

7
Особую группу в 20—30-е годы составляли так называемые «крестьян­
ские» поэты (которых иногда называют, без всяких к тому оснований,
«крепостными поэтами»): Ф. Слепушкин, Е. Алипанов, М. Суханов,
П. Кудрявцев и др.
Рассматривать творчество этих поэтов-самоучек как отзвук подлинно
народных настроений, как выражение дум и чаяний крепостного крестьян­
ства — нет решительно никаких оснований. Они остались чужды идеям
классовой, революционной борьбы и ни в малой мере не отразили стремле­
ния закрепощенного народа к свободе. В их стихах сказывалось влияние
казенной реакционной идеологии, находили выражение верноподданнические
чувства и идеализация крепостнических отношений. Они рисовали лживые
картины «благоденствия» законопослушных крестьян под отеческой опекой
«сердобольных» и «благодетельных» помещиков.
Жизнь, настроения и нужды крестьянства были мало известны этим
«крестьянским» поэтам. Все они давно оторвались от крепостной деревни,
не жили ее интересами и были связаны с совершенно иной, по преимуще­
ству мещанской, средой. Среди этих «крестьянских поэтов» мы видим при­
казчиков, поверенных по откупам, десятников, мелких торговцев, поваров
и т. п., и ни одного настоящего крестьянина.
Наибольшей известностью из «крестьянских» поэтов пользовался
Ф. Н. Слепушкин (1783—1848). Он был выкуплен из крепостного состоя­
ния, занялся мелочной торговлей и закончил свою жизнь купцом 3-й гиль­
дии. В 1826 году вышел сборник стихов Слепушкина «Досуги сельского
жителя»; вслед за тем он издал поэму «Четыре времени года русского
поселянина» (1830) и «Новые досуги сельского жителя» (1834).
Первое выступление Слепушкина вызвало известный интерес в лите­
ратурной среде. Пушкин писал Дельвигу: «. . . пошлите ему от меня
экземпляр Руслана и моих Стихотворений — с тем, чтоб он мне не под­
ражал, а продолжал идти своею дорогою» (ХШ, 263). Но Слепушкин не
пошел «своею дорогою», а занялся беспомощными стилизациями, подражая
книжной дворянской поэзии.
Стихи Слепушкина характерны полным отсутствием каких бы то ни
было мотивов протеста против крепостнической действительности. Ничего
не писал он и о крестьянском труде. Всячески идеализируя «мирную жизнь
сельскую», Слепушкин рисовал идиллические картины крестьянского быта
в духе православия и «официальной народности». Характерным примером
может служить стихотворение «Изба». Здесь крестьянский быт рисуется
в таких тонах: в старой, крытой соломой избе «все опрятно, на уряд» —
свеча перед иконой, «доброе пиво» на столе, «шубы рядышком висят. . .»,


496

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

а в центре этой идиллической картины — дед, который «лапотки плетет и
веселыми словами про старинушку поет». В стихотворении «Сбор грибов и
ягод» изображена столь же лживая картина летнего времяпрепровождения
«поселян», наслаждающихся «жизни сельской красотами» («парень краси­
вой» и «девица любезная» под звуки «пастушьих рогов» играют в жмурки
и т. п.).
М. Д. Суханов (1801—1842), происходивший из экономических
крестьян и служивший в лавке купца-менялы, дебютировал верноподдан­
нической одой «Чувства русского крестьянина при священном короновании
императора Николая I», затем издал сборники «Басни, песни и разные
стихотворения» (1828), «Мои сельские досуги» и «Время не праздно»
(1836). В отличие от Слепушкина, Суханов не только подражал книжной
поэзии, но и пробовал писать в «народном духе»; занимался он также со­
биранием фольклорных материалов (издал сборник «Древние российские
стихотворения, служащие дополнением к Кирше Данилову»),
Третий
«крестьянский» поэт, пользовавшийся
известностью, —
Е. И. Алипанов (1802—1865), автор «Стихотворений» (1830), «Басен»
(1831) и многих других сборников, также по большей части занимался
пасторальной идеализацией «сельской жизни» и проповедывал «смирение»
перед властями небесными и земными. Единственное, что заслуживает
у Алипанова некоторого внимания, — это робкие попытки его в немногих
стихотворениях изобразить быт фабрично-заводских рабочих и самые про­
цессы фабричного труда (Алипанов служил приказчиком на заводе). Но
и в этих произведениях он был далек от жизненной правды, впадая в оди­
ческую выспренность или воспевая барина-заводчика:
Приятно, весело трудиться!
Лежит за труд награда нам,
О попечителе молиться
Всегда должны мы к небесам. ..
(«Чувства крестьян»).

Не удивительно, что «крестьянские» поэты, писавшие в таком духе,
встречали полную поддержку и «ободрение» со стороны официальных
кругов. Их баловали и опекали, награждали медалями, именными часами
и почетными кафтанами, издавали их стихи на казенный счет. Покрови­
тельствуя псевдокрестьянским поэтам, царское правительство пыталось
насаждать ту казенную, официальную «народность», которая должна
была служить своего рода идеологическим обоснованием легенды о клас­
совом мире, якобы обеспеченном «отеческим правлением» российских
монархов.
Характерно, что в числе главных опекунов и покровителей «крестьян­
ских» поэтов были такие реакционные литературные деятели, как
А. С. Шишков, П. Свиньин, А. Воейков и Б. Федоров.
Напротив, передовая литературная общественность быстро разгадала
истинный смысл стихотворческих упражнений «крестьянских» поэтов. Если
Сенковский в «Библиотеке для чтения» объявил Слепушкина создателем
«настоящей русской идиллии», выражающим «мысли и чувства наших
добрых и трудолюбивых мужичков», то Н. Полевой в «Московском теле­
графе» еще в 1830 году сказал, что в стихах Слепушкина нет ничего народ­
ного. «Литературная газета» в рецензии О. Сомова на сборник стихов
Алипанова указала на «худое направление» его литературной деятельности,
на то, что он не хочет «выражать простые свои чувства или описывать
незатейливый быт своего состояния», а стремится «изображать предметы,


ДРУГИЕ ПОЭТЫ ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

497

ему вовсе неизвестные», и говорит несродным ему языком, так что «посе­
ляне просто не поймут его».
Подлинную реакционную роль псевдокрестьянских поэтов выяснили
представители революционно-демократической критики. Белинский, не имея
возможности, в силу цензурных условий, высказаться на эту тему со всей
откровенностью, все же достаточно внятно сказал о том, что «крестьянские»
поэты ни в какой мере не отразили действительной жизни народа, и под­
верг их писания жесточайшей критике. В частности, по поводу Слепушкина
Белинский в 1840 году писал, что в его произведениях «поэзии нигде нет»
и что «народность» его — декоративная, лживая; крестьяне Слепушкина, по
определению Белинского, «похожи на пастушков и пастушек гг. Флориана
и Панаева, или на тех крестьян и крестьянок, которые пляшут в диверти­
сментах на сцене театра» (V, 272). Вслед за Белинским в таком же смысле
высказывались о псевдокрестьянских стихотворцах Добролюбов и Черны­
шевский, высмеявший «нелепые вирши» Алипанова.
От псевдокрестьянских стихотворцев следует отделить Н. Г. Цыганова
(1797—1831). Сын вольноотпущенного крепостного, мелкий актер, человек
несчастливой судьбы, Цыганов сочинял песни в «народном духе», широко
расходившиеся по России в устной передаче (они были изданы впервые
уже после смерти автора, в 1834 году). К числу наиболее известных его
песен принадлежат: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», «Ах,
чарка моя серебряная», «Ох, болит да щемит ретиво сердечко», «При доли­
нушке береза», «Лежит в поле дороженька».
Основные темы песенного творчества Цыганова — грусть, разлука, горе
от «злых людей», жалобы на бедность и забвение горя в «буйном веселье».
Многие из его песен представляют собой имитацию фольклора в традициях
книжной элегической поэзии (характерно в этом смысле пристрастие Цыга­
нова к рифме,—в отличие от других имитаторов народной песни). Но,
говоря словами Н. И. Надеждина, «его подделки показывают неподдельное
дарование».1 В лучших своих песнях Цыганов талантливо передал самый
дух народной песенной поэзии. Известно, что он «исходил почти всю Рос­
сию, чтобы подслушать родные звуки у русского человека в скорбный и
веселый час. Он записывал их песни, подмечая оригинальные выражения».
Современная критика отзывалась о песнях Цыганова как о «полных про­
стоты, истинно русских, почти народных».2 Уступая Кольцову в таланте,
в народности и реализме творчества, Цыганов все же может рассматри­
ваться как непосредственный его предшественник.
★
Романтическая поэзия в 30-е годы окончательно изжила себя в твор­
честве бесчисленных эпигонов, подражавших преимущественно Жуковскому
и раннему Пушкину. Между тем именно эпигоны, наводнявшие журналы и
альманахи, внешним образом господствовали в это время в русской поэзии.
Поздняя реалистическая лирика Пушкина почти не появлялась в печати и
осталась неизвестна читателю 30-х годов; такие значительные поэты, как
Баратынский и Тютчев, не играли сколько-нибудь заметной роли в лите­
ратурном движении этих лет.
Однако засилье эпигонов в 30-е годы представляло собой лишь одну
сторону литературного процесса. «Гладкая», но безидейная эпигонская
поэзия вызывала все более громкий протест передового читателя и все боj~M^TÏ832, ч. III, № 25, стр. 97.

" Молва, 1834, ч. VII, № 23, стр. 352.
32

Ист. русской лит., VI


498

ПОЭЗИЯ ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ годов

лее решительный отпор прогрессивных литературных сил. В критике все
чаще и все настойчивее выдвигалось требование поэзии больших мыслей и
чувств, поэзии гражданского служения и жизненной правды.
В 30-е годы в русской поэзии, наряду с массовым эпигонством, разви­
вались тенденции, знаменовавшие решительный поворот ее к реализму в
народности. В идейном отношении они были преемственно связаны с тра­
дициями прогрессивной русской литературы эпохи декабризма. В демокра­
тическом творчестве Полежаева и Кольцова зазвучали голоса солдатской
и крестьянской массы. И, наконец, в самом конце «пушкинского периода»,
в 1837 году, стихами на смерть Пушкина с могучей силой заявил о себе
гений Лермонтова, открывший перед русской поэзией широкие пути даль­
нейшего развития.


ПРОЗА
ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ


ГЛАВА

Прозаики двадцатых—тридцатых годов
своей статье «О русской повести и повестях г. Гоголя», появив­
шейся в 1835 году, Белинский писал о наступлении нового этапа
в развитии русской литературы, о совершившемся переходе от
поэтических жанров к прозе, еще недавно занимавшей весьма
небольшое место:
«Теперь совсем не то: теперь вся наша литература превратилась
в роман и повесть. . . Роман все убил, все поглотил, а повесть, пришедшая
вместе с ним,’ изгладила даже и следы всего этого, и сам роман с почте­
нием посторонился и дал ей дорогу впереди себя. Какие книги больше
всего читаются и раскупаются? Романы и повести. Какие книги достав­
ляют литераторам и домы и деревни? Романы и повести. Какие книги
пишут все наши литераторы, призванные и непризванные, начиная от самой
высокой литературной аристократии до неугомонных рыцарей Толкуна и
Смоленского рынка? Романы и повести. Чудное дело! но это еще не все:
в каких книгах излагается и жизнь человеческая, и правила нравствен­
ности, и философические системы и, словом, все науки? В романах и
повестях.
Вследствие каких же причин произошло это явление? Кто, какой гений,
какой могущественный талант произвел это новое направление? . . На этот
раз нет виноватого: причина в духе времени, во всеобщем и, можно
сказать, всемирном направлении» (II, 188).
«Дух времени», т. е. обращение к социальным вопросам, стремление
глубже и конкретнее познать и понять действительность, по мнению Белин­
ского, определил и это обращение литературы к прозе, к роману и повести.
Этот интерес к прозаическим жанрам начинается еще в 20-е годы,
когда повесть, прозаические жанры приобрели свое равноправие с поэзией.
В 20—30-е годы XIX века интерес к прозе, к прозаическим жанрам
тесно связан с расширением круга тем, с стремлением к массовости
литературы, которое выражало усиление общественной роли и значения
самой литературы в условиях нарастания освободительного движения.
Проза выдвигала новые темы и жанры, способствовала разрешению на­
зревших общественных вопросов, шире и многостороннее откликалась на
запросы политической жизни, чем это можно было сделать лишь в одних
поэтических жанрах. Наконец, в прозе образ современного героя воз­
никал в своей большей конкретности и многообразии, чем он был дан
в классицистической или сентиментально-чувствительной субъективистской
поэзии.
На протяжении двух десятилетий — 20—30-х годов — в русскую ли­
тературу вошел широкий круг писателей-прозаиков, способствовавших
быстрому развитию русской прозы. К 30-м годам относятся уже такие
замечательные прозаические произведения, как «Повести Белкина», «Пико-

В


502

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

вая дама» и «Капитанская дочка» Пушкина, повести Гоголя «Старосвет­
ские помещики», «Тарас Бульба», «Невский проспект» и др. На протяже­
нии сравнительно короткого промежутка времени появился ряд талантли­
вых писателей-прозаиков, способствовавших своей деятельностью расцвету
повествовательных жанров. Такие писатели, как А. Бестужев-Марлинский,
Н. Павлов, В. Одоевский, Н. Полевой и другие, менее заметные литера­
торы, как, например, О. Сомов или А. Погорельский, также внесли свой
вклад, хотя бы и скромный, в становление русской прозы.
Русская проза уже в начале XIX века развивалась своим путем, выра­
жавшим своеобразие русского исторического процесса. Продолжая лучшие
национальные традиции Новикова, Фонвизина, Радищева, русская проза
в своих ведущих тенденциях, подобно всей русской литературе, способство­
вала делу прогресса, просвещения и воспитания народа. Лучшие русские
писатели бесстрашно выступали на борьбу с деспотизмом самодержавия,
с разнообразными проявлениями крепостничества, во имя передовых, осво­
бодительных идеалов.
Литературная деятельность писателей-декабристов, Пушкина, Гри­
боедова, Гоголя являлась ярким свидетельством тесной связи литературы
с освободительным движением, бесстрашного служения писателей народу.
Передовые русские писатели в своих произведениях ставили наиболее
острые и актуальные вопросы современной общественной жизни, отражали
ее коренные противоречия. Не только Пушкин и Гоголь, но и многие из
второстепенных писателей той эпохи обличали самодержавно-крепостниче­
ский строй, правдиво показывали в своих произведениях угнетенное,
бесправное положение народа.
Проникнутые пафосом протеста повести А. Бестужева с их утвержде­
нием героической личности, борющейся за справедливость, горячая защита
Н. Полевым прав демократических слоев общества, выступление Н. Пав­
лова против крепостнических отношений, — все это явилось одним из
выражений общей идейной направленности передовой литературы 20—
30-х годов.
Тесной связью с освободительным движением, и прежде всего
в 20-е годы с движением декабристов, определялись идейная направленность
и национальное своеобразие русской литературы. После подавления вос­
стания декабристов великие традиции русской литературы не были обо­
рваны и продолжали развиваться в новых условиях.
Борьба двух культур — передовой, демократической и «культуры»
реакционного господствующего класса — сказалась и в русской прозе тех
лет. Русская литература 20—30-х годов развивалась в условиях острой
общественно-политической, идейной борьбы сторонников прогресса, пере­
довых идей с черными силами реакции. Литература не представляла собой
единого потока, как это утверждалось буржуазными литературоведами,
а отражала размежевание различных общественных сил. В обстановке
феодальной реакции, насаждаемой самодержавно-крепостническим режи­
мом, лучшие русские писатели являлись застрельщиками борьбы с ним,
носителями передовых идей. С каждым десятилетием это размежевание
прогрессивных, а затем и нарождавшихся демократических сил, с одной
стороны, и сил феодальной реакции, с другой, становилось все острее. На
стороне правительственной реакции оказались наиболее бездарные, бесприн­
ципные писаки, которые бессильны были оказать сколько-нибудь суще­
ственное влияние на развитие русской литературы. Представители
реакционного лагеря — Булгарин, Греч, Сенковский, Кукольник — в своей
защите незыблемости самодержавно-крепостнических основ вызывали


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

503

«резкий отпор и презрение к себе со стороны прогрессивно настроенных
писателей, шедших вслед за Пушкиным, Грибоедовым, Гоголем, Белинским.
Фальшивые и бездарные «произведения» реакционной группки литерато­
ров, всячески поддерживавшихся правительственными кругами, оказались
в обозе литературы, а вскоре были справедливо забыты, тогда как творе­
ния Пушкина, Гоголя, Лермонтова и лучшие произведения даже второсте­
пенных писателей, проникнутые передовыми стремлениями, сыграли
огромную роль в воспитании широких читательских кругов.
Как отмечалось в исследовательской литературе, «борьба нового со ста­
рым, столкновение противоположных социально-политических тенденций
преломлялись и в творчестве прозаиков 20—30-х годов. При изучении
литературы пушкинской поры мы видим, что сила и достоинство произве­
дений тех или иных писателей зависели от того, в какой степени эти
писатели сумели отразить прогрессивные идеи своего времени и прибли­
зиться к пониманию народных чаяний. Идейная слабость писателя
неизменно влекла за собой недостатки и слабости его произведений,
а разрыв с прогрессивными идеями приводил к полной творческой ката­
строфе».1
Чувство национальной гордости, любви к родине у лучших русских
писателей сочеталось с передовой идейностью, с протестом против угнете­
ния народа господствующими силами реакции. В противовес фальшивому,
«квасному патриотизму» представителей реакционного лагеря, льстиво
прославлявших царей и видевших в патриархальной косности, в право­
славии и самодержавии национальное «своеобразие» России, передовые
писатели гордились могучей силой и талантливостью русского народа,
*его вольнолюбивыми традициями, его героизмом в борьбе с иноземными
захватчиками.
Именно декабристы, продолжая радищевскую традицию, называли
себя «сынами Отечества» и прославляли в своих произведениях патриоти­
ческие и гражданские подвиги славных сынов России. Этим патриотиче­
ским характером русской литературы, в частности, объясняется то большое
место, которое занимают в прозе 20—30-х годов исторические повести и
.романы. Патриотическим пафосом проникнуты повести А. Бестужева-Марлинского, с гордостью рассказывающего в «Мореходе Никитине» и
«Лейтенанте Белозоре» о подвигах русских моряков, о героизме русского
■человека. В исторических романах Лажечникова сочетается изображение
прошлого России с защитой прогрессивных начал в ее историческом раз­
витии.
Внимание к родной стране, ее прошлому, ее народу, ее необъятным
просторам сказалось в появлении в 20—30-е годы многочисленных произ­
ведений, рисующих различные области России и населявшие их народы:
украинские повести О. Сомова и А. Погорельского, кавказские повести
А. Бестужева-Марлинского, романы И. Калашникова о Сибири и др. Рус­
ской народной жизни посвящены и наиболее интересные страницы
фольклорных романов А. Вельтмана и лучшие из произведений В. Даля,
свидетельствующие не только об этнографических интересах этих писате­
лей, но и о любви к родной земле.
Конечно, далеко не у всех писателей того времени понимание нераз­
рывности подлинного патриотического чувства с защитой интересов народа
было вполне осознанным. Но писатели прогрессивного лагеря, при всех
1 Русские повести XIX века 20-х—30-х годов, т. I, Гослитиздат, М.-—Л., 1950,
«стр. XVI—XVII (вступительная статья Б. С. Мейлаха).


504

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

своих заблуждениях и ошибках, связывали свое обращение к истории
с глубоким интересом к чаяниям народа, стремились показать в своих
произведениях героические черты русского национального характера. Так,
в «Разговоре между Сочинителем „Русских былей и небылиц“ и Читате­
лем», помещенном в качестве авторского предисловия к роману «Клятва
при гробе господнем» (ч. I, М., 1832), Н. Полевой подчеркивал в нем
различие между подлинным патриотизмом, возникающим из преданной
любви к родине, и «квасным патриотизмом» господствующих кругов.
Во имя любви к Отчизне, говорит Н. Полевой, писатель должен крити­
ковать и обличать недостатки, выступать в защиту просвещения и облег­
чения положения народа: «Патриотизм высший должен быть уделом наро­
дов просвещенных и великих».1
Основным вопросом эпохи 20—30-х годов был вопрос о крепостни­
честве. Для русской передовой мысли борьба с этим злом была перво­
очередной. Писатели-декабристы, Пушкин, Гоголь, Лермонтов и лучшие
писатели тех лет, шедшие за ними, с большей или меньшей последо­
вательностью и осознанностью своих задач продолжали борьбу
с самыми разнообразными проявлениями социального и духовного крепост­
ничества.
В повестях А. Бестужева-Марлинского страстно осуждается бездушие
и эгоизм светского общества, создан образ передового человека той эпохи,
борца с несправедливостью и угнетением. Н. Павлов решительно выступил
в повести «Именины» с осуждением крепостного права, правдиво показал
жестокую судьбу крепостного интеллигента. Н. Полевой в своих рассказах
из крестьянского и солдатского быта с горячим сочувствием рисует горь­
кую жизнь крепостного крестьянина и царского солдата. Даже такие писа­
тели, как В. Одоевский, далеко стоявшие от передового движения эпохи,
создают произведения, осуждающие безобразные проявления крепостного
права («Катя, или история воспитанницы») или едко осмеивающие свет­
ское и чиновническое общество («Пестрые сказки», «Княжна Мими»
и др.).
u
Эти прогрессивные, передовые тенденции, стремление к жизненной
правде, к положительным идеалам, критика несправедливости существо­
вавших общественных отношений и определяли поступательное развитие
русской литературы в целом и прозы в частности. Этим объясняется и
постепенное нарастание реалистических элементов в прозе 20-х годов и
приход к торжеству реализма в 30-е годы.
Писатели 20—30-х годов, которым посвящается эта глава, являлись
современниками, а лучшие из них — и литературными спутниками Пуш­
кина и Гоголя, во многом следуя теми путями, которые пролагались этими
корифеями русской прозы.
Определяющей тенденцией в развитии русской прозы 20—30-х годов,
как уже указывалось, являлась борьба за реализм. Не следует, однако,
представлять положение в русской прозе тех лет как уже сложившееся
противопоставление романтизма и реализма, резко отграниченных друг от
друга. Дело во многом обстояло иначе, сложнее. Реалистические тенден­
ции все более властно входили в произведения лучших писателей, счи­
тавших себя романтиками. Откликаясь на запросы жизни, выражая
передовые идеи своего времени, писатели-романтики приходили к утвержде­
нию существенных сторон действительности, к созданию образов, в той
1 Н. Полевой. Клятва при гробе господнем. Русская быль XV-ro века, ч. L
М., 1832, стр. XXII.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

505

или иной степени отражающих типические явления. В образе положитель­
ного героя, который дан был в повестях писателей-декабристов, заключены
характерные, существенные черты героической свободолюбивой личности,.
которая сложилась в среде декабристов.
В то же время в прозе 20-х и в особенности 30-х годов нашли свое
продолжение и дальнейшее развитие сатирические, обличительные традиции
русской литературы XVIII и начала XIX века. Сатирические тенденции
в повестях направляются к критике отрицательных сторон современной
действительности. Расширение круга тем, обличение существовавших поряд­
ков, 'более полный охват жизни различных сословий, усиление внимания
к положению демократических слоев общества, правдивое изображение
положения бедняка — мелкого чиновника, разночинца, крестьянина —
завоевывали все большее место в литературе, делали все более значитель­
ной ее роль в освободительном движении.
В прозе все более и более усиливается значение реалистической типи­
зации. Уже самое обращение к действительности, стремление показать ее
ведущие, существенные стороны приводило писателей к созданию типиче­
ских образов, помогавших понять основные, существенные особенности
тогдашней жизни и сохранивших до сих пор познавательное и художе­
ственное значение.
Высокий пример Пушкина, Грибоедова и Гоголя, показавших в своих
произведениях широчайший круг типических образов, оказал решающее
воздействие на многих второстепенных писателей 20—30-х годов.
В своей статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» Белинский
приветствовал поворот литературы к жизни, усиление в ней критического,
реалистического начала. Белинский видел в обращении литературы к прозе
переход от «идеальной» поэзии к поэзии «реальной», к правдивому изо­
бражению действительности: «. . . поэзия реальная, поэзия жизни, поэзия
действительности, наконец, истинная и настоящая поэзия нашего времени.
Ее отличительный характер состоит в верности действительности. . .»
(II, 194). Именно за такую поэзию боролся Белинский, выступая против
противопоставления искусства и жизни в эстетике романтизма. Это обра­
щение к действительности наиболее отчетливо и последовательно обозна­
чилось в русской прозе 30-х годов. Творчество Пушкина и Гоголя прежде
всего указывало путь к реализму. Однако на этом пути русской прозе
пришлось решительно преодолевать идеалистические тенденции романтиче­
ской эстетики, бороться за правдивое и типическое изображение действи­
тельности. Лишь в результате настойчивой борьбы за принципы реалисти­
ческого искусства, возглавляемой Белинским, русская проза пришла
к реализму.
Одной из важнейших задач, стоявших перед русской литературой 20—
30-х годов, являлась также разработка языка художественной прозы.
Правда, русская проза начала XIX века получила богатое наследство от
XVIII века. Но это наследство нуждалось в дальнейшем развитии,
в дальнейшем расширении речевой базы, в сближении языка литературы
с языком народа.
Язык прозаических произведений не только 20-х, но и начала 30-х го­
дов нередко не имел еще того разнообразия, богатства и выразительности,
которыми уже обладал язык поэзии. Поэтому та работа над стилем и язы­
ком русской прозы, которая была начата Пушкиным и продолжена Гого­
лем и другими писателями 20—30-х годов XIX века, имела исключительно
большое значение. Необходимо было создать литературный прозаиче­
ский язык, который вобрал бы в себя все богатство общенародной речи,.


506

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

явился бы нормой для литературной практики. Именно в этом направле­
нии и шла работа писателей 20—30-х годов над литературным языком
художественной прозы.

1
В истории становления русской прозы 20-е годы представляют особый,
существенный этап. В эти годы перед русской литературой с особой остро
той выдвигается задача создания оригинальной, самостоятельной прозы,
откликающейся на запросы современной жизни. «Повесть наша началась
недавно, очень недавно, а именно с двадцатых годов текущего столетия», —
писал Белинский в своей статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»
(II, 200). Белинский дал суровую оценку почти всем «повестям, писав­
шимся до двадцатых годов», «высокопарным и надутым», «скучно-поучи­
тельным». Этот отрицательный отзыв объясняется прежде всего тем, что
свою оценку Белинский произнес с позиций борьбы за реализм, за
«поэзию действительности», на новом этапе в развитии русской прозы
в 30-е годы, ознаменованном появлением прозы Пушкина и Гоголя. Сурово
* осуждая прозу сентименталистов, чувствительные повести последователей
Карамзина, характерные для первого десятилетия XIX века, Белинский
приветствовал те явления в русской литературе, которые были показа­
тельны как начало нового периода русской реалистической прозы.
Отрицательная оценка Белинского относилась лишь к непосредственным
продолжателям Карамзина, представителям дворянского сентиментализма.
Замечательный пример Радищева, революционизирующая и реалистическая
сила его «Путешествия из Петербурга в Москву» сохраняли все свое зна­
чение и для прозы XIX века.
Различие путей и тенденций развития русской литературы начала
XIX века отражало борьбу разных общественных сил, определявших
литературное движение 20-х годов. Прогрессивные тенденции декабрист­
ского литературного движения вызывали реакцию со стороны правитель­
ственных кругов, стремившихся подчинить себе развитие литературы,
направить ее в своих охранительных интересах.
Задача создания национальной литературы, выдвинутая патриотиче­
ским подъемом в войнах с Наполеоном, проблема народности литературы
решались прогрессивными, декабристскими кругами. Представители же
• охранительных, консервативных кругов проблему «народности» и на­
циональной самобытности решали в духе утверждения незыблемости
патриархального крепостнического уклада, сохранения в неприкосновен­
ности царской власти и религиозно-нравственных «основ», смирения и
подчинения помещику крестьянских масс. Это приводило к борьбе со всеми
передовыми идеями, к национальному шовинизму, к оправданию клас­
сового неравенства и крепостного права как исконно-национальных устоев.
Ярый реакционер адмирал Шишков, собиратель древнерусских памятников
и фольклора князь Цертелев, монархист Сергей Глинка, автор крикливых
• псевдонародных «афишек» Растопчин и многие другие являлись последо­
вательными защитниками реакционно-монархических взглядов.
У идеологов передового дворянства, в первую очередь у декабристов,
вопрос о национальном характере русской культуры, о народности лите­
ратуры являлся прежде всего утверждением ее общенационального харак­
тера, выражением борьбы за самобытный и вместе с тем «гражданский»,
х вольнолюбивый характер литературы.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

507

В своих обзорах литературы, помещенных в декабристском альманахе
«Полярная звезда», А. Бестужев отстаивал общий для всех декабристов
взгляд на литературу как на выражение народного характера и передовых
идеалов своего времени, резко нападая на космополитические настроения
дворянских верхов, на неуважение их ко всему народному и националь­
ному.
Обращение к героическим страницам прошлого должно было, по мне­
нию декабристов, воспитывать гражданское мужество, вольнолюбивые на­
строения в русском обществе. Именно из этих принципов исходила теория
и эстетика русского прогрессивного романтизма, сочетавшего требование
национальной самобытности с гражданской направленностью литературы.
Эта точка зрения высказана была в очерках «О романтической поэзии»
Ореста Сомова, близкого к кругу декабристов. По мнению Сомова, роман­
тическая поэзия и есть литература национальная, выражающая характер
народа, она должна быть оригинальной, самостоятельной, тесно связанной
с народным творчеством, с национальной историей. В народных преданиях
и песнях, утверждал Сомов, следует искать «свежесть мыслей», «живое,
пламенное воображение», «твердость духа, презирающую все опасности».1
Эти принципы сказались как в поэзии, так и в прозе писателей-де­
кабристов и писателей, с ними идейно связанных, к ним примыкающих.
В 20-е годы основным, главенствующим направлением в русской лите­
ратуре являлся романтизм, в его прогрессивном, революционном варианте.
Под знаком этого действенного, прогрессивного романтизма развивалась
и проза тех лет. Для передовой литературы 20-х годов эстетика роман­
тизма отнюдь не являлась попыткой уйти от действительности, замкнуться
в узкую сферу личности, противопоставить искусство жизни. Писателидекабристы решительно отвергали пассивный, идеалистический романтизм
Жуковского и западноевропейских романтиков, с его уходом в иррацио­
нально-мистический мир, культом личности, ее субъективных переживаний
и настроений. Для писателей-декабристов романтическая эстетика прежде
всего являлась выражением протестующего, свободолюбивого начала.
Отказ от условности классицизма, его сковывающих литературу правил,
призыв к утверждению национального начала в литературе, превращение
литературы в рупор передовых идей своего времени, — таковы основные
принципы эстетики революционного русского романтизма. «Свобода, изо­
бретение и новость составляют главные преимущества романтической
поэзии перед так называемою классическою позднейших европейцев», —
писал в своей программной статье «О направлении нашей поэзии, особенно
лирической в последнее десятилетие» декабрист В. Кюхельбекер. «Да
создастся для славы России поэзия истинно-русская...», — указывал этот
представитель передовой эстетической мысли.2 Те же взгляды развивал
и К. Рылеев в своей статье «Несколько мыслей о поэзии», видя в роман­
тизме прежде всего отказ от омертвевших форм классицистической
эстетики и противопоставляя им требование такой «поэзии», в которой
нашли бы наиболее полное выражение «идеалы высоких чувств» и
«мыслей».3
Этими принципами прогрессивного романтизма определялось и обра­
щение писателей-декабристов к прозе.
1 Труды Вольного общества любителей российской словесности, 1823, ч. XXIV,
стр. 129, 130.
2 Мнемозина, ч. II, 1824, стр. 39, 42.
3 К. Ф. Рылеев, Полное собрание сочинений, Л., 1934, стр 313.


508

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Следует подчеркнуть самостоятельность и своеобразие русской роман­
тической прозы, глубоко и принципиально отличной от произведений
западноевропейских романтиков. Прогрессивный
русский
романтизм
20-х годов возник на совершенно иной социальной и политической почве.
Если немецкие писатели-романтики видели в романтизме средство ухода
от социальных противоречий, бегство от действительности в иллюзорно­
мистический мир (таков реакционный романтизм Тика, Гофмана и др.), тс
русский романтизм 20-х годов, являясь выражением передовых, револю­
ционных настроений и будучи тесно связан с декабристским движением,
знаменовал протест против угнетения личности и народных масс в усло­
виях крепостнической действительности, выражал стремления к ее пере­
делке, к активному воздействию на жизнь. Прогрессивный, а в иных слу­
чаях и революционный характер русского романтизма сказался с особенной
отчетливостью в романтических южных поэмах Пушкина, в стихах Рылеева,
в повестях Бестужева-Марлинского. Направление прогрессивного роман­
тизма, выдвинувшее в русской литературе новые идейно-художественные
принципы, сказалось в появлении романтической повести, постепенно за­
нимавшей в прозе 20-х и 30-х годов все большее и большее место. Дей­
ственный, протестующий характер романтических повестей решительно
противостоял благонамеренным «нравоописательным» очеркам и романам
Булгарина и Греча и им подобных, пытавшихся фальсифицировать дей­
ствительность в духе реакционно-правительственных «предначертаний».
Ведущее место среди прозаиков 20-х годов безусловно принадлежало
писателям-декабристам и писателям, близким им по своим идейным взгля­
дам. Писатели-декабристы в своих произведениях выступали с пропаган­
дой идей патриотизма, разоблачали деспотизм самодержавия, фальшь и
лицемерие светского общества. В прозаических произведениях писателейдекабристов А. Бестужева, Ф. Глинки, А. Корниловича и других, рассчи­
танных на прохождение через цензуру, мы не найдем столь явной пропа­
ганды революционных взглядов, как в стихах Рылеева, Кюхельбекера,
В. Ф. Раевского, однако содержание их повестей и рассказов во многом
сближается с идейными стремлениями поэзии декабристов.
Эстетика прогрессивного романтизма обосновывала право художника
на выражение своего внутреннего мира, переносила основное внимание на
изображение человека в его отношении к действительности, выдвигала
мотивы протеста против косности и неподвижности в общественной
жизни.
Прозаики декабристского
круга объединены были не только
общностью воззрений, но и общностью художественных принципов,
которые, хотя и не могут быть сведены к понятию литературной школы,
тем не менее сближали их между собой. Проза писателей-декабристов,
так же как и их стихи, носила в значительной мере агитационный
характер. Писатели-декабристы в своих произведениях выступали с рас­
пространением тех прогрессивных идей, которые вдохновляли участников
тайных революционных обществ. Любовь к отечеству, любовь к своему
народу и свободе, защита прав личности, отрицательное отношение к со­
словным привилегиям находили свое выражение в их произведениях.
Патриотические настроения декабристов сказались в широкой про­
грамме национального подъема России, в стремлении к созданию нацио­
нальной культуры, не зависимой от иностранных влияний, в обращении
к русскому историческому прошлому. Программные статьи А. БестужеваМарлинского в «Полярной звезде», наряду с аналогичными высказыва­
ниями других писателей декабристского круга, прежде всего отстаивали


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

509

национальную независимость русской культуры и литературы, возражали
против ее «безнародности». Однако патриотизм декабристов был чужд
национальной нетерпимости и сочетался с мечтами о благосостоянии и
счастье народа. Один из наиболее горячих приверженцев романтизма —
декабрист А. Бестужев-Марлинский в «Полярной звезде» на 1825 год вы­
ступал против подражательности в литературе, призывая к созданию
произведений, посвященных «нравам русского народа», и возражал против
копирования французской литературы, «вовсе несходной с нравом русского
народа, ни с духом русского языка».1 Стремление к созданию националь­
ной литературы было тесно связано с общеполитическими идеалами
декабристов, с их патриотизмом, с их обращением за политическими ана­
логиями к русской истории, к национальной старине. В произведениях
писателей-декабристов, в «Думах» Рылеева, в повестях А. Бестужева-Мар­
линского, в историческом романе А. Корниловича «Андрей Безымян­
ный» — прежде всего звучит этот национально-патриотический пафос.
Писатели-декабристы изображали особенно охотно исторические события,
в которых они видели соответствия с современностью, прежде всего дви­
жения народных масс, борьбу с деспотизмом и тиранией, — события, отра­
жающие героическое прошлое русского народа. Новгородская вольность,
борьба с иноземными завоевателями, тевтонскими рыцарями и польскими
интервентами, — таковы сюжеты исторических повестей А. БестужеваМарлинского.
Правда, в исторических повестях писателей-декабристов мы не най­
дем еще подлинного историзма, понимания исторической обусловленности
явлений. История являлась для них в значительной мере источником для
исторических и политических аналогий, патетически-эффектной декорацией,
на фоне которой изображались одушевлявшие их мысли и чувства. Револю­
ционная настроенность писателей-декабристов сказывалась в приподня­
тости и эмоциональности их стиля, в героической идеализации истори­
ческих образов, ими создаваемых.
Вольнолюбивые и патриотические настроения декабристов находили
свое выражение и в том образе романтического героя, борца с несправед­
ливостью и пламенного патриота, который занимает центральное место
в произведениях поэтов и прозаиков декабристского круга. Сообщая
Вяземскому о поэме Рылеева «Войнаровский», А. Бестужев писал о ее
герое, что он «полон благородных чувств и резких возвышенных мыслей».2
Этими «благородными чувствами» и «возвышенными мыслями» отлича­
лись герои повестей и самого А. Бестужева. Будут ли это древнерусские
герои его ранних повестей или рыцарственный капитан Правин (в «Фре­
гате „Надежда“»), — все они полны благородной смелости и негодования
против насилия и несправедливости. При всей своей исторической, клас­
совой ограниченности они, «энтузиасты всего высокого и благородного»,
всегда являются борцами с косностью и несправедливостью во имя своих
героических идеалов.3
Творчество писателей-декабристов не ограничивается рамками первой
половины 20-х годов. И после 14 декабря 1825 года, после разгрома на
Сенатской площади, многие из них продолжали писать в тюремных оди­
ночках и в гибельных кавказских походах. Несмотря на положение ссыль­
ных, декабристы в своих позднейших произведениях во многом продол­
жали развивать те же мотивы, что и раньше. Повести А. Бестужева, его
1 Полярная звезда на 1825 год, стр. 3.
2 Старина и новизна, кн. VIII, 1904, стр. 31.
? Об А. Бестужеве-Марлинском см. отдельную главу в этом томе.


510

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

брата Н. Бестужева, А. Корниловича, написанные ими в заключении и
в ссылке, сохранили основные черты декабристской литературы 20-х годов,
ее темы и мотивы, ее стиль.

2
Для писателей 20-х годов, находившихся в орбите декабристского
движения, как уже указывалось, прежде всего характерно обращение к на­
циональной тематике, повышенный интерес к родной стране, к ее изобра­
жению в путевых «Письмах», «Записках» и прочих публицистических и
научно-популярных жанрах. Однако жанр «Путешествий» и «Записок»
у писателей 20-х годов значительно и принципиально отличается от
«чувствительных путешествий» начала 1800-х годов П. Шаликова, В. Из­
майлова и других эпигонов Карамзина. В «Записках» и «Письмах»
Ф. Глинки, А. Бестужева, Н. Бестужева даны не условные, «чувстви­
тельно» приукрашенные картинки из жизни «добродетельных поселян»,
а правдивые зарисовки действительности, меткие наблюдения, фактические
сведения.
Среди прозаиков начала XIX века заметное место принадлежало
Ф. Н. Глинке, автору «Писем русского офицера» и многочисленных стихо­
творений.1 «Письма русского офицера», второе, полное издание которых
вышло в 1815—1816 годах,2 сохранили и до сих пор свое значение как
один из замечательных мемуарно-литературных памятников о войне
1812 года.
«Письма русского офицера» Ф. Глинки передавали патриотические
настроения, национальный подъем, которые во многом определили идео­
логию декабристов. Отечественная война 1812 года, которой посвящены
«Письма русского офицера», показывается Глинкой как война народная.
Глинка описывает готовность всего народа бороться с завоевателями, все­
общий патриотический подъем: «Война народная час от часу является в но­
вом блеске. Кажется, что сгорающие селы возжигают огнь мщения в жите­
лях. Тысячи поселян, укрываясь в леса и превратив серп и косу
в оружия оборонительные, без искусства, одним мужеством отражают
злодеев. Даже женщины сражаются! ..». Рисуя героические картины
сражений, самопожертвования и великодушия солдат и офицеров, Глинка
говорит о героизме русских солдат: «.. . люди охотно жертвуют своею
жизнию! Жертва сия тем важнее и благороднее, чем более клонится
к пользе и спасению сограждан».3 Это патриотическое восприятие войны
как защиты всем народом своего отечества проходит через все его письма,
изображающие многочисленные сцены и примеры народного патриотизма.
Показывая общенародный патриотический подъем и героизм русского
народа, Ф. Глинка в то же время резко критикует недостаток подлинного
патриотизма в высших дворянских кругах, русские общественные порядки,
жестокость помещичьего произвола, «бедность в народе». В последних
1 О Ф. Глинке как о деятеле литературного движения и поэте см. в главе
«Ф. Глинка».
2 Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции
с подробным описанием похода россиян против французов, в 1805 и 1806, также оте­
чественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год.. Писаны Федором Глинкою,
8 частей. («Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях и Венгрии»
вышли несколькими годами раньше, в 1808 году).
3 Ф. Глинка. Письма русского офицера, ч. IV. М., 1815, стр. 47; ч. V,
стр. 194.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

511;

частях своих «писем» он говорит о впечатлениях при возвращении в Рос­
сию, с горечью отмечая, что «пожары не просветили умов и злополучие
не успело еще смягчить сердец. Прежние страсти и прихоти выползают из.
пепла и старое свое господство утверждают в новых домах. Роскошь и.
богатство запевают прежние песни».1 Эти впечатления контраста между
жертвами, принесенными народом, и несправедливостью крепостной дей­
ствительности во многом способствовали созреванию революционной,
настроенности декабристов. «Письма русского офицера» по своей стилисти­
ческой манере являются своеобразной публицистикой, образцом художе­
ственной «гражданской» прозы декабристов.
Литературная деятельность Ф. Глинки-прозаика не ограничивалась
«Письмами русского офицера». Помимо этой лучшей своей книги и много­
численных поэтических произведений, Ф. Глинка является автором из­
вестной книги «Письма к другу» (1816—1817), а также «историческогоповествования» «Зинобий Богдан Хмельницкий, или освобожденная Мало­
россия» (1817). Повесть Глинки о Богдане Хмельницком, рисующая,
эпизоды казацких войн против панской Польши, отдаленно предваряет
мотивы «Тараса Бульбы» Гоголя изображением «великого негодования»
украинского народа «к притеснителям его». Тема национального освобо­
ждения Украины сочетается здесь с идеей гражданской свободы. Борьба
украинского народа с польской шляхтой за свою национальную независи­
мость служит как бы примером для возбуждения гражданского мужества и
вольнолюбивых чувств у современников, подобно историко-героическим»
сюжетам «Дум» Рылеева. Для Глинки Богдан Хмельницкий прежде всего,
свободолюбивый патриот, борющийся за народные права. Поэтому так.
современно звучали слова Хмельницкого о «прелести свободы», с кото­
рыми он обращается в повести к своему отцу: «Нет, родитель мой! не
рабу даровал ты жизнь; не для рабства воспитал меня... Ах, не сам ли
ты возвысил дух мой, внушил мне благородство чувств, открыл всю пре­
лесть свободы и весь позор рабства? . . Не ты ли озарил ум мой светом1
наук? Не ты ли наградил меня средствами пользоваться опытами древ­
ности, восхищаться бытоописаниями греков и римлян? Удел рабства,,
родитель мой! есть невежество». Эта интерпретация истории, обращение
к героическим страницам прошлого русского и украинского народов и
к образцам античного вольнолюбия чрезвычайно характерны для устремле­
ний декабристов, искавших аналогий для современности в прошлом,
в истории.
★
С историческими произведениями выступал в 20-е годы член Южного
общества Александр Осипович Корнилович (1800—1834), автор ряда»
исторических работ и художественных произведений из эпохи Петра I.
Разносторонне образованный литератор, он играл значительную роль
среди деятелей тайных обществ как человек, имевший доступ к государ­
ственным историческим архивам. Своими популярными очерками об эпохе
Петра I Корнилович немало содействовал распространению «сведений»,
«сообразных с целью общества». Эпоха реформ Петра I неоднократно
привлекала к себе внимание декабристов, видевших в Петре I социального*
реформатора, заботившегося о просвещении и переустройстве страны.
В своих исторических воззрениях Корнилович стоял на позициях де1 Ф. Глинка. Письма русского офицера, ч. VI. 1815, стр. 65.


' 512

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

кабризма. Он критически относился к «Истории государства Российского»
Карамзина и противопоставлял прогрессивные нововведения петровской
эпохи — XVII веку, считая задачей историка «следить эту борьбу зани­
мающегося просвещения с предрассудками» (как писал он в письме
к брату из Петропавловской крепости).
Очерки Корниловича «Частная жизнь имп. Петра I», «Частная жизнь
русских при Петре I», «Увеселения русского двора при Петре I» и «Первые
балы в России» были объединены им в отдельную монографию «Нравы
русских при Петре Великом», помещенную вместе с монографией В. Сухо­
рукова «Общежития донских казаков в XVII и XVIII веках» в альманахе
«Русская старина». В отличие от «Истории государства Российского»
Карамзина, Корнилович изображает в своих очерках частный гражданский
быт, историю просвещения народа, рост национальной культуры. Эта
просветительно-демократическая направленность исторических очерков
Корниловича была сочувственно встречена Н. Полевым, писавшим в «Мо­
сковском телеграфе», что «издатели „Русской старины« выбрали пред­
меты, любопытные по всем отношениям, и говорят об них не голосом
крикливого патриотизма, но голосом пламенной любви к отечеству, рассу­
дительного благоговения к обычаям предков».1
Свой альманах Корнилович посвятил памяти Петра I, отметив в пре­
дисловии его роль в «просвещении» и «возвеличении» России. Первый
свой очерк о петровской эпохе — «Частная жизнь имп. Петра I» — Кор­
нилович начинал с указания на его «постоянную любовь к России». Петр,
по словам Корниловича, «истребил остатки деспотизма». В беллетризованных очерках Корнилович рисует не внешнюю, парадную сторону
петровского царствования, а представляет Петра I как «гражданина», в его
повседневном частном быту. Петр в изображении Корниловича любит
«правду» и простоту в обращении с людьми «без чинов», защищает инте­
ресы простого народа от феодальной знати. Петр трудится и работает
• «во благо России», мечтает о «благодетельных последствиях просвещения»,
насаждаемого им. Отдельные черты, характеризующие образ Петра I,
так же как и целый ряд фактических деталей и исторических сведений,
сообщаемых Корниловичем о быте и нравах петровского времени, в извест­
ной мере использованы были Пушкиным в «Арапе Петра Великого». Опи■ сание ассамблеи, старинного боярского быта, самый образ и внешность
Петра, его обращение с окружающими, его деятельный характер, его пря­
мота и порывистость — намечены были уже в очерках Корниловича.
Сочетая детальное знание исторического материала с легким и зани­
мательным изложением, исторические очерки Корниловича отличаются
живым и красочным изображением эпохи. К очеркам о петровской эпохе
примыкают и повести Корниловича: «За богом молитва, а за царем служба
не пропадет» («Полярная звезда» на 1825 год), «Татьяна Болтова» и
«Утро вечера мудренее» (помещенные под псевдонимами в «Альбоме се­
верных муз» 1828 года, уже во время нахождения Корниловича в ссылке).
В этих рассказах, так же как и в написанной во время пребывания
в Петропавловской крепости в 1828 году большой исторической повести
о петровской эпохе — «Андрей Безымянный»,2 Корнилович изображает
Петра I прогрессивным государственным деятелем. В повести «Андрей
Безымянный» рассказывается история провинциального дворянина, пресле. дуемого всемогущим князем Меньшиковым и нашедшего поддержку
1 Московский телеграф, 1825, ч. VI, Xs 23, стр. 285.
2 Издана была без имени автора в 1832 году.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

513

у Петра. Историческая сторона в «Андрее Безымянном» — описание эпохи,
быта и нравов петровского времени — показана уверенно, точно.
Корниловича интересует изображение нравов эпохи, тщательное опи­
сание костюмов, домов, утвари, подробности свадебных обрядов,
детальное описание строящегося Петербурга, заседаний Сената, образ
жизни Петра и его приближенных. Исторические очерки и повести А. Кор­
ниловича сыграли положительную роль в развитии русского исторического
романа.
Среди писателей-декабристов следует назвать и брата Александра
Бестужева-Марлинского — Николая Бестужева, автора ряда повестей и
очерков, вошедших впоследствии в его книгу «Рассказы и повести старого
моряка», изданную в 1860 году. Повести и очерки Н. Бестужева печата­
лись в начале 20-х годов в «Соревнователе просвещения и благотворения»,
«Полярной звезде» и других журналах и обратили на себя внимание
современников. Н. Бестужев, морской офицер, принадлежал вместе с бра­
том Александром к левому крылу Северного общества и принимал актив­
ное участие в его деятельности и в событиях 14 декабря. Свою литератур­
ную деятельность он начинает с писем путешественника — «Записки о Гол­
ландии» (1821). В «Записках» Н. Бестужев выступает не как чувствитель­
ный путешественник, подобно многочисленным эпигонам Карамзина, но
как острый наблюдатель, как человек с большим политическим кругозором.
Он с интересом говорит в них о республиканских учреждениях. С величай­
шим сочувствием он рассказывает о Гизелере, «молодом, пылком чело­
веке», «жарчайшем патриоте», который «решился пожертвовать жизнью
своею за отечество и возбудить нерешительных республиканцев» для
борьбы с Вильгельмом V, «готовившим рабство республике».
Путевые очерки Н. Бестужева включают обширный исторический и
экономический материал, дают сжатые, но меткие зарисовки общественной
жизни и нравов, отличаются простотой и деловой ясностью стиля от сен­
тиментально-чувствительных «путешествий» его современников. Этой же
ясностью и реалистической простотой выделяются и другие очерки и рас­
сказы Н. Бестужева. Исключение представляет единственная историческая
повесть «Гуго-фон-Брахт», написанная в духе повестей его брата А. Бесту­
жева-Марлинского.
Для очерков и рассказов Н. Бестужева примечателен их автобиографи­
ческий характер, подготовивший и его мемуарную прозу. Н. Бестужев
стремился к освобождению от сентиментальной и мелодраматической ма­
неры, намечая пути к бытовой, психологической повести. Эта психологи­
ческая углубленность сказалась уже и в его ранних повестях, написанных
в начале 20-х годов, но наиболее полное воплощение получила в произве­
дениях, писавшихся позже, в ссылке.
Из повестей Н. Бестужева наибольший интерес представляют написан­
ные им уже в ссылке «Путешествие на катере» и «Шлиссельбургская стан­
ция» («Отчего я не женат?»). Обе эти повести, так же как и большая
повесть «Русские в Париже 1814 года», в значительной мере автобиогра­
фичны.1
Мотивы автобиографизма связаны в этих повестях Н. Бестужева с теми
декабристскими настроениями, которые он не утратил и после 14 декабря.
Об этом же свидетельствуют и мемуары Н. Бестужева — наиболее значи­
тельное из всего им написанного. Изображению личной драмы самоотвер­
женного революционера посвящена повесть «Отчего я не женат?». В отли1 Н. Бестужев. Морские сцены, повести и рассказы старого моряка. М., 1874.
33

Ист. русской лит., VI


514

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

чие от романтических повестей 20-х годов, в повестях Н. Бестужева при­
водится большой фактический материал, нет увлечения внешней эффект­
ностью стиля. В его скупой, слегка иронической манере уже намечаются
принципы реалистического изображения действительности, стремление
к точности психологического анализа.
В своей повести «Шлиссельбургская станция» (опубликованной в иска­
женном виде в сборнике его рассказов под заглавием «Отчего я не же­
нат?») Н. Бестужев выступает с резкой критикой самодержавного деспо­
тизма. Вид Шлиссельбургской крепости приводит автора к гневным обли­
чительным рассуждениям. Выступая против расправы самодержавных пала­
чей с революционерами, против того, что люди служат безответной игруш­
кой для насилия и самоуправства, Н. Бестужев пишет: «Когда же жизнь
и существование гражданина сделаются драгоценны для целого общества?
Когда же это общество, строющее здание храма законов, потребует отчета,
в законности Бастилий и Шлиссельбургов? . .»J

3
Заметным представителем романтического направления в русской прозе
20-х годов был О. Сомов, писатель, тесно связанный с кругом декабристов.
Орест Михайлович Сомов (1793—1833), украинец по происхождению,,
обучался в Харьковском университете; в петербургских литературных кру­
гах появился в 1818 году, напечатав до этого несколько стихотворений
в харьковском «Украинском вестнике». Связь с украинской культурой про­
должалась на протяжении всей его дальнейшей литературной деятельности.
По переезде в Петербург О. Сомов принял участие в Вольном обществе
любителей словесности, наук и художеств и, несколько позже, в Вольном:
обществе любителей российской словесности, в течение нескольких лет
ведая изданием журнала Общества («Соревнователь просвещения и благо­
творения»). Сблизившись с Рылеевым и А. Бестужевым (вместе с Рылее­
вым он служил в Российско-американской компании), Сомов принимал
ближайшее участие и в издании «Полярной звезды».
После событий 14 декабря 1825 года Сомов был арестован и привлечен
по делу декабристов, однако, благодаря показаниям Рылеева и А. Бесту­
жева о непричастности его к Северному обществу, Сомов был освобожден.
С 1825 по 1829 год он сотрудничал в «Сыне отечества» и «Северной
пчеле», откуда ушел после столкновения с Булгариным. С 1826 года Со­
мов — ближайший помощник Дельвига по изданию альманаха «Северные
цветы», а в 1830—1831 годах—по редактированию «Литературной га­
зеты».
Сомов — один из первых литераторов-профессионалов, писатель-разно­
чинец, критик и журналист. С самого начала 20-х годов он выступает как
защитник и теоретик романтизма. В своих статьях «О романтической поэ­
зии», напечатанных в 1823 году в «Соревнователе» (и тогда же вышедших
отдельной брошюрой), Сомов делает попытку определить основные харак­
терные черты складывающегося романтического движения. Центральное
место в статьях Сомова занимает утверждение национального характера
литературы, ее «народности и местности». Исходя из того основного поло­
жения, что «словесность народа есть говорящая картина его нравов, обы1 Воспоминания Бестужевых. Изд. Академии Наук СССР, 1951, стр. 544. (В этом
издании дан исправленный по рукописи текст повести «Шлиссельбургская станция»)t


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

515

чаев и образа жизни», Сомов настаивает на том, что именно в «одном
объеме России» имеется много «разных обликов, нравов и обычаев» наро­
дов, ее населяющих, которые могут дать «неисчерпаемый источник для
искусства».
Эти же теоретические взгляды легли в основу и критических статей
Сомова, из которых наибольший интерес представляют его обзоры в «Се­
верных цветах», продолжавшие традиции обзоров А. Бестужева в «Поляр­
ной звезде». Выступая с программой создания национальной литературы,
которая обращалась бы к родной истории, к народному быту и творчеству,
Сомов примыкает в этом к писателям-декабристам. Обращение к Украине,
с ее героическим прошлым, с ее поэтическими народными песнями, опре­
деляло и характер творческой деятельности самого Сомова и тот интерес
к украинскому быту и фольклору, который в 20—30-х годах сказался в по­
явлении ряда произведений, посвященных украинским темам, и столь ярко
проявился в творчестве раннего Гоголя.
Повести Сомова не были ни разу собраны отдельной книжкой, они
разбросаны по журналам и альманахам тех лет. Он печатал их в «Украин­
ском вестнике», в альманахах «Полярная звезда», «Северные цветы», «Под­
снежник», в «Петербургском альманахе», в «Сыне отечества», в «Литера­
турной газете» и др. В своих «малороссийских повестях»—«Гайдамак»,
«Русалка», «Клады», «Киевские ведьмы» и др. — Сомов стремился пере­
дать своеобразную картину украинского быта и нравов, народные поверья,
легенды, местный бытовой колорит и язык. Так, наряду с романтическими
и традиционно-сентиментальными сюжетами, в повестях Сомова уже чув­
ствуется бытовая, реалистическая тенденция, отказ от условно-идилличе­
ского изображения Украины в чувствительных путешествиях в «Полуден­
ную Россию» В. Измайлова и П. Шаликова или в «Малороссийской де­
ревне» Кулжинского (учителя Гоголя по Нежинскому лицею). Особый
интерес в этой связи представляет отзыв самого Сомова о книге Кулжин­
ского. В своем отзыве Сомов резко протестует против сентиментально­
идиллической манеры Кулжинского, являющейся шагом назад, к карамзин­
ским пасторальным описаниям «поселян»: «„Малороссийская деревня“
Кулжинского описана, кажется, с тем, чтобы представить малороссиян
в таком виде, как испанские и французские пастухи Флориановы; но имея
честь быть земляком Кулжинского, замечу ему, что наш отчетливый век
требует в описаниях существенности, а не мечтательности, в картинах вер­
ности красок, а не изнеженности, и в эпитетах точности, а не натяжки».1
Существенно отметить в этом отзыве требование этнографического правдо­
подобия и реального изображения быта.
Сам Сомов в своих «малороссийских повестях» сознательно стремится
передать местный, бытовой украинский колорит, обильно пользуясь этно­
графическими описаниями и подробностями, украинскими пословицами и
песнями. Правда, в его повестях этот бытовой и этнографический материал
нередко сочетается еще с традиционной сентиментальной интригой. Такова,
например, повесть «Юродивый», хотя и названная «малороссийской
былью», но почти не связанная, за исключением нескольких пейзажных
подробностей, с украинским материалом, а воспроизводящая традиционно­
романтические мотивы. Однако в своих лучших повестях Сомов дает яркие
жанровые сценки, включая в них много бытовых и этнографических по­
дробностей из реальной украинской жизни. Описания ярмарки и свадебного
1 О. Сомов. Обзор российской
1828 год, стр. 56—57.
33*

словесности за

1827 год. Северные цветы на


516

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

обряда в «Гайдамаке», быта мелкопоместных украинских «панков» в повести
«Клады», сельского быта, вечерниц в «Русалке» и т. п. предвещают уже
бытовую живопись Гоголя: «Жупан или свита нараспашку, казачья шапка
с красным суконным верхом, красные или желтые чоботы, иногда цветной
шелковый платок, небрежно повязанный на шее, — таков был убор моло­
дого малороссияна до танцу».1 Таково, например, изображение ярмарки в по­
вести «Гайдамак», по своей живописности, бытовым краскам заставляющее
вспомнить о гоголевской «Сорочинской ярмарке»: «В ятках на площади
толпились веселые казаки в красных и синих жупанах и те беззаботные
головы, кои, уставши чумаковатъ, пришли к ярманке на родину, попить и
погулять.. . Крик торговок и крамарей, жиды с цимбалами и скрипками,
цыгане с своими песнями, плясками и звонкими ворганами, слепцы-банду­
ристы с протяжными их напевами — везде шум и движение, везде или
отголоски непритворной радости, или звуки неподдельного веселья».2
Следует указать и на обращение Сомова к фольклору, к сказкам, пес­
ням, легендам как украинским, так и русским, из которых он заимство­
вал сюжеты для своих повестей. В примечаниях к повести «Клады» Сомов
так определяет свою задачу: «. .. цель сей повести: собрать сколько можно
более народных преданий и поверий, распространенных в Малороссии и
Украине между простым народом, дабы оные не вовсе были потеряны для
будущих археологов и поэтов».3 В его малороссийском предании «Русалка»
рассказывается о девушке, оставленной женихом и бросившейся в реку.
Утопленница становится русалкой. Возвращенная колдовством матери
в свою деревню, она вновь убегает к русалкам.
Пользуясь мотивами народных преданий и сказок, Сомов, даже при­
бегая к фантастике, сохраняет простоту и реалистическую основу фольклора.
В своих повестях Сомов широко пользуется народной речью, вводя в лите­
ратуру сказ. Таким народным сказом написана «Сказка о медведе косто­
ломе», рассказ «русского крестьянина на большой дороге» — «Кикимора»
и другие, в которых переданы особенности устной крестьянской речи
(«Вот, видите ли, батюшка-барин, было тому давно, я еще бегивал боси­
ком, да играл в бабки. . . А сказать правду, я был мастер играть. . .»).
Для большинства повестей Сомова характерно сочетание традиционно­
чувствительного сюжета с бытовым или фольклорным материалом. Таковы
его повести «Гайдамак», «Самоубийца», «Юродивый» и т. п. В более позд­
них повестях Сомова явственно сказалось уже влияние пушкинских «Пове­
стей Белкина», усилившее их реалистические тенденции. Эти реалистиче­
ские тенденции особенно явны в повести «Матушка и сынок» (альманах
«Альциона» на 1833 год), в которой Сомов иронически пародирует чув­
ствительную слащавость.

4
В обзоре наиболее значительных явлений русской прозы 20-х годов
должны быть названы и повести А. Погорельского (псевдоним А. А. Пе­
ровского, 1787—1836), вошедшие в его книгу «Двойник, или мои вечера
в Малороссии» (1828). Лучшая повесть Погорельского «Лафертовская
маковница», появившаяся еще в 1825 году, явилась одним из первых опы­
тов показа жизни простых, маленьких людей.
1 Северные цветы на 1828 год, стр. 231.
2 Звездочка, 1826, стр. 48.
3 Невский альманах на 1830 год, стр. 151.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

5П

А. А Перовский (Антоний Погорельский)

Портрет работы К. П. Брюллова (1836 г.).

В повести «Лафертовская маковница» А. Погорельский с мягким юмо­
ром изобразил мирную будничную жизнь представителей московской ме­
щанской среды. Этот интерес к быту, насмешливо-сатирическая фантастика,
заключенная в повести, кот, превращающийся в важного чиновника Ари­
старха Фалалеевича Мурлыкина и делающий предложение внучке «маковницы», вызвали сочувственный отклик Пушкина. Пушкин, ознакомившись
с повестью Погорельского, писал брату: «. .. что за прелесть бабушкин
кот! я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу
Тр. Фал. Мурлыкиным» (XIII, 157). Почтальон Онуфрич, жена его Ива­
новна, даже колдунья-бабушка показаны Погорельским с такой бытовой
естественностью и подкупающим теплым юмором, которые не были еще
знакомы русской прозе. Даже фантастическое превращение черного кота
колдуньи в титулярного советника Аристарха Фалалеевича Мурлыкина,


518

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«с приятностью выгибающего свою круглую спину» и сватающегося за
дочку почтальона красавицу Машу, не разрушает бытового колорита по­
вести, подчеркивая лишь ее сатирический замысел: разоблачение корысто­
любия и филистерства замкнутого мещанского мирка. Недаром современ­
ная критика отмечала, что в этой повести «фантазия не преступает поз­
воленных границ чудесного», так как все образы «яснее и живее говорят
воображению». Здесь уже ощутимы новые методы и принципы бытовой
сатиры, преодолевшей дидактизм нравоописательной традиции XVIII века.
Несколько позже Погорельский издал свое лучшее произведение —
роман «Монастырку» (I часть вышла в 1830 году, II — в 1833 году), яв­
ляющийся характерным примером сочетания элементов сентиментального
романтизма с реалистическими тенденциями. В «Монастырке» описываются
провинциальные нравы и быт мелкопоместных помещиков на Украине,
с той уверенностью бытовых характеристик и тем мягким юмором, которые
отдаленно напоминают гоголевскую художественную манеру. В центре ро­
мана, изобилующего традиционно-романтическими ситуациями, — образ
дворянской девушки — «монастырки» (воспитанницы Смольного инсти­
тута), обрисованной живыми чертами, ярко выделяющейся своей добротой
и благородством на фоне корыстолюбивого и мелочного провинциального
мирка. Погорельскому удалось наметить типические черты, показать прав­
диво и жизненно своих героев.
Своей естественностью и правдивостью роман Погорельского противо­
стоял бесцветным и безжизненным романам и нравоописательным очеркам
Булгарина и ему подобных. Несмотря на пережитки сентиментально-роман­
тической традиции, современники увидели в романе Погорельского «на­
стоящий и вероятно первый у нас роман нравов».1 Рецензент «Северных
цветов» подчеркивал, что «быт и нравы второстепенных малороссийских
помещиков. . . представлены в очерках, схваченных с самой природы».2 Осо­
бенно удались Погорельскому бытовые типы: хозяйственная, по-мужски
деловитая, внешне грубоватая тетушка Анна Андреевна и наглый, скупой
опекун Клим Сидорович Дюндик, находящийся под башмаком своей власт­
ной супруги. Выдержанность бытового колорита сказывается и в обрисовке
второстепенных персонажей романа (вроде доморощенного учителя Софроныча, обучавшего дочерей Дюндика выдуманному им самим французскому
языку). Повесть показывает наблюдательность и художественную само­
стоятельность Погорельского, обратившегося к реалистическому изображе­
нию украинской провинциальной поместной дворянской жизни. Однако и
в этой повести реальные жизненные конфликты и социальные противоре­
чия показаны еще с позиций патриархальной идеализации усадебной жизни.

5
Одной из первых попыток описания современного быта и нравов
«средних сословий» явились повести М. Погодина («Повести Михаила По­
година», 3 части, М., 1832), которые печатались в журналах 20-х годов.
Как и Погорельский, Погодин далек был от круга писателей-декабристов.
Выходец из крепостного крестьянства, Погодин очень скоро вступил на
путь официальной благонамеренйости, однако в его повестях 20-х годов
еще слышатся демократические нотки. В своих повестях Погодин отка­
зывался от принципов «нравственно-сатирических» романов, от их дидак1 Литературная газета, 1830, № 16, стр. 129.
2 Северные цветы на 1831 год, стр. 73.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

519

тизма и авантюрной интриги. Такие повести Погодина, как «Нищий»,
«Черная немочь», «Невеста на ярмарке», являлись одним из первых опы­
тов создания бытовой повести из «простонародной» жизни, из быта низ­
ших социальных слоев мещанства, мелкого чиновничества и крестьянства.
Эту задачу ставил перед русской прозой М. Погодин в своем программном
«Письме о русских романах», помещенном в альманахе «Северная лира»
на 1827 год. В этой статье Погодин указывал как на первоочередную за­
дачу литературы — на необходимость изображения русской народной
жизни, изображения быта и нравов разных сословий, подчеркивая «разли­
чие у нас в званиях»: «У каждого есть свой язык, свой дух, своя одежда,
даже своя походка, свой почерк. Одним языком говорит у нас священник,
другим купец, третьим помещик, четвертым крестьянин».1
В 20-х годах Погодин еще не был тем консервативным идеологом
«официальной народности», каким он стал впоследствии. В это время По­
годин, хотя и далекий от каких-либо подлинно демократических взглядов,
стремился своими повестями возбудить сочувствие к горестной участи лю­
дей из низших слоев русского общества. В повести «Нищий» (1826) он
рассказывает о крестьянине, мстящем своему барину за поруганную невесту,
возвышаясь здесь до прямого протеста против крепостного права. Это
позволило Белинскому дать положительную оценку ранних повестей Пого­
дина, отметив, что «. . . мир его поэзии есть мир простонародный, мир куп­
цов, мещан, мелкопоместного дворянства и мужиков, которых он, надо
-сказать правду, изображает очень удачно, очень верно. Ему так хорошо
известны их образ мыслей и чувств, их домашняя и общественная жизнь,
их обычаи, нравы и отношения, и он изображает их с особенною любовью
и с особенным успехом» (II, 204).
В «Черной немочи» (1829) Погодин изображает темное царство, за­
стойный и дикий купеческий быт, который впоследствии с такой силой
показал А. Островский. Герой повести, сын московского купца, стремится
вырваться из той «подлой, гадкой, грязной, дикой, нечеловеческой» жизни,
которая, по словам Белинского, в этой повести «изображена в ужасающей
верности» (II, 205). Однако герой повести не находит в себе достаточно
-сил, чтобы порвать с этим «подлым» и «диким» миром, и кончает само­
убийством. Критическое отношение к действительности, изображение ее
темных сторон сказались и в ряде других повестей Погодина.
Колоритные бытовые зарисовки, жанровые сценки и бытовые персо­
нажи, передача особенностей «простонародной» речи, — все это было но­
вым в русской литературе 20-х годов. Сатирическое изображение чиновничье-мещанской среды, тянущейся за дворянством, в «Невесте на
ярмарке», купеческого и крестьянского быта в таких повестях, как «Черная
немочь», «Суженый», «Преступница», «Нищий», «Убийца», «Корыстолю­
бец», свидетельствовало о реалистических тенденциях повестей Погодина,
хотя и заглушаемых сентиментальным призывом к состраданию.
В «Литературных мечтаниях» Белинский писал о повестях Погодина
«Нищий» и «Черная немочь», что «обе они замечательны по верному изо­
бражению русских простонародных нравов, по теплоте чувства, по мастер­
скому рассказу» (I, 387). Несмотря на некоторые положительные стороны,
повести Погодина не разрешали проблемы создания реалистической прозы.
Слащавые сентиментальные сентенции, стремление смягчить жизненность
бытовых картин нравственным поучением в духе религиозно-христианской
.морали мешали повестям Погодина достичь реалистической полноценности.
1 Северная лира на 1827 год, стр. 263.


520

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Погодин в них не пошел дальше воспроизведения отдельных жанровых^
бытовых картин, не будучи в состоянии возвыситься до критического об­
общения действительности. Белинский впоследствии отметил, что «... талант
г. Погодина есть талант нравоописателя низших слоев нашей обществен­
ности, и потому он занимателен, когда верен своему направлению, и тотчас
падает, когда берется не за свое дело» (II, 205). Когда Погодин от своих
бытовых зарисовок, от «галлереи картин в Теньеровском роде» переходит,
по выражению Белинского, к жизни «возвышенной», то фальшь проповеди
христианского смирения и художественная надуманность превращают егоповести в отвлеченные схемы.

6
По сравнению с произведениями писателей 20-х годов проза 30-х го­
дов явилась новым, более высоким этапом развития русской прозы. На
30-е годы падает в основном деятельность таких величайших корифеев рус­
ской прозы, как Пушкин и Гоголь. 30-е годы XIX века — время напря­
женной борьбы за реализм в русской прозе. Но если появление произве­
дений Пушкина и Гоголя означало уже торжество реалистических принци­
пов, то в прозе остальных писателей 30-х годов еще господствовали
преимущественно романтические тенденции, поворот к реализму только
намечался. В общественной обстановке тех лет и самые романтические
принципы имели различный характер. С одной стороны, они являлись про­
должением того прогрессивного романтизма, который утверждала эстетика
декабристов, — романтизма, имевшего активный, протестующий характер.
Повести Н. Ф. Павлова, Н. А. Полевого и ряда других писателей продол­
жали эту прогрессивную тенденцию, сближавшую литературу с жизнью,
утверждавшую передовые, прогрессивные идеи. С другой стороны, подав­
ление декабристского восстания вызвало отход от революционных идеалов,
части дворянской интеллигенции, сказалось на обращении к отвлеченной,
оторванной от жизни, противопоставленной действительности эстетике пас­
сивного. философско-мистического романтизма, проявившегося прежде
всего в творчестве такого писателя 30-х годов, как В. Ф. Одоевский.
Белинский в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» резко и
решительно поставил вопрос о преодолении романтизма и идеалистической
эстетики и создании реалистической прозы, правдиво отражающей действи­
тельность. Белинский указывает на необходимость «поэзии реальной, поэ­
зии жизни, поэзии действительности», которая, как подчеркивал критик,,
и есть «истинная и настоящая поэзия нашего времени. Ее отличительный
характер состоит в верности действительности; она не пересоздает жизнь,,
но воспроизводит, воссоздает ее, и, как выпуклое стекло, отражает в себе,,
под одною точкою зрения, разнообразные ее явления, выбирая из них те,,
которые нужны для составления полной, оживленной и единой картины»
(II, 194)‘
„
.
Произведения Гоголя Белинский признавал образцом для писателей,
основой дальнейшего развития русской прозы на путях реализма. Роман
и повесть, по словам Белинского, и являлись теми литературными жанрами,
которые с наибольшей полнотой могли передать эту «оживленную и еди­
ную картину» русской действительности. «Его объем, его рамы, — писал
Белинский о жанре романа,—до бесконечности неопределенны; он менее
горд, менее прихотлив, нежели драма, ибо, пленяя не столько частями и от­
рывками, сколько целым, допускает в себя и такие подробности, такие
мелочи, которые при всей своей кажущейся ничтожности, если на них


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

521

смотреть отдельно, имеют глубокий смысл и бездну поэзии. . . Итак, форма»
и условия романа удобнее для поэтического представления человека, рас­
сматриваемого в отношении к общественной жизни, и вот, мне кажется,
тайна его необыкновенного успеха, его безусловного владычества» (II,
198—199).
Проза Пушкина, Гоголя, Лермонтова явилась новым этапом в истории:
литературы и сыграла огромную роль во всем ее последующем развитии.
Вопрос о положении народа в условиях жестокого гнета абсолютизма
и крепостничества, протест против мертвящей обстановки николаевской
монархии, благородные и гуманные идеалы, — все это нашло отражение
в лучших произведениях передовых писателей 30-х годов.
Социально-политическая обстановка этих лет характеризовалась обо-стрявшейся борьбой между прогрессивными силами русского общества,
представителями передовой дворянской интеллигенции и первыми разно­
чинцами, с одной стороны, и лагерем самодержавно-крепостнической реак­
ции, с другой. Появление таких произведений, как повести А. БестужеваМарлинского, «Именины» Н. Павлова, повести Н. Полевого, знаменовало»
неудовлетворенность настоящим, протест во имя лучших условий суще­
ствования человека, не принадлежащего к господствующему классу. В то же
время царское правительство всемерно стремилось распространить влия­
ние реакционных идей на все стороны общественной жизни. Выдвинутая
министром просвещения С. Уваровым формула: «православие, самодержа­
вие и народность» — формула сохранения крепостнической самодержавной
монархии и политического и духовного порабощения народа — широко на­
саждалась в литературе охранительно-дворянского лагеря: в исторических,
произведениях Загоскина, в «нравоописательных» романах Булгарина и пр.
Правительственный лагерь пытался подчинить себе русскую литера­
туру, влиять на ее направление. «На поверхности официальной России,
„фасадной империи“, — по словам Герцена,—видны были только потери,
свирепая реакция...»; подлинная же жизнь шла под спудом: «...внутри
совершалась великая работа, — работа глухая и безмолвная, но деятельная
и непрерывная; всюду росло недовольство. . .»J В этой подспудной работе
немалая роль принадлежала и литературе, и прежде всего Пушкину. Зна­
чение творчества Пушкина для развития русской реалистической прозы/
30-х годов было исключительно велико, так как он решительно противо­
поставил принцип жизненной правды — условности отвлеченного, пассив­
ного романтизма, противопоставлявшего искусство — жизни.
Произведения Пушкина учили обращению к реальной действительно­
сти, отказу от сентиментально-мелодраматических штампов, с одной сто­
роны, и от дидактического морализма, унаследованного от XVIII века,—
с другой. Огромную роль в развитии реализма имела и проза Гоголя.
О значении Гоголя Белинский писал: «Не только все молодые таланты
бросились на указанный им путь, но и некоторые писатели, уже приобрет­
шие известность, пошли по этому же пути, оставивши свой прежний» (XI,
90). Пушкин и Гоголь дали замечательные образцы глубокой идейности и
содержательности произведений, утвердив принцип типического изображе­
ния жизненных явлений.
Развитие творчества передовых писателей-прозаиков в 30-е годы шлопод знаком стремления к наиболее правдивому и реальному показу жизни,
раскрытию ее социальных противоречий. Именно с обращением к «поэзии
реальной», к «поэзии действительности» связывал Белинский появление1 А. И. Герцен, Избранные сочинения, М., 1937, стр. 397, 398.


c522

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

того повышенного интереса к прозаическим жанрам и прежде всего к ро­
ману и повести, которым отмечены 30-е годы. Появление и широкий успех
романа и повести в ЗО-е годы Белинский объясняет тем, что «форма и ус­
ловия романа удобнее для поэтического представления человека, рассматри-ваемого в отношении к общественной жизни», а повесть — это «распав­
шийся на части. . . роман». «Жизнь наша, современная, — продолжал
Белинский, — слишком разнообразна, многосложна, дробна: мы хотим,
чтобы она отражалась в поэзии, как в граненом, угловатом хрустале, мил­
лионы раз повторенная во всех возможных образах, и требуем повести»
(II, 198, 199).
Одновременно с Пушкиным и Гоголем над созданием русской прозы
в 30-е годы работал ряд писателей, содействовавших своими произведе­
ниями ее быстрому созреванию, хотя их творчество и развивалось в раз­
ных направлениях. «Марлинский, Одоевский, Погодин, Полевой, Павлов,
Гоголь, — писал Белинский в своей статье 1835 года «О русской повести
и повестях г. Гоголя», — здесь полный круг истории русской повести»
(II, 211).
Борьба за национальную самобытность литературы, за ее обращение
к наиболее существенным вопросам современной жизни знаменовала пере­
довые, прогрессивные тенденции развития русской литературы. Характе­
ризуя этот период развития русской литературы после 14 декабря
1825 года, Герцен отмечает: «Влияние литературы значительно возрастает
и проникает гораздо далее, чем прежде; она не изменяет своему призва­
нию и остается либеральной и просветительной, насколько это возможно
при цензуре» 1 (Герцен употребляет здесь слово «либеральной» в смысле
«прогрессивной» ).
Литература 30-х годов во многом еще продолжала принципы романти­
ческой эстетики предшествовавшего десятилетия, но в то же время эти
романтические принципы все в большей и большей мере вытеснялись
победоносным развитием реализма. На примере таких писателей, как
В. Одоевский или Н. Полевой, можно видеть, что, чем ближе подходили
они к освещению коренных вопросов русской действительности, тем реши­
тельнее освобождались от отвлеченности и условности романтической поэ­
тики. Н. Полевой в своих «Рассказах русского солдата» гораздо ближе
к жизни, правдивее, чем в аффектированно-романтических повестях, вроде
«Аббаддонны» и «Живописца». Точно так же и В. Одоевский в таких по­
вестях, как «Княжна Мими» и «Княжна Зизи», переходит от отвлеченно­
романтической манеры своих философско-идеалистических повестей к прав­
дивому изображению и критике русской действительности.
Следует иметь в виду существенную разницу между прозой 20-х и
30-х годов. В 30-е годы совершается решительный переход к реализму.
В этом преодолении отвлеченного романтизма и идеализма, как уже ука­
зывалось, главная, ведущая роль принадлежала Пушкину и Гоголю, чье
творчество определило решающий поворот русской литературы к изобра­
жению жизни, к реализму.
Давая характеристику прозаической литературы этого периода и по­
пыток «сближения романа с действительностью», Белинский писал в конце
40-х годов: «Между этими попытками были очень замечательные, но тем
не менее все они отзывались переходною эпохою, стремились к новому, не
вставляя старой колеи» (XI, 86—87).
1 А. И. Г е р ц е н, Избранные сочинения, М., 1937, стр. 398.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

523

Таким образом, говоря о прозе 30-х годов, необходимо иметь в виду
довольно сложную картину упорной и настойчивой борьбы, которая
велась во имя верности действительности, во имя передовых обществен­
ных идей.
Однако даже лучшим из второстепенных прозаиков 30-х годов не уда­
лось полностью преодолеть ограниченность творчества условно-схематиче­
скими принципами моралистического и эмпирического изображения дей­
ствительности.
Русская повесть 30-х годов была чрезвычайно разнообразна по своим
художественным принципам и манере и проникнута обличительно-критиче­
ским отношением к господствующему дворянскому обществу, смело ставила
волновавшие тогдашнее общество вопросы.
В романтических повестях А. Бестужева-Марлинского, Н. Павлова,
Н. Полевого сказалась прогрессивная тенденция, активный протест против
николаевской действительности. Произведения этих писателей касаются
наиболее острых вопросов общественной жизни, кладут социальные мо­
менты в основу отношения своих героев к окружающему их миру. Роман­
тические герои Марлинского и Полевого противостоят косности и эгоизму
окружающей их среды, они борются за права человека и за свободное про­
явление своей личности, хотя и выражают этот протест в слишком общей
и неопределенной форме.
Романтический характер повестей Марлинского, Н. Полевого и других
писателей романтического направления являлся в 30-е годы уже пройден­
ным этапом в развитии русской прозы. Сибирская ссылка, солдатчина на
Кавказе во многом оторвали Бестужева от развития русской литературы
30-х годов, и он оставался на позициях романтизма 20-х годов. Именно
в силу своей внешней эффектности образ романтического героя, создан­
ный Бестужевым-Марлинским, с его риторическим пафосом, стал своего
рода литературным стандартом для обозначения преувеличенно-романти­
ческого героя «позы и фразы». Этим объясняется то, что Белинский, перво­
начально сочувственно оценивший повести Бестужева-Марлинского, в конце
30-х и в 40-х годах выступает с резкой критикой его романтической по­
этики.
Приведя примеры романтической преувеличенности в стиле Марлин­
ского, Белинский спрашивает: «Скажите, ради самого бога: неужели эти
красивые, щегольские фразы, эта блестящая реторическая мишура есть
голос чувства, излияние страсти, а не выражение затаенного желания ри­
соваться, кокетничать своим чувством или своею страстию?» (V, 151).
Белинский произносит решительный приговор этому внешне эффектному,
но всецело риторическому стилю: «Это поэзия, но поэзия не мысли, а бле­
стящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти; эго талант, но талант
чисто внешний, не из мысли создающий образы, а из материи выделываю­
щий красивые вещи. . .» (V, 152).
Этот «орнаментальный», внешне эффектный романтический стиль
в 30-е годы увлекал многих писателей. Так написаны и романтические по­
вести Н. Полевого, в которых герои объясняются не менее книжным и вы­
чурным языком. Вот как, например, объясняется живописец Аркадий со
своим другом: «Судьба весит в эти минуты жребий мой на весах своих, и
если не бросит она любви в мою чашку весов — расчет кончен: Аркадию
не существовать более!».1
J Н. Полевой. Мечты и жизнь, ч. II. М„ 1834, стр. 103.


524

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Патетика фразы, ее подчеркнутая метафоричность является характер­
нейшей особенностью языка и стиля романтической прозы 30-х годов.
Даже такой значительный писатель, как Н. Ф. Павлов, сохраняет эффект­
ность языка, преувеличенную патетику и риторику: «Мысли, то кружатся
над землей, как чистые голуби, то взвиваются к небу, как жужжащая
ракета»; «розы воображения».
Белинский видел в романтизме Бестужева-Марлинского и писателей,
идущих вслед за ним, те тенденции развития литературы, которые в об­
становке 30-х годов уже мешали развитию реализма, искажали правдивое
и типическое изображение действительности. Именно поэтому Белинский
выступает против «натяжек» романтического метода, отсутствия «характе­
ров», нарушения «истины положений» и «правдоподобия в интриге»
(V, 148) и прежде всего риторически украшенного стиля. В особенности
резко выступал Белинский против тех подражателей Марлинского, которые
усвоили лишь внешнюю сторону его романтического стиля: «Между
тем, — писал он, — подражатели Марлинского доходят до последней край­
ности, изображая диким и надутым языком разные сильные ощущения, и
тем самым уясняют вопрос совсем не в пользу своего образца» (V, 134).
Н. Г. Чернышевский, указывая на историческую закономерность роман­
тического направления, в то же время подчеркнул его ограниченность: «Мы
не хотим смеяться над романтиками, — писал он, — напротив, помянем их
добрым словом; они у нас были в свое время очень полезны; они восстали
против закоснелости, неподвижной заплесневелости; если б им удалось
повести литературу по дороге, которая им нравилась, это было бы дурно,
потому что дорога вела к вертепам фантастических злодеев с картонными
кинжалами, жилищами фразеров, которые тщеславились выдуманными
преступлениями и страстями; но это не случилось, — романтики успели
только вывесть литературу из неподвижного и пресного болота, и она
пошла своей дорогой...» (III, 27). «Своя дорога»—это путь борьбы за
реализм.

7
Одним из особенно ярких и примечательных явлений литературы30-х годов были «Три повести» Н. Ф. Павлова. Книга эта, вышедшая
в 1835 году, включала повести «Именины», «Аукцион» и «Ятаган». Содер­
жавшаяся в повестях Павлова критика крепостнического строя и аракчеев­
ской военщины вызвала возмущение Николая I, лично отметившего в книге
«неприличные места» и запретившего ее переиздание.
Иначе восприняты были повести Павлова передовой литературной
общественностью тех лет. «Три повести г. Павлова очень замечательны и
имели успех вполне заслуженный», — писал о повестях Н. Павлова Пуш­
кин (XII, 9). Эти повести Павлова привлекли сочувственное внимание не
только Пушкина, но и всей прогрессивной общественности того времени,
так как в них были смело поставлены наиболее важные и острые вопросы
общественной жизни той эпохи и прежде всего вопрос о крепостном
праве.
Необычна была и биография самого автора. Николай Филиппович
Павлов родился в 1803 году в семье крепостного дворового человека
московского барина. В 1811 году Павлов был отпущен «на волю» и вскоре
отдан в театральное училище. По окончании училища Павлов, уже тогда
обнаруживший способности к литературе, около двух лет выступал на
сцене и лишь в 1822 году окончательно расстался с актерской карьерой^


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

525

Н. Ф. Павлов.
Литография с портрета работы Р. Брандта.

поступив в Московский университет. По окончании университета он опре­
деляется в Московский надворный суд, а затем служит чиновником при
московском генерал-губернаторе князе Д. В. Голицыне. Уже с 1625 года
Павлов печатается в журналах, выступая с лирическими стихами, и издает
переделку «Марии Стюарт» Шиллера. В эти же годы он сближается
с кружком бывших «любомудров». Широкую известность как писатель
Н. Павлов приобретает после выхода в свет «Трех повестей» (1835).
В 1839 году Н. Павлов издал «Новые повести», фактически завершив ими
свою писательскую деятельность. По обвинению в «вольнодумстве»
Н. Ф. Павлов в 1852 году был выслан на жительство в Пермь, где и
прожил около года. Обратив на себя внимание в 1847 году своими пись­
мами к Гоголю, в которых он осудил реакционный характер «Переписки
с друзьями», Павлов к началу 60-х годов сам переходит в либерально­
реакционный лагерь. В 1860 году он предпринимает издание газеты «Наше
время», а за год до смерти, в 1863 году, основывает «Русские ведомости».
Повесть «Именины» ставила один из самых острых вопросов совре­
менности — вопрос о крепостной интеллигенции. В центре повести —
образ крепостного музыканта. Его судьба типична для крепостной интел-


526

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

лигенции той эпохи. Он получает благодаря своему просвеченному вла­
дельцу-помещику музыкальное образование. Но его готовили «в куклы для
прихотливой скуки, для роскошной праздности». Став замечательным
певцом и музыкантом, он особенно болезненно переживает свое бесправие.
В глазах дворянского общества он «только музыкант. . . певец.. . или^
лучше сказать, машина, которая играет и поет».1
Бесправное и зависимое положение порождает мучительное чувство не­
ловкости и робости, за которую он же сам себя презирает. Герой повести
влюбляется в дочь одной из соседних помещиц. Но когда девушка, благо­
склонно принимавшая его ухаживания, узнает, что он крепостной, она
не решается связать свою судьбу с рабом. В довершение несчастий кре­
постного артиста, владелец проигрывает его вместе с другими крепостными
в карты. Оскорбленный и возмущенный герой повести решает отомстить,
но в последний момент отказывается от убийства своего легкомысленного
барина и убегает от него. Его арестовывают как беспаспортного бродягу,
судят и отдают в солдаты. Солдатскую шинель он встречает как желан­
ное избавление: «Я дышал свободно, я смотрел смело, меня у;ке не пу­
гала барская прихоть».2 Попав на войну, он проявляет героизм, награ­
ждается георгиевским крестом и через несколько лет дослуживается до
офицерского чина.
Образ крепостного музыканта, плебея-разночинца рисуется автором
с большим сочувствием. Но в условиях крепостнического строя даже чело­
век, случайно вырвавшийся из крепостной неволи, однако, лишь исклю­
чение. Он остается одиночкой, не обладает силой для последовательной
борьбы с враждебным ему крепостническим обществом. Трагична по­
этому и судьба героя повести. Возвращаясь из похода на родину, он слу­
чайно попадает на именины в помещичий дом и узнает в хозяйке любимую
им некогда девушку, вышедшую замуж за богатого помещика. Он
стреляется на дуэли с ее мужем и погибает. Этим концом повести Н. Пав­
лов подчеркивает безвыходность и трагизм положения в дворянском
обществе человека из низов. Образ крепостного интеллигента, наделенного
большим мужеством, сознанием своего человеческого достоинства и выдаю­
щимся талантом, — это образ, уже намеченный в русской литературе
Радищевым, знаменовавший появление в России новых социальных сил.
Белинский, сочувственно отнесшийся к повестям Павлова, отметил
в них «поэзию самого содержания», выделив в особенности повесть
«Именины», в которой видел «яркие проблески чувства, резкие черты
характеров (особенно в главном персонаже). . ., много истины в ситуациях»
(II, 210).
Тема трагического, бесправного положения крепостной интеллигенции,
талантливых людей из народа, погибающих в условиях крепостного права
и жестокого произвола помещиков, неоднократно ставилась в русской ли­
тературе, начиная с Радищева (глава «Городня» в его «Путешествии»).
Повесть В. Нарежного «Мария» (1824) и появившаяся почти одновре­
менно с «Тремя повестями» Н. Павлова повесть В. Одоевского «Катя, или
история воспитанницы», и в особенности «Художник» А. Тимофеева
(1834) были проникнуты протестом против социальной несправедливости
и вопиющей жестокости крепостного права. В «Художнике» Тимофеева
крепостной художник, незаконный сын помещика (хотя и не знающий об
этом), воспитывается вместе с законными детьми. После смерти поме1 Русские повести XIX веха 20-х—30-х годов\ т. I. Гослитиздат, М.—Л.,. 1954),
стр. 431.
2 Там же, стр. 444.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

52Т

щика, новый хозяин — сын его — заставляет своего недавнего друга бро­
сить обучение живописи и стать лакеем. Герой повести не выдерживает
унижений и издевательств и, после неудачной попытки отомстить за свою
искалеченную жизнь, сходит с ума.
Средн всех этих повестей, затрагивавших острую и большую тему
крепостной интеллигенции, повесть Павлова выделялась смелостью про­
теста против крепостного права и своей художественной цельностью.
Не менее резким социальным протестом прозвучала и другая повесть
Павлова «Ятаган», в которой показаны были жестокость и кастовый харак­
тер николаевской военщины. В «Ятагане» Павлов восстает не только про­
тив бессмысленного и грубого подавления человеческого достоинства,
палочной муштры и жестоких истязаний солдат, но и против кастовой
верхушки николаевской военщины, ее ничем не ограниченного произвола.
Естественно, что именно «Ятаган» вызвал особенное негодование Нико­
лая I. «В „Ятагане“, — писал Белинский, — есть черты, с удивительною’
верностию схваченные: этот полковник, добрый, честный, но ограниченный
по своему уму и чувству.. ., эта княжна, которая, сидя с своим милым
солдатом, на доклад лакея о приезде полковника, отвечает протяжным;
„что?“, которая так хорошо умеет вести себя с полковником, не подавая:
ему никакой надежды и, в то же время, не лишая его надежды, — все эти
тонкие черты, эти резкие оттенки доказывают, что автор смотрел на
жизнь проницательным взором, что он внимательно изучал ее, что много
видел, много заметил и много уловил...» (II, 209). Примечательна и
третья повесть Павлова — «Аукцион». В ней писатель стремился показать
эгоизм и бессердечие «света», фальшь и лицемерие светского общества..
Павлову удается достичь тонкости и точности психологического рисунка
в своем полуироническом описании «нравов» этого общества. Но разобла­
чительный характер повести не идет дальше обличения бессердечности и
легкомысленности красавицы-княгини.
В своих позднейших повестях («Демон», «Маскарад», «Миллион»)Павлов изображал лицемерие светского общества и подневольное положе­
ние женщины, принужденной скрывать свои истинные чувства: «... мне
уже несносны уроки воспитанья и законы света, — говорит героиня повести!
Павлова «Миллион», — не правда ли, что наконец становится невыноси­
мым наш ежедневный способ выражаться, т. е. лгать и обманывать друг
друга».1 Разоблачая лицемерие светского общества, его эгоизм и кастовуюзамкнутость, Павлов создает психологически углубленные характеры,
показывая общественные противоречия в самом столкновении этих харак­
теров.
«Новые повести» Павлова во многом отличны от «Именин» и «Ята­
гана». На первое место в них выдвигаются уже не образы героев, выра­
жающих социальный протест, не трагедия крепостного интеллигентаразночинца, а нравоописательная сатира. В повести «Миллион» эта сатира
направлена на обличение нравственной развращенности дворянского’
общества. Гордая княжна не может устоять перед соблазном миллиона. Не
любя и презирая богача — «буржуа», она готова продать себя за деньги.
Развращающая власть золота, торжество корыстолюбивых, алчных инте­
ресов, возникших в светском обществе как следствие новых, капиталисти­
ческих отношений, — таков лейтмотив «Новых повестей». Однако герои
повестей Павлова, поднимающиеся до протеста против существующих:
общественных порядков, остаются одиночками, оторванными от народа^
1 Н. Ф. Павлов. Новые повести. СПб., 1839*, стр. 386i


‘528

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

гибнут в неравной <и непосильной борьбе. Поэтому и их гибель является
трагедией исключительной личности.
.
Сюжетная острота, драматизм ситуаций, тонкость психологических
характеристик выделяют повести Павлова среди прозы 30-х годов. Лег­
кость его несколько нарядного языка, внимание к деталям (за следование
«близорукой мелочности» французских романистов его упрекнул Пуш­
кин) — отличают его прозу и от сглаженно-спокойного языка Одоевского
и от эффектно-риторического стиля Марлинского.
Белинский оценил заслуги Павлова как стилиста: «Что касается до
•правильности языка, до его плавности, чистоты, ясности и стройности, то
эти качества, при большой зависимости от идеи, зависят и от навыка,
упражнения, старания, и их точно можно причесть в заслугу автору.
В этом отношении г. Павлов принадлежит к немногому числу наших от­
личных прозаиков» (II, 211).
Пушкин отметил художественное достоинство повестей Павлова, ука­
зав, что «они рассказаны с большим искусством, слогом, к которому не
приучили нас наши записные романисты». Однако Пушкин требовал от
автора этих повестей большего реализма, большей «глубины», находя, что
в «Ятагане», «может быть, то же самое происшествие представляло в ра­
зительной простоте своей сильнейшие краски и положения более драмати­
ческие, но требовало и кисти более смелой и более глубины в знании
человеческого сердца» (XII, 9).

8
Видное место среди писателей 30-х годов занимает Н. А. Полевой,
в творчестве которого тогда особенно наглядно сказались демократические
тенденции.
Николай Алексеевич Полевой родился в купеческой семье 22 июня
1796 года в Иркутске. В 1811 году Полевые переехали в Курск. Будущему
писателю вскоре удалось попасть в Москву, где он некоторое время посе­
щал университет. С 1820 года Н. Полевой окончательно обосновывается
в Москве и всецело отдается литературе, помещая в тогдашних журналах
статьи и стихотворения. С 1825 года Полевой предпринимает издание
«Московского телеграфа», наиболее передового и влиятельного журнала
тех лет, закрытого в 1834 году по распоряжению правительства.
В годы издания «Московского телеграфа» Н. А. Полевой являлся
прогрессивным литератором, настойчиво отстаивавшим в своем журнале
идеи буржуазно-демократического порядка. Закрытие журнала, острые
материальные затруднения, угроза политических репрессий содействовали
Той идейной и моральной катастрофе, которую пережил Полевой, и его
переходу в лагерь правительственной реакции. Личная слабость писателя
привела его к непоправимым ошибкам, оказавшим роковое воздействие на
его творчество и на его писательскую судьбу. Отойдя от передовых идей­
ных позиций, Полевой в 40-х годах становится третьеразрядным литера­
тором, поставляя в изобилии псевдонародные, ремесленные пьесы, испол­
ненные «квасного патриотизма» («Параша-сибирячка», «Купец Иголкин»
и др.). Умер Н. А. Полевой в Петербурге в 1846 году.
Наряду с публицистическими и критическими статьями Н. Полевой
в 30-х годах выступал как историк, автор «Истории русского народа», и
как беллетрист, автор повестей, изданных им в 1834 году в четырех частях
»под общим названием «Мечты и. жизнь», а также романа «Аббаддонна»


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

529

{в том же 1834 году) и исторического романа «Клятва при гробе господ­
нем» (1832).
В 30-х годах Н. А. Полевой являлся одним из наиболее передовых и
демократических представителей русской литературы и общественной
мысли. В его повестях, в особенности в повести «Мешок с золотом» и
в «Рассказах русского солдата» с глубоким сочувствием показаны кре­
постные крестьяне, правдиво раскрыта их горькая и безрадостная жизнь.
В повести «Живописец» Полевой обращается к образу художника-разно­
чинца, одному из первых образов разночинцев в русской литературе, и
показывает трагическую судьбу художника в дворянско-буржуазном
обществе. Эти социальные, демократические тенденции в творчестве писа­
теля способствовали преодолению в его лучших произведениях тех искус­
ственных и отвлеченных романтических штампов, которые отрицательно
сказались в таких его повестях, как «Блаженство безумия» или «Эмма».
В своих рассказах о русском крестьянине и солдате Полевому удалось
правдиво показать черты тогдашней крепостной действительности. Такие
повести Н. Полевого, как «Мешок с золотом» и «Рассказы русского сол­
дата», проникнуты глубоким сочувствием к положению крепостного
крестьянина и царского солдата. «Рассказы русского солдата» («Крестья­
нин», «Солдат») в прозе 30-х годов, да и в творчестве самого Полевого,
занимают особое место как по своей тематике, так и по художественной
манере.
Демократические симпатии Н. Полевого сказались в сочувственном
изображении народной жизни в этих повестях и в стремлении писателя
правдиво показать крестьянскую жизнь, не приукрашивая крепостнической
действительности, подобно писателям
реакционно-правительственного
лагеря. Этот принцип верного показа жизни народа Полевой сформулиро­
вал во вступлении к повести «Мешок с золотом» : «Наши сказочники, —
писал он, — редко попадают на правду: они списывают большею частию
не свое, а всего скорее ничего не пишут о русских деревнях. От того, мы
представляем себе их и хуже и лучше, нежели каковы они в самом деле.
Бульварный романист розовою водою разрисует вам счастье, милое, без­
заботное веселье русского пастушка, нежную подружку его, сельскую
красавицу, а читатель его, когда ехавши по большой дороге, въезжает
в русскую деревню, тонет в грязи или колотится по деревянной мостовой,
видит два ряда однообразных, запачканных или выбеленных хижин, не­
сколько колодцев по обеим сторонам, пестрые перила вокруг дворов, толпу
народа у питейного дома, сельских красавиц в понявах и сарафанах, совсем
не поэтических, когда за ним бегут ощипанные, босые мальчишки и про­
сят милостыни. . . признайтесь, что читателю идиллий розового романиста
русская деревня кажется недостойною красок и лиры, а розовое описание
просто враньем?».1
Полемически заостренная декларация Н. Полевого направлена прежде
всего против карамзинского сентиментально-идиллического изображения
русской деревни и является одним из наиболее ранних утверждений
реалистического принципа изображения действительности.
Особого внимания заслуживают «Рассказы русского солдата». В пер­
вой их части — «Крестьянин» — Полевой рассказывает типичную историю
русского крестьянина, рисуя его горькую судьбу, бесправное и нищее
существование. Писатель правдиво и просто изображает жизнь крестья1 Н. Полевой. Мечты и жизнь, ч. IV,
34

Ист. русской лит., VI

1834, стр.

10—11.


530

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

нина, с глубоким сочувствием и любовью описывает он своих героев, видя
в русском крестьянине «ум свежий» простой и, нередко, сильный».
В повести «Крестьянин» отставной солдат-инвалид рассказывает
автору историю своей многострадальной жизни. Он вспоминает о детских
годах, проведенных в грязной избе, в холоде и голоде, рисует правдивую
и грустную картину старой крепостной деревни, в которой «несколько
избушек, общипанных, как после пожара», «грязь по колено по улице»,
«зимою все занесено снегом, который едва очищен у входа каждой из­
бушки, и привален грудами к стенам ее: без этого мы замерзли бы от
холода. . .»J В своей повести, проникнутой чувством протеста и горечи»
Н. Полевой нашел верные и яркие краски. Но особенно горька и трагична
судьба крестьянина вследствие крепостной неволи и произвола помещика.
Здесь Полевой подымается до подлинного антикрепостнического пафоса,
показывая, какие неисчислимые страдания и беды приходилось терпеть
бедняку-крестьянину. Герой повести Сидор, полюбивший красавицу
Дуняшу, не может жениться на ней, так как ее отец не отдает дочь за
бедняка. Однако, преодолев трудности и препятствия, Сидор женится на
Дуняше, но после кратковременного счастья он до конца испытывает на
себе всю тяжесть и горесть крестьянской жизни. Сын его умирает от
оспы, самого его берут в солдаты, красавица Дуняша от горя превратилась
в старуху и вскоре умерла. «Горе сделалось у меня жильцом бесповорот­
ным», — говорит о себе рассказчик.2
Достоинство рассказа Полевого в том, что он не смягчает краски»
правдиво передает горькую жизнь крестьянина как типическую. Это не
только судьба одного Сидора — такова судьба всей крестьянской массы,—
как бы говорит он своей повестью. Характерна в этом отношении картина
деревни, которую видит Сидор, возвратившись на родину после двадцати­
летней солдатской службы: «Вся почти деревня переменила хозяев, раза
два горела, строилась, но опять была она попрежнему, и хозяева такие же,
как прежде, только не те, что прежде были».3 Таков горький круг, безра­
достный удел крепостного крестьянина, правдиво показанный в повести
Н. Полевого.
Н. Полевой не ограничивается в своих «Рассказах русского солдата»
изображением его горькой доли, его подневольной участи. Он показывает
в своем герое и типические черты русского солдата, простого русского
человека — его скромный, повседневный героизм, находчивость, упорство,
насмешливый, трезвый ум. Сидор, ставший рядовым солдатом, принимает
участие в славных суворовских походах. Он почти не говорит о себе, со
свойственной русскому солдату скромностью, но, рассказывая о походах
Суворова, рисует подлинно героические деяния русских солдат, самоотвер­
женно и смело сражавшихся.
Демократические тенденции этих повестей сказались и в самом их
стиле. В рассказах старого отставного солдата Полевой стремится передать
безыскусственность и спокойную рассудительность крестьянина, особен­
ности живой народной речи. Таков, например, рассказ его о Суворове:
«Ах! ты, господи боже! из див диво: стариченцо, худенький, седенький»,
маленький, в синей шинели, без кавалерий, на казацкой лошади; повора
чивается в седле направо, налево, а за ним генеральства гибель».4
1
2
3
4

Н. Полевой. Мечты и жизнь, ч. I, 1833, стр. 213—214.
Там же, ч. IV, стр. 160.
Там же, стр. 251.
Там же, стр. 211—212.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

531

Белинский с большим сочувствием отметил «Рассказы русского сол­
дата», найдя в них черты народности, которые отличали их от вульгарной
стилизации: «Тут нет ни одной побранки, ни одного плоского слова, ни
одной вульгарной картины, и между тем так много поэзии, и, мне кажется,,
именно потому, что автор старался быть верным больше истине, чем на­
родности, искал больше человеческого нежели русского и, вследствие
этого, народное и русское само пришло к нему» (II, 208).
Несравненно слабее повести Полевого, посвященные теме об искусстве
и художниках. Герой повести «Живописец» Аркадий — сын бедного чинов­
ника, «ничтожный разночинец», как он сам себя рекомендует. Полевой
с искренним сочувствием показывает трудный и суровый путь беднякаразночинца, вынужденного бороться не только за место в жизни, но и
просто за кусок хлеба. Долгий и трудный путь унижений, мучительных
сомнений и колебаний ведет художника к служению любимому искусству.
Однако герой Полевого — не активно борющаяся натура, его ущемленное3
социальное положение вселяет в него не столько стремление к борьбе за<
свои права, сколько отчаяние, болезненное ощущение своей отверженности!
в этом обществе. Конфликт героя-разночинца с окружающим его враждеб­
ным дворянско-крепостническим обществом Полевой использует лишь для
противопоставления духовной независимости героя — грубому и «пошлому»
материальному миру, эгоистическим интересам «толпы».
В повести «Живописец» Полевой ставит вопрос об искусстве, о роли
художника в обществе. Но разрешение этого вопроса дается им в духе
идеалистической эстетики романтизма. В этом была слабость писателя.
Романтические принципы эстетики Полевого основаны на противопоставле­
нии искусства действительности. Во имя абстрактного, «божественного» и
возвышенного идеала красоты творит у Полевого его художник Аркадий.
«Я носил в душе моей безотчетный, но высокий идеал живописи, как
искусства, изображающего божественное, — говорит он о себе. — А люди
понимали под этим искусством какое-то черчение домов, глаз, носов, цве­
тов. И мне указывали на такое занятие как на ничтожное дело, пустую
забаву».1
Свои взгляды на искусство Аркадий высказывает, отстаивая свободу
художника от светской толпы, его «убивает» отношение светского общества
к искусству как к предмету роскоши. Подобное отношение к искусству
развращает и самих художников, приводит их к униженному и жалкому
положению в современном обществе: «Видя, что ему (искусству, — Ред.)
нет места, как положительному занятию в жизни общественной, — бедное!
как оно гнулось, изгибалось, какой позор терпело оно, чтобы только позво­
лили ему, хоть как-нибудь существовать! Начиная с самого учения, оно
делалось чем-то похожим на горшки с цветами, которые ставят на окошках,
для того, что надобно ставить их, и что можно притом похвастать хорошим
фарфором.. .».2
Аркадий мечтает о подлинном искусстве, в котором должна отразиться
«самобытность века и народа», и гневно обличает тех «аматёров» и худож­
ников, которые служение подлинному искусству подменяют ловким
ремесленничеством: «Они, эти восковые души, эти конфектные сердца
хотят быть литераторами, поэтами, художниками, — с негодованием гово­
рит он. — Пусть бы они переводили гравюрки на свои модные столики,
разрисовывали цветами бархат для своих ридикюлей. . . Они судят, они
1 Там же, ч. II, 1834, стр. 130.
2 Там же, стр. 185—186.
34*


532

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

сами творят безобразные свои недоноски, своих кукол., одетых в лоскутья
пошлого подражания!».1
Свой идеал искусства Аркадий воплотил в картине, изображающей
Прометея. В ней он передал и протест против мира пошлости и мещанской
ограниченности общества, и веру в свободную мысль человека, и свое
понимание искусства, призванного будить в человеке высокие и благород­
ные идеалы. «Идея, которую великий Эсхил заключил в своей чудной тра­
гедии, которую потом так хорошо выразил Байрон — горделивое презрение
воли тирана-Зевеса; величие духа, превышающее самую судьбу, и страш­
ное терзание вещественное, соединенное со скорбью об участи человека,
с пророческим видением, заставлявшим Прометея, среди мучений, про­
рицать гибель Зевеса — все это выражала картина Аркадия».2
Аркадий становится художником благодаря помощи богатого покрови­
теля, воспитавшего его, как сына. После смерти благодетеля его наслед­
ники выгоняют молодого художника, ему дает приют старый слуга покой­
ного покровителя. После неудачного увлечения девушкой из мещанской
среды, не понявшей возвышенных страстей и стремлений художника,
Аркадий отправляется за границу и вскоре умирает от чахотки. Повесть
кончается умиротворяюще-христианским заключением — описанием послед­
ней картины Аркадия. Художник, создавший ранее картину, изображав­
шую Прометея, нарисовал теперь Христа, благословляющего детей, «испол­
ненного любви и благости».Трагедия Аркадия — типичная трагедия одиночки, резко и реши­
тельно противопоставляющего себя окружающему обществу «светского»
круга. В горьких и гордых высказываниях художника, облеченных в романтически-пафосную форму, звучит дух протеста, осуждение неспра­
ведливости общественных отношений, сознание своей бесправной и жалкой
доли плебея-разночинца. «Кто я? — восклицает Аркадий. — Сын бедного
чиновника, ничтожный разночинец; братья мои подьячие; мне надобно
было сделаться также подьячим. Пришел ко мне такой же мечтатель, как
вы, наговорил мне бог знает чего; я заслушался его и поссорился с миром
и с судьбою. Чего не вытерпел я за то, что отказался идти в гусиной
веренице, которая тянется целыми поколениями от колыбели до гроба!».3
Этот протест против бесправия и несправедливости не принимает, однако,
у Аркадия сколько-нибудь последовательного характера, он далек от со­
знания необходимости конкретной борьбы за свои права. Отсюда и его
колебания, мотивы религиозного смирения.
В «Аббаддонне» Полевой, так же как и в «Живописце», попытался
поставить проблему столкновения поэзии и «прозы жизни», однако содер­
жание этого романа сводится главным образом к истории романтической
любви героя — поэта Рейхенбаха к Генриетте, хорошенькой и доброй ме­
щаночке. На пути этой любви встает великосветская «львица» Леонора.
Рейхенбах колеблется между скромной мещаночкой Генриеттой и страстной
Леонорой и, в конце концов, возвращается к Генриетте и тихой благона­
меренной жизни с ней.
Впоследствии, в 40-х годах, Белинский дал беспощадно-ироническую
характеристику этому одностороннему, оторванному от действительности
романтизму 30-х годов, с его выспренно-риторическими идеалами, внеш­
ними эффектами, культом личности. Белинский сурово осудил этот мечта­
тельный и прекраснодушный романтизм за его абстрактно-идеалистическую
1 Н. Полевой. Мечты и жизнь, ч. II, 1834, стр. 187, 188.
2 Там же, стр. 326—327.
3 Там же, стр. 79—80.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЬ’X ГОДОВ

533

суть, за отказ от изображения подлинной реальной действительности, за
игру в гениальничанье, за отрыв от народа: «Видите ли, как ложная, натя­
нутая идеальность, — писал Белинский по поводу «Аббаддонны», — схо­
дится наконец с пошлою прозою жизни, мирится с нею на конфектных
страстишках, картофельных нежностях и плоских шутках? . . Это не то, что
на человеческом языке называется „любить“, а — то, что на мещанском
языке называется „амуриться“. . .» (VI, 156).
Этот отход от действительности, нежизненность созданных Полевым
образов, их нетипичность являлись одним из главных недостатков его ро­
мантического метода и его манеры «изображать бурные страсти и раздира­
тельные положения неистово фразистым языком», — как говорил Черны­
шевский (III, 27).
Более поздние произведения Полевого, перешедшего в 40-х годах в ла­
герь реакции, не представляют никакого интереса, являясь бездарной
ремесленной стряпней.

9
Если литература 20-х годов развивалась в значительной мере под зна­
менем прогрессивного романтизма, то в 30-е годы положение значительно
меняется. В произведениях В. Одоевского, А. Вельтмана и многих других
романтизм утрачивает свой прогрессивный, активный характер, становится
средством отхода от действительности, приводит к идеализации «духов­
ного», внутреннего мира, к уходу от современности в прошлое, показанное
в тонах патриархальной идиллии. Такому романтизму все решительнее
противостоят реалистические тенденции, также нашедшие свое выражение
в прозе 30-х годов, в ее стремлении к разрешению острых вопросов
современной действительности.
Наиболее последовательно тенденции к идеалистическому, ирреальному
романтизму сказались в творчестве В. Ф. Одоевского.
Князь Владимир Федорович Одоевский родился в 1803 году и полу­
чил образование в Московском университетском пансионе. Влияние лекций
университетских профессоров М. Г. Павлова и И. И. Давыдова, выступав­
ших в качестве горячих приверженцев и проповедников идеалистической
натурфилософии, сказалось и на интересах молодого Одоевского, опреде­
лило как философские взгляды писателя, так и направление и характер его
раннего художественного творчества. В 1822 году Одоевский окончил
Московский университет. Из университета он вынес веру в силу науки и
знаний. Сразу же по выходе из университета Одоевский становится по­
стоянным посетителем кружка, собиравшегося у С. Раича, в котором помимо
него участвовали М. Погодин, С. Шевырев, В. Титов и др. Вскоре Одоев­
ский сближается с Д. В. Веневитиновым и уже в 1823 году, совместно
с ним, организует и возглавляет Общество любомудрия, занимавшееся
изучением идеалистической натурфилософии. В состав этого кружка, помимо
Одоевского и Веневитинова, входили И. Киреевский, Кошелев, Рожалин,
Титов, Мельгунов и др. Члены кружка «любомудров» живо интересовались
литературными и общественными вопросами. В начале 20-х годов Одоев­
ский поддерживал близкие отношения с декабристом В. К. Кюхельбекером,
со своим двоюродным братом, также декабристом А. И. Одоевским и
с А. С. Грибоедовым.
В. К. Кюхельбекер в одном из писем к Одоевскому призывал его, не­
задолго до декабрьского восстания, узнать людей «истинно просвещенных».


534

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Свидетельством этой близости Одоевского к передовым кругам дворянской
интеллигенции являлось совместное с Кюхельбекером издание альманаха
«Мнемозина» в 1824—1825 годах.
События 14 декабря 1825 года прекратили собрания «любомудров».
В. Ф. Одоевский предал сожжению протоколы Общества, опасаясь прави­
тельственных репрессий. В дальнейшем он отошел от этих либеральных
настроений, окончательно утвердившись на позициях умеренного дворян­
ского просветительства. В мировоззрении писателя сочетались как про­
грессивные, критические элементы, сказавшиеся в его просветительских
тенденциях, так и реакционно-патриархальные черты, склонность к мисти­
ческому, иррациональному «любомудрию».
Двойственность, противоречивость мировоззрения Одоевского сказалась
и в его творчестве, в сочетании в нем тенденций отвлеченного, мистического
романтизма с реалистическими и критическими элементами. Лучшие, про­
грессивные устремления мировоззрения Одоевского определили его неудо­
влетворенность существующим порядком вещей, ту критическую направлен­
ность в его творчестве, которая и вызвала сочувственную оценку Белинского.
Одоевский был человеком разносторонних интересов. Он занимался
химией и математикой, музыкой и естествознанием, но особенное внимание
уделял литературе и философии. В 1826 году Одоевский переселился
в Петербург, где поступил на службу в Цензурный комитет. В Петербурге
у Одоевского собирались писатели, музыканты, ученые. Крылов и Гоголь,
Лермонтов и Некрасов, Кольцов и Белинский и многие другие были по­
стоянными посетителями его вечеров. В 1846 году Одоевский был назна­
чен помощником директора Публичной библиотеки и заведующим Румян­
цевским музеем. В 1861 году, по переводе музея в Москву, переехал туда,
где и умер в 1869 году.
Слабость массового революционного движения в 30-е годы создавала
почву для распространения идеализма, характерного для тех кругов дво­
рянской интеллигенции, которые оказались после разгрома декабристов
в стороне от нарождавшегося демократического движения. Деятельность
«любомудров» из «Московского вестника», философская позиция В. Ф.
Одоевского знаменовали уход от активного участия в общественной
борьбе, замыкание в кругу абстрактных представлений идеалистической
философии, объективно приобретавшей все более и более реакционное зна­
чение. Однако, вопреки этой философии, в 20-е и 30-е годы позиция
В. Ф. Одоевского имела еще прогрессивный характер. Одоевский выступал
последовательным сторонником просвещения, выступал против тираниче­
ского обращения крепостников с крестьянами. Он был связан с кругом
Пушкина и передовых писателей 30—40-х годов, хотя во многом и не раз­
делял их убеждений.
Одоевский глубоко переживал крушение декабристского движения.
В своей личной записи, не предназначавшейся для опубликования, он от­
мечал:
«Был ли этот заговор своевременен.
В нем участвовали представители всего талантливого, образованного,
знатного, благородного, блестящего в России, — им не удалось, но успех
не был безусловно невозможен.
Вместо брани, не лучше ли обратиться к тогдашним событиям с сериознсй и покойной мыслию и постараться понять их смысл».1
1 П. H. С а к у л и н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский,
т. I, ч. 1. М., 1913, стр. 308.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

535

В. Ф. Одоевский.
Литография Митрейтера с рисунка К. Горбунова.

Отойдя от общественной деятельности, Одоевский принимает участие
в разнообразных благотворительных и просветительных начинаниях. Под­
линным социальным реформам он, как типичный представитель умеренно­
либеральных дворянских кругов, противопоставлял мелочную филантропию,
благонамеренное «просветительство». С этой целью он предпринял
в 40-е годы издание журнала «Сельское чтение» (1843—1848), рассчи­
танного на крестьянского читателя. Эту «примиряющую» либеральную
позицию умеренных дворянских кругов, стремление избежать классовых
конфликтов и осуществлял Одоевский всей своей деятельностью. Он при­
ветствовал реформу 1861 года и был ею вполне удовлетворен.
В. Ф. Одоевский выступил в литературе еще в 20-х годах. Первые
«го произведения — повесть «Элладий» и апологи—помещены были
в «Мнемозине». В повести «Элладий», привлекшей сочувственное внима­
ние Белинского, Одоевский дает сатирическую характеристику аристокра­
тического общества в духе моралистического осуждения светских нравов.
Этой повестью в известной мере уже намечалась реалистическая струя
в творчестве писателя. Наряду с «Элладием» Одоевский пишет аллегори­
ческие философские апологи, самая форма которых, условная и рассудоч­
ная, придавала его творчеству дидактический характер. В этих ранних


536

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

произведениях Одоевского 20-х годов Белинский отмечал как одну из
основных особенностей писателя — «гумор» и их сатирический характер.
В таких повестях, как «Элладий», «Старики, или остров Панхаи», «Бал»,
«Бригадир» и другие, «гумор» Одоевского, по словам Белинского, выра­
жался «в глубоком чувстве негодования на человеческое ничтожество во
всех его видах, в затаенном и сосредоточенном чувстве ненависти, источ­
ником которой была любовь» (II, 202, 203). Эта гуманная настроенность
в раннем творчестве Одоевского, однако, никогда не переходила в отчет­
ливый, осознанный протест против окружающей действительности.
Мировоззрение и творчество В. Ф. Одоевского чрезвычайно проти­
воречивы. В нем уживались наряду с откровенно-идеалистическими,
даже мистическими представлениями трезвое суждение о жизни, просве­
тительские тенденции, критическое отношение к современной действи­
тельности.
В своих сатирических повестях 30-х годов, обличающих мир тупых и
продажных чиновников, пустых и эгоистических представителей аристокра­
тического общества («Пестрые сказки», «Княжна Мими», «Княжна Зизи»
и др.), Одоевский правдиво показал потерю положительных человече­
ских качеств у этих бездушных и пошлых представителей господствующего
класса. Здесь сказались реалистические тенденции писателя. Там же, где
он обращается к философско-нравственным проблемам и вопросам искус­
ства, Одоевский создает рассудочные, абстрактные произведения, такие,
как мистическая повесть «Косморама», «Сегелиель» и др. Здесь сказались
слабые стороны мировоззрения и творчества писателя, его отход от пере­
довых идей, пассивное созерцательство, приводившее его к перенесениюконкретных жизненных противоречий в мир фантазии.
В. Ф. Одоевский наделяет своих героев, носителей положительных
идеалов, чертами гордого одиночества, делает их крайними индивидуали­
стами или безумцами, подчеркивая этим «аристократическую» избран­
ность этих «высших» натур, их непризнание «толпой». Эта романтиче­
ская, реакционно-идеалистическая концепция тесно связана с социально­
политическими взглядами писателя, стоящего на позициях философскомистического объяснения исторического развития. Для Одоевского-роман­
тика действительность представляется лишь внешней оболочкой, несовер­
шенным и грубо материальным выражением идеальной духовной сущности
человечества, которая раскрывается в мистическом постижении иррацио­
нальных, космических «законов», не доступных человеческому разуму. От­
сюда и возникает реакционно-идеалистическая теория «двоемирия», про­
тивопоставление действительности иррационального мистического начала
в таких «философских» повестях Одоевского, как «Сегелиель», «Космо­
рама», «Сильфида». В этих повестях фантастика приобретает откровенно
мистический характер, а подлинные противоречия действительности под­
меняются псевдоглубокомысленными рассуждениями о «вечном» духе че­
ловека, абстрактной идеей служения благу человечества.
В повестях Одоевского особенно наглядно сказались черты романтиче­
ского идеализма, реакционное противопоставление мистически-таинственного, непознаваемого мира — действительности. Это обращение к иррацио­
нальному, мистическому началу выражало реакционные черты мировоз­
зрения писателя, его стремление к реакционной патриархальной утопии,
его уход от противоречий современности в иллюзорный мир фантастики
и мистики. Идейный кризис, который переживала дворянская интел­
лигенция после разгрома декабристов, обусловил и эти настроения
Одоевского. Иррациональное, мистическое начало противопоставлялось,


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

537"

им реальной жизни, было для него уходом от реальных противо­
речий. Это иррациональное начало сказалось и на художественных
особенностях повестей Одоевского, отличающихся условным символи­
ческим смыслом, абстрактностью образов, философским аллегоризмом
сюжета.
Такие повести свидетельствуют об идейной двойственности Одоевского,,
о его стремлении к «примирению», к смягчению социальных противоречий
и уходу от действительности, о реакционности его философских взглядов.
Одоевский проводит в них идею «двоемирия», наличия в человеке двух на­
чал —«доброго» и «злого», которые находятся в непримиримой борьбе
между собой. Сам писатель выступает на стороне «доброго» начала, но это
начало сводится к филистерскому утверждению «христианских добродете­
лей» — смирения, ухода в область религиозно-нравственных идеалов.
В этом сказалось бессилие Одоевского разрешить острые вопросы действи­
тельности, уход от нее в мир моральных и религиозных «ценностей», сви­
детельствующий о патриархально-реакционных чертах в мировоззрении
писателя. Отвлеченно-аллегорические фигуры героев этих повестей, наду­
манность и схематизм сюжетных ситуаций являются результатом отрыва
от жизни, беспомощностью реакционно-ирреального романтического ме­
тода.
Иной характер имеют повести Одоевского, обращенные к действитель­
ности. В них писатель поднимается до создания реалистических образов,
до метких и верных наблюдений над действительностью, до ее сатирически
острых обобщений. Сатирическое начало творчества Одоевского с особен­
ной яркостью сказалось в появившихся в 1833 году его «Пестрых сказ­
ках», рассказанных от лица Иринея Модестовича Гомозейки — магистра
философии. Философский аллегоризм в этих сказках сочетался с ирониче­
ским изображением быта, давая возможность показать под прикрытием
«эзоповского языка» сказки современное общество, пустоту и пошлость
интересов его представителей. Белинский уже в статье «О русской повести
и повестях г. Гоголя» указал на эту двойственность Одоевского как худож­
ника: с одной стороны, «поэта мира идеального» и, с другой стороны,
писателя, «глубоко проникнувшего в жизнь действительную и верно вос­
производящего ее в своих поэтических очерках», прежде всего в «Пестрых
сказках» и «Княжне Мими», в которых содержится много «верных картин
нашего разнокалиберного общества» (II, 204).
В условно-фантастическую форму сатирического гротеска входит быт,
реальная действительность, показанная в разоблачающем ее пошлость и
бессмысленность аспекте романтической иронии. В «Сказке о том, как
И. В. Отношение не мог поздравить своих начальников...» дана наиболее
простая формула разоблачительного гротеска, формула бессмыслицы и не­
прочности чиновничье-филистерского благополучия.
Но для писателя, стоявшего на позициях субъективистско-идеалисти­
ческой романтики, ясно лишь неблагополучие и скрытая противоречивость
этого внешне благообразного и устойчивого мира, соотношения которого
построены на основе табели о рангах. Одоевский не понимает еще действи­
тельных противоречий буржуазно-капиталистического общественного строя,
приближение которого его пугает, заставляя чувствовать непрочность и
неустойчивость филистерски-благополучного мира. В творчестве Одоев­
ского это ощущение социального неблагополучия сочетается с элементами
реакционного утопизма. Отсюда и непреодолимый для Одоевского траги­
ческий разлад между идеалом и действительностью, рождающийся из не*
возможности примирить гуманистический идеал и жестокую несправедли-'


'538

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

вость современного общества. Этот конфликт изображается писателем в
излюбленном им образе гениального чудака, человека искусства, стремя­
щегося стать над миром и противопоставить ему «чистое» служение искус­
ству или науке. Но, как ни близок автору этот идеализированный образ
художника, якобы стоящего вне социальной борьбы (Бетховен, Пиранези
и др.), живущего лишь интересами своего искусства, Одоевский пони­
мает, что в реальной жизни это невозможно. Отсюда и тема трагического
разлада человека с «низменной», материальной действительностью. Траги­
комичен и в то же время величествен в гордом стремлении к созданию
грандиозных замыслов своей фантазии архитектор Пиранези. Безумный
старик одержим благородной мечтой создать для людей прекрасный го­
род — произведение подлинного искусства, чуждого меркантильным расче­
там современного общества. Однако его мечта соединить сводом Этну и
Везувий для триумфальных ворот колоссального замка смешна и нелепа,
далека от какой бы то ни было реальности.
В повести «Импровизатор» Одоевский рассказывает, как поэт-импро­
визатор получает от таинственного доктора-философа Сегелиеля чудесный
дар всевидения. Киприано (герой повести) увидел не только всю фальшь
человеческих отношений в современном обществе, но и самый механизм
природы. Но это всепроникающее знание приводит его к безумию, так
как он не в силах постигнуть законы человеческой жизни и природы.
Итак, знание, талант, подлинная человечность невозможны в современ­
ном обществе — к этому пессимистическому выводу приходит Одоевский,
но выход из этого трагического противоречия он видит лишь в сфере
искусства. Только искусство, согласно реакционно-идеалистическим взгля­
дам Одоевского, дает подлинное знание и выводит человека из мира повсе­
дневных забот и противоречий социальной действительности. Это противо­
поставление мира «чистого» искусства, прежде всего музыки, реальной
действительности составляет содержание таких рассказов Одоевского, как
«Последний квартет Бетховена», «Себастиан Бах» и других, являвшихся
своего рода программой идеалистической эстетики 30-х годов. В этих но­
веллах о музыкантах и художниках Одоевский решительней и последова­
тельней всего пропагандирует принципы идеалистического романтизма,
утверждает приоритет искусства над жизнью, противопоставляя бессозна­
тельное «вдохновение», идеальный мир музыки — «пошлой» и обыденной
действительности.
В «Последнем квартете Бетховена» (1831) с особенной силой подчер­
кивается трагический разлад между искусством и буржуазно-дворянским
обществом. Оглохший Бетховен живет в мире ему одному слышимых зву­
ков и мелодий, которые посторонним кажутся бессмысленной какофонией.
Трагический образ глухого Бетховена, охваченного «восторгом вдохнове­
ния», противопоставлен тем «глупцам», которые, по словам Одоевского
думают, что душу музыканта можно «скроить по выдумкам ремеслен­
ников».
11ротивопоставление «пошлой действительности» миру поэзии, мечты
о гармоническом развитии человеческой личности, грустное и подчас тра­
гическое ощущение разлада между «мечтой» и действительностью, — та­
ковы основные мотивы романтических повестей Одоевского, особенно от­
четливо проявившиеся в «Сильфиде». Обывательскому благоразумию и
практицизму (недаром повесть имеет подзаголовок «Из записок благора­
зумного человека»), «пошлой действительности», убивающей лучшие сто­
роны личности, Одоевский противопоставляет иллюзорный мир мечты и
фантазии.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

539

Одоевский, однако, не остановился на позициях идеалистической эсте­
тики. Рост реалистических тенденций в русской литературе 30-х годов ока­
зал свое воздействие и на его творчество. В своих повестях из жизни
светского общества — «Княжна Мими» и «Княжна Зизи» — Одоевский
показал правдивую картину этой жизни. Эти повести получили положи­
тельную оценку Пушкина и Белинского. Образы, нарисованные здесь
Одоевским, тяготеют к реалистической манере изображения, психологиче­
ский рисунок характеров становится глубже и точнее. Обращение к реаль­
ной действительности наполняет новым содержанием его творчество,
углубляет и расширяет его изобразительные средства.
В «Княжне Мими» Одоевский рисует тип озлобленной старой девы,
отравляющей существование окружающим, злословящей и сплетничающей.
Но для Одоевского важен не только психологический портрет, он хочет
передать в нем типические черты высшего света, показать его бездушие,
пустоту и фальшивость, показать представителя того «страшного обще­
ства», которое «держит в руках и авторов, и музыкантов, и красавиц, и
гениев, и героев. Оно ничего не боится — ни законов, ни правды, ни со­
вести».1 Одоевский не только показывает «жертвы приличий» и «развра­
щенные нравы» аристократии, но и говорит о той моральной атмосфере,
которая породила власть княжны Мими. Он осуждает систему воспита­
ния, которая единственной целью жизни ставила для женщин замужество,
осуждает среду, которая осмеивала бедную девушку, если она «имела
слишком много благородства, чтобы не продать себя в замужество по
расчетам!».2
В «Княжне Мими» чувствуется известное влияние грибоедовского
«Горя от ума» (тема клеветы, характеристика отдельных представителей
светского общества и т. д.). Повесть, однако, еще несколько схематична,
положительные представители светского общества даны в тонах романти­
чески благородных, возвышенных героев. Эти черты романтической услов­
ности и схематизации в значительной мере преодолены в следующей по­
вести Одоевского «Княжна Зизи» (1839).
В «Княжне Зизи» не только психологически тоньше показан характер
главной героини, но и глубже поставлена проблема общественного поло­
жения женщины. Княжна 3»ви, человек большой душевной глубины и
чистоты, приносит в жертву общественному лицемерию свою жизнь, свои
лучшие чувства и мечты. Она отрекается от личного счастья, жертвуя
всем во имя любви к негодяю, лицемерно и хладнокровно ее обирающему.
Это женский образ большого душевного благородства и самоотверженной
жертвенности. Не менее характерен и тип Городкова, холодного лицемера
и эгоиста, человека без принципов, жадного и гнусного стяжателя, бессо­
вестно грабящего слепо верящих в него женщин. Городков — типичный
представитель ненавистного Одоевскому буржуазного мира, погрязшего
в корысти и алчности, расчетливого и эгоистического.
Однако эта критика Одоевского была слишком умеренной и отвлечен­
ной и отнюдь не рассчитана на коренные изменения существующего строя.
Одоевский не ставил в своих произведениях основного решающего вопроса
о крепостном праве, о положении народа, подменяя конкретные вопросы
современной общественной жизни абстрактными морально-философскими
исканиями. Эта позиция «прекраснодушного» либерала встречала резкое
1 Русские повести XIX века 20-х—30-х годов, т. II. Гослитиздат, М.—Л., 1950,
стр. 112.
2 Там же, стр. 114.


540

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

осуждение со стороны демократического лагеря, так как дворянский фи­
лантропизм и розовые либеральные иллюзии затушевывали подлинное,
положение народа и противостояли обострившейся в 40—50-х годах поли­
тической борьбе. Недаром именно Одоевского зло высмеял Некрасов
в ядовитой и злой сатире «Филантроп», больно задевшей прекраснодуш­
ного князя.
Бытовые повести Одоевского свидетельствовали уже об отходе его от
романтической эстетики, от абстрактного философствования и о его при­
ближении к принципам реализма. Отказываясь от отвлеченно-философ­
ского аллегоризма, он стремился воспроизводить общественную среду и
порожденные ею характеры в их реальной, бытовой обстановке, показы­
вая и те социальные причины, которые уродуют и развращают людей,
«светского круга»: жестокий эгоизм и хищническую алчность одних, без­
защитность и неприспособленность к жизни других.
Тема женской судьбы, которой посвящены повести Одоевского «Княжна
Мими» и «Княжна Зизи», была весьма актуальной. Она лежит и в основе
повестей целой плеяды женщин-писательниц. Протест против косности се­
мейных отношений, разоблачение моральной фальши и лжи звучат в по­
вести «Елена, Т-ская красавица» Н. Дуровой, «Идеал» 3. Р—вой, в пове-стях М. Жуковой. Жизнь женщины, искалеченная и загубленная светскими
приличиями и предрассудками, бесправным положением, тиранией мужа,
косностью и лицемерием окружающей среды, — таково содержание этих
повестей.1 Но ни одна из перечисленных повестей не стоит на уровне про­
изведений Одоевского благодаря однообразию конфликтов, сентименталь­
ной морализации, схематизму характеров.
Противоречивость мировоззрения Одоевского с особенной силой отра­
зилась в его «Русских ночах», составленных из повестей, написанных пре­
имущественно в 30-х годах, и обрамленных философскими и критическими
диалогами. (Впервые «Русские ночи» в таком виде вошли в собрание
сочинений Одоевского, вышедшее в 1844 году). В «Русских ночах» Одоев­
ский приходит к осуждению западноевропейской действительности, безза­
стенчивого хозяйничания буржуазии, ее бездушного «материализма»,
когда «потерялось чувство любви, чувство единства».
В «Русских ночах» В. Одоевский дает меткую критику отрицательных
сторон буржуазной «культуры», с ее безжалостной и циничной властью
денег, жестоким эгоизмом общественных отношений. Он высмеивает эго­
истический принцип «пользы» в учении идеолога буржуазии Бентама,
1 Наиболее сочувственно Белинский оценил повести 3. Р—вой (Е. А. Ган), ука­
зав, что среди русских женщин-писательниц ей принадлежит первое место (XIII, 143).
Бесправное и приниженное положение женщины в светском дворянском обществе, про­
тест против его лицемерия и фальши, раскрытие женского характера, образы возвы­
шенных и благородно чувствующих героинь, протестующих против несправедливости,.
преданно и глубоко любящих,—«таково основное содержание произведений Е. Ган
(«Идеал», «Утбалла» и др.). Героиням Е. Ган свойственны необыкновенные страсти
и необычайно мелодраматические ситуации, идеальные образы, во многом грешащие
против жизненной правды. «В ее повестях, — писал Белинский, — заметен недостаток
такта действительности, умения схватывать и изображать с ощутительною точностию
и определенностию самые обыкновенные явления ежедневности. Но этот недостаток
вознаграждается внутренним содержанием, присутствием живых, общественных инте­
ресов, идеальным взглядом па достоинство жизни, человека и женщины в особенности,
полнотою чувства, электрически сообщающегося душе читателя» (VII, 57). При оценке
повестей Е. Ган Белинский исходил, разумеется, из состояния разработки темы о поло­
жении женщины в современной ему литературе. Тогда эти повести представляли извест­
ный интерес, но в дальнейшем не выдержали испытания временем.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

541

с его проповедью личного обогащения. Жестокая мальтузианская теория
обязательного вырождения и вымирания народных масс встречается
Одоевским с решительным негодованием. «Если теория Мальтуса спра­
ведлива, — иронически писал Одоевский в «Русских ночах», — то действи­
тельно скоро человеческому роду не останется ничего другого, как подло­
жить под себя пороху и взлететь на воздух.. .»J Безотрадные результаты
буржуазной цивилизации Одоевский изобразил в повести «Город без
имени», вошедшей в «Русские ночи». В этой повести Одоевский едко разсн
блачает буржуазную «робинзонаду» Бентама. Он рассказывает о том, как
группа предприимчивых людей — купцов, художников, ремесленников, за­
пасшись земледельческими орудиями и инструментами, поселилась на не­
обитаемом острове, стремясь основать здесь новый общественный строй на
принципе «пользы» и личной выгоды.
Первоначально колония поселенцев процветала, земля была возделана,
появились фабрики, машины и библиотеки, все материальные удобства
жизни. Но общество, основанное на грубом эгоистическом расчете, на
принципе одной лишь личной выгоды, оказалось недолговечным. Одоев­
ский рисует злую пародию на буржуазный строй: «В обществах был один
разговор — о том, из чего можно извлечь себе пользу? Появилось множе­
ство книг по сему предмету — что я говорю? одни такого рода книги и
выходили. Девушка вместо романа читала трактат о прядильной фабрике;
мальчик лет двенадцати уже начинал откладывать деньги! на составление
капитала для торговых оборотов».2 Колонисты не удовлетворились дости­
гнутым ими благосостоянием и стали захватывать земли и имущество
•своих соседей. В результате неумеренной жажды обогащения и наживы
пошли внутренние распри и междоусобные войны. Одоевский упоминает
и о борьбе бедняков-рабочих, права которых были бесцеремонно нару­
шены богатыми предпринимателями, бессовестно повышавшими цены на
жизненно необходимые продукты. В конце концов государство оказалось
целиком в руках торговцев, банкиров, капиталистов. «Банкирский феода­
лизм» привел к падению культуры, к новому одичанию: «Обман, подлоги,
умышленное банкрутство, полное презрение к достоинству человека,
боготворение злата. . .»3 — вот что принес буржуазный строй челове­
честву.
Однако, резко осуждая капиталистическое общество, Одоевский не ви­
дит тех подлинных сил, которые могли бы спасти человечество. В его уто­
пической повести рабочие и земледельцы, восставшие против купцов и про­
мышленников, разоряют города, и наступает эпоха всеобщего одичания и
возвращения к первобытному варварству. Критикуя буржуазно-капитали­
стический строй, Одоевский оказался не в силах понять пути подлинного
выхода из его противоречий, оставаясь на позициях патриархального уто­
пизма. Боязнь наступления капитализма толкала писателя к бегству от
действительности, а непонимание истинных причин социальных противо­
речий приводило к грубо тенденциозному искажению роли рабочих и кре­
стьян в общественной жизни, к осуждению их борьбы с капиталистиче ­
ским строем.
Одоевский стремился предложить иной путь «улучшения» капита­
лизма, типичный для либеральных реформаторов, путь примирения клас­
совых противоречий, путь нравственного самоусовершенствования. По1 В. Ф. Одоевский, Сочинения, ч. I, СПб., 1844, стр. 115—116.
2 Там же, стр. 124—125.
3 Там же, стр. 135.


542

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

этому в своей социальной утопии «4338-й год» (не опубликованной при
жизни автора ),1 изображая будущий общественный строй, Одоевский
рисует его по образу и подобию современной ему николаевской монархии,
сохраняя в полной неприкосновенности деление на классы и классовое
неравенство, а также государственную бюрократическую организацию
с «мирными судьями», избираемыми из богатейших людей, и с «министер­
ством примирений» во главе. Эта пассивная и умеренная позиция Одоев­
ского, вытекавшая из его боязни социальных потрясений, сказалась во
всем характере его творчества, отражавшего двойственность мировоззре­
ния писателя.

10
Уже из предыдущих разделов настоящего обзора можно заключить,
насколько разнообразной и противоречивой была проза 20—30-х годов.
Реалистические тенденции сплошь и рядом пробивались еще через роман­
тическую идеализацию, абстрактное морализирование и т. д. У иных же
писателей тенденции правдивого изображения жизни затемняли ^ и по­
давлялись ложными идейными предпосылками, мешавшими им преодолеть
книжный, абстрактно-отвлеченный взгляд на окружающую действитель­
ность.
О сложности всей этой картины развитая русской прозы свидетель­
ствует и творчество известного в свое время писателя А. Ф. Вельтмана.
Александр Фомич Вельтман родился в 1800 году в Петербурге в семье
военного. После недолгого пребывания в Московском университетском
пансионе Вельтман поступил в школу колонновожатых, а по окончании
школы служил офицером. Во время войны с Турцией 1828—1829 годов
находился в Бессарабии при генеральном штабе. В 1831 году Вельтман
выходит в отставку и целиком отдается литературной и научной деятель­
ности.
В 30-е годы Вельтман выступал преимущественно как поэт, автор сти­
хотворных повестей «Беглец» (1831) и «Муромские леса» (1831), напи­
санных на основе романтической интерпретации фольклора. Стиховые
вставки характерны и для ряда его последующих прозаических произве­
дений. Одно из его стихотворений «Что затуманилась, зоренька ясная. . .»
стало популярной народной песней.
Литературную известность принес Вельтману роман
«Странник»
(1831—1832). Вслед за «Странником» последовал ряд романов, отразив­
ших его интерес к истории, в частности, к истории древней языческой
Руси: «Кащей бессмертный» (1833), «Святославич, вражий питомец»
(1835), «Лунатик» (1836), «Александр Филиппович Македонский» (1836),
«Виргиния» (1837), «Сердце и думка» (1838), «Генерал Каломерос»
(1840), «Новый Емеля, или превращения» (1845). Из более поздних про­
изведений Вельтмана наибольший интерес представляет роман «Приклю­
чения, почерпнутые из моря житейского» (4 части, 1848—1864), переиз­
данный в советское время (1933). В нем Вельтман рисует широкую кар­
тину нравов дореформенной России и создает убедительный и типический
образ авантюриста Дмитрицкого.
’ Отрывок из этой утопии был помещен в альманахе «Утренняя заря» на 1840 год
г 307—352.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ—ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

543-

А. Ф. В е л ь т м а н.
Литография П. Бореля (1853 г.).

Кроме романов и повестей, перу Вельтмана принадлежит ряд истори­
ческих исследований,
археологических
и
лингвистических
работ.
С 1842 года А. Ф. Вельтман сделался помощником, а с 1852 года дирек­
тором Московской оружейной палаты, — должность, соответствовавшая
историческим интересам писателя. В своих исторических и ‘археологических
работах («О Господине Новгороде Великом», «Древние славянские соб­
ственные имена», 1840; «Достопримечательности Московского кремля»,
1843; «Московская оружейная палата», 1844, и др.) Вельтман зачастую
выступал не столько как ученый, сколько как беллетрист, весьма произ­
вольно обращаясь с историческими данными. Умер Вельтман в 1870 году.
Вельтману принадлежат также два сборника повестей (1836 и
1843 годов), в которых он выступает довольно занимательным, хотя и по­
верхностным рассказчиком. В его повестях встречаются подчас меткие и
остроумные зарисовки быта разных сословий, живые жанровые сценки,
любопытные этнографические подробности. Но в целом для его произве­
дений характерны формалистические приемы смешения фантастических
и бытовых элементов, беспорядочное нагромождение не связанных между
собой происшествий. Среди повестей Вельтмана следует отметить повесть
«Неистовый Роланд» (1834). В этой повести, совпадающей по своей сю­
жетной ситуации с гоголевским «Ревизором», рассказывается, как сошед-


544

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«пего с ума актера, попавшего с труппой в провинциальный город, прини­
мают за важное лицо, за генерала. В повести имеется немало метких и
удачных сатирических черт, хотя ей и нехватает сатирической обобщен­
ности образов.
В «Страннике» Вельтман описывает путешествие по Бессарабии и Мол­
давии, однако в его описании все время происходит нарочито ироническое
смешение двух планов — вымышленного путешествия по карте и реального
путешествия по местам, знакомым Вельтману благодаря его длительной
службе в Бессарабии. Эта ироническая двупланность «путешествия», его
пародийная обнаженность, основанная на постоянном нарушении законо­
мерно ожидаемого развития повествования, не только была направлена
против карамзинской традиции чувствительных путешествий, но и с осо­
бенной резкостью подчеркивала роль авторской индивидуальности, роман­
тическую «свободу» автора и субъективистское начало его творчества.
Этот иронический принцип, полемика с чувствительной традицией осо­
бенно резко подчеркнуты уже с самого начала повести. Вельтман- начинает
свое «путешествие» по карте таким обращением к читателю: «Потрудитесь,
встаньте, возьмите Европу за концы и разложите на стол! Садитесь! Вот
она Европа! . . Локтем закрыли вы Подолию; . .. сгоните муху! . . вот
Тульчин!». 1 В то же время это воображаемое путешествие по карте не­
ожиданно сменяется реальной картиной путешествия самого автора:
«Осторожнее спускайтесь по этой вырубленной снаружи скалы лестнице!
Держитесь за перилы!. .».2
«Странник» Вельтмана не исчерпывается, однако, этим условно-литера­
турным и пародийным материалом, в нем даются сочные бытовые зари­
совки и жанровые сцены, пересыпанные разговорами, каламбурами, по­
стоянными авторскими отступлениями и стихами. Здесь можно найти и
подробное описание достопримечательностей Бессарабии, и многочислен­
ные бытовые сценки и зарисовки с натуры, и интимные признания автора
о своей жизни. Определяя художественный принцип «Странника», Белин­
ский писал, что он «отличается удивительною способностию соединять
между собою самые несоединимые идеи; сближать самые разнородные
образы.. .» (II, 449—450). Это та «калейдоскопическая игра ума», о кото­
рой сам Вельтман писал: «В руках писателя все слова, все идеи, все умство­
вания подобны разноцветным камушкам калейдоскопа». Однако в произ­
ведениях Вельтмана имелись и некоторые положительные для того времени
черты: интерес к народному быту и языку, осмеяние официальной реак­
ционно-охранительной историографии, иногда живой, остроумный рассказ.
Творчество А. Ф. Вельтмана представляет характерный пример того,
насколько противоречива была идеология ряда писателей 30-х годов, вы­
ступавших в период, когда отходило в прошлое дворянское просветитель­
ство и нарождалось новое, демократическое движение. Сильные стороны
творчества Вельтмана связаны с критическим отношением к существовав­
шим порядкам, тогда как слабые вели его к идеализации патриархальных
начал, к примирению с тем строем, который он сам ядовито осмеивал.

11
Заметное место в прозе 30-х годов занимали так называемые «нра­
воописательные романы», свидетельствовавшие об усиливавшемся инте­
ресе к быту и явлениям социальной жизни. Нравоописательные романы
1 А. Вельтман. Странник, ч. I. М., 1831, стр. 2, 3.
2 Там же, стр. 27


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

545

этого периода, как правило, сочетали наивно-авантюрную схему тради­
ционного старинного романа с бытовыми жанровыми картинами «нравов».
Своеобразным и заметным явлением в этом отношении были провинци­
ально-этнографические
нравоописательные романы уроженца города
Иркутска И. Калашникова (1797—1863) — «Дочь купца Жолобова»
(1831) и «Камчадалка» (1833). Пушкин сочувственно передавал Калаш­
никову слова И. А. Крылова о «Дочери купца Жолобова»: «Ни одного
из русских романов я не читывал с большим удовольствием» (XV, 59).
«Здесь и там, — писал сам Калашников об этих двух своих романах
в предисловии ко второму из них, — действие происходит в Сибири, и та­
ким образом оба сии романа знакомят читателя с сибирской природою и
туземными обитателями».1 Целые главы Калашников посвящает описанию
быта, нравов и обрядов сибирских поселенцев, бурят, тунгусов, камчада­
лов, подробно рассказывает об обрядах шаманов, охотах, природе. Инте­
рес к этнографии, к местному быту сказался и в языке романов Калашни­
кова, обильно расцвеченном местными сибирскими словами и диалектиз­
мами.
Этот этнографический колорит романов Калашникова сочетается,
однако, с бесконечными приключениями, сложным авантюрным сюжетом,
изобилующим мелодраматическими эффектами, разбойничьими нападе­
ниями, трагической гибелью героев, надуманными ситуациями. Но сквозь
эту условную мелодраматическую схему авантюрного романа зачастую
видна реальная основа, видны «местные нравы» во многом тогда еще мало
известных краев. В «Дочери купца Жолобова» в изображении бесконеч­
ных злодеяний купца Груздева, хищника и жестокого насильника, чув­
ствуются жизненные прототипы, угадывается подлинный облик сибирского
купца-колонизатора, предприимчивого и жестокого. Калашников описывает
и почти баснословные похождения помешавшегося начальника нерченских
заводов Пирушкина, который объявил открытие «новой благодати», раз­
брасывал народу казенные деньги, устраивал даровые обеды и жаловал
направо и налево офицерские чины (Калашников в примечании указы­
вает, что «все сие основано на достоверных сведениях»).
Основной недостаток романов Калашникова — в неумении создать
•сколько-нибудь типичные и правдивые жизненные характеры. Белинский
в своем отзыве на «Дочь купца Жолобова» осудил потуги Калашникова
написать «плохой роман», вместо того, чтобы дать «что-нибудь в роде
записок о Сибири», так как Калашников, «как видно из его романа,
хорошо знает Сибирь и любит ее: описания его часто бывают увлека­
тельны и живы. . .» (VII, 452, 453).
Этнографический элемент в прозе 30-х годов начинает занимать все
большее место. Кавказские повести и очерки А. Бестужева-Марлинского,
украинский быт в романах и повестях Квитки-Основьяненко, повесть
В. Ушакова «Киргиз-кайсак» — говорят о широком интересе к быту и
нравам провинции и окраин России.
Последнее из упомянутых произведений пользовалось в 30-е годы ши­
рокой известностью. Его автор Василий Аполлонович Ушаков (1789—
1838) получил военное воспитание в Пажеском корпусе. Он участник
Отечественной войны 1812 года, раненный на Бородинском поле. В 1819 году
вышел в отставку и с середины 20-х годов занялся литературной деятель­
ностью, выступая как критик, театральный рецензент и автор повестей и
романов. В. Ушаков становится сотрудником «Московского телеграфа».
1 И. Калашников. Камчадалка, ч. I. СПб., 1833, стр. 2.
35

Ист. русской лит., VI


546

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

«Сына отечества» и других журналов тех лет. Ему принадлежит ряд книг:
«Киргиз-кайсак» (1831), «Кот Бурмосека» (1831), «Досуги инвалида»
(1832—1835), «Последний из князей Корсунских» (1837) и др. Среди
довольно большого количества весьма посредственных произведений
В. Ушакова выделяется его роман «Киргиз-кайсак», написанный им в пе­
риод его участия в «Московском телеграфе» Н. Полевого. В дальнейшем
Ушаков отходит от передовых кругов и примыкает к реакционному лагерю
Булгарина—Греча, что сказывается и в благонамеренно-реакционном
характере его последующих произведений.
Появление в 1829 году на страницах «Московского телеграфа» первых
глав романа Ушакова «Киргиз-кайсак» вызвало одобрительную оценку
современной критики. «Литературная газета» писала в 1831 году: «„Киргизкайсак“ принадлежит к малому числу романов, достойных внимания и одо­
брения публики. Рассказ очень хорош. В подробностях вообще много истины
и искусства. Многие сцены живы и занимательны».1 Белинский в 1834 году
отметил в «Литературных мечтаниях», что «Киргиз-кайсак» Ушакова был
явлением «неожиданным» и отличался «глубоким чувством» (I, 387).
В центре романа «Киргиз-кайсак» — молодой блестящий офицер Вик­
тор Славин, который во время своего пребывания в Москве влюбляется
в девушку из аристократической семьи. Он обручается с нею, но неза­
долго до свадьбы узнает, что он сын простой казашки, продавшей его
в детстве во время голода Ипполиту Славину, который усыновил и воспи­
тал купленного им казахского мальчика. Виктор считает, что он не вправе
скрыть от невесты свое происхождение. В результате его признания
свадьба расстраивается, а сам герой романа погибает на войне. Таков до­
вольно сентиментальный и наивный сюжет романа. Славин показан в ро­
мане Ушакова как талантливый, пылкий человек, жаждущий деятель­
ности. Он великодушен, искренен, благороден — и тем не менее он гибнет
в обществе, в котором преимущество принадлежит не личным достоин­
ствам человека, а происхождению и званию.
Несмотря на отдельные верные жизненные и этнографические
штрихи, рассеянные по всему роману, и на его обличительную тенденцию,
Ушаков находится еще во власти традиционно-сентиментальных литератур­
ных схем и приемов. Виктор Славин — условный герой чувствительных
повестей и романов, его казахское происхождение призвано лишь оттенить
необычность его судьбы, заинтриговать читателя. События, происходящие
в романе, искусственно соединены друг с другом, автор стремится придать
таинственность и мелодраматическую окраску своему сюжету. Характеры
героев односторонни, искусственны, они обрисованы очень бледно, мало
выразительно, зачастую играют лишь роль резонеров, необходимых для
развития сюжета. Самая тема социального неравенства, злоключения героя
становятся лишь средством для создания мелодраматических положений,
в которых во многом теряется социальная острота замысла.
В своих обличительных мотивах Ушаков нередко обращается к коме­
дии Грибоедова. Герой романа Ушакова наделен чертами Чацкого,
героиня носит имя Софьи Павловны, отец ее напоминает во многом Фа­
мусова, а упоминания о «рукописной комедии» и ее действующих лицах
на всем протяжении романа еще больше подчеркивают связь романа с бес­
смертной комедией. Однако влияние грибоедовской комедии не было орга­
ническим — дальше благонамеренной морализации и сочувствия к людям,
не попавшим в силу их рождения в «светский круг», Ушаков в своем
1 Литературная газета, 1831, № 5, стр. 42.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

547

романе не пошел. Последующие его произведения («Досуги инвалида»
и др.) знаменовали переход Ушакова в лагерь правительственной реакции,
сопровождавшийся злобными нападками на Белинского (в повести
«Пиюша»).
★
Среди бытовых нравоописательных романов начала 30-х годов сле­
дует назвать и роман д. Н. Бегичева «Семейство Холмских» (1832), по­
священный быту и нравам провинциального дворянства и являющийся
одной из ранних попыток создания «семейной хроники». Д. Н. Бегичев
стремился в своем романе представить «современникам картины образа
их жизни, изображение нравов, пороков, заблуждений, предрассудков,
разврата, притеснения подвластных, ябедничества, несправедливости судей
и прочих злоупотреблений». Но это сатирическое задание, критическое
отношение писателя ко всем «порокам», которые он перечисляет и описы­
вает в своем романе, не выходят, однако, за пределы благонамеренности:
цель романа лишь «споспешествовать благотворным видам правительства».
Несмотря на художественный схематизм и бледность образов, роман
«Семейство Холмских» имел успех и выдержал в 30-х годах три издания.
В романе описывается история семьи провинциальных дворян Холмских,
показан экономический упадок помещичьего хозяйства, дана картина про­
винциальных нравов. Но центральное место в нем занимает проблема
семьи, отношений между членами семейства. Как и «Киргиз-кайсак», роман
Д. Н. Бегичева связан с комедией Грибоедова (с которым брат писателя,
С. Н. Бегичев, находился в тесной дружбе), но лишь внешне. Из «Горя
от ума» берутся эпиграфы к главам, целому ряду действующих лиц при­
своены грибоедовские фамилии (Фамусов, Чацкий, Молчалин, Скалозуб,
графиня Хлестова и др.).
Из нравоописательных романов 30-х годов следует назвать и ро­
ман А. П. Степанова (1781—1837)—«Постоялый двор», вышедший
в 1835 году. Этот роман, написанный в форме мемуаров — «записок по­
койного Горянова», претендовал на широкую картину быта и нравов про­
винциальной поместной жизни. Однако отдельные верные бытовые штрихи
теряются среди искусственных и надуманных эпизодов, мелодраматическисентиментальных ситуаций, рассчитанных на занимательность и дешевый
эффект. Белинский, посвятивший этому роману специальную рецензию,
жестоко высмеял нелепость и жизненное неправдоподобие его сюжета в
мелодраматических героев, решительно осудив подобный род псевдозанимательного «чтива», «бестолковость» и «безграмотность» романа А. Степа­
нова (II, 397).
Большой вред приносила беллетристика реакционного лагеря, заполняв­
шая книжные прилавки многочисленными, но равно бездарными поделками,
Романы Булгарина имели даже известный успех у отсталых читательских
кругов, захолустных провинциальных помещиков, мещанства, купечества.
Эти романы Булгарина, так же как и Греча, отличались внешней занима­
тельностью, авантюрной интригой, таинственными похождениями неправдо­
подобных героев, неожиданностью сюжетных ситуаций. Эта дешевая зани­
мательность, сдобренная большим количеством «благонамеренных» сентен­
ций, проводящих мысль о благодетельности монархической власти и ее
«попечении» о верноподданных, определяла нищенски убогий уровень
таких «произведений», как «Иван Выжигин» Булгарина.
Агент III Отделения Булгарин и его литературный компаньон Греч
своими писаниями стремились пропагандировать реакционно-охранитель35*


548

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ные взгляды, защищать крепостнические и монархические порядки. Более
всего реакционная печать популяризировала «нравственно-сатирический»
роман Булгарина «Иван Выжигин» (1829). В этом романе бесстыдно про­
славлялось циничное приспособленчество и утверждались реакционно-мо­
нархические «начала» консервативно-мещанских и крепостнических кругов
дворянской провинции.
В романе описываются похождения проходимца Ивана Выжигина,
жившего из милости у польского помещика и становящегося воспитанни­
ком знатной барыни. В дальнейшем герой попадает в подозрительное об­
щество и отправляется в компании шулеров вслед за полюбившейся ему
девушкой. Во время путешествия Выжигин попадает в плен в киргизам.
Возвратившись в Москву, этот ловкий авантюрист узнает «тайну» своего
«благородного» происхождения и после ряда неправдоподобных и нелепых
похождений женится и поселяется в роскошной вилле на берегах
Тавриды.
Пушкин в 1831 году в едкой статье «Торжество дружбы или оправ­
данный Александр Анфимович Орлов» беспощадно разоблачил и высмеял
низкопробные романы Булгарина, их бездарность и пошлость. «Что может
быть нравственнее сочинений г. Булгарина? — иронически спрашивал
Пушкин. — Из них мы ясно узнаем: сколь не похвально лгать, красть,
предаваться пьянству, картежной игре и тому под. Г. Булгарин наказует
лица разными затейливыми именами: убийца назван у него Ножевым,
взяточник Взяткиным, дурак Глаздуриным и проч.» (XI, 207).
Кроме «Ивана Выжигина», Булгарин написал еще ряд бездарных,
холопски-верноподданнических псевдоисторических романов («Петр Ива­
нович Выжигин», «Дмитрий Самозванец», «Мазепа» и др.). Сущность
реакционно-лубочных писаний Булгарина была разоблачена передовой рус­
ской критикой, а его «нравственно-сатирические» и псевдоисторические ро­
маны очень скоро были окончательно забыты.
Другой реакционный литератор Н. И. Греч издал в 1830 году роман
в письмах «Поездка в Германию», в котором описывал быт обрусевших
Василеостровских немцев — ремесленников, аптекарей. Греч усиленно восхва­
лял буржуазно-мещанские «добродетели» этого круга, с его скопидомством
и ограниченностью умственных интересов. Во втором своем романе «Чер­
ная женщина» (1834) Греч пытался сочетать принципы авантюрно-нраво ­
описательного романа из «светской» жизни с фантастическим элементом,
с чудесными явлениями «черной женщины». Реакционно-охранительные тен­
денции романов Греча сказались в умиленно-благонамеренной идеализации
буржуазной патриархальности под сенью николаевской монархии, а их худо­
жественный уровень не подымался выше грубой ремесленной поделки.
К реакционному литературному лагерю принадлежал и Осип Ивано­
вич Сенковский (1800—1858), поляк по происхождению, перебравшийся
в Россию в 1821 году. Он выступал в 30-х годах как прозаик и журналист,
печатаясь под псевдонимом «Барона Брамбеуса». Этот беспринципный и
ловко приспосабливавшийся к обстановке литератор заключил союз с Бул­
гариным и Гречем, став проводником официально-монархической реакции.
Он издавал популярный в 30-е годы журнал «Библиотека для чтения», рас­
считанный на вкусы и уровень провинциального дворянского круга читате­
лей, являлся наглядным выражением того охранительного направления
в литературе, против которого ожесточенную борьбу вели и Пушкин, и
Гоголь, и Белинский.
Сенковский напечатал в 30-х годах «Фантастические путешествия ба­
рона Брамбеуса», а также ряд бытовых рассказов, объединенных под


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

54^

общим заглавием «Петербургские нравы», и повести — «Вся женская
жизнь в нескольких часах» (1833), «Любовь и смерть» (1834), отличав­
шиеся низкопробным юмором и благонамеренно-реакционной направлен­
ностью. Бесславная «деятельность» таких литературных агентов прави­
тельственной реакции, как Булгарин, Греч и Сенковский, свидетельство­
вала о том, что господствующему классу не удавалось направить русскую
литературу в нужное ему русло благонамеренности и служения интересам
класса крепостников.

12
Среди писателей-прозаиков 30-х годов, обратившихся к изучению
языка народа и народного быта, выделяется В. И. Даль (1801—1872), уче­
ный-диалектолог, этнограф, впоследствии составитель знаменитого «Толко­
вого словаря живого великорусского языка» (4 тома, 1861—1867).
Владимир Иванович Даль — сын врача, работавшего на Луганском за­
воде (отсюда и псевдоним писателя — «Казак Луганский»). Первоначаль­
ное образование будущий писатель получил в Петербургском морском
корпусе и недолгое время служил во флоте. По окончании медицинского
факультета Дерптского университета В. Даль добровольно пошел в дей­
ствующую армию, проявив себя прекрасным фронтовым хирургом во
время русско-турецкой войны. На протяжении своей жизни Даль побы­
вал в самых разнообразных местах России. Петербург, Москва, Нижний
Новгород, Оренбургский край, Уральск, Молдавия, казахские степи —
дали ему богатый материал для жизненных наблюдений и впечатлений,
широко отразившихся в творчестве писателя.
Литературная деятельность Даля началась в 1827 году с опубликова­
нием повести «Цыганка» в «Московском телеграфе». Уже здесь сказалась
основная особенность творчества Даля — этнографизм. Пристальный инте­
рес к этнографическим особенностям жизни народов России привел Даля
к написанию повестей, в которых основное место занимают описания быта
и нравов народов России, с которыми писатель познакомился в своих
поездках.
За эти повести Белинский назвал Даля «живою статистикою живого
русского народонаселения» (X, 466). Наряду с этими этнографическими
повестями и очерками Даль в 30-е годы выступает как писатель-сказоч­
ник, как автор сатирических народных сказок, в которых, по словам Бе­
линского, он «глубоко проник в склад ума русского человека» и «овладел
его языком» (X, 466).
В творчестве Даля сказались прогрессивные тенденции: сочувственный
интерес к жизни народа, обращение к фольклору. В лучших из его сати­
рических сказок высмеивались представители царизма и высшего общества.
Правда, эти положительные тенденции в творчестве Даля не имели
сколько-нибудь отчетливого демократического характера, не были доста­
точно последовательными из-за политической ограниченности взглядов
писателя, позднее ставших откровенно консервативными.
В 1832 году Даль издает «первый пяток» своих «Русских сказок»,
озаглавленный им «Русские сказки из преданья народного, из устного на
грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные
и поговорками ходячими разукрашенные казаком Вл. Луганским». Изда­
ние этих сказок навлекло на Даля неприятности — он был посажен под
дрест, так как по доносу Булгарина сказки его были сочтены оскорбитель-


550

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ными для высшего начальства. Только заступничество Жуковского изба­
вило Даля от дальнейших преследований. Зато Пушкиным и его кругом
сказки Даля встречены были с большим сочувствием. Пушкин, обратив­
шийся в 30-х годах к изучению и собиранию народного творчества и пи­
савший в это время свои сказки и песни западных славян, подарил Далю
рукопись одной из своих сказок с надписью: «Твоя от твоих! Сказочнику
казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин».1
Меткой насмешкой над царизмом и царской бюрократией являлись
сказки Даля «О Иване молодом сержанте, удалой голове, без роду, без
племени, спроста без прозвища» и «Сказка о похождениях чорта-послушника, Сидора Поликарповича, на море и на суше, о неудачных соблазни­
тельных попытках его и об окончательной пристройке его по части пись­
менной». В первой из этих сказок «О Иване молодом сержанте» Даль
едко высмеивал неблагодарного и коварного царя Додона, слепо верив­
шего наговорам своих придворных на молодого сержанта Ивана и неодно­
кратно пытавшегося его погубить. Но сержант Иван, женившись на пре­
красной Катерине, при ее помощи избегает злых козней царя Додона и
его «правдолюбивых придворных» — фельдмаршала Кашина, генерала Дю­
жина и губернатора графа Чихиря, пяташной головы. Иван побеждает
царя Додона—«золотого кошеля» и всех его «сыщиков и блюдолизов».
Ирония сказки направлена по адресу неблагодарного и коварного царя.
Царь Додон, увидев силу Ивана-сержанта, зовет его ко двору на чай и
производит в военачальники, губернаторы, сенаторы, генералы и кавалеры
и в то же время отдает приказ — обезоружить и убить его. Это и вызвало
донос шпиона Булгарина и последующую конфискацию книги, так как
правительство усмотрело здесь недвусмысленный намек на самодержавие.
В другой сказке, подвергшейся также цензурным гонениям, «О похо­
ждениях чорта-послушника», рассказывалось о похождениях чорта, нахо­
дящегося на послушании у сатаны, и заключалась резкая насмешка над
бюрократическими порядками и всем чиновничьим аппаратом царской
России. Чорт-послушник (с весьма прозаическим именем Сидора Поликар­
повича) отправляется сатаной из ада на землю «изведать на деле суть
и глубь и быт гражданский и военный, и взять оседлость там, где для
оборотов наших окажется повыгоднее. . .».2 Однако, попробовав солдатскую
и матросскую службу, чорт убеждается в ее опасностях и тяжести. Разо­
чаровавшись в солдатской и матросской службе, Сидор Поликарпович
устроился чиновником на гражданскую службу — «остался при хлебном
и теплом ремесле своем и при месте» — и даже супругу Василису Утробовну и сыновей Кулака, Зареза и Запоя выписал из преисподней и за­
жил припеваючи. «Он доходами и сам сыт и подушное, за себя, и за всю
семью свою, по последней ревизии, сатане-настоятелю, Стопоклепу Жив ди раловичу, уплачивает, а супругу его, Ступожилу Помеловну, дарил неодно­
кратно, к праздникам, камачею, камкою, ожерельями и платками; места же
своего покинуть не думает, а впился и въелся так, что его теперь уже не
берет ни отвар, ни присыпка».3 В этой сказке Даль показал сытую и при­
быльную должность приказного, чиновника, благоденствующего благо­
даря взяткам и криводушию.
В своих сказках Даль прибегает к подчеркнуто комическому сказу,
уснащает речь диалектизмами, поговорками, прибаутками. Однако при всей
1 Рукою Пушкина. 1935, стр. 725.
2 В. Даль, Полное собрание сочинений, т. IX, 1898, стр. 76.
3 Там же, стр. 93.


ПРОЗАИКИ’ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

551

установке на язык сказочника, на язык народный, Даль на деле не
столько пользовался общенародным языком, сколько прибегал к стилиза­
ции «просторечия», диалектных говоров. Он до предела насыщает речь
рассказчика пословицами, поговорками, прибаутками: «Есть притча ко­
роче носа птичья: жениться не лапоть надеть, а одни лапти плетутся без
меры, да на всякую ногу приходятся! И истинно: жена не гусли; поигравши
на стенку не повесишь, а с кем под венец, с тем и в могилу — приглядись,
приноровись, а потом женись, примерь десять раз, а отрежь один раз; на
горячей кляче жениться не езди!».1 Эта чрезмерная уснащенность сказа
пословицами и прибаутками придает ему искусственный, нарочитый харак­
тер. За это осудил Даля впоследствии Белинский. Манера сказа приобре­
тает у Даля нередко характер современного мещанского говора, отнюдь не
■сказочного: «Фортуна бона,—подумал чорт, Сидор Поликарпович, — а он
думать научился по-французски — фортуна бона, — подумал он, когда
изведал службу нашу на море; — я хоть языкам не мастер, а смекаю, что
тютюн, что кнастер, мои губы не дуры, язык не лопатка, я знаю, что хо­
рошо, что сладко!».2 Эта чрезмерность, избыточность языковой стилиза­
ции приводила к словесному штукарству, бесцельному балагурству, за­
сорению языка диалектизмами и жаргонными словечками.
В 30-х годах Даль выступал в литературе почти исключительно как
сказочник, издав, помимо «первого пятка сказок», четыре томика «Былей
и небылиц», также преимущественно состоящих из сказок. В 40-х годах
Даль выступает как автор ряда популярных тогда бытовых «физиологи­
ческих очерков» («Петербургский дворник», «Денщик», «Чухонцы в Пи­
тере» и др.), к бытоописательным очеркам он возвращается постоянно и
в дальнейшем.
Сказки и повести Даля, хотя и сыгравшие на определенном этапе ли­
тературного развития прогрессивную роль, не смогли, конечно, разрешить
вопроса о народности русской прозы. Для Даля народность заключалась
в этнографизме, в любовании патриархальными, отживающими пережит­
ками крестьянского быта, в стилизации архаических форм фольклора.
В силу этого и его проза превращалась нередко в искусственную стилиза­
цию, в нарочитое языковое штукарство. Подлинная народность в лите­
ратуре достигалась лишь правдивым изображением народа, его угнетен­
ного положения, борьбой за его освобождение. Это понимание народности,
■выразившееся в творчестве таких корифеев, как Пушкин, Гоголь, Лермон­
тов, для большинства писателей 30-х годов оказалось еще недоступным
в силу ограниченности их мировоззрения.

13
Отечественная война 1812 года и рост освободительного движения,
поставившие перед русским обществом вопрос о дальнейших путях разви­
тия, — все это способствовало усилению интереса к героическим страни­
цам прошлого России. Этим во многом определялся интерес к историче­
скому роману, занявшему видное место в литературе 30-х годов.
«История в наше время есть центр всех познаний, наука наук, —
списал И. Киреевский в своем «Обозрении русской словесности за
1 Там же, стр. 6.
2 Там же, стр. 86.


552

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

1829 год», — единственное условие всякого развития: направление истори­
ческое обнимает все».1 «Мы живем в веке историческом; потом в веке
историческом
по
превосходству..., — писал
Бестужев-Марлинский
в 1833 году по поводу исторического романа.—Теперь история не в одном
деле, но и в памяти, в уме, на сердце у народов. Мы ее видим, слышим,,
осязаем ежеминутно; она проницает в нас всеми чувствами»/
Интерес к истории, стремление понять современность на основе уро­
ков и примеров исторического прошлого во многом объясняют и опреде­
ляют ведущую роль исторического романа в 30-х годах. Познавательное
значение исторического романа прекрасно чувствовали современники. Кри­
тик «Телескопа» (вероятнее всего Н. И. Надеждин) так характеризовал
в 1831 году значение исторического романа: «Своей беспредельной всеобъемлемостью, допускающей все формы представления и все тоны выра­
жения, он представляет просторную раму для свободного живописания
беспредельной пучины жизни».3
Опубликование в 1828—1830 годах глав из «Арапа Петра Великого»
Пушкина знаменовало не только появление интереса к этому жанру, но
и намечало самостоятельный, национальный путь его развития. Такие
шедевры мирового значения, как «Капитанская дочка» Пушкина и «Тарас
Бульба» Гоголя, свидетельствовали о том, насколько высоко подняла рус­
ская литература жанр исторического романа. Это объясняется тем, что »
Пушкин и Гоголь, при всем различии своих художественных средств,
создали произведения глубокой исторической правды, сумели раскрыть
в них основные, важнейшие явления народной жизни, показать широко
обобщенные, типические образы.
Многочисленные романы Загоскина, Лажечникова, Полевого, Вельт­
мана, появившиеся в начале 30-х годов, при всем различии идейных пози­
ций их авторов, отражают возросшее значение исторической темы. «Кто не
пишет в наше время романов и повестей, особенно исторических романов
и повестей? Кто? — восклицал Белинский, — только люди, ничего не пи­
шущие!» (VIII, 232).
Отсюда отнюдь не следует, что исторический роман 30-х годов одно­
роден. В нем, как и во всей литературе, боролись различные течения и
тенденции, отражавшие борьбу различных социальных сил, как реакцион­
ных, так и прогрессивных.
Поэтому и борьба за различные принципы исторического романа
имела столь острый и напряженный характер. После подавления восста­
ния декабристов русская передовая общественная жизнь не угасла, обще­
ственная борьба не прекращалась и в 30-е годы происходило накопление
новых прогрессивных сил общественного развития. Передовые русские
писатели обращались к русской истории в своей борьбе за будущее Рос­
сии.
Исторический роман не оставался в стороне от этой борьбы. Сусаль­
ная идеализация патриархально-монархических начал, якобы присущих
русскому народу, в романах Загоскина и его единомышленников из пра­
вительственно-крепостнического лагеря служила средством пропаганды
незыблемости дворянской монархии. Обращение Пушкина в «Арапе Петра
Великого» к эпохе Петра, создание образа Пугачева в «Капитанской
1 Денница. Альманах на 1830 год, изданный М. Максимовичем.
стр. XXII—XXIII.
2 Московский телеграф, 1833, ч. 52, № 15, стр. 405.
3 Телескоп, 1831, ч. I, стр. 38.

М’,

1830,.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

55?

дочке», героический облик Тараса Бульбы у Гоголя—свидетельствовали
о передовой идейной направленности этих произведений, об обращении’.
писателей к изображению народа как основной силы истории.
В 1834 году Сенковский в «Библиотеке для чтения» выступил со>
статьей, отрицавшей самую возможность исторического романа, называя
его «незаконным детищем», «плодом соблазнительного прелюбодеяния
истории с воображением».1 Этот демагогический выпад Сенковского был
продиктован боязнью подлинного историзма, того историзма, который
в эти годы утверждали в своем творчестве Пушкин и Гоголь, защитником
которого выступал Белинский. Белинский в 1835 году решительно опро­
верг Сенковского, выдвигая принцип реалистического исторического ро­
мана, отстаивая право писателя на отражение существенных явлений исто­
рии, на право создавать образы исторических героев: «... сам историк бо­
лее или менее есть творец характеров исторических, ибо при всем своем!
старании быть верным фактам, каждый историк более или менее придает
особенный оттенок каждому историческому лицу.. . Почему же поэту не
позволено понять по-своему то или другое историческое лицо и воспроиз­
вести его в художественном создании сообразно с своим о нем понятием
и обставив его обстоятельствами, частию истинными, но больше вымыш^
ленными^ которые бы характеризовали его историческую и человеческую«
личность?. .» (II, 263—264).
Русский исторический роман фактически появился в начале 30-х годов.
Исторические романы XVIII века были в сущности моралистическими
произведениями, не отражали исторических событий в их конкретности.
Первые русские романы и повести, обращавшиеся к истории, появились
лишь на рубеже XIX века. Но ни повести Карамзина — «Наталья — дочь
боярская» (1793), «Марфа Посадница» (1803), ни появившиеся в начале
XIX века исторические произведения В. Нарежного («Запорожец», «Бур­
сак») или Ф. Глинки («Зинобий Богдан Хмельницкий») не разрешали
проблемы создания подлинно исторического романа. «Историзм» их был.
весьма условен и относителен. Кроме упоминания нескольких историче­
ских имен и событий и ряда деталей, ничего исторического в этих рома­
нах не было. Авторы их не могли воссоздать изображаемую эпоху, рас­
крыть исторически обусловленные характеры, а наряжали современных им
героев в условные исторические костюмы. К началу 30-х годов эти ро­
маны являлись уже анахронизмом и были основательно позабыты.
Перед русским историческим романом в 30-е годы стояла задача вос­
произведения прошлого русского народа на основе новых требований,
предъявленных к историческому жанру и вызванных новым этапом обще­
ственного развития.
На Западе задача создания исторического романа была поставлена
Вальтер-Скоттом. Однако уже Белинский в середине 30-х годов настаи­
вал на том, что интерес к историческому роману и широкое распростране­
ние последнего не следует объяснять лишь влиянием Вальтер-Скотта. «Ка­
питанская дочка» Пушкина и «Тарас Бульба» Гоголя далеко превзошли
романы В. Скотта и других западноевропейских исторических романистов
своим несравненно более глубоким изображением народа и его ведущей'
роли в истории.
Среди русских романов 20—30-х годов были произведения различной,
идейной направленности и различного художественного уровня.
1 Библиотека для чтения, 1834, т. II, отд. V, етр. 14.


554

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Одним из зачинателей русского исторического романа являлся М. Н.
Загоскин, получивший широкую популярность в 30-е годы как автор
«Юрия Милославского».
Михаил
Николаевич
Загоскин
родился
в 1789 году в Пензенской губернии в помещичьей семье. В 1812 году
он поступил в ополчение, участвовал в войне с Наполеоном и был ранен.
По окончании войны он сближается с театральными кругами в Петербурге,
а после переезда в Москву, в 1823 году, служит в управлении москов­
скими театрами. В 1831 году назначается директором московских театров.
Литературную деятельность Загоскин начал в Петербурге комедиями
«Проказник» (1815), «Комедия против комедии, или урок волокитам»
(1815), «Богатонов, или провинциал в столице» (1817), «Вечеринка уче­
ных» (1817) и др. Широкую известность принес Загоскину его историче­
ский роман «Юрий Милославский, или русские в 1612 году» (1829);
последовавшие за ним романы: «Рославлев» (1830), «Аскольдова могила»
(1833), «Кузьма Рощин» (1836), «Искуситель» (1838), «Тоска по родине»
{1839), «Кузьма Петрович Мирошев» (1841), «Брынский лес» (1845) и
«Русские в начале XVII I-го столетия» (1848)—уже не имели такого
успеха, а в дальнейшем и вовсе были забыты. Умер Загоскин в 1852 году.
«Юрий Милославский» М. Загоскина появился в 1829 году, когда
в русской литературе исторический роман еще не был известен. Хотя и
в этой области родоначальником исторического романа в России выступил
Пушкин, напечатавший в 1829 году первые главы «Арапа Петра Вели­
кого», однако эти главы остались незавершенными. «Юрий Милослав­
ский» Загоскина опередил появление ряда других исторических романов и
вызвал сочувственное отношение к себе Пушкина. Несмотря на некото­
рые художественные достоинства, вследствие идейной ограниченности
автора роман Загоскина далек от подлинного историзма, проникнут
реакционно-монархическими тенденциями. Загоскин в нем идеализирует
взаимоотношения бояр и крестьян, рисует сусальные картины, далекие
от исторической правды. В романе читателей привлекала заниматель­
ность интриги, юмор и яркий бытовой колорит. В этом отношении роман
Загоскина явился во многом новым явлением в тогдашней литературе,
знаменовал отказ от условного изображения исторического прошлого.
«Изображение быта наших предков», мастерство «увлекательного рассказа»
в романе Загоскина отметил и Белинский, хотя и не признававший за ним
«художественной полнота и целости». В «Литературных мечтаниях»
(1834) Белинский писал: «Не имея художественной полноты и целости,
он <роман> отличается необыкновенным искусством в изображении быта
наших предков, когда этот быт сходен с нынешним, и проникнут необык­
новенною теплотою чувства. Присовокупите к этому увлекательность рас­
сказа, новость избранного поприща, на котором он не имел себе ни
-образца, ни предшественника: и вы поймете причину его необычайного
успеха» (I, 387).
Бытовая сторона повествования, живые сцены, жизненность характе­
ров второстепенных персонажей принадлежат к лучшим местам романа.
Именно эту бытовую сторону романа, живые, проникнутые юмором народ­
ные сценки положительно оценил и Пушкин, писавший при появлении ро­
мана: «Г. Загоскин точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ,
'бояре, козаки, монахи, буйные шиши — все это угадано, все это действует,
чувствует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена
Минина и Авраамия Палицына. Как живы, как занимательны сцены ста­
ринной русской жизни! сколько истины и добродушной веселости в изодбражении характеров Кирши, Алексея Бурнаша, Федьки Хомяка, пана


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

555

Копычинского, батьки Еремея! Романическое происшествие без насилия
входит в раму обширнейшую, происшествия исторического!» (XI, 92).
Однако главные герои романа — Юрий и Анастасия — вышли у За­
госкина традиционно-романтическими и бесхарактерными персонажами.
Критика отмечала, что в Юрии нет ничего «увлекательного, самобытного»,
что он «второклассное лицо». Еще меньше удались автору образы истори­
ческих деятелей — Минина, Пожарского, показанные в романе очень бегло.
Пушкин со свойственной ему точностью оценок отметил в своей рецензии,
что «дарование г. Загоскина заметно изменяет ему, когда он приближается
•к лицам историческим» (XI, 93). Больше удались Загоскину бытовые,
второстепенные персонажи романа.
Консервативность мировоззрения Загоскина сказалась в романе
в стремлении показать приверженность русского народа к истинно-патри­
архальным началам, своим князьям и боярам, к «мирному единению со­
словий», чем искажалась историческая правда. Эта реакционная тенден­
ция особенно сильно сказалась во втором его романе «Рославлев, или рус­
ские в 1812 году», вышедшем в 1830 году. В нем Загоскин изобразил со­
бытия Отечественной войны 1812 года. В основе романа — история русской
девушки Полины, вышедшей замуж за пленного французского полковника
Шамбюра, в которого она была влюблена еще до войны, и ее трагическая
гибель в осажденном русскими войсками Данциге.
В предисловии к «Рославлеву» Загоскин так охарактеризовал свою
историческую позицию: «Предполагая сочинить сии два романа <«Юрий
Милославский» и «Рославлев»>, я имел в виду описать русских в две
достопамятные исторические эпохи, сходные меж собою, но разделенные
двумя столетиями; я желал доказать, что хотя наружные формы и физио­
номия русской нации совершенно изменились, — но не изменились вместе
с ними наша непоколебимая верность к престолу, привязанность к вере
предков и любовь к родимой стороне».1
В отличие от «Юрия Милославского», в «Рославлеве» Загоскин на
первое место выдвигает не патриотизм народных масс, а дворянских ге­
роев. Реакционность общей концепции романа привела и к глубокому
•искажению исторической правды. Глубоко возмущенный грубым охрани­
тельным направлением романа Загоскина, Пушкин начал писать своего
«Рославлева». В письме к Вяземскому Пушкин всецело присоединился
к его оценке романа Загоскина, в которой Вяземский указывал, что
■в «Рославлеве нет истины ни в одной мысли, ни в одном чувстве, ни
в одном положении» (Пушкин, XIV, 214). Такое же отрицательное отно­
шение со стороны передовой общественности встречали и последующие
исторические романы Загоскина.
★
Во многом иной характер имели исторические романы И. И. Лажеч­
никова (1792—1852), автора «Последнего Новика» (1831 —1833), «Ледя­
ного дома» (1835), «Басурмана» (1838).
Иван Иванович Лажечников родился в купеческой семье в городе
Коломне. Он получил хорошее домашнее образование и еще подростком
поступил на службу в архив иностранной коллегии в Москве. Уже
в 1807 году он напечатал в «Вестнике Европы» свои первые литера­
турные опыты. Общий патриотический подъем в Отечественную войну
;М Загоскин. Рославлев, или русские в 1812 году, ч. I. М., 1831, стр. 3.


556

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

1812 года увлек юношу, и он определился прапорщиком в московскоеополчение. Лажечников провел в рядах армии всю войну, участвовал
в заграничном походе и взятии Парижа. На военной службе Лажечников
оставался до 1819 года. В конце 1820 года Лажечников был назначен
директором Пензенской гимназии и народных училищ и на этой должно*
сти многое сделал для улучшения постановки образования в Пензенской
губернии. Благодаря энергичным хлопотам Лажечникова в 1822 году было­
открыто уездное училище в городе Чембаре, в котором обучался молодой
Белинский. Во время посещения Чембарского
уездного
училища
в 1823 году Лажечников обратил внимание на талантливого мальчика и
в дальнейшем неоднократно помогал Белинскому. В 1831 году Лажечни­
ков издает первую часть романа «Последний Новик» и переезжает
в Тверь. Там он прослужил в должности директора училищ до 1837 года,
когда вышел в отставку и переехал в Москву. В 1835 году вышел второй
и лучший из романов Лажечникова—«Ледяной дом», а в 1838 году —
«Басурман», которым по существу и ограничивается литературная извест­
ность писателя. Последующие его произведения — роман «Внучка панцырного боярина» (1868), исторические драмы «Опричник» (1857) и «Материсоперницы» (1868) уже явились анахронизмом для своего времени и не
имели успеха. На текст «Опричника» Чайковским была написана одно­
именная опера.
Прогрессивные стремления Лажечникова сказались уже в самом вы­
боре им тем своих романов. Эпоха петровских преобразований и борьбы
за дело Петра — в «Последнем Новике»; негодующее изображение мрачной
«бироновщины», этой тяжелой полосы в жизни русского народа, и патрио­
тической борьбы с засильем немецкого временщика — в «Ледяном доме» ;
столкновение старого и нового в жизни Руси XVI века при Иване III —
в «Басурмане», — все это свидетельствовало о живом интересе писателя
к тем эпохам отечественной истории, когда русский народ выражал с осо­
бой силой свою творческую активность, свое стремление к историческому
прогрессу. «Чувство, господствующее в моем романе, — писал Лажечников
в предисловии к своему первому роману, — есть любовь к отчизне»?
Однако Лажечников еще не поднялся до осознания того, что в изображае­
мом им прошлом России была и Россия народная, являвшаяся выражением:
подлинного патриотизма, и Россия господствующих верхов. Поэтому в ро­
манах Лажечникова почти не показаны народные массы, действие романа^
основано на выдвижении на первый план романтизированных героев, пока­
занных без учета подлинно исторической их роли. Лажечников, нарушая;
историческую правду, предпочитает выводить в своих романах выдуман­
ных или второстепенных действующих лиц, давая лишь общие беглыепортреты исторических деятелей, подменяя изображение исторических со­
бытий вымышленным занимательным сюжетом, романтической интригой.
В «Последнем Новике» Лажечников изобразил эпоху Петра I. В слож­
ной интриге романа переплетаются истории лифляндского барона Паткуля,
перешедшего на сторону русских и помогавшего Петру I в борьбе со Шве­
цией, и вымышленного «Последнего Новика» — Владимира, якобы неза­
конного сына царевны Софьи Алексеевны. Обращаясь к эпохе Петра I,
Лажечников показывает его как могучего и гениального деятеля новой
России, отличающегося «исполинскими делами, простотой, твердостью и
величием души». Петр показан им в той трактовке, которая сближается
с образом Петра в «Арапе Петра Великого» и «Полтаве» Пушкина,,
! И. Лажечников, Сочинения, т. I, 1883, стр. 13.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

557

И. И. Л а ж е ч н и к о в.
Портрет работы А. В. Тырановя (1837 г.).

а также в произведениях декабристов (в частности, у Корниловича в его
«Быте и нравах русских при Петре I»).
Действие «Последнего Новика» происходит в первые годы XVIII века,
в самый разгар борьбы Петра I за выход России к Балтийскому морю.
Но Лажечников не решился сделать героем своего романа самого Петра.
Он перенес место действия в Лифляндию и показал, как здесь происхо­
дила борьба между аристократическими верхами, связанными со Швецией,
и патриотическими кругами Лифляндии, тяготевшими к России. В романе
показана и ненависть эстонского народа к немецким баронам-помещикам,
выжимавшим все соки из нищего крепостного крестьянства.
Белинский в «Литературных мечтаниях» положительно оценил пер­
вый роман Лажечникова, найдя в нем «верную живопись лиц и характе­
ров», но осудив, однако, зависимость этого произведения от книжных
романтических образцов. Исторические события оттеснены в романе Ла­
жечникова сложной интригой; главный герой, загадочный «Новик», ему
совершенно не удался, будучи, по выражению Белинского, «образом без
лица» (I, 388, 389). Таинственный «последний Новик», Паткуль, Роза —
персонажи романа — в сущности являются традиционными романтическими
героями, в которых весьма мало подлинно исторических черт.


558

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Лучший роман Лажечникова — «Ледяной, дом» — посвящен эпохе
царствования Анны Иоанновны, при которой, воспользовавшись распрямисреди русской аристократии, окружавшей ничтожную императрицу, ее
фаворит — курляндский немец Бирон захватил в свои руки власть.
Борцом против жестокой тирании и террора временщика, самоуправства,
и засилия своры его жадных сородичей Лажечников выдвигает Волын­
ского, сделав его главным героем романа.
Лажечников показал, что против Бирона боролись и народные
массы. Таков представитель украинского народа Городенько, который гиб­
нет в неравной борьбе с временщиком, замученный его палачами и превра­
щенный в ледяную статую — трагический символ народного сопротивле­
ния. Однако самый образ Волынского далек от исторической правды. Не­
даром еще Пушкин в своем письме к Лажечникову упрекал его за то, что
в романе «не соблюдена» «истина историческая» (XVI, 62).
Белинский также отметил «двойственность» и неисторичность образа
Волынского: «Что же такое Волынский Лажечникова? — Это человек глу­
бокий, могучий духом, пламенный патриот, душа чистая, благородная, нолегкий, ветреный; тонкий политик и мальчик, не умеющий совладеть с са­
мим собою; государственный муж — и волокита, гуляка праздный» (IVv
32). Волынский — государственный деятель все время заслоняется Волын­
ским — романтическим любовником.
Романам Лажечникова недостает подлинного историзма, пониманияисторической обусловленности явлений, поэтому и действие в его романах
основано на сложной, искусственной интриге, на случайных мелодрамати­
ческих ситуациях. Вместе с тем в истолковании деятельности Волынского'
Лажечников в значительной мере следовал за декабристами, видевшими
в Волынском национального героя, боровшегося с самодержавным деспо­
тизмом и бироновщиной. Показательно, что эпиграфом к эпилогу своего^
романа Лажечников смело поместил запрещенные стихи повешенного Ры*
леева, кончающиеся пламенным призывом:
Отец семейства! Приведи
К могиле мученика — сына:
Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина!

Наряду с историей напряженной борьбы Волынского с Бироном, кон­
чающейся трагической казнью Волынского, Лажечников изображает в ро­
мане ряд исторических и бытовых сцен, «отдельных превосходных картин,,
прекрасных частностей», проникнутых «поэтическим чувством», как о них
писал Белинский (IV, 40).
Третий
роман
Лажечникова — «Басурман» — посвящен
эпохе
Ивана III. В романе рассказывается история одного из представителей
эпохи Ренессанса, молодого врача Антонио, приезжающего в Москву по
приглашению Ивана и старающегося применить свои знания в России.
Чуждый обскурантизма Булгарина и реакционного национализма Заго­
скина, Лажечников своей трактовкой темы заслужил похвалу Белинского^
отметившего, что «лучшая сторона в романе—историческая» (IV, 43).
При всей условности в изображении исторических лиц и событий
Лажечников не только идеологически гораздо прогрессивнее Загоскина^
но и более углубленно, с большим знанием исторических материалов пока­
зывает эпоху. Точно так же основные действующие лица, их характеры
ему удаются гораздо больше, они гораздо ярче, психологически сложнее и
определеннее, чем герои Загоскина.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ—ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

559

Однако и для Лажечникова критерием исторической истины являлось
его субъективное, эмоционально-поэтическое восприятие истории. Поэтому
в своем истолковании исторических событий и в характеристиках дей­
ствующих лиц он следовал не столько за документальными и историче­
скими данными, сколько за создаваемой его воображением поэтической
концепцией. Когда Пушкин, со своим точным и острым историческим
мышлением, упрекнул его за то, что в «Ледяном доме» «истина историче­
ская. . . не соблюдена» в обрисовке основных исторических фигур, то Ла­
жечников, отвечая ему, писал о своем понимании задач и методов истори­
ческого романа: «.. . историческую верность главных лиц моего романа
старался я сохранить, сколько позволяло мне поэтическое создание, ибо
в историческом романе истина всегда должна уступить поэзии, если та
мешает этой» (Пушкин, XVI, 67). Поэтому не следует переоценивать про­
грессивного характера романов Лажечникова. Лажечников не понял ни
подлинной роли народа в историческом процессе, ни исторической прогрес­
сивности передовых идей эпохи, подменяя ее общим представлением
о пользе просвещения. На первом плане в его романах выступают роман­
тические герои, чья судьба, занимательные перипетии их похождений и
определяют характер его романов.

★

В 30-е годы вслед за «Юрием Милославским» Загоскина появилось
довольно много «исторических» романов Ф. Булгарина («Дмитрий Само­
званец», 1830; «Мазепа», 1833), К. Масальского («Стрельцы», 1832;
«Черный ящик», 1833), Р. Зотова («Леонид», 1832) и др. Однако все эти
романы не могут быть названы историческими, представляя собой ремес­
ленные произведения реакционно-охранительного «направления», основан­
ные на примитивно-мелодраматической интриге.
Среди исторических романов этого времени несомненный интерес
представляет лишь произведение Н. Полевого «Клятва при гробе господ­
нем. Русская быль XV-ro века» (1832). «Мы погуляли с вами, — пишет
автор в послесловии к роману, — по старинной святой Руси, видели кня­
зей и бояр, мужичков и боярынь, духовный чин и дьяков, Кремлевский
дворец и крестьянскую избу, свадебный пир и битвы кровавые, святые
обители и новгородское вече, присутствовали и на великокняжеском
веселье. .. и на ужине русских мужичков.. .»J
Полевой стремился показать не только образы героев и бытовые
сцены, но и передать дух самой эпохи, характер народа, «отношения на­
родных стихий русских». Демократические тенденции Полевого проявля­
ются как в сочувственном показе простых людей из народа, так и в са­
мом стиле и языке романа, ориентированном на просторечие, на народный
язык. Полевой отказался от любовной интриги, положив в основу полити­
ческую борьбу князей, описание «смутного времени», «выставляя толпу
характеров» (жестокого и мстительного боярина Иоанна, бесхарактерного
и слабого князя Юрия, пылкого, властолюбивого Косого и т. д.).
В своем романе «Клятва при гробе господнем» Полевой сделал любо­
пытную и своеобразную попытку создать исторический роман о жизни
народа, выдвинув главным героем представителя народных масс Ивана
Гудочника, появляющегося в решающие моменты действия. Образ Гудоч1 Н. Полевой. Клятва при гробе господнем. Русская быль XV-ro века, ч. IV,
М.. 1832, стр. 341—342.


560

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

ника, как выразителя народного мнения, он противопоставил междоусоб­
ным распрям князей и бояр, заинтересованных не в общенациональных
интересах, а в своих феодальных, местнических.
В противовес западноевропейскому «вальтерскоттовскому» роману,
основанному на романтической идеализации прошлого, на сюжетной
интриге, Н. Полевой выдвигает новый принцип романа, правдиво раскры­
вающего народную жизнь:
«Воображаю себе, — говорит Н. Полевой в предисловии к роману
о своем методе написания, — что с 1433-го по 1441-й год, я живу в Руси,
вижу главные лица, слышу их разговоры, перехожу из хижины подмосков­
ного мужика в Кремлевский терем, из собора Успенского на новгородское
вече, записываю, схватываю черты быта, характеров, речи, слова, и все
излагаю в последовательном порядке, как что было, как одно за другим
следовало: это история в лицах; романа нет; завязка и развязка не мои.
Прочь торжественные сцены, декламации и все coups de theatre! Пусть все
живет, действует и говорит, как оно жило, действовало и говорило. . .».'
Полевому не удалось полностью применить этот смело им выдвину­
тый реалистический принцип построения исторического романа. Он чрез­
мерно перегрузил его событиями, многочисленными действующими лицами,
ослабив общее впечатление. Роман Н. Полевого «Клятва при гробе гос­
поднем» дает широкую и разнообразную картину русской жизни XV века.
В нем много событий, ярко раскрывающих феодальные порядки, царив­
шие на Руси, но отдельные образы и характеры показаны недостаточно
глубоко, им нехватает типичности, что и определило художественную сла­
бость этого романа. Недостаток художественного дарования помешал
автору создать то подлинно народное произведение, которое было им заду­
мано. Белинский писал в своем отзыве, что в романе «есть много нового,
интересного», что Полевой «вернее всех наших романистов понял поэзию
русской жизни», но в то же время критик отмечал, что «в целом он вял
и скучен» (П. 76).
Среди исторических романов 30-х годов особняком стоят произведе­
ния А. Ф. Вельтмана — «Кащей бессмертный, былина старого времени»
(1833), «Святославич, вражий питомец. Диво времен Красного солнца
Владимира» (1835), «Предки Калимероса. Александр Филиппович Маке­
донский» (1836). В этих романах Вельтман обращается к народной сказке,
былине, преданию, не стремясь к исторической точности и правдоподобию
событий, фактов и характеров, но изображая сказочную фантастическую
Русь и передавая свое восприятие сказочной русской старины.
Сказочные и смешные приключения героя романа «Кащей бессмерт­
ный», придурковатого Ивы Олельковича, служат для Вельтмана лишь по­
водом к изображению разнообразных и красочных картин русской жизни
XII—XIV веков. Ива Олелькович странствует в поисках своей жены,
якобы похищенной в первую брачную ночь Кащеем (на самом же деле
она сбежала с поляком Воймиром). События романа представляют при­
чудливое сплетение комических и невероятных происшествий, случившихся
с героем, и сцен древнерусского быта. Так, например, Олелькович в пои­
сках Кащея попадает к Белгородской княгине Яснельде в тот момент,
когда ее княжеству угрожает татарское нашествие. Олелькович, прини­
маемый княгиней за могучего богатыря, после богатого угощения за кня­
жеским столом, храбро едет на брань с противником. По дороге он запу­
тывается в своих доспехах и попадает к татарскому войску в тот момент.
! Н. Полевой. Клятва при гробе господнем, ч. I. М., 1832, стр. LVII—LVIII.


ПРОЗАИКИ ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

561

когда татарский военачальник уже сам уходит, обеспокоенный нападением
другого монгольского отряда. Олелькович считается победителем и не­
давно овдовевшая княгиня намеревается выйти замуж за него. Однако
Олелькович, поглощенный мыслью найти Кащея и освободить свою
супругу, отказывается от этого брака. Мстительная княгиня заточает его
в подвал и T. д. Для Вельтмана является самоценным красочность, архео­
логическая эффектность описаний прошлого. Так и в сценах пребывания
Олельковича у княгини Яснельды наибольшее внимание автора привлекает
описание ее хором и явств, которыми угощается Ива:
«Ива Олелькович в первый раз видит такое богатство; но он не ди­
вится, не чюдится ничему.
С правой стороны светлицы видит он чрез отворенные двери столь­
ную палату, лаженую червленицею, на выши стоит стол резаный из
кости, выложенный золотом с хитрыми узорами, да с многоцветною пти­
цею, сеяною сардионом, аспидом, измруъдом, томпазом и всякими иными
честными камыками; да с багряничным навесом»'
Весь роман Вельтмана написан таким языком, необычайно перегру­
женным древними терминами и выражениями. Не только в описаниях, но
и в речи персонажей и в авторском повествовании Вельтман говорит язы­
ком старинных грамот, летописей, былин. Этот перегруженный архаизмами
язык настолько стилизован и затруднен, что к каждому томику своего
романа автор давал особые примечания, словарик терминов и непонятных
слов. Обращаясь к читателю, Вельтман сам подчеркивал эту условность
своего языка:
«Не кори мене, господине богу милый читатель, за то, что я не везде
буду говорить с тобой языком наших прадедов.
И ты, цвете прекрасный, читательница, дочь Леля, пресветлое солнце,
словутцюю! Взлелеял бы тебя словесы Баяновы, пустил бы вещие персты
по живым струнам и начал бы старую повесть старыми словесы.. .».2
В следующем романе «Святославич, вражий питомец» Вельтман про­
должал стилевые принципы «Кащея». Отказавшись здесь от своей иро­
нической манеры, он пытается создать философско-мифологический роман,
осмысляющий столкновение язычества с христианством в древней Руси.
«Историческое» повествование часто превращается у Вельтмана в откро­
венную мистификацию. Таков, в частности, его роман «Предки Калимероса. Александр Филиппович Македонский». Это — откровенная пародия
на псевдоисторические исследования, шуточно-юмористическое повество­
вание, основанное на смешении всех традиционных и привычных истори­
ческих представлений, рассказанное в прихотливо-юмористической манере.
«Это не роман, — писал Белинский, — а тонкая, злая сатира на истори­
ческих мистиков и отчаянных этимологистов» (II, 453). Так, например,
Вельтман доказывает, что Наполеон — потомок Александра Македонского,
на том основании, что греческое «Калимерос», переведенное на итальян­
ский, означает «Buona parte» (добрая участь) и т. д.
«Он создал себе какой-то особенный, ни для кого не доступный мир;
его взгляд и его слог тоже принадлежат одному ему, — писал о Вельтмане
Белинский. — Более всего нам нравится его взгляд на древнюю Русь: этот
взгляд чисто сказочный. . . Он понял древнюю Русь своим поэтическим
духом и, не давая нам видеть ее так, как она была, дает нам чуять ее
в каком-то призраке, неуловимом, но характеристическом» (II, 449).
1 А. Вельтман. Кащей бессмертный, былина старого времени, ч. III. М., 1833,
стр. 147.
* Тем же, ч. I, стр. 49—50.
36

Ист, русской лит., VI


562

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Романы Вельтмана — это романы-сказки, попытка идеализировать
далекое прошлое. Под лозунгом «ложно понятой» им, как указывал Белин­
ский, народности Вельтман идеализировал патриархальную неподвижность^
поэтизировал давно отжившие черты быта и нравов. К тому же архаи­
зация фольклора, формалистические эффекты, которыми Вельтман усна­
щает свои романы, сделали их нежизненными, и они были быстро забыты
читателями, оказались вне основного пути развития русского историче­
ского романа.

★
Итак, проза 20—30-х годов была неоднородна, знаменовала обо­
стрение в литературе различных тенденций общественной жизни и идей­
ной борьбы. Но, наперекор попыткам консервативных писателей увести
ее в сторону от столбовой дороги русской классической литературы, она
в своих лучших достижениях пришла к реализму и народности. Этим рус­
ская проза была обязана в первую очередь Пушкину и Гоголю, создавшим
высокоидейные, правдивые реалистические произведения мирового значе­
ния.
Проза Пушкина и Гоголя открывала новые перспективы перед рус­
скими писателями, учила их правдивому изображению жизни, созданию
живых, естественных характеров и положений, показу типических героев,,
взятых из русской действительности. Произведения прозаиков 20—30-х
годов — современников Пушкина и Гоголя — сохранили свой интерес лишь
в той степени, в какой они оказались близкими к магистральному пути
развития передовой русской литеоатуоы — пути борьбы за реализм.


ГЛАВА II

Бестужев-Марлинский

идное место в прозе 20-х годов занимал писатель-декабрист
Александр Бестужев (печатавшийся впоследствии под псевдони­
мом «MapAi!некий»). А. Бестужев, по меткому слову Белинского,
пролетевший в русской литературе «ярким метеором» (XI, 150),
явился одним из зачинателей и наиболее видным представителем русской
романтической прозы 20—30-х годов. Прозаик, поэт и критик, БестужевМарлинский получил, однако, наибольшую известность именно своими по­
вестями.
Александр Александрович Бестужев родился в 1797 году в Петер­
бурге, в обедневшей дворянской семье, из которой четверо сыновей стали
впоследствии декабристами. На десятом году Бестужев был отдан в Гор­
ный корпус, который окончить ему не пришлось. В 1816 году Бестужев
был зачислен юнкером в драгунский полк, а через год произведен в офи­
церы. Уже в 1818 году А. Бестужев начинает выступать в печати. Из­
вестность принесли ему критические статьи о пьесах Катенина и Шахов­
ского, обратившие на себя внимание новизной и смелостью суждений.
Бестужев сближается с литературными кругами, сотрудничает в «Сыне
отечества» и пытается организовать свой журнал. К этому времени
у А. Бестужева уже складывается тот «свободный образ мыслей», о ко­
тором он говорил в своих показаниях во время следствия над декабри­
стами. Большую роль в сближении с передовыми людьми эпохи сыграло
участие А. Бестужева в Вольном обществе любителей российской словес­
ности, членом которого он был избран в 1820 году. Там он познакомился
с Кюхельбекером, Грибоедовым и Рылеевым. Последний становится вскоре
его ближайшим другом. Совместно с Рылеевым А. Бестужев приступает
к изданию альманаха «Полярная звезда», одного из замечательнейших
литературных органов декабристского движения. В январе 1824 года
А. Бестужев был принят в Северное общество и примкнул к радикальному
крылу его, группировавшемуся вокруг Рылеева.
Записка А. Бестужева «Об историческом ходе свободомыслия в Рос­
сии», написанная во время следствия, показывает глубокое понимание при­
чин и задач революции, серьезную теоретическую подготовленность Бес­
тужева. Характеризуя широкое общественное недовольство всех слоев
общества политикой Александра I, Бестужев писал: «...все элементы были
в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над волканом;
одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была
обетованною землей. Лихоимство их взошло до неслыханной степени бес­
стыдства». Особенно подчеркивал Бестужев жестокость и самоуправство

В

36*


564

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

крепостников и ужасающее положение крестьянства: «Негры на планта­
циях счастливее многих помещичьих крестьян. Продавать в розницу семьи,
похитить невинность, развратить жен крестьянских — считается ни во что
и делается явно. Не говорю уже о барщине и оброках, но есть изверги,
которые раздают борзых щенков для выкармливания грудью крестьянок!!
К счастию человечества такие примеры не часты, но к стыду оного они
существуют».1 Сам Бестужев выступал от имени тех «людей с дарова­
ниями», для которых, как он писал о себе в своем «прибавлении к пока­
заниям» следственной комиссии, трудно было «выбиться на путь» «без
знатной породы и богатства».
В апреле 1825 года А. Бестужев был выбран членом Верховной
думы вместе с Рылеевым и Оболенским. Издание «Полярной звезды» и
литературные обзоры А. Бестужева, печатавшиеся в ней, служили делу
идеологической подготовки, воспитания русского общества в передовом
духе и пропаганды новых политических идей. Агитационные песни, писав­
шиеся Бестужевым совместно с Рылеевым, его организаторская деятель­
ность накануне событий 14 декабря, — все это свидетельствует, насколько
значительна была его роль в движении декабристов.
В своих политических воззрениях А. Бестужев первоначально скло­
нялся, как он писал во время следствия, к «монархии, аристократиею уме­
ренной», ограниченной сенатом, монархии, которую проектировал в своей
конституции Никита Муравьев. Однако в дальнейшем, под влиянием обще­
ственного подъема, а также выступления Пестеля, А. Бестужев, как и
Рылеев, занял более радикальную позицию, высказавшись за республику
и за уничтожение царской фамилии. В событиях 14 декабря А. Бестужев
принял участие как один из активнейших организаторов восстания.
На Сенатской площади А. Бестужев проявил самую энергичную дея­
тельность. Только когда восставших стали расстреливать картечью и вос­
стание было окончательно подавлено, А. Бестужев ушел с площади и ве­
чером этого же дня явился на гауптвахту Зимнего дворца. В донесении
«Комиссии, избранной для основания разрядов» А. Бестужеву было выне­
сено следующее обвинение: «По собственному признанию: умышлял на
цареубийство и истребление императорской фамилии; возбуждал к тому
других; соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии.
Участвовал в умысле бунта привлечением товарищей и сочинением возму­
тительных стихов и песен. Лично действовал в мятеже и возбуждал к оному
нижних чинов».2 Бестужев был приговорен к 20 годам каторжных работ,
замененным ссылкой в Сибирь. После заключения в крепости «Форт слава»
в Финляндии А. Бестужев был отправлен в конце октября 1827 года на
поселение в Якутск. Эта царская «милость» обрекла Бестужева на жизнь
изгнанника, полную бесконечных моральных и физических страданий.
Однако ни следствие, ни тюрьма и ссылка не сломили писателя-революцио­
нера. Даже в заключении он продолжал свою литературную деятельность.
В начале 1829 года Бестужев обратился с просьбой о направлении его
в действующую Кавказскую армию и был определен рядовым в Кавказ­
ский корпус, с тем чтобы его, согласно повелению Николая I, и «за отли­
чия» «не представлять к повышению». На Кавказе, куда он прибыл в ав­
густе 1829 года, начинается новый этап жизни и литературной деятельно­
сти Бестужева. Постоянно участвуя в походах и сражениях, он выказывал
исключительную храбрость, презрение к опасности и воинское уменье. Бе’ Из писем и показаний декабристов, 1906, стр. 39—40, 37.
2 Государственные преступления в России в XIX веке, т. I, СПб., 1906, стр. 57.


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

565

А. А. Бестужев-Марлинский.
Акварель неизвестного художника, принадлежавшая
Е. А. Бестужевой (1824 г.).

стужев мечтал дослужиться до офицерского чина, который дал бы ему воз­
можность выйти в отставку и всецело отдаться литературной деятельности.
Но этим мечтам не суждено было осуществиться. Правительство неизменно
отказывало во всех ходатайствах об облегчении участи писателя.
Бестужев попал первоначально в Тифлис. Здесь он встретил многих
своих прежних друзей и единомышленников, попавших из ссылки в дей­
ствующую армию. Собрания ссыльных декабристов вызвали подозрение
полиции, установившей за ними наблюдение и вскоре предпринявшей по
отношению к ним репрессивные меры. А. Бестужева вскоре, по доносу,
выслали из Тифлиса в Дербентский гарнизонный батальон, в котором он
провел четыре года (1830—1834). Тоскливо тянулась тяжелая жизнь рядо­
вого Бестужева в Дербенте. «Хорьковая дремота» гарнизонной жизни время
от времени прерывалась боевыми стычками. Единственной отрадой для
писателя были его литературные занятия. Из Дербента он посылает
в 1830 году в Петербург свою новую повесть «Испытание», напечатанную
тогда же без подписи в журнале «Сын отечества». Повесть имела большой
успех. А. Бестужев вновь становится постоянным сотрудником петербург­
ских и московских журналов, печатаясь под псевдонимом А. Марлинского
в «Сыне отечества», «Библиотеке для чтения» и «Московском телеграфе».
В 1832 году издаются его «Русские повести и рассказы» (без имени ав­
тора), куда включены были и произведения 20-х годов.


566

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

В 1836 году Бестужев был переведен в Гагры, при «милостивом» про­
изводстве в первый офицерский чин. Перевод в Гагры, по словам Бесту­
жева, был «однозначащ со смертным приговором», так как «лихорадки сви­
репствуют до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона»
(письмо к Полевым от 19 июня 1836 года).1 Однако в Гагры Бестужев не
попал, а был переведен, благодаря ходатайству друзей, в Кутаис. При­
командированный к Грузинскому гренадерскому полку, А. Бестужев был
переброшен вместе с отрядом барона Розена в Абхазию для занятия мыса
Адлер, возле Гагр. 7 июня 1837 года эскадра с отрядом Розена подошла
•к мысу Адлер. В боях за овладение мысом Бестужев отбился от цепи
и был убит; тело его найдено не было.

2
Вся литературная деятельность А. Бестужева развивалась под знаком
романтизма. Начиная с критических обзоров в «Полярной звезде» и исто­
рических повестей 20-х годов, Бестужев выступал активным поборником
передового в то время романтического направления в литературе и прин­
ципам романтизма оставался верен до конца своей жизни. В ниспровер­
жении устарелых эстетических воззрений была его сила, в ограниченности
романтического метода, которой он не смог преодолеть, — его слабость.
«Марлинский явился на поприще литературы тем самым, что называ­
лось тогда романтиком, — писал о нем Белинский. — Как Сумароков, Хе­
расков, Петров, Богданович и Княжнин хлопотали из всех сил, чтобы от­
далиться от действительности и естественности в изобретении и слоге, —
так Марлинский всеми силами старался приблизиться к тому и другому»
(V, 133). Эта замечательная оценка не только характеризует БестужеваМарлинского как представителя русского романтизма, но и подчеркивает
в самом романтизме писателя-декабриста его прогрессивные тенденции.
Утверждение «прав личности человека» против «эгоизма общества» — эта
ведущая проблема прогрессивного романтизма является основной для твор­
чества А. Бестужева.
А. Бестужев отчетливо отграничивал новое прогрессивное романтическое
направление от дворянского сентиментализма начала века и реакционного
романтизма немецких романтиков. Говоря о том, что «Карамзин привез
из-за границы полный запас сердечности» и что «его Бедная Лиза»
вскружила всем головы, он иронически замечает: «Все заговорили о маг
тери-природе — они, которые видели природу только спросонка из окна
кареты! — и слова „чувствительность“, „несчастная любовь“ стали шиболетом, лозунгом для входа во все общества» («О романе Н. Полевого
„Клятва при гробе господнем“»). Этой сусальной «чувствительности» сен­
тиментализма Бестужев противопоставлял прогрессивный романтизм, обра­
зец которого он видел в творчестве Пушкина, «ровесника своему веку и
вполне родного своему народу».2 Призывая к созданию национальной лите­
ратуры, Бестужев требовал от литературы выражения национального ха­
рактера.
В своем «Взгляде на русскую словесность в течение 1824 и начале
1825 годов» Бестужев с горечью осуждал «безнародность», отсутствие на­
ционального характера литературы. Заявляя о том, что «у нас... нет лите­
ратуры», он настаивает на создании национальной, самобытной литературы.
В то же время он борется за политическую направленность произведений,
1 Русский вестник, 1861, т. 32, № 4, стр. 480.
2 Московский телеграф, 1833. ч. 53, № 17, стр. 98, 101.


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

567

за гражданское содержание их, столь характерное для писателей-декабри­
стов, видевших в литературе средство для пропаганды революционных
идей.
В своих критических статьях и знаменитых обозрениях русской лите­
ратуры, печатавшихся в «Полярной звезде» и других изданиях, А. Бесту­
жев выступает в качестве последователя и теоретика активного, обще­
ственно-прогрессивного романтизма. Критические статьи его высоко оце­
нивались современниками и имели значительное влияние на литературу.
Впоследствии Белинский писал с похвалой о «светлых мыслях» и «верном
чувстве изящного» в критических статьях Бестужева, отмечая, что «он был
первый, сказавший в нашей литературе много нового, так что все, писав­
шееся потом в „Телеграфе“, было повторением уже сказанного им в его
литературных обозрениях» (V, 140). Романтизм для А. Бестужева, по сло­
вам Белинского, был не преходящей модой, но «потребностью века», «жа­
ждой ума народного», «зовом души человеческой». А. Бестужеву были
глубоко чужды антиобщественные тенденции реакционного романтизма
с его мистикой, идеализацией феодализма и уходом от действительности.
В понятие романтизма он вкладывал прогрессивное, социально-острое
содержание. Поэтому в начале 30-х годов, вновь вернувшись к литератур­
ной деятельности, А. Бестужев находит себе литературных друзей и союз­
ников в журнале Н. Полевого «Московский телеграф», в течение ряда лет
являвшемся проводником идей прогрессивного романтизма.
В прогрессивных тенденциях русского романтизма были уже заложены
элементы реализма. Обращение к изображению внутреннего мира человека,
к верности «местных» красок в историческом романе, к «народности»
языка, к изображению окружающей действительности без стеснения себя
условными «правилами», — все это уже намечало пути реалистического раз­
вития литературы. Под лозунгами и оболочкой романтизма уже складыва­
лись принципы реалистического изображения действительности, борьба за
«истину изображения».

3
В 20-е годы творчество А. Бестужева-Марлинского развивалось в сфере
идейных устремлений декабристов. Его повести «Роман и Ольга», «Измен­
ник», «Замок Эйзен», «Ревельский турнир», его критические обзоры с при­
зывом к народности литературы связаны с основными идеологическими
установками декабристов. Первым крупным произведением А. Бестужева
была повесть «Поездка в Ревель», написанная на основе впечатлений от
его поездки в 1820 году. Принципиально отличаясь от чувствительно-идил­
лической литературы «путешествий» эпигонов Карамзина, эта повесть была
значительным явлением в русской прозе начала 20-х годов. В ней намеча­
лось уже новое отношение к жизни, отличное от условно-эстетизированной
прозы сентиментализма. Дорожные встречи и рассказы, описания городов
и мест, исторические сведения о них, в ряде случаев краткий пересказ мест­
ных легенд и преданий (впоследствии А. Бестужев обработал многие из
них в самостоятельные повести), суждения о литературе, — все это харак­
теризует содержание повести, написанной в форме путевых писем. Наряду
с легкими и остроумными зарисовками путевых картин и впечатлений,
в повести содержатся и вдумчивые социально-исторические сопоставления
и мотивы свободолюбивого протеста против крепостничества и феодализма.
Говоря о положении крестьян в Эстонии, А. Бестужев писал: «Вечные
праздники царствовали в городах и замках, вечные слезы — в деревнях.. .


568

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Вся тягота налогов, работ и войны падала на бедных обитателей Эстонии,,
коих владельцы мучили из прихотей».
«Поездка в Ревель» интересна не только как свидетельство обраще­
ния Бестужева к реально-бытовому материалу, но она намечает и ту сти­
листическую манеру, которая будет последовательно развиваться в позд­
нейшем творчестве Бестужева. Разговорная непринужденность языка,,
любовь к эффектным сравнениям и каламбурам, светское острословие
героев — сочетаются с патетически-возвышенным стилем в передаче исто­
рических преданий, что дает уже представление о том эмоционально-кра­
сочном, «кудреватом» стиле, который станет характерным для последующих
произведений А. Бестужева. Вот один из примеров такого эффектно разу­
крашенного стиля: «... чтобы описывать женщин здешних, я скажу, как
Сегюр: надобно омочить перо в радугу и засыпать пухом с крыльев
бабочки; а теперь, друзья мои, нет ни радуги, ни мотыльков». Разговорное
острословие, парадоксальность сравнений стали впоследствии главным при­
знаком «марлинизма» как синонима романтически приподнятого стиля.
В А. Бестужеве читатели 20—30-х годов видели передового и бле­
стящего писателя, впервые показавшего, хотя и в одностороннем виде,
героя своего времени. Хотя герои Бестужева и были изображены им в мело­
драматических тонах, но в основе своей выражали то стремление к про­
явлению свободной и независимой личности, которое направлено было про­
тив косного, попирающего человеческое достоинство крепостнического
общества.
Уже в одном из своих первых рассказов «Вечер на бивуаке» (привлек­
шем внимание Пушкина) А. Бестужев рисует фальшивое лицемерие, нрав­
ственную развращенность и эгоизм светского общества. Герой повести ока­
зывается обманутым в своих глубоких и искренних чувствах. Жестокие
жизненные испытания заставляют героиню рассказа убедиться в тщете
светского тщеславия и погони за богатством. Смерть героини как бы под­
черкивает несбыточность и невозможность счастья для подлинно благород­
ных и глубоко чувствующих людей, становящихся жертвами окружающего
их общества. Но герои рассказа могут противопоставить этому обществу
лишь свои благородные чувства, но не умеют бороться с той несправедли­
востью, которая является основой всего общественного строя.
Особенно близка к настроениям декабристов повесть А. Бестужева
из истории древнего Новгорода «Роман и Ольга» (1823), в которой рас­
сказывается о борьбе новгородцев за свою вольность и независимость.
Описание новгородского веча, патриотическая речь героя повести, призы­
вающего граждан бороться за свою независимость и свободу, — все это
звучало в духе политических идеалов и высказываний декабристов. Поли­
тически злободневно звучали и такие призывы к выполнению гражданского
патриотического долга: «Вольные местичи вольного Новагорода! . . Вам
предлагают купить мир временною уступкою прав своих и вечным стыдом
родины. Граждане! разве не испытали вы, что уступки становятся чужим
правом?». Герой повести готов пожертвовать своей жизнью и привязан­
ностью к невесте ради спасения родины и новгородской вольности. В этом
основное идейное значение повести, передающей патриотический пафос
декабристов.
В повестях «Замок Венден», «Замок Нейгаузен», «Замок Эйзен»
А. Бестужев рисует бесчеловечную жестокость и алчность тевтонских
«псов-рыцарей»: «Рыцари, воюя Лифляндию. . ., — говорит он в повести
«Замок Венден», — изобрели все.. . на муку безоружного человечества.
Смерть грозила упорным, унизительное рабство служило наградой покор-


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

569'

ности. . . Вооружаясь за священную правду, рыцари действовали по планам
алчного своекорыстия или зверской прихоти». Протест против жестокостей
и насилия рыцарей-феодалов, идея гуманности и защиты прав человека на
личное счастье — составляют идейное содержание этих повестей.
В «Ревельском турнире» Бестужев демонстративно делает центральным
героем повести купца, побивающего на турнире рыцарей-феодалов. Это
противопоставление аристократии и дворянству демократического героя,
представителя «самого деятельного, честного и полезного класса»,1 усили­
вается иронически-насмешливым изображением жестоких и самодовольных
рыцарей, «не унаследовавших мужества предков», но желающих «исклю­
чительно удержать за собой выгоды, которые, бог знает почему, называли
правами».
В повести «Изменник» повествуется о соперничестве двух братьев из-за
переяславского воеводства. Старший из братьев изменяет родине и пере­
ходит на сторону поляков, стремясь с их помощью занять место брата.
Во время приступа он убивает своего брата и гибнет сам. Но даже поль­
ские мародеры с презрением обходят предателя, изменившего родине.
В «Замке Нейгаузен» рассказывается о коварстве и вероломстве немецкого
рыцаря, оклеветавшего жену своего друга и донесшего на него в тайное
судилище. Этим мелодраматическим злодеям противопоставлены доблестные
и благородные герои: новгородский «гость» Всеслав, освобождающий свою
сестру из злодейских рук немецкого рыцаря; Регинальд, мстящий свире­
пому барону за страдания крестьян и за свою невесту («Замок Эйзен»).
Сравнивая повести А. Бестужева с романтическими поэмами, Пушкин
указывал на одну из наиболее существенных особенностей его прозы —
на ее сюжетную насыщенность и неожиданность сюжетных «переходов»:
«полно тебе писать быстрые повести с романтическими переходами — это
хорошо для поэмы „байронической“» (XIII, 180). Образы положительных
героев ранних повестей Бестужева, с их неудержимыми страстями и высо­
ким благородством, и образы отрицательных героев с их жестокостью,
презрением и ненавистью к людям напоминали во многом героев роман­
тических поэм, так же как и самые художественные средства и стиль.
Фрагментарность композиции при драматизме отдельных сюжетных ситуа­
ций, «романтические переходы» от лирики к иронии, от трагического
к комическому, эмоциональная напряженность авторского повествования,
даже приподнятость языка и ритмическое строение фразы, — все это сбли­
жало повести Бестужева с романтической поэмой.
Мелодраматические, эффектные положения: убийства, преступления,
тайны, открывающиеся в последнюю минуту, гибель героев, неудержимые
страсти заполняют страницы повестей А. Бестужева. Эта искусственность
и условность сюжетных ситуаций, патетика стиля связаны со стремлением
ярче, острее показать героический облик рыцарски благородного и бес­
страшного героя, презирающего опасность и пламенно любящего свое оте­
чество. Она соответствовала экзальтированной настроенности самого
А. Бестужева и той атмосфере, в которой вырастало его творчество.
Однако уже в «Ревельском турнире» (1825) А. Бестужев заметно
отходит от этой манеры своих ранних повестей. В эпиграфе к «Ревельскому
турниру», имевшем программное значение, Бестужев так определял свой
переход к новым принципам исторического повествования: «Вы привыкли
1 Ср. с характеристикой мещан в «Записке» А. Бестужева: «Мещане класс поч­
тенный и значительный во всех других государствах» (Из писем и показаний декабри*
стов, 1906, стр. 37).


570

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

видеть рыцарей сквозь цветные стекла их замков, сквозь туман старины
и поэзии. Теперь я открою вам дверь в их жилища, я покажу их вблизи
и по правде». Стремясь к правдивому изображению истории без «тумана
старины», Бестужев пытался следовать новым принципам исторического
повествования. Это зорко отметил Пушкин. Он писал Бестужеву
в 1825 году, что его повесть, наряду с «романтическими переходами» и
известной подражательностью, содержит и элементы реалистически-правдивого изображения: «... описание стана Литовского, разговор плотника
с часовым прелесть; конец так же. Впрочем, везде твоя необыкновенная
живость» (XIII, 180). Аналогичные принципы исторического повество­
вания Бестужев проводит и в повести «Наезды», одной из первых повестей,
написанных по возвращении его к литературной деятельности.
Однако в целом историзм повестей Бестужева еще очень условен.
Художественное воспроизведение исторического события основано у него
на заранее заданном истолковании его, а не на изучении подлинных исто­
рических причин. Отзываясь положительно о романе Н. Полевого «Клятва
при гробе господнем», А. Бестужев писал ему: «Пусть другие роются
в летописях, пытая их, было ли так, могло ли быть так во времена Шемяки? Я уверен, я убежден, что оно гак было. . . в этом порукой мое рус­
ское сердце, мое воображение, в котором старина наша давно жила такою,
как ожила у вас. К чему ж послужила бы поэзия, если б она не воссозда­
вала минувшего, не угадывала будущего, если б она не творила, но всегда
по образу и по подобию истины!».1 Для А. Бестужева «истина» как в исто­
рии, так и в современной ему жизни субъективна, подсказана «сердцем»
и «воображением». Поэтому для него важно не подлинное историческое
значение событий, а общий колорит эпохи, определяемый на основании
субъективного осмысления ее писателем.
Помимо исторических повестей, А. Бестужев работает в эти же годы
над новым жанром военной новеллы. Его «Вечера на бивуаке» — образец
короткой сюжетной новеллы, впервые появляющейся в русской литературе.
«Вечера» намечали путь к повестям Бестужева 30-х годов, отмеченным иро­
ническим разоблачением лицемерия светского общества, эффектным драма­
тизмом сюжетных ситуаций и разговорно-непринужденным языком. В них
Бестужев намечает образ нового героя. Это — благородный мечтатель, пре­
зирающий фальшь светского общества, свято верящий в истину любви
и добродетели, пламенный патриот, готовый отдать свою жизнь за родину.

4
После катастрофы 14 декабря 1825 года А. Бестужев возвращаегся
к литературной деятельности лишь через пять лет. Его повести начала
30-х годов имели настолько большой успех, что многие из современников
поспешили провозгласить его «Пушкиным в прозе». Н. Полевой в своем
восторженном отзыве об изданных в 1832 году «Русских повестях и рас­
сказах» сравнивал А. Бестужева с крупнейшими представителями западно­
европейского романтизма и готов был присудить ему пальму первенства.
Расправа с декабристами не могла не отразиться на взглядах и на­
строениях А. Бестужева. Но и в условиях последекабрьской действитель­
ности он сохраняет прогрессивную основу своих убеждений: «Одно только
1 Русский вестник, 1861, т. 32, № 3, стр. 328.


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

571

®о мне постоянно, — писал он Н. А. Полевому в 1831 году, — это любовь
к человечеству». 1

Крушение прежних надежд, изменившаяся политическая обстановка,
■изолированность Бестужева от передового общественного движения
30-х годов определили некоторую расплывчатость его взглядов и то обстоя­
тельство, что он остался в стороне от нового литературного движения,
одним из виднейших представителей которого выступил Белинский.
Однако романтическая настроенность А. Бестужева 20-х годов сменилась
теперь более углубленным и трезвым анализом окружающей действитель­
ности и социальных отношений. Протестуя против бездушия, лицемерия
и эгоизма «светского общества», Бестужев противопоставлял ему те идеалы
чести и справедливости, которые так характерны были для идеологии
декабристов.
В своих повестях Бестужев обращался, при всей романтической экзаль­
тированности своего художественного метода, к наиболее насущным и
•острым вопросам современной ему действительности. Он протестовал про­
тив гнета и тирании самодержавия, которые сковывали русскую обще­
ственную жизнь, мешали раскрытию всего того положительного, благород­
ного и прекрасного, что имелось в русском народе и проявилось в суровых
»испытаниях Отечественной войны 1812 года. Бестужев подчеркивает высо­
кое патриотическое чувство, смелость и доблесть, благородство и героизм
в характерах изображаемых им героев. Романтическая патетика творчества
Бестужева связана с тем революционным, героическим началом, которое
-отличает деятельность декабристов, ее революционную устремленность.
Поэтому такое важное место занимает в повестях Бестужева образ
положительного героя, выдвигаемый им в качестве носителя всего лучшего,
передового, протестующего в русском обществе того времени, восстающего
против косности и безобразия крепостнического строя и его проявлений.
Герои повестей Бестужева — Правин (в повести «Фрегат „Надежда**»),
лейтенант Белозор (в одноименной повести), Гремин (в повести «Испы­
тание»)— «энтузиасты всего высокого и благородного». Они — носители
положительного, благородного начала, наделены непримиримостью, муже­
ством, храбростью, душевным благородством. Герои Бестужева готовы
к самопожертвованию, они выступают на борьбу со злом и несправедли­
востью, выражая те возвышенные, патриотические и вольнолюбивые
идеалы, которые воодушевляли декабристов. Для героев Бестужева нет
расхождения между личным и общественным: они полны самоотвержен­
ности, великодушия, героического пафоса, сознания своего патриотического
долга. При всей романтической односторонности и внешней эффектности
художественной манеры, Бестужев верно передал отдельные черты, которые
отличали лучших людей того времени. В этом и было положительное значе­
ние повестей Бестужева, основная причина их широкого успеха у читателей.
Романтизм Бестужева — прогрессивный романтизм, овеянный дыха­
нием революционных устремлений декабристов, выражавший стремление
к свержению крепостнических порядков, к освобождению от пут чиновно­
бюрократического строя. Однако отдаленность декабристов от народа
сказалась в той героизации отдельной личности, в том поэтическом ореоле,
который создается Бестужевым вокруг героя, в одиночестве борющегося
с враждебной средой и гибнущего в неравной борьбе. В этом ограничен­
ность идейных позиций Бестужева и ограниченность его художественного
метода.
1 Русский вестник, 1861, т. 32, № 3, стр 304.


572

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

В повестях Бестужева 30-х годов хотя и нет глубокого понимания про­
тиворечий окружавшей его действительности, но в них чувствуется горячий
протест против несправедливости общественного строя, который душит и
уродует человеческую личность. Герои повестей Бестужева 30-х годов
(«Испытание», «Фрегат Надежда», «Страшное гаданье»)—это представи­
тели той передовой дворянской интеллигенции, перед которой со всей
остротой встали вопросы переоценки традиционной дворянской морали.
В основе этих повестей лежит конфликт героя со своим социальным кругом
и критическое отношение к пустому, развращенному светскому обществу,
основанному на фальши, корысти, на неуважении человеческой лич­
ности. Бытовые зарисовки, ирония, с которой изображается здесь свет­
ское общество, во многом шли от грибоедовского «Горя от ума» и
от «Евгения Онегина», хотя и не достигали их реалистической силы и жиз­
ненности.
Центральное место в повестях А. Бестужева занимает благородно
мыслящий и чувствующий человек, не мирящийся с окружающей его обста­
новкой лицемерия, фальши, чудовищного эгоизма и угнетения. Излюблен­
ный герой Бестужева — это герой-протестант во имя высших и благород­
нейших идеалов человечества, гражданин и патриот. В этом, несомненно,
сказались декабристские взгляды и настроения автора. В своих историче­
ских повестях («Наезды», «Латник», «Изменник» и др.) Бестужев говорит
о самоотверженной любви к родине, показывает своих героев как людей,
готовых пожертвовать жизнью за честь и независимость своей родины.
В повести «Фрегат Надежда» резкими отрицательными чертами изо­
бражает писатель привилегированное дворянское общество, «бесхарактер­
ный, ледяной свет, в котором под словом не дороешься мысли, как под
орденами сердца, свет — это сборище пустых и самовлюбленных людей. . .».
Этому пустому и эгоистическому «свету» Бестужев противопоставляет
капитана Правина, с его рыцарской храбростью, готовностью к самопожерт­
вованию, большим и подлинным чувством.
Характерно, что Правин является и тем просвещенным патриотом,
который гневно осуждает пристрастие к иностранному, отличающее свет­
ское общество, он «не выносит тех гостиных, где от собачки до хозяев дома
все нерусское и в наречии и в приемах. . .». «О! поверьте мне, — воскли­
цает Правин, — отечество — не местная привычка, не пустое слово, не от­
влеченная мысль; оно — живая часть нас самих; мы — нераздельная мысля­
щая часть его, мы принадлежим ему нравственно и вещественно». Однако
Правин не в силах разбить цепи светских условностей и предрассудков.
Это обстоятельство как бы подчеркивается его трагической гибелью.
Вслед за ним умирает и княгиня Вера, всеми брошенная и опозоренная
жертва светских предрассудков. Такова печальная судьба двух героев
повести, виновных лишь в том, что они пренебрегли светским кодексом
во имя подлинной человеческой любви, большого и искреннего чувства.
Следует отметить еще одну любопытную фигуру в повести — Границына.
Его душевная опустошенность, ироническая озлобленность, цинизм «лиш­
него человека» — новый образ в литературе, хотя и намеченный еще очень
наивно и эскизно. Границын также обличает пороки светского общества,
но обличает с холодным цинизмом, будучи сам плоть от плоти этого
общества: «За душой у него не схоронится, бывало, ни похвала врагу,
ни насмешка приятелю, и часом он беспощадно смеялся над самим собою.
Иной бы сказал: это — апостол правды, другой бы назвал его кающимся
грешником; третий произвел бы в Ювеналы — бичевателя пороков! Он
не был ни то, ни другое, ни третье».


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

573

Обращение А. Бестужева к современности и социальной проблематике
вело к усилению реалистических тенденций в его творчестве, к большей
идейной насыщенности и глубине психологических характеристик. В своих
повестях Бестужев стремится приоткрыть закулисную сторону внешнего
блеска и благополучия дворянского общества, характеризуя его как рынок,
где продается любое человеческое чувство. В повести «Фрегат Надежда»
читаем: «. . . всякий хочет добиться до штабских или генеральских эполе­
тов, чтобы дороже перепродать их по рядной записи. Невеста идет в при­
дачу к приданому, а как сочтутся на деле, смотришь, у невесты недочет
души, у жениха — даже тела». Эти «пороки общества», украшенные «бле­
стящею личиной смиренства», трагический конфликт между героем и «све­
том» изображает А. Бестужев и в других повестях. Но для А. Бестужева,
так же как и для большинства писателей 30-х годов, этот конфликт между
«светом» и личностью кажется неразрешимым, приводящим героев к ката­
строфе и гибели.
После повестей «Испытание» и «Фрегат Надежда» противопоставление
пустого, развращенного «света» — благородной, рвущейся из его оков лич­
ности становится одной из основных тем литературы 30-х годов («Княжна
Мими» и «Княжна Зизи» В. Одоевского, повести Н. Павлова, 3. Р—вой,
М. Жуковой и др.).
Следует указать на выдающуюся роль А. Бестужева в деле сближения
и дружбы русской и азербайджанской культур. Находясь на Кавказе,
А. Бестужев с увлечением изучал азербайджанский язык, поэзию, лптераТУРУ» этнографию. Он сблизился с выдающимся деятелем азербайджан­
ского народа просветителем М. Ф. Ахундовым, перевел его замечательную
поэму «На смерть Пушкина», в которой Ахундов с большой силой выразил
чувство гнева и возмущения убийством великого поэта.
В своих произведениях из жизни кавказских народов гХ. Бестужев
с горячим сочувствием показал нравы, быт, национальное своеобразие
этих народов. Одно из наиболее крупных произведений писателя — повесть
«Мулла-Нур» целиком посвящена Азербайджану, написана на основе глу­
бокого знания местных нравов, преданий, азербайджанского фольклора.
Герои кавказских повестей А. Бестужева являются прежде всего
романтическими героями, наделенными бурными страстями. Но в «МуллаНуре» А. Бестужев показал не просто «благородного разбойника», как
об этом писала критика, а человека из народа, борющегося с несправедли­
востью и жестокостью феодального строя, против богачей-феодалов и мулл.
В его вольнолюбии, в защите угнетаемых и бессовестно обираемых
князьями и муллами простых крестьян — явственно сказались тенденции
демократического протеста: «Знайте, братья, — говорит своим односельча­
нам Мулла-Нур, — люди отняли у меня все неправдою». Он обвиняет
муллу в лицемерии и ограблении народа: «Твое дело обмеривать народ
в лавке, обманывать его на кафедре, лгать везде». Несмотря на романти­
ческую окраску повести «Мулла-Нур», Бестужев положил в ее основу
реальные факты, свидетельствовавшие о сочувствии писателя борьбе
азербайджанского народа с феодалами.
Этнографические и исторические интересы Бестужева и сведения его
о жизни кавказских народов были по тому времени исключительно осно­
вательны и широки. Эти сведения и непосредственное знакомство с Кав­
казом сказались в ярко написанных и до сего времени не потерявших
своего значения очерках писателя: «Путь до города Кубы», «Письма из
Дагестана», «Шах Гуссейн», «Кавказская стена», в которых этнографиче­
ские материалы и бытовые наблюдения занимают особенно большое место.


574

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Соприкоснувшись на Кавказе непосредственно с народной массой^
с русским солдатом, А. Бестужев с восхищением и уважением писал о нем
Н. А. Полевому: «Я был так счастлив..., что вблизи разглядел народ,
наш, и, кажется, многое угадал в нем.. .»J В очерке «Подвиг Овечкина
и Щербины за Кавказом» он говорит о героизме и доблести русского*
солдата, о его мужестве и скромности, «неутомимости трудов его в походах,
и осадах, бесстрашии в битвах». Эти патриотические тенденции сказались
в ряде повестей писателя, в его сочувствии народу, однако А. Бестужев
еще не смог преодолеть условного романтизма своего метода.

5
Творчество А. Бестужева 30-х годов не ограничивается повестями иэ
кавказской жизни. Он продолжает начатую им в 20-х годах работу над
историческими темами («Наезды», «Латник»), над военными рассказами
(«Военный антикварий», «Подвиг Овечкина и Щербины за Кавказом»
и др.). Однако при всем различии эпох, сюжетов, национального колорита,
в основе всех его повестей всегда находится личность «благородного
героя». Такова и историческая повесть «Наезды» (1831). Национально­
героическая тема повести, излюбленные Бестужевым благородно-рыцар ­
ственные герои, в сердцах которых борется великодушие с чувством долга,
романтические страсти и мелодраматический трагизм сюжетных положе­
ний, — все это сближает данную повесть с ранними историческими пове­
стями Бестужева.
Несомненной заслугой А. Бестужева является то. «то он первым пока­
зал в литературе образ русского солдата. В одном из своих писем он
указывает на значение непосредственного знания писателем жизни народа:
«Чтоб узнать добрый, смышленый народ наш, надо жизнию пожить с ним.
надо его языком заставить его разговориться. . .».2 А. Бестужев сам разде­
лял с солдатами их нелегкую службу и жизнь и в ряде рассказов и очер­
ков показал скромный повседневный героизм русского солдата. Таков,
например, очерк «Подвиг Овечкина и Щербины за Кавказом», в котором
рассказывается о беспримерном мужестве горстки русских солдат и офи­
церов, в течение двух суток геройски сопротивлявшихся врагам.
Повесть «Лейтенант Белозор» Белинский считал одной из наиболее
удачных, находя, что талант Марлинского в «Лейтенанте Белозоре» —
«этом живом, легком и шутливом рассказце.. . гораздо более был в своей
колее» (V, 156). Бытовые подробности этой повести, шутливо-иронический
тон всего повествования делают ее менее напряженной и более естествен­
ной. В этой повести рассказывается о смелом и находчивом поведении рус­
ского лейтенанта, оказавшегося во время Отечественной войны 1812 года
в Голландии, занятой французами. Большой интерес представляет и повесть
«Мореход Никитин», в которой рассказывается о том, как архангельские
рыбаки в период континентальной блокады захватили в плен пиратское
английское судно. Демократическая направленность этой повести сказы­
вается не только в изображении героизма и смекалки простых русских людей,,
но и в самом ее языке, уснащенном народными поговорками и словечками.
Герои повестей А. Бестужева, однако, еще не типические образы, кото­
рые являются результатом глубокого обобщения реальной действитель­
ности, но характеры, созданные на основе романтической поэтизации. За
1 Русский вестник, 1861, т. 32, март, стр. 319.
2 Там же.


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

575

ними почти всегда стоит сам автор, поэтому и высказывания его героев
так часто воспринимаются как личная авторская исповедь. В восприятии
читателей-современников личность Бестужева-декабриста, сосланного на
дальний Кавказ, тесно срасталась с судьбой героев его произведений.
Белинский впоследствии осудил «бесхарактерность характеров» А. Бе­
стужева, иронически заметив в статье 1840 года, что «эта бесхарактерность
есть общий характер всей многочисленной семьи лиц, выдуманных Марлинским. .., сам их сочинитель не мог бы различить их одно от другого
даже по именам, а угадывал бы разве только по платью» (V, 148). Раз­
венчивая романтическую односторонность характеров у А. Бестужева во
имя утверждения реалистических принципов литературы, Белинский был
совершенно прав, ибо в том или ином варианте герои повестей А. Бесту­
жева повторяют все тот же основной для него тип. Все они бросают вызов
окружающему обществу, все они преисполнены благородных чувств и
стремлений; их поведение, чувства, поступки предельно экзальтированы,
подчеркнуто романтичны, а часто и мелодраматичны. Именно за эту страсть
А. Бестужева к внешним эффектам, к исключительным положениям Белин*
ский и осудил его романтические повести: «Это не реальная поэзия — ибо
в них нет истины жизни, нет действительности такой, как она есть, ибо
в них все придумано, все рассчитано по расчетам вероятностей. . .» (II, 201).
Суровая оценка Белинского, боровшегося за социально направленную
реалистическую литературу, раскрывала наиболее слабую сторону худо*
жественного метода А. Бестужева: его субъективно-романтическую трак­
товку действительности. Этот романтический субъективизм сказался и
в самой манере, самом стиле Бестужева, выражающем ту преувеличенность,
повышенную интенсивность чувств и переживаний, которую автор считал
особенностью своего века: «Страсть нашего века, — писал он Н. А. Поле­
вому, — надувать характеры и чувства, потому что мы так пригляделись
к чудесам, что поражать нас можно только перунами, путать только чудо­
вищами. . . Ныне тронуть сердце — значит его разорвать».1 Для Бесту­
жева прежде всего важно субъективное отношение автора к изображаемому,
для него «книга есть человек».2 Это «личное», субъективное отношение
к действительности, это постоянное ощущение переживаний автора, стоя­
щего за героями повествования, особенно явственно в автобиографическом
рассказе «Он был убит» — своеобразной лирической исповеди.
А. Бестужев выступал как замечательный мастер романтической
новеллы, создавая увлекательные, сюжетно острые повести. «Марлинский
владеет неотъемлемым и заметным талантом, — писал о нем Белинский, —
талантом рассказа, живого, остроумного, занимательного. .» (II, 200).
Занимательный рассказчик, он не только первый разработал самый жанр
романтической прозаической повести в русской литературе, но и дал
образцы романтического прозаического стиля. Фейерверк гипербол,
«блестки» острословия, неожиданных метафор, сравнений, каламбуров со­
здавали яркий словесный орнамент. Эта языковая нарядность составляла
основу стиля А. Бестужева: «... что касается блесток, — писал он брату, —
это я живой... переиначите мой слог, вы ощиплете его, вы окастратите его».3
Такие цветистые метафоры, как, например: «Океан взлелеял и сохранил
его девственное сердце, как многоценный перл, и его-то за милый взгляд
бросил он, подобно Клеопатре, в уксус страсти. Оно должно было рас1 Русское обозрение. 1894, т. XXIX, стр. 825.
2 Русский вестник, 1870, июль, стр. 53.
3 Отечественные записки, 1860, № 6, стр. 332.


576

ПРОЗА ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

пуститься в нем — все, все без остатка» («Фрегат Надежда»), — характе­
ризуют эту искусственную расцвеченность стиля. В своих кавказских пове­
стях Бестужев также подчеркивает восточный колорит, пересыпая повество­
вание множеством национальных выражений, сравнений и метафор, заим­
ствованных из восточной поэзии. В морских повестях широко использованы
морская терминология, «просторечие», пословицы и поговорки. В резуль­
тате получается пестрый словесный ковер, в котором чисто внешним
образом соединяются самые разнообразные языковые слои.
Образы, сравнения, самый стиль Бестужева всегда эмоционально под­
черкнуты, гиперболичны, основаны на внешнем эффекте. Эта орнаментальность, романтическая декоративность стиля и языка особенно резко сказа­
лись в его кавказских повестях. Так, например, сцена битвы в «Красном
покрывале» нарисована в таких необычайно ярких красках: «Страшно свер­
кают очи под белой его чалмой, окладистая черная борода объемлет
бескровное лицо — он кого-то ищет.. . Завидев меня, злодей с свирепою
радостью устремил на меня бурного жеребца своего. . . Огненный фонтан
брызнул, и сабля врага, упав с высоты, звучно разлетелась на-трое».1 Эта
аффектированность стиля соответствует эмоциональной напряженности
содержания, романтической субъективности того переживания, которое
вкладывает автор в изображаемые им характеры и действия.
Такая приподнятость и нарядность стиля А. Бестужева являлась
особенно заметной на фоне неразработанности языка прозы в 20-х и в на­
чале 30-х годов. В этом отношении работа Бестужева над выработкой
нового прозаического стиля, идущая во многом от стиховой культуры,
имела несомненно прогрессивное значение. Она расширяла рамки и гра­
ницы русского прозаического языка, обогащая его новыми оборотами, обра­
зами, смысловыми оттенками. Это значение своей деятельности, задачу
всемерного обогащения литературного языка А. Бестужев представлял
себе совершенно отчетливо: «Да, я хочу обновить, разнообразить русский
язык, и для того беру мое золото обеими руками из горы и из грязи,
отовсюду, где встречу, где поймаю его. . ., — писал он в одном из своих
писем. — Я хочу и нахожу русский язык на все готовым и все выражаю­
щим. Если это моя вина, то и моя заслуга».2 Б этих словах А. Бестужева
целая программа, отвечающая его собственным творческим устремлениям.
Проза А. Бестужева не знает полутонов, словесной экономии. Неожи­
данность и яркость его метафор, гипербол, сравнений, каламбуров делают
его стиль, в конечном итоге, расточительно нарядным и риторическим.
Именно на это указывал Белинский, осуждая А. Бестужева за «реторику»,
за «натяжки», за слишком «внешний талант» его: «Это поэзия, но поэзия
не мысли, а блестящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти; это
талант, но талант чисто внешний, не из мысли создающий образы, а из
материи выделывающий красивые вещи. . .» (V, 152).
А. Бестужев сыграл значительную роль в развитии русской романти­
ческой прозы 20—30-х годов. В то же время внешняя эффектность и орнаментальность прозаического метода и самого стиля Бестужева очень скоро
оказались пройденным и преодоленным этапом в русской литературе, раз­
вивавшейся на путях реализма. Этим объясняется и то критическое отно­
шение к Бестужеву, которое высказано было сначала Белинским, а затем
и писателями 40—50-х годов, отрицательно отнесшимися к романтической
красивости и односторонности его творчества.
1 Марлинский (А. А. Бестужев), Полное собрание сочинений, т. I, СПб.,
стр. 324.
2 Русский вестник, 1870, т. 68, июль, стр. 63.


БЕСТУЖЕВ-МАРЛИНСКИЙ

577

Впоследствии, в 1847 году, Белинский, давая исторически-объективную
оценку значения Бестужева-Марлинского, писал: «Первые его повести и
рассказы были необыкновенным явлением в русской литературе того вре­
мени. Они так не походили на прежние опыты в этом роде, так были новы,
свежи, ярки, оригинальны и отличались такою, в сравнении с ними,
естественностию и натуральностию, что в то время никто не мог заметить
фразистости их выражения, мелодраматизма их содержания, преобладания
внешнего и блестящего над внутренним...» (XI, 151). Сам Белинский
объяснял причину столь быстрого падения успеха и значения повестей
Бестужева-Марлинского в конце 30-х годов победой реализма: «Явление
Гоголя нанесло страшный удар всему реторическому, блестящему снаружи,
эффектному. .. Литература и вкус публики приняли новое направление.. .
Марлинский, доселе шедший, повидимому, впереди всех, вдруг очутился
назади. . . И однакож Марлинский навсегда останется замечательным
лицом в истории русской литературы, — заключал свою оценку Белин­
ский. — Его слава и падение — пример резкий и поучительный, показываю­
щий, как непрочны бывают иногда самые блестящие успехи в переходные
эпохи литератур...» (XI, 152). Проза Бестужева-Марлинского появилась
в такой переходный период от сентиментализма и одностороннего, субъек­
тивного романтизма — к реалистическим путям развития русской реалисти­
ческой литературы, во главе которой находились Пушкин и Гоголь. В даль­
нейшем, в 40-х и 50-х годах самое имя Марлинского стало ходовым обо­
значением, синонимом всего выспреннего, искусственно-романтического,
неестественного в литературе.
Историческая справедливость требует, однако, признать в БестужевеМарлинском талантливого и яркого писателя, выражавшего в 20-х и в на­
чале 30-х годов передовые стремления дворянских революционеровдекабристов. Им была создана передовая по своей идейной направленности
и своеобразная по своим художественным принципам романтическая
повесть, сыгравшая, хотя в ограниченных пределах, свою роль в развитии
русской прозы.


ЖУРНАЛИСТИКА
ДВАДЦАТЫХ-ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ


оды николаевской реакции, исключительно тяжелые для развития
печати, могли только задержать, но не остановить ее рост. В труд­
нейших условиях передовые писатели продолжали развивать жур­
налистику как орудие общественно-политической борьбы, как важ­
нейшую форму организации общественного мнения.
В конце 1836 года Пушкин в письме к Баранту указывал: «Литера­
тура стала у нас значительной отраслью промышленности лишь за послед­
ние двадцать лет или около того» (XVI, 199, 401). В этом же письме
он с осуждением говорит о взгляде на литературу как на «изящное и
аристократическое занятие» — взгляде, свойственном реакционному дво­
рянству.
В 10-х годах писательский труд еще не имел самостоятельного про­
фессионального характера, а читательская среда была еще малочисленна.
Вновь возникавшие журналы зачастую гибли из-за отсутствия читателей.
Большинство литературных журналов 10-х годов существовало не более
трех-четырех лет именно по этой причине. Показательно, что самое понятие
журнала не только в 10-е, но и в 20-е годы еще не имело того характера,
который оно приобрело впоследствии. В 10—20-е годы и по своей кон­
струкции и по своим организационным формам журнал приближался
к типу сборников, альманахов. Недаром в 20-е годы альманахи пользова­
лись особенной популярностью и конкурировали с журналом. В 30-е годы,
когда издательская деятельность окончательно сделалась «отраслью про­
мышленности» (Пушкин), самое понятие журнала приобрело значение
«зеркала современности» (Белинский). В 30-е годы журнал вытесняет
сборники и альманахи. Возросла роль журнала, как орудия политической
борьбы.
Все это способствовало в немалой степени и профессионализации
писательского труда, и росту читательской массы. Впервые возникали
вопросы об авторском праве. Вместе с тем появились и новые, отрицатель­
ные, вредные явления для развития литературы и журналистики, связан­
ные с развитием капиталистических отношений. Занятие литературой
становилось в большей степени, чем раньше, источником наживы и спеку­
ляции; в русской журналистике стало бороться за господство новое,
«торговое» направление, не преследовавшее никаких положительных идей­
ных задач, а боровшееся только за количество подписчиков. В 30-е годы
происходит объединение и усиление реакционной журналистики. Прави­
тельство, всячески препятствовавшее развитию оппозиционной прессы, под­
держивало именно эту реакционную журналистику. Через нее оно стреми­
лось оказывать влияние на общественно-политическую борьбу.
После провозглашения теории «официальной народности» (в конце
1832 года) правительство развернуло планомерную борьбу с частноизда­
тельской прессой. С целью ее подрыва, по почину Уварова, были основаны
«Ученые записки Московского университета», а в Петербурге начал

Г


582

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

издаваться «Журнал Министерства народного просвещения». В 30-е годы
один за другим запрещаются литературные журналы, издававшиеся
частными лицами: в 1832 году был запрещен «Европеец» И. В. Киреев­
ского; в 1834 — «Московский телеграф» Н. Полевого; в 1836—«Телескоп»
и «Молва» Н. И. Надеждина. В исключительно жесткие цензурно-поли­
цейские рамки был поставлен Пушкин, как издатель и редактор
«Современника».
Наряду с поддержкой реакционно-охранительной прессы, правитель­
ство расширяло и поощряло всякого рода официальные издания. Харак­
терно, что непрерывный рост официальной периодической печати
в 30-е годы был связан с непрерывной убылью частноиздательских литера­
турных предприятий.
В 1825 году по всей России выходило 41 периодическое издание. Из
литературных журналов в Петербурге в этом году издавались: «Сын оте­
чества», «Соревнователь просвещения и благотворения», «Благонамерен­
ный», «Новости литературы», «Северная пчела» (в 1825 году она еще
была связана в какой-то степени с передовыми литературными кругами);
в Москве в этом же году издавались: «Вестник Европы», «Московский
телеграф» и «Дамский журнал».
В 1837 году по всей России выходило 53 периодических издания, т. е.
на 12 названий больше, чем в 1825 году, однако литературных журналов
было намного меньше. В Петербурге прогрессивная журналистика была
представлена к 1837 году «Современником» Пушкина и отчасти «Литера­
турными прибавлениями к „Русскому инвалиду“» (1831—1837) А. Ф.
Воейкова, выступавшего на стороне Пушкина. «Современнику» противо­
стояли органы «торгового» направления —«Библиотека для чтения» и
официозная «Северная пчела» с ее подсобным литературным изданием —
«Сыном отечества». В Москве в 1837 году существовал только один
литературный журнал — «Московский наблюдатель».
По сравнению с 1825 годом количество периодических изданий
в 1837 году выросло, но за счет официозных, технических и торгово-про­
мышленных газет и журналов.
Ниже освещаются только важнейшие периодические издания, идейное
направление которых сыграло более или менее существенную роль в ходе
литературно-общественной борьбы.

1
До 14 декабря 1825 года главными органами передовой литературы
являлись «Сьш отечества» и «Соревнователь просвещения и благотворе­
ния». Оба эти журнала теснейшим образом были связаны с группой
Пушкина и его друзей, а также с такими деятелями декабризма, как
издатели альманаха «Полярная звезда» — А. Бестужев и Рылеев.1 После
14 декабря начал менять свой облик «Сьш отечества», сделавшийся через
несколько лет органом реакции. В связи с ликвидацией Вольного общества
любителей российской словесности прекратил свое существование журнал
«Соревнователь просвещения и благотворения». Перестала существовать
и «Полярная звезда», она «скрылась за тучами николаевского царствова­
ния», как тридцать лет спустя писал Герцен, открывая лондонскую «По­
лярную звезду» и подчеркивая преемственность своего издания с альмана­
хами А. Бестужева и Рылеева.
1 См. главу «Декабристские литературные организации и органы печати».


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

583

Наряду с большим значением для последующей русской «вольной»
печати, альманахи А. Бестужева и Рылеева сыграли также немалую роль
и для литературного развития в 20—30-е годы. «Полярная звезда» явилась
родоначальницей всех литературных альманахов этого времени. Вслед за
ней в Москве в 1824—1825 годах были изданы четыре книжки «Мнемо­
зины», под редакцией В. К. Кюхельбекера и В. Ф. Одоевского. В Петер­
бурге с 1825 года, вступив в соревнование с Бестужевым и Рылеевым,
Дельвиг начал издание «Северных цветов», продолжавших выходить еже­
годно до 1832 года1 и имевших большой успех. Исторический альманах
под заглавием «Русская старина» выпустил в 1825 году А. О. Корнилович
совместно с В. Д. Сухоруковым. Наконец, в том же году Булгарин издал
театральный альманах «Русская Талия», где впервые в печати появился
отрывок из «Горя от ума» Грибоедова.
В период с 1826 по 1832 год ежегодно выпускалось от 10 до 19 альма­
нахов; на несколько лет альманахи сделались излюбленной формой публи­
кации стихотворного и беллетристического материала. А. Бестужев еще
в 1825 году замечал, что «ходячая наша словесность сделалась карман­
ною». Нужно сказать, что большинство альманахов, вьшущенных в 20—
30-е годы, не отличалось принципиальным характером; многие из альма­
нахов преследовали исключительно коммерческие цели. Недаром Пушкин
презрительно и враждебно отзывался об «альманашниках» обеих столиц.
Тем не менее такие альманахи, как «Русская старина», «Русская Талия»,
а особенно «Северные цветы», имели существенное значение для развития
литературы и журналистики. Среди множества альманахов 20—30-х годов
выделяются альманахи, издававшиеся московскими литераторами, близкими
к философскому кружку любомудров. Таковы «Урания» (1826) М. П. По­
година, «Северная лира» на 1827 год С. Е. Раича и Д. П. Ознобишина,
«Денница» (1830—1831) М. А. Максимовича.
Среди альманахов 20-х годов весьма интересным по историко-литера­
турному значению является альманах «Мнемозина» (три тома вышли
в 1824 году, четвертый — в 1825 году). Издание «Мнемозины» явилось
значительным литературным событием. В альманахе, кроме его издателей
В. К. Кюхельбекера и В. Ф. Одоевского, участвовали Пушкин, Грибоедов,
Д. Давыдов, Вяземский, Баратьшский.
Задача «Мнемозины» состояла в борьбе со всякого рода подражатель­
ностью в литературе, в проповеди «истинного романтизма», под лозунгом
которого шла тогда борьба за национально-русскую самобытную поэзию.
Эту задачу ставил перед собой Кюхельбекер, теоретические и критико­
полемические статьи которого в альманахе отражали декабристскую линию
русской журналистики. Другой вдохновитель альманаха — В. Ф. Одоев­
ский — во многом расходился с Кюхельбекером, будучи далек от его поли­
тических идеалов. В статьях Одоевского, посвященных обоснованию и
защите философского идеализма, уже намечались тенденции, выражав­
шие реакцию на декабризм и окончательно определившиеся в журнали­
стику и критике последекабрьского времени, в частности, в «Московском
вестнике».
Для характеристики путей развития русской журналистики 30-х годов
необходимо коснуться нескольких неоднородных по своему значению изда­
ний, начавшихся еще до 14 декабря, но продолжавшихся и в позднейшие
годы.
1 После смерти Дельвига «Северные цветы» на 1832 год издал Пушкин, который
был ближайшим участником альманаха за все время его существования.


584

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Следует остановиться на журнальной деятельности А. Ф. Воейкова,
Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча. Воейков — бывший участник «Арзамаса»,
поэт и переводчик, автор известных сатир на литераторов 10—30-х годов
(«Дом сумасшедших» и «Парнасский адрес-календарь»), с 1815 по
1820 год был профессором русской словесности Дерптского университета,
затем переехал в Петербург и сделался профессиональным журналистом.
Сначала он являлся соиздателем «Сына отечества» (1820—1821), а затем
в течение многих лет состоял редактором военной газеты «Русский инва­
лид» (1822—1838). По примеру Греча, начавшего с 1822 года выпускать
литературные приложения к «Сыну отечества», Воейков в качестве при­
ложения к «Русскому инвалиду» стал издавать «Новости литературы»
(1822—1826). В последекабрьские годы Воейков был редактором-издате­
лем «Славянина» (1827—1830), а затем «Литературных прибавлений
к „Русскому инвалиду“» (1831—1837).
Опытный полемист, заслуживший известную популярность в 30-е годы
своими сатирическими фельетонами под заглавием «Хамелеонистика»,
Воейков был близок к Жуковскому, к Бестужеву и Рылееву, к Пушкину и
его друзьям. Издания Воейкова никогда не играли значительной роли
в литературной жизни, однако большинство видных писателей поддер­
живало с Воейковым журнальные отношения. Как критик и полемист,
Воейков, хотя и непоследовательно, выступал в основном на стороне Пуш­
кина и его друзей. Но в деятельности Воейкова было много и отрицатель­
ных черт: он был литературным дельцом и коммерческие интересы своих
изданий ставил на первый план. Он зачастую бесцеремонно, безо всякого
ведома авторов, перепечатывал их произведения в своих журналах.
В 20-е годы вошел в обиход даже особый термин «воейковствовать», «воейковщина», имевший определенный предосудительный смысл. Именно эти
отрицательные черты деятельности Воейкова подразумевал Дельвиг, когда
он в 1824 году писал Пушкину: «С приездом Воейкова из Дерпта и с появ­
лением Булгарина литература наша совсем погибла. Подлец на подлеце
подлеца погоняет» (Пушкин, XIII, 110).
Вскоре же после выступлений Воейкова на журнальном поприще начал
действовать и Булгарин как журналист. Сначала он выступил в качестве
издателя «Северного архива» (1822—1828), «Журнала истории, статистики
и путешествий», а затем, по примеру Воейкова, в качестве приложения
к своему «Северному архиву» начал вьтускать «Литературные листки»
(1823—1824).
Булгарин выдавал себя за друга Грибоедова, А. Бестужева и Рылеева,
но еще в пред декабрьские годы он зарекомендовал себя в качестве отвра­
тительного интригана и литературного карьериста. С 1825 года Булгарин
стал соиздателем «Сына отечества» и в том же году, совместно с Гречем,
основал «Северную пчелу» (1825—1859), политическую и литературную
газету, руководителем которой и оставался до конца жизни.
После декабрьских событий Булгарин снискал особое доверие и покро­
вительство шефа жандармов Бенкендорфа и сделался агентом III Отделе­
ния. «Северная пчела» в своей политической части стала направляться
III Отделением, получив преимущества правительственной газеты. Булга­
рин начал писать доносы на писателей и систематически осуществлять
травлю прогрессивной литературы. В силу этого борьба с «Северной пче­
лой» и Булгариным в 30-е годы приобрела политический характер и стала
важнейшей задачей независимой журналистики. Борьба эта, начатая Пуш­
киным и его друзьями в 1830 году, вскоре определилась как политическая
борьба, притом исключительно трудная в условиях николаевского режима.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

585

В 30-е годы от имени Булгарина стало принципиально неотделимо и
имя Греча. Редактор «Сына отечества», одного из лучших журналов первой
половины 20-х годов, сблизился с Булгариным и стал союзником продаж­
ного журналиста. Через несколько лет после основания «Северной пчелы»
Булгарин и Греч решили объединить свои издательские предприятия.
В 1829 году «Сын отечества», к этому времени уже окончательно
утративший связь с передовой современностью, сливается с «Северным
архивом» Булгарина. Булгарин и Греч становятся монополистами петер­
бургской журналистики: в их руках — реорганизованный «Сын отечества»,
они выпускают «Северную пчелу», печатавшуюся трехтысячным тиражом
и гарантированную от конкуренции.
Возникла задача создания боевой, независимой, честной журналистики.
Осуществить эту задачу в течение многих лет стремился Пушкин.

2
Пушкин был центральной фигурой русской литературы, начиная
с 1820 года — со времени выхода в свет «Руслана и Людмилы». Теорети­
ческие вопросы об «истинном романтизме» и о национально-самобытной
поэзии, которые так волновали журналистику и критику 20-х годов, всегда
обсуждались в непосредственной связи с творчеством Пушкина. Это не
значит, конечно, что гений Пушкина был сразу же понят и оценен его
современниками. Напротив, Пушкин далеко опережал свое время, твор­
чески разрешая те проблемы, которые еще только начинали служить пред­
метом дискуссий и споров. Но Пушкин был впереди своего времени и как
критик и как теоретик литературы. В переписке с друзьями, в своих замет­
ках и набросках, по большей части не отдававшихся в печать, Пушкин
производил переоценку наследия мировой и русской литературы, решал
для себя вопросы о сущности классицизма и романтизма, о народности
в поэзии.
Выступления А. Бестужева с его обзорами в «Полярной звезде»,
статьи Кюхельбекера в «Мнемозине» давали Пушкину исходный материал
для оформления его теоретических и критических взглядов. Такой же ма­
териал дала Пушкину и нашумевшая полемика вокруг «Бахчисарайского
фонтана».
Первому изданию поэмы в 1824 году была предпослана статья Вязем­
ского «Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или
с Васильевского острова». Высказывая принципиальные суждения о сущ­
ности романтизма и об его отличии от классицизма, Вяземский разбивал и
возможные возражения, которые могли бы быть выдвинуты по поводу
поэмы представителями старой литературной школы. Подразумевался
главным образом «Вестник Европы», являвшийся противником Пушкина
и романтического направления. «Разговор» Вяземского сразу же вызвал
ответную анонимную статью в «Вестнике Европы». В свою очередь
Вяземский также ответил анонимному критику, которым, как выяснилось
позже, был М. Дмитриев. Полемика разгорелась: оба противника опубли­
ковали по нескольку статей. М. Дмитриев полемизировал со страниц
«Вестника Европы», Вяземский печатал свои статьи в «Дамском журнале»
(1823—1833), издававшемся кн. П. И. Шаликовым.
Несмотря на длительную полемику, за которой внимательно следили
в литературных кругах, сущность романтической поэзии'осталась, однако,
непроясненной. Недаром Пушкин, который в общем был на стороне Вязем­
ского, все же делал ему возражения в своем официальном письме «Изда-


586

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

телю Сына отечества» в самый разгар полемики и позже, в частном письме
к Вяземскому: «... я заметил, — писал Пушкин, — что все (даже и ты)
имеют у нас самое темное понятие о романтизме» (XIII, 184). Для Пуш­
кина вопрос о сущности «истинного романтизма» разрешался практи­
чески— в процессе создания «Бориса Годунова». Под «истинным роман­
тизмом» Пушкин подразумевал принципы, которые позже получили
название реализма. Тогда же Пушкин пересматривает теоретические сужде­
ния русских и западноевропейских критиков о романтизме и классицизме,
тогда же он формулирует и свое понимание народности. Однако вопросы,
практически уже решенные Пушкиным как художником, продуманные и
осознанные им теоретически, продолжали еще долго и усиленно дебати­
роваться в журналистике 30-х годов.
После поражения декабрьского восстания центр прогрессивной журна­
листики переходит из Петербурга в Москву. С 1825 года здесь издается
«Московский телеграф», двумя годами спустя начинает выходить «Москов­
ский вестник».
Журналом, по выражению Белинского, «как бы издававшимся для
романтизма», был «Московский телеграф» (1825—1834) Н. А. Полевого.
С «Московским телеграфом» связан большой этап в истории русской
журналистики. Н. Полевой значительно поднял культуру журнального
дела, он создал периодическое издание с широкой энциклопедической
программой, где уделялось внимание и литературе, и истории, и философии,
и практическим вопросам промышленности и сельского хозяйства. Одним
из первых в русской журналистике Н. Полевой начал учитывать вкусы
и потребности читательской аудитории, он «постиг вполне значение жур­
нала, как зеркала современности» (Белинский, X, 330). Н. Полевой сде­
лался влиятельнейшим журналистом и выдвинулся в первые ряды лите­
ратуры. Герцен писал о нем, что он «начал демократизировать русскую
литературу, он низвел ее с аристократических высот и сделал более народ­
ною или, по меньшей мере, более буржуазною» (VI, 366).
Н. Полевой был намного выше взрастившей его купеческой среды;
выступая ревностным защитником привилегий и прав российской бур­
жуазии, он в то же время отличался известной независимостью мнений.
Н. Полевой с большим сочувствием относился к умеренно-либеральным
доктринам французской буржуазной оппозиции эпохи реставрации. Он
восторженно встретил июльскую революцию 1830 года, но затем разочаро­
вался в июльском режиме. Никогда не доходя до революционной критики
российских общественных порядков, Н. Полевой выступал, однако, с смелой
переоценкой виднейших русских писателей, признанных в 30-е годы
в качестве непререкаемых авторитетов.
После множества столкновений с цензурой «Московский телеграф»,
просуществовав около десяти лет, был запрещен за неодобрительный раз­
бор казенно--патриотической трагедии Н. Кукольника «Рука всевышнего
отечество спасла». Сам Н. Полевой, испуганный обрушившейся на него
карой, по выражению Герцена, «в пять дней стал верноподданным», капи­
тулировал перед реакцией, сделался соратником Булгарина, поставщиком
официально-патриотических драм и объектом резкой, справедливой критики
со стороны всей прогрессивной литературы, в частности Белинского.
Но деятельность Н. Полевого в «Московском телеграфе» принадлежит
к числу наиболее ярких страниц в журналистике и критике 30-х годов.
С публицистической страстью Полевой боролся против литературных
староверов и эпигонов классицизма, пропагандируя и защищая романтиче­
ское направление.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

587

Н. А. Полевой.
Гравюра на стали.

В первые годы своего издания «Московский телеграф» объединял
большинство видных писателей 20-х годов: наряду с Николаем Полевым и
его братом Ксенофонтом, руководителем и вдохновителем журнала являлся
П. А. Вяземский, а ближайшее участие в редакционной работе принимали
С. Д. Полторацкий и С. А. Соболевский. Впоследствии редакционный кру.жок «Московского телеграфа» распался: резкие выступления Н. Полевого
против установившихся авторитетов в литературе, а особенно против
Карамзина, привели к выходу из журнала ряда литераторов, в том числе и
Вяземского, принципиально разошедшегося с Н. Полевым.
Современники Н. Полевого называли его «журнальным Дантоном».
И действительно, многим он казался исключительно свободолюбивым
и смелым. Но у Н. Полевого, наряду с несомненным демократизмом, были
также типические черты журналиста новой, буржуазной формации. Именно
поэтому резко разошелся с Н. Полевым Пушкин, вначале принимавший
участие в «Московском телеграфе», но с 1827 года перешедший в «Москов­
ский вестник».


588

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Во второй период «Московского телеграфа» единоличным руководи­
телем журнала являлся Н. Полевой в сотрудничестве со своим братом.
В течение второго периода ближайшим сотрудником журнала стал ссыль­
ный декабрист Александр Бестужев-Марлинский, который сблизился
с Н. Полевым на почве общих литературных интересов.
К последним трем годам «Московского телеграфа» относится яркая и
настойчивая пропаганда на страницах журнала творчества Виктора Гюго.
В 1832 году в журнале появилась статья Н. Полевого «О романах Виктора
Гюго и вообще о новейших романах», где творчество Гюго было названо
«полным и совершенным изображением современного французского роман­
тизма». В этой статье Н. Полевой с наибольшей полнотой сформулировал
свои взгляды на литературное развитие и дал определение сущности
романтического направления как освободительной стихии, раскрепощающей
литературу от оков классической пиитики.
«В нем было много силы, энергии, жару, стремления, беспокойства^
тревожности, — писал о Н. Полевом Белинский, — он неусыпно следил за
всеми движениями умственного развития в Европе и тотчас же передавал
их так, как они отражались в его понятии; но вместе с тем все в нем было
неопределенно, часто смутно, а иногда и противоречиво» (X, 328). Не­
смотря на эту неопределенность, а зачастую и противоречивость, несмотря
на эклектизм своих взглядов, Н. Полевой много сделал в своем журнале
для проведения прогрессивных идей, борясь с отживавшими эстетическими
канонами, мешавшими развитию литературы.
Н. Полевой первый «сделал из критики постоянную часть журнала
русского», он первый «обратил критику на все важнейшие современные
предметы».1 Так оценивал свою деятельность он сам и был прав в этой
самооценке. Н. Полевому принадлежала большая заслуга введения в рус­
ский журнал литературно-критических характеристик отдельных писателей;
ему же, наряду с А. Бестужевым, принадлежали первые опыты истори­
ческих обзоров русской литературы, которые предвещали знаменитые лите­
ратурные обзоры Белинского.
В статьях о Державине, о Жуковском и в других своих работах
Н. Полевой пытался воссоздать живой образ писателя в соотношении
с общественной жизнью и идейными течениями его времени. Характерная
особенность Н. Полевого как литературного критика состояла, однако,
в том, что тенденции общественно-исторического подхода к литературе
соединялись у него с романтическим представлением о поэте как о Про­
метее, похищающем с неба огонь, как о гениальном безумце, который на­
ходится в трагическом конфликте с обществом.
То, что Н. Полевой был далек от подлинного историзма, обусловило
субъективизм и противоречивость его конкретных критических и историко­
литературных оценок. Белинский с полным правом подчеркивал, что все
определения Н. Полевого, как бы они ни были зачастую проницательны
и глубоки, все же «не больше, как личные мнения человека, основанные
на личном его чувстве, а не определения, основанные на самом предмете
исследования через постижение и развитие выраженной ими мысли»
(V, 102).
Поняв романтическое направление как освободительную стихию
в искусстве, Н. Полевой последовательно и энергично боролся за свободу
художественного творчества. В этом была его сила, но в этом же была и
мера его ограниченности как критика. Н. Полевой способствовал демокра1 Н. Полевой. Очерки русской литературы, ч. I. СПб., 1839, стр. XIV.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

589

тизации русской литературы,
однако критический метод его
оказался непригодным для объ­
МОСКОВСК1Й
яснения фактов реалистического
искусства, отражающего много­
образную и бесконечно противо­
речивую живую действитель­
ность. Редактор «Московского
телеграфа» с недоумением и
враждебностью остановился пе­
ред искусством реалистического
направления.
Полевой не понял пушкин­
ского реализма, впоследствии
для него оказалось глубоко
враждебным творчество Гоголя,
которого он счел «грязным» пи­
сателем. Так закономерно опре­
делялась и эволюция Н. Поле­
вого. Неутомимый глашатай сво­
боды художественного творче­
ства становился адептом консер­
ватизма. Ограниченность крити­
ческого метода Полевого не
могла не отразиться даже в луч­
ших его критических статьях —
о Державине и о Жуковском.
Наиболее же показательна исто­
рия отношений Полевого к твор­
честву Пушкина.
Н. Полевой восторженно
приветствовал Пушкина как ро­
мантика, но он не мог принять
«Московский телеграф». Обложка журнала
пушкинского реализма. Поле(1825 г.).
вому оказалась чужда лирика
Пушкина 30-х годов. Он решительно осудил «Бориса Годунова», исходя
из того, что Пушкин в своей драме следовал якобы Карамзину. «Полевой
отступил от Пушкина, как от отсталого поэта, в ту самую минуту, когда
тот из поэта, подававшего великие надежды, начал становиться действи­
тельно великим поэтом» (Белинский, X, 331).
В отношении к Пушкину у Н. Полевого сказались недостаточность и
ограниченность его критического метода, что и обусловило преувеличенное
подчеркивание в творчестве Пушкина элементов дворянской идеологии.
В 1829 году Н. Полевой выступил в «Московском телеграфе» со
статьей, в которой подвергал резкой критике всю деятельность Карамзина,
особенно нападая на его «Историю государства Российского». Вслед за
статьей Н. Полевой выпустил в свет первый том своего труда «История
русского народа». Этот труд был задуман в противовес «Истории государ­
ства Российского»: Н. Полевой сделал попытку дать опыт построения рус­
ской истории, чуждого дворянско-монархической тенденциозности Карам­
зина. Вокруг «Истории русского народа» Н. Полевого разгорелась ожесто­
ченная полемика.
Острота журнальных боев вокруг «Истории русского народа» связана


590

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

со многими сложными причинами. Некоторых антагонистов Н. Полевого*
интересовали не столько принципиальные философско-исторические позиции
автора, сколько то, что Полевой осмелился оскорбить память Карамзинаисторика. Конечно, отнюдь не принципиальными соображениями была
обусловлено также сочувственное отношение Булгарина к «Истории рус­
ского народа». Редактор «Северной пчелы» рассчитывал, очевидно, что
выступление Н. Полевого против Карамзина поставит «Московский теле­
граф» в изолированное положение и тем самым укрепит выгодный для Бул*
гарина союз влиятельного журнала с «Северной пчелой». И действительно^
с 1830 года «Московский телеграф» выступает в блоке с «Северной пчелой»
и «Сыном отечества» против «Московского вестника», а особенно против
организованной в 1830 году «Литературной газеты» Дельвига.
В одном из первых номеров «Литературной газеты» в заметке Пуш­
кина было указано, что «„Литературная газета" была у нас необходима не
столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могших
по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петер­
бургских или московских журналов» (XI, 89). Это заявление было исполь­
зовано Булгариным в качестве одного из предлогов для начала полемики
с «Литературной газетой» как новым органом, объединившим Пушкина и
его литературных друзей. В кругах, враждебных «Литературной газете»,
писатели, сгруппировавшиеся вокруг нее, иронически именовались «литера*
турной аристократией».
К Булгарину присоединился М. П. Бестужев-Рюмин, редактор низко­
пробного сатирического и литературно-полемического листка «Северный
Меркурий» (1830—1832).
Против «литературной аристократии» вместе с Булгариным выступил
в «Московском телеграфе» и Н. Полевой, затронутый в «Литературной
газете» статьей Пушкина об «Истории русского народа». . Полемика
сразу же вышла за рамки литературных споров и стала фактом обще­
ственно-политической борьбы.
.
С начала 1830 года на страницах «Московского телеграфа» появляются
резкие выпады против Пушкина, пародии на его произведения, а также на
произведения Дельвига, Баратынского, Вяземского и др. В том же 1830 году
в «Московском телеграфе» печатается «злая», по признанию самого автора,
рецензия на седьмую главу «Евгения Онегина». На пушкинское послание
«К вельможе» Н. Полевой- откликнулся памфлетом «Утро в кабинете знат*
ного барцна», где Пушкин обвинялся в низкопоклонстве перед знатью.
Н. Полевой обрушился на Пушкина с особой силой, рассматривая его как
наиболее видного представителя «литературной аристократии». Системати­
ческие и ожесточенные нападения «Московского телеграфа» на Пушкина и
на «Литературную газету» приобретали особый смысл, поскольку парал­
лельно и одновременно Булгарин в «Северной пчеле» открыл настоящую
травлю Пушкина.
В качестве официального и ответственного редактора «Московского
телеграфа» Николай Полевой совершенно заслонил собой своего брата Ксе­
нофонта, между тем роль последнего в журнале была весьма существенна.
Ксенофонт Полевой да только выполнял повседневную журнально­
редакционную работу, но qh был и автором основных критических статей
по русской литературе за последние три-четыре года издания журнала
(статьи о «Черной немочи» М. Погодина, о «Полтаве» Пушкина, о стихо­
творениях Дельвига, об обзоре И. Киреевского в «Деннице» 1830 года
и др.). Так же как и его брат, Ксенофонт Полевой эволюционировал впо­
следствии в лагерь реакционной журналистики, но значение его как литера-


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

591

К. А. Полевой.
Гравюра по акварели Людвига (1833 г.).

турного критика в 30-е годы немаловажно. Ксенофонт Полевой был крити«
ком романтического направления, но он наметил в своих статьях такие
проблемы, которые обсуждались и в позднейшей критике. Таково, напри­
мер, его истолкование подготовительного периода в становлении националь­
но-самобытной литературы (в статье о «Полтаве»); таков его тезис о под­
ражательности в литературе как следствии разрыва между «высшими» и
«низшими» слоями общества (в разборе статьи И. Киреевского из «Ден­
ницы» 1830 года) и пр.

3
С 1827 года, как уже было сказано выше, Пушкин начал сотрудни­
чать в «Московском вестнике», который был организован на основе согла­
шения литературно-философского, кружка Д. Веневитинова (бывшее Обще­
ство любомудрия) с Пушкиным. Основателями журнала и его главными
сотрудниками являлись Шевы'рев, Титов, РожаЛйн, В. Одоевский, Кошелев,
Ив. Киреевский и др. Редактором «Московского вестника» был избран
М. Погодин. Философско-эс^еТИческая платформа веневитиновской группы
еще до «Московской вёстника» была обоснована в «Мнемозине» преиму­
щественно в статьях В. Одоевского с их ярко выраженной идеалистической
установкой. После 14 Дёкабря для группы ВенеЁитинова характерны были


592

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

отказ от обсуждения общественно-политических проблем и переключение
всех интересов в область идеалистической философии и теории искусства.
Органом группы Веневитинова «Московский вестник» был только
в первые два года его издания; в последние годы, особенно после отъезда
за границу Рожалина, Шевырева и Киреевского, журнал утратил свой пер­
воначальный облик и сделался единоличным предприятием М. Погодина.
В течение 1827 и 1828 годов в «Московском вестнике» печатались пере­
воды из Гете, Шиллера, Жан-Поля, Тика, Гофмана, критических статей
Авг. Шлегеля и пр. Особенно большое внимание журнал уделял творчеству
Гете. В журнале печатались отрывки из «Фауста», «Вильгельма Мейстера»,
из книги «Винкельман и его век», ряд стихотворений Гете, его «Разговор
об искусстве и о правдоподобии в искусстве» и т. д. Переводу «Геца фонБерлихингена», сделанному М. Погодиным, была посвящена критическая
статья Шевырева; творчества Гете касался также Титов в статье «О ро­
мане, как представителе образа жизни новейших европейцев»; наконец,
«Отрывок из междудействия к Фаусту» — «Елена» — в переводе Шевы­
рева был сопровожден его же критической статьей, которая вскоре была
переведена на немецкий язык и стала известна Гете. На статью Шевы­
рева Гете откликнулся сочувственным письмом к нему, напечатанным
в «Московском вестнике». Для «Московского вестника» Гете был образ­
цом поэта-философа и его культ был связан с романтико-идеалистиче ­
ской философией искусства, с пропагандой особых прав «искусства для
искусства».
Все руководящие критические статьи «Московского вестника» за 1827
и 1828 годы были написаны в духе романтической эстетики Шеллинга и
братьев Шлегелей. Реакционная сущность шелливгианства не могла не ска­
заться и на всем направлении «Московского вестника». Особенно оче­
видно это в статьях Шевырева, у которого уже в 20-х годах явственно на­
мечался отрыв искусства от общественной жизни. В своих статьях Шевырев
намечал линию реакционно-романтической критики.
Пушкин принял деятельное участие в «Московском вестнике» с самого
начала его издания. Группу Веневитинова он ценил и сходился с ней
в некоторых вопросах, в частности, в отрицательном отношении к поэтике
французского классицизма.
Но все принципиальные эстетические и литературно-критические
вопросы Пушкин решал отнюдь не с тех позиций, с каких решала их вене­
витиновская группа. Пушкин резко отрицательно относился к немецкой
идеалистической философии.
Сотрудничество Пушкина с группой Веневитинова было недолговре­
менным: романтикам из «Московского вестника» не удалось сделать Пуш­
кина своим соратником; уже с весны 1827 года Пушкин отказался от руко­
водящей роли в журнале, хотя и продолжал в нем печататься. Пушкин
напечатал в журнале 32 стихотворных произведения, среди которых —
сцена в келье Чудова монастыря из «Бориса Годунова», отрывки из «Евге­
ния Онегина» и др.
Критики и теоретики «Московского вестника» уделяли большое вни­
мание творчеству Пушкина. Так, в статье Ив. Киреевского «Нечто о харак­
тере поэзии Пушкина» была сделана первая оригинальная попытка осмыс­
ления и критической оценки всего пушкинского творчества. Намечая пе­
риоды развития Пушкина, Киреевский особо останавливался на последнем
периоде, который называл «русско-пушкинским» и подчеркивал «следы
самобытного созидания», проявленные Пушкиным в «Цыганах», «Евгении
Онегине» и «Борисе Годунове». При всем сочувствии к Пушкину и остроте


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

593

некоторых частных наблюдений Киреевский был далек от понимания истин­
ного значения пушкинской поэзии.
К концу 1828 года редакционный кружок «Московского вестника» рас­
пался. Погодин открыл доступ в журнал литераторам самых разнообразных
направлений. Научный отдел журнала стал заполняться узко специальными
историческими исследованиями и архивными материалами, отражавшими
интересы самого Погодина как историка. Особого успеха «Московский
вестник» не имел ни в первые годы издания, ни в последующие. В нем не
было энциклопедизма, характерного для «Московского телеграфа», не было
фельетонов, политической хроники, не было и модных картинок. Историче­
ские и критические статьи «Московского вестника» были тяжелы и трудны
для широкого читателя. В 1827 году «Московский вестник» расходился
в количестве около 600 экземпляров, а в следующие годы не более 250—
300 при тираже «Московского телеграфа» в 1200 экземпляров.
Одновременно с «Московским вестником» в Москве издавалось еще
два журнала, родственных «Московскому вестнику» по направлению, но
игравших второстепенную роль в литературно-общественной жизни. Шел­
лингианское любомудрие популяризировал «Атеней» (1828—1830), выхо­
дивший под редакцией профессора М. Г. Павлова. На философию и
литературу этого же рода ориентировалась и «Галатея» (1829—1830), изда­
вавшаяся С. Е. Раичем. На страницах «Атенея» и «Галатеи» появлялись
резкие критические статьи, направленные против Пушкина.
За год до ликвидации «Московского вестника» в Петербурге начала
издаваться «Литературная газета» (1830—1831). Разрыва с «Московским
вестником» у Пушкина не было, но в этом журнале ему не удалось стать
руководителем, не удалось привлечь к сотрудничеству своих ближайших
друзей. Напротив, в Петербурге вокруг «Северных цветов», выходивших
с 1825 года, выросла и окрепла писательская группа, связанная с Пушки­
ным дружескими отношениями. В центре этой группы стоял Дельвиг, кото­
рый и был избран редактором «Литературной газеты». Ближайшим сотруд­
ником этой газеты стал также Вяземский, к этому времени оставивший
«Московский телеграф».
«Литературная газета» являлась, по существу, журналом, выходившим
раз в пять дней. Ввиду временного отъезда Дельвига из Петербурга, неко­
торое время руководить новым изданием пришлось Пушкину в сотрудниче­
стве с О. М. Сомовым. В «Литературной газете» печатались стихотворения,
повести, очерки, критические статьи, имелись также отделы библиографии и
смеси, но полемика была из программы исключена. При самом начале из­
дания от редакции было заявлено, что в газете «не будет места критиче­
ским перебранкам», однако полемика, притом исключительно резкая, сразу
же заняла в газете видное место.
Появление новой газеты в Петербурге создавало конкуренцию булгаринской «Северной пчеле». Вследствие этого Булгарин, используя свои
обычные приемы доноса и клеветы, немедленно начал атаку на «Литератур­
ную газету» и на Пушкина. Полемика вступила в самую острую фазу, когда
Булгарин анонимную рецензию в «Литературной газете» на своего «Дми­
трия Са’мозванца» ошибочно приписал перу Пушкина и выступил с ответом.
Ответ этот заключался в том, что Булгарин напечатал в «Северной пчеле»
пасквиль, в котором выводил Пушкина под именем стихотворца, бросаю­
щего «рифмами во все священное», «чванящегося перед чернью вольнодум­
ством». В это же время Булгарин выступил с грубо тенденциозным, разбо­
ром седьмой главы «Евгения Онегина», объявив «совершенное падение»
таланта Пушкина.
v
38

Ист. русской лит., VI


594

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

На мерзкие выпады Булгарина Пушкин отвечал эпиграммами и замет­
кой в «Литературной газете» о литературных претензиях шпиона и аван­
тюриста Видока. Этой заметкой впервые была заклеймена связь Булгарина
с органами полицейского надзора. На заметку Пушкина о Видоке Булгарин
ответил новым фельетоном, в котором выводил Пушкина под именем
«поэта-мулата», возомнившего, что «один из предков его был негритянский
принц, тогда как дознано, что этот „принц" куплен был пьяным шкипером
в одном из портов „за бутылку рома“». Пушкин резко реагировал на на­
падки Булгарина и отвечал ему в «Моей родословной», широко распростра­
нившейся в списках.
Одновременно с травлей Пушкина Булгарин напал и на «аристокра­
тизм» «Литературной газеты». Нападение носило характер политического
доноса, поскольку еще свежа была память о дворянах-декабристах и прави­
тельство с большой настороженностью относилось ко всем дворянским
группировкам, подозревая оппозицию и крамолу. Последнее обстоятельство
приобретало особую остроту в связи с июльскими событиями 1830 года во
Франции. Выпады Булгарина и Н. Полевого против «аристократизма»
«Литературной газеты» явно привлекали внимание правительства к группе
Пушкина и Дельвига. На нападки Н. Полевого и Булгарина «Литературная
газета» ответила исключительно резкой статьей Пушкина.
За помещение этой (пушкинской статьи Дельвиг получил строгий выго­
вор от Бенкендорфа, а самая полемика об «аристократизме» была признана
вредной.
.
После напечатания в «Литературной газете» четверостишия Делавиня,
посвященного памяти жертв июльской революции, Бенкендорф запретил
продолжать издание. «Литературную газету» удалось все же возобновить,
с тем, однако, чтобы официальным редактором ее был О. М. Сомов, к ко­
торому после Дельвига в январе 1831 года газета и перешла.
При Дельвиге сотрудниками газеты были Пушкин, Вяземский, Кате­
нин, Баратынский; анонимно было напечатано несколько стихотворении
ссыльного декабриста А. И. Одоевского. При Сомове ближайшее участие
в газете принимает Плетнев, а также ряд молодых писателей, среди кото­
рых были Гоголь, Кольцов и Станкевич. Большого успеха в читательской
среде «Литературная газета» не имела; в 1830 году она насчитывала всего
около ста подписчиков. Пушкин недаром называл ее газетой для писателей
и не переоценивал ее значения. «Поддерживай ее, покамест нет у нас дру­
гой»,— писал он о «Литературной газете» Вяземскому (XIV, 87). Просу­
ществовала газета ровно полтора года. Одно время Пушкин проектировал
превратить газету в политическую; однако после истории со стихами Дела­
виня эту мысль пришлось оставить.
Проект политической газеты заново встал перед Пушкиным летом
1831 года, когда он задумал издание «Дневника». Хлопоты в связи с по­
лучением разрешения затянулись на год, а когда разрешение было полу­
чено, от издания «Дневника» Пушкин решил отказаться. Как ни нуждался
Пушкин в независимой журнальной трибуне, как ни остра была необходи­
мость борьбы с монополией «Северной пчелы», Пушкин, повидимому, при­
шел к выводу, что издавать независимую политическую газету при суще­
ствующих условиях невозможно. Значение этой неизбежной неудачи метко
формулировал Вяземский в письме к А. И. Тургеневу: «Журнал его
<Пушкина> решительно не состоится, по крайней мере на будущий год.
Жаль! Литературная канальская шайка грече-булгаринская остается в преж­
ней силе».1
1 Русский архив, 1884., кн. II, стр. 422.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

595

В начале 1832 года погибло и другое новое издание. Николай I запре­
тил новый московский журнал «Европеец», только что основанный
И. В. Киреевским.
Один из виднейших участников веневитиновского литературного
кружка, бывший сотрудник «Московского вестника», Киреевский еще
в пору издания «Литературной газеты» сблизился с Пушкиным и его лите­
ратурными друзьями. Одним из поводов для такого сближения послужила
статья Киреевского «Обозрение русской словесности 1829 года», помещен­
ная в альманахе Максимовича «Денница» на 1830 год и вызвавшая сочув­
ственную оценку Пушкина на страницах «Литературной газеты». Подводя
итоги развитию русской литературы начала XIX века, Киреевский прихо­
дил к выводу, что «у нас еще нет полного отражения умственной жизни
народа» (стр. LXXIX).
К 40-м годам Киреевский стал одним из идеологов славянофильства.
Однако и в пору «Европейца» во взглядах Киреевского были несомненные
предпосылки его позднейших убеждений.
В первой книжке «Европейца» было помещено начало программной
статьи Киреевского «Девятнадцатый век», заключительная часть статьи
печаталась в третьей, не вышедшей книжке журнала и, таким образом, чита­
телям 30-х годов осталась неизвестной.
Киреевский писал в своей статье о якобы имевшей место оторванности
русского прошлого от общего хода всемирно-исторического развития. Ки­
реевский разграничивал два вида европейской образованности: просвещение
«прежде половины XVIII века» (до энциклопедистов) и новейшее просве­
щение. Согласно взглядам Киреевского, России надлежало заимствовать
это новейшее просвещение, «непосредственно применяя его к своему на­
стоящему быту». Говоря о новейшем просвещении Европы, Киреевский
в первую очередь выдвигал западноевропейскую идеалистическую фило­
софию.
В заключение своей статьи Киреевский оправдывал стремление к на­
циональному и самобытному в странах Западной Европы, но считал бес­
почвенным такое стремление в России. Несомненно, что Киреевский имел
в виду Н. И. Надеждина, начавшего с 1831 года издание «Телескопа» и
боровшегося за обращение к национальным и самобытным началам. Для
Киреевского развитие этих начал не мыслилось вне религиозной основы.
В пору издания «Европейца» он ориентировался на западную идеалисти­
ческую философию и потому пренебрегал национальным и самобытным.
Впоследствии Киреевский стал защитником православия и пришел к оправ­
данию «самобытности», утверждавшейся им с славянофильских реакционно­
националистических позиций. Так, в деятельности Киреевского подтверди­
лось, что слепое преклонение перед чужеземной культурой является
оборотной стороной реакционного национализма.
Помимо статьи «Девятнадцатый век», Киреевский поместил в «Евро­
пейце» еще несколько своих статей: «Обозрение русской словесности за
1831 год» с разбором «Бориса Годунова» Пушкина и «Наложницы» Бара­
тынского, «Горе от ума на Московском театре», «Русские альманахи на
1832 год» и «Несколько слов о слоге Вильменя».
Ближайшее участие в «Европейце» приняли Жуковский, Баратынский
и Языков. Первый дал в журнал «Сказку о спящей царевне» и отрывок из
«Войны мышей и лягушек», второй, кроме нескольких стихотворений, напе­
чатал в «Европейце» свою повесть «Перстень» и ответ Н. И. Надеждину
на его критический разбор «Наложницы». Языков поместил в первых двух
книжках журнала пять стихотворений.
38*


596

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Из переводного материала в «Европейце» следует отметить отрывки иэ
письма Гейне о парижской выставке 1831 года, а также статью Э. Дешана
о Бальзаке.
По ряду своих установок «Европеец» был журналом, враждебным
реакционно-рептильным органам Булгарина и Греча. «С каким наслажде­
нием мог бы я говорить о вас, о Пушкине, о Баратынском, о Вяземском,
о Крылове, о Карамзине, на страницах, не запачканных именем Булгарина,
перед публикой, которая покупает журнал не для модных картинок, имея
в памяти только тех читателей, которые думают и чувствуют не на слово,
которых участие возвышает деятельность. ..» — писал Киреевский Жуков*
скому при начале издания «Европейца».1
По цензурно-полицейским условиям 30-х годов политика в программу
«Европейца» входить не могла, но все содержание «Европейца» заключало
в себе определенные оппозиционные тенденции. Недаром уже после запре­
щения журнала в записке шефу жандармов, составленной от имени Киреев­
ского П. Я. Чаадаевым, издатель «Европейца», изложив свое понимание
культурного развития Европы и России, прямо подчеркивал, что необходи­
мым условием прогресса для России является освобождение крестьян.
«Я думаю, что все изменения, которые правительство предположило бы
внести в наши законы, не принесли бы никакого плода, пока мы будем пре­
бывать под влиянием тех впечатлений, которые оставляет в наших умах
зрелище рабства, окружающего нас с нашего детства, и что только его по­
степенная отмена может сделать нас способными воспользоваться осталь­
ными реформами.. .».2 В этой же записке указывалось, что Киреев­
ский принадлежит к тому поколению, которое «мечтало о реформах
в стране».
Поводом для запрещения «Европейца» явилась статья Киреевского
«Девятнадцатый век». Не зная заключительной части статьи, где говори­
лось о религиозной философии, можно было (с известными натяжками)
истолковать статью как рассуждение о политических вопросах. Именно так
и понял ее Николай I, ознакомившийся с первой книжкой «Европейца».
Он нашел, что «под словом „просвещение"» Киреевский «понимает „сво­
боду", что „деятельность разума" означает у него „революцию“, а „искусно
отысканная середина" не что иное, как „конституция"». Еще свежи были
впечатления от июльской революции 1830 года, вследствие чего статья
Киреевского была истолкована как совет подражать во всем Западу и при­
зыв повторить на русской почве июльские дни Парижа. Николай I обратил
еще внимание на статью Киреевского о «Горе от ума», где отметил «самую
неприличную и непристойную выходку на счет находящихся в России ино­
странцев».3
В статье о «Горе от ума» Киреевский подчеркивал, что пристрастие
к иностранцам, «без всякого сомнения, и вредно, и смешно, и достойно не­
шуточного противодействия».4 Такой выпад против иностранцев не мог
не казаться большой дерзостью, поскольку во главе государственного
управления стояли Бенкендорф и Ливен, Нессельроде и Канкрин и многие
другие.
«Европеец» был запрещен, а сам Киреевский был лишен права печа­
таться и отдан под надзор полиции.
1
2
3
4

И. В. Киреевский, Полное собрание сочинений, т. II, М., 1911, стр. 224
П. Я. Чаадаев, Сочинения и письма, т. II, М., 1914, стр. 304.
Русская старина, 1903, т. 113, февраль, стр. 314.
Европеец, 1832, № 1.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

597

Запрещение «Европейца» произвело огромное впечатление в передовых
литературных кругах. «Что делать! —писал Киреевскому Баратынский. —
Будем мыслить в молчании и оставим литературное поприще Полевым
й Булгариным».1

4
Начиная с конца 10-х годов средоточием противодействия прогрессив­
ному романтическому направлению был «Вестник Европы», редактировав­
шийся Каченовским. Неизменно представлявший эту оппозицию до
1825 года «Вестник Европы» продолжил эту линию после 14 декабря,,
а в 1828 году с еще большим упорством возглавил борьбу с роман­
тизмом.
В течение пятилетия с 1820 по 1825 год «Вестник Европы» противо­
стоял всей передовой петербургской журналистике. За этот период «Вест­
ник Европы» «толковал о старине и заржавленным циркулем измерял но­
вое» — так охарактеризовал журнал декабрист А. Бестужев.2 На появление
отрывка «Руслана и Людмилы» в «Сыне отечества» «Вестник Европы» от­
ветил ругательной статьей «Жителя Бутырской Слободы» (в этой статье
появление пушкинской поэмы сравнивалось с вторжением гостя с бородою^
в армяке, в лаптях в Московское благородное собрание). После опублико­
вания отрывка из «Горя от ума» в «Русской Талии» (1825) критик «Вест­
ника Европы» М. Дмитриев посоветовал автору «не издавать ее, пока не*
переменит главного характера и не: исправит слога».3 Нужно отметить, что
прямых нападок на Пушкина за этот период, кроме статьи о «Руслане и
Людмиле», больше не было. ' «Кавказский пленник» был встречен даже
сочувственной статьей М. Погодина. Однако общую линию журнала харак-теризует сопротивление романтизму и его осуждение. В полемике о преди­
словии Вяземского к «Бахчисарайскому фонтану» М. Дмитриев сочув­
ственно принимал самую поэму, но против романтической тео>рии возра­
жал.
Социально-политический облик журнала всегда был консервативным,
но в 20-е годы его консерватизм усиливается, доходя до обскурантизма.
К 1825 году относится полемика о народном образовании, которая велась
на страницах самого «Вестника Европы». Начал эту полемику кн. Цертелев, выступивший с обскурантской программой образования: учить
грамоте крестьян не следует, им нужны только церковные проповеди —:
таков один из пунктов этой программы. Даже правительство Николая I,
закрывшее крепостным доступ в гимназии и университеты, все же не
сочло нужным принять программу Цертелева и вовсе лишить крестьян^
образования.
Годы 1826—1827 для «Вестника Европы» были годами постепенного
угасания, и только в 1828 году, когда сотрудником Каченовского стал
Н. И. Надеждин, журнал не только ожил, но сделался боевым органом»
В течение трех лет Надеждин был самым активным сотрудником «Вест­
ника Европы»: он печатал здесь философские, исторические и критические
статьи, переводы, рецензии и т. д. Первым нашумевшим его выступлением
был критический фельетон под псевдонимом экс-студента Никодима Надо-

1 Татевский сборник, СПб., 1899, стр. 40.
2 Полярная звезда на 1825 год, стр 20.
3 Вестник Европы, 1825, № 5, март, стр. 115..


598

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

умки «Литературные опасения на будущий год» (1828). Вслед за этим
фельетоном последовали и другие, подписанные тем же псевдонимом —
«Сонмище нигилистов», «Две повести в стихах: „Бал“ и „Граф Нулин“»,
«„Полтава“ — поэма Пушкина», «„Иван Выжигин“ Ф. Булгарина»
„
и т. д.
Разночинец по происхождению, воспитанник семинарии и духовной
академии, Надеждин был одним из образованнейших людей своего вре­
мени, одним из немногих знатоков классического искусства и философии.
В выступлениях Надеждина не было того радикализма, которым отличался
Н. Полевой в период издания «Московского телеграфа», но у Надеждина
были не меньший публицистический пафос и острое восприятие искусства
в его связях с общественной жизнью.
Сложность и противоречивость идейного облика Надеждина, шаткость
его позиции состояли в том, что сам он принципиально не отделял себя от
защитников старины, между тем как объективно некоторые его идеи были
предвестием нового этапа в эстетике и в литературной критике.
Если теоретики искусства из круга любомудров пропагандировали и
защищали романтическое направление, то Надеждин начал борьбу с роман­
тизмом. Он выступил не только против Н. Полевого как одного из видней­
ших апологетов романтизма, но обрушился также и против Пушкина.
В соответствии с своей трактовкой романтизма как выражения либера­
лизма, в Пушкине Надеждин увидел вожака современного литературного
«нигилизма», «покушающегося ниспровергнуть до основания священный
оплот общественного порядка и благоустройства».1
В творчестве Пушкина Надеждин не усматривал никакого идейного
содержания, а в связи с «Графом Нулиным» обвинял поэта в безнравствен­
ности и «натурализме», указывая, что поэзия Пушкина есть просто паро­
дия и что сам Пушкин «гений — на карикатуры». Критикуя Пушкина, На­
деждин делал прямые намеки на восстание 14 декабря и характеризовал
пушкинскую поэзию как «будуарное удальство и площадное подвижниче­
ство озорничающего русского барича». Одновременно Надеждин боролся
и с Н. Полевым, также не отделяя полемики по эстетическим вопросам от
попыток политической дискредитации своего противника. Однако когда
Полевой в союзе с Булгариным выступил против Пушкина, Надеждин
резко переменил тон по отношению к Пушкину. В статье о седьмой главе
«Евгения Онегина» Надеждин характеризовал Пушкина как мастера «поэти­
ческих безделок» и, не меняя по существу своих прежних оценок, он
к этим «безделкам» отнесся уже с сочувствием. В этой же статье Наде­
ждин прямо намекал, что в борьбе с Полевым и Булгариным он готов
сблизиться с Пушкиным.
Критические фельетоны Надеждина поражают не только непониманием
Пушкина, но и грубостью тона и специфическими методами аргументации.
На эти методы указывал Вяземский, говоря, что фельетоны Надеждина
являлись «доносом на романтизм».
Расшифровка сущности романтизма как «чада безверия и революции»,
действительно, была на-руку николаевской реакции. Но, наряду с отрица­
тельными сторонами, в фельетонах Надеждина были и здоровые, прогрес­
сивные элементы. Первым в истории русской критики Надеждин поставил
проблему преодоления романтической эстетики, он указал на ограничен­
ность романтизма, он заговорил о социальной направленности художествен­
ного творчества, о связи искусства с жизнью.
11 Вестник Европщ, 1828, № 21, ноябрь, стр. 86.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

599*

Н. И. Надеждин.
Гравюра начала 1840-х годов.

Теория нового синтетического искусства, которую Надеждин обосновал
в своих критических фельетонах, а затем полнее и глубже развил в своей
докторской диссертации «О начале, сущности и участи поэзии, романти­
ческой называемой» (1830), — эта теория была шагом вперед в развитии
критики.
Впоследствии Белинский писал, что и в фельетонах Надеждина и в его
диссертации «можно было заметить, что противник романтизма понимал
романтизм лучше его защитников и был не совсем искренним поборником
классицизма так же, как и не совсем искренним врагом романтизма» (VI,
232). В этом отзыве Белинского очень глубоко и тонко подчеркнута проти­
воречивость литературно-критических взглядов Надеждина. Белинскому,
который вообще не склонен был преувеличивать заслуг Надеждина и
не раз отзывался о нем исключительно резко, было, однако, совершенно


$00

Журналистика двадцатых - тридцатых годов

ясно, что деятельность Надеждина, в ее прогрессивных сторонах, явилась
плодотворной для развития русской критики.
«Надеждин первый сказал и развил истину, — писал Белинский, —
что поэзия нашего времени не должна быть ни классическою (ибо мы не
греки и не римляне), ни романтическою (ибо мы не паладины средних ве­
ков); но что в поэзии нашего времени должны примириться обе эти сто­
роны и произвести новую поэзию» (VI 232).
В своей диссертации Надеждин, по-своему освещая классицизм и
романтизм, утверждал, что родиной ноной синтетической культуры и
искусства явится Россия. «Род человеческий, — заявляет он, — уже дважды
живший и отживавший полную жизнь мужества, по всем приметам, вступает
ныне в новый, третий период существования. И никак невозможно пода­
вить в себе тайной приятной уверенности, что святая мать Русь, дщерь и
представительница великого славянского племени, назначается манием не­
исповедимого промысла — разыгрывать первую роль в новом действии
великой драмы судеб человеческих. . .»?
Философско-эстетические и общественно-политические взгляды На­
деждина крайне противоречивы. Политическая консервативность пронизы­
вала насквозь концепции Надеждина. Но, несмотря на консерватизм
своих убеждений, Надеждин высказывал плодотворные и прогрессивные
мысли об искусстве будущего. Вместе с тем суждения Надеждина «пред­
ставляют странный хаос, ужасную смесь чрезвычайно верных и умных
замечаний с мнениями, которые невозможно защищать, так что часто одна
половина статьи разрушается другою половиною». Так писал о Надеждине
Чернышевский, исключительно высоко его ценивший и называвший одним
из «замечательнейших людей в истории нашей литературы, человеком
замечательного ума и учености» (III, 140).
С 1831 года, защитив диссертацию и получив степень доктора этико­
филологического отделения Московского университета, Надеждин получил
в университете кафедру теории изящных искусств и археологии. Сделав­
шись профессором, в том же году он выступил с изданием «Телескопа»
(1831 —1836) — «журнала современного просвещения», выходившего с при­
ложением «Молвы», газеты «мод и новостей».
Надеждин приступил к изданию своего журнала вскоре после прекра­
щения в Москве четырех журналов: в 1830 году закрылись «Вестник
Европы», «Московский вестник», «Атеней», «Галатея». К началу основа­
ния «Телескопа» и «Молвы» в Москве продолжал выходить только
«Московский телеграф» Н. Полевого, в эту пору состоявший в союзе
с «Северной пчелой» Булгарина.
В течение первых лет издания «Телескоп» объединил М. П. Погодина,
С. П. Шевырева, В. П. Андросова, М. Г. Павлова и других участников
прекратившихся «Московского вестника» и «Атенея», но главным и дея­
тельнейшим сотрудником журнала в эти годы был сам Надеждин.
Важнейшими темами «Телескопа» с начала его издания явились июльская
революция 1830 года и польское восстание 1830—1831 годов.
В течение первых двух лет журнал был полон откликами на эти собы­
тия. В противоположность Н. Полевому, приветствовавшему июльскую
революцию, позиция Надеждина по отношению к революции была откро­
венно враждебной. В революции 1830 года Надеждин увидел «исчадие
романтизма» и с такой же настойчивостью, с какой «Московский телеграф»
1 Вестник Европы, 1830, январь, № 2, стр. 149—150.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

601

пропагандировал французскую ро­
мантическую школу, «Телескоп» ее
критиковал и развенчивал. Вик­
тора Гюго, апологетом которого
был Полевой, Надеждин особенно
Ж PНАЛ Ь
не щадил, как «Робеспьера литера­
турного терроризма» и проповед­
СОВРЕМЕННОГО ПРОСВЪЩЕШЯ
ника
«либерализма
литератур­
ного».
ИЗДАВАЕМЫЙ
В 1831 году у Надеждина
произошло сближение с Пушки­
Николаемъ Надеждиными
ным, намечавшееся еще и раньше
и подготовленное рядом обстоя­
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
.
тельств. Полевой и Булгарин, бо­
ровшиеся против Пушкина в
Che chi ha i duo occhi, ii veda’
1830 году, являлись литератур­
A trieur.
ными врагами Надеждина. Поле­
вой был ненавистен Надеждину
как защитник романтических тео­
рий. От имени Полевого Надеж­
дин принципиально не отделял и
Булгарина, разоблачая псевдона­
родность произведений последнего
и булгаринскую антидворянскую
МОСКВА
демагогию. Поскольку Пушкин
оказался в лагере противников
Въ Типографш Лазавдыхъ
Института Восточными языков
Полевого и Булгарина, постольку
1831
Надеждин пошел на сближение
с ним.
Одновременно Надеждин пе­
«Телескоп». Титульный лист журнала
ресматривает и свое отношение
(1831 г.).
к творчеству Пушкина вообще.
Только что вышедшего из печати
«Бориса Годунова» Надеждин встретил необычайно сочувственной
статьей, отметив, в частности, что «„Борис Годунов“ указал путь на­
родной русской драме». Существенно подчеркнуть, что Надеждин был
совершенно одинок, когда он боролся с Пушкиным со страниц «Вестника
Европы», — то были годы исключительной славы Пушкина, и фельетоны
Надеждина вызывали всеобщее возмущение. Совершенно обратное положе­
ние создалось в 1831 году: «Борис Годунов» был встречен в критике очень
холодно и с полуосуждением. И вот в эту пору, неожиданно для всех,
на защиту Пушкина выступил его недавний антагонист, экс-студент Нико­
дим Надоумко. В том же 1831 году участником «Телескопа» становится
и сам Пушкин, энергично поддержав полемику Надеждина с «Северной
пчелой» и «Сыном отечества» двумя фельетонами Феофилакта Косичкина.
'\
Философско-эстетическое и литературно-критическое направление «Те­
лескопа» целиком определялось взглядами Надеждина. Отвергая ирра­
ционализм и мистику в понимании искусства, Надеждин намечал
реалистические тенденции в эстетической теории. Поэтому, критикуя
романтизм, Надеждин обосновывал народность как основу художествен­
ного произведения и предсказывал торжество народности в искусстве
будущего.

У


602

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Несмотря на то, что критика романтизма у Надеждина была еще от*
влеченной и односторонней, а самое понимание народности еще оставалось
абстрактным, — все-таки именно Надеждин, в известной мере, приближался
к реалистической критике. Наряду с критикой романтизма, Надеждин при­
зывал к сближению литературы с действительностью. Намечая в своих
статьях ряд важнейших проблем, Надеждин неоднократно подчеркивал^
что для появления народной, самобытной литературы необходимо просве*
щение народа.
Систематически критикуя французскую романтическую школу, «Теле­
скоп» доказывал неизбежность ее перерождения и усматривал «зарю но*
вого дня» в более глубоком направлении, «примиряющем литературу и
действительность».
«Телескопу» принадлежит заслуга первых переводов повестей Баль­
зака и популяризации в России его творчества (за 1831—1836 годы
в «Телескопе» было переведено 14 повестей Бальзака: «История тринад­
цати», «Сцены из частной жизни» и др.).
В сфере политических концепций «Телескоп» никогда не доходил до
критики крепостничества и абсолютизма. Позиции «Телескопа» по отноше­
нию к июльской революции также совпадали с правительственной линией.
Но журнал резко разошелся с официальной идеологией по ряду других
важнейших вопросов. Эстетические идеи Надеждина шли вразрез с казен­
ным патриотизмом николаевского периода. «Телескоп» энергично и настой­
чиво подчеркивал, что народ является основной движущей силой историче­
ского развития. Формула «народности», защищавшаяся «Телескопом»,
была противоположна казенной «охранительной теории». Не случайно по­
этому, что, когда Уваров в 1832 году официально провозгласил «охрани­
тельную теорию», «Телескоп» оказался под угрозой разгрома за «вредное»
направление. Характерно, что в 1833 году, когда официальная народность
стала насаждаться со всей грубой прямолинейностью, «Телескоп» заметна
снижает тон, материал журнала идейно и политически нейтрализуется,
а лозунг народности в 1833 году Надеждиным вообще не выдвигается.
С обоснованием народности на страницах «Молвы» выступает уже Белин­
ский в «Литературных мечтаниях». В пору грубого насаждения «официаль­
ной народности» сверху Белинский поднял борьбу за подлинно народную
литературу.
1834 год, год появления в свет «Литературных мечтаний», в истории
русской журналистики важен еще двумя значительными
фактами.
В 1834 году был запрещен «Московский телеграф», и Н. Полевой из пе­
редового журналиста сделался слугой николаевского режима. В 1834 году
в Петербурге начала издаваться «Библиотека для чтения», журнал нового
типа с ориентацией на широкую, массовую аудиторию. Буржуазные отно­
шения, проникавшие в журнальное дело с конца 20-х годов, с основанием
«Библиотеки для чтения» окончательно утвердились. «Библиотека для
чтения» ввела высокие нормы авторского гонорара, добиваясь перехода
в журнал виднейших писателей. Ставя своей задачей борьбу за рынок,,
журнал блестяще организовал свой редакционно-издательский аппарат.
Редактор «Библиотеки для чтения» Сенковский ориентировался главным
образом на провинциального читателя и стремился давать ему заниматель­
ный и разнообразный материал, объединенный в книжках объемом
в 25—30 печатных листов, выходивших первого числа каждого месяца, бе?
единого дня опоздания.
Сенковский руководствовался преимущественно коммерческими интере­
сами своего издания, а в отношении к сотрудникам «Библиотеки для чте-


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

60Î.

ния» он проявил себя как совершенно беспринципный, безответственный и
своевольный редактор. Уже через два-три месяца после основания нового
журнала ряд виднейших писателей, сначала ставших сотрудниками Сенковского, вынужден был покинуть журнал. Начиная с середины 1834 года
в передовой журналистике нарастает оппозиция к Сенковскому. Сенковского разоблачают как проповедника безидейности, как человека,
враждебного самому существу поэзии и литературы. Его имя начинает ста­
виться в один ряд с именами Булгарина и Греча.
Борьба Сенковского за журнальный рынок привела к тому, что коли­
чество подписчиков «Библиотеки для чтения» превышало в пять-шесть раз
количество подписчиков даже лучших журналов 30-х годов. «Библиотека
для чтения» выходила неслыханным для того времени пятитысячным тира­
жом, что Белинский ставил в несомненную заслугу Сенковскому. «Торговое
направление» журналистики, начало которому положил тот же Сенковский,
имело несомненно развращающее влияние на литературу. Коммерческие
интересы снижали качество литературного труда; в журналистике все более
и более начали появляться беспринципные дельцы, стремящиеся только
обогатиться за счет литературы. В связи с этим перед передовой журна­
листикой со всей остротой вставала задача борьбы с торговым направле­
нием, борьбы за высококачественную литературу.
Выступления против «Библиотеки для чтения» в журналистике 30-х.
годов были многочисленны. Принципиальную же оппозицию «торговому
направлению» можно свести к двум тенденциям, ясно обозначившимся уже
в 1834—1835 годах; для большинства русских романтиков, для бывших
любомудров в частности, враждебность к «торговому направлению» была
связана с неприятием ими буржуазно-капиталистических отношений вообще.
Протест против «торгового направления» у них связывался поэтому с реак­
ционной апелляцией к прошлому, к докапиталистическим патриархальным
временам. Эта тенденция наиболее ярко выразилась в направлении «Москов­
ского наблюдателя» (1835—1837). С совершенно иных позиций борьба с
«Библиотекой для чтения» нашла преломление в «Телескопе» и «Молве».
Программное выступление Белинского с «Литературными мечтаниями»
в «Молве» вызвало резкое осуждение со стороны части сотрудников «Те­
лескопа» (В. П. Андросов, М. П. Погодин, С. П. Шевырев и др.), именно
тех, которые с 1835 года объединялись в «Московском наблюдателе», про­
тивопоставив свои позиции одновременно и «торговому направлению», и
создававшейся реалистической критике.
«Московский наблюдатель» был организован «в складчину» на сред­
ства бывших участников кружка любомудров и литераторов, связанных
с этим кружком. Журнал продолжал традиции «Московского вестника» и
«Европейца»; выходил он под редакцией статистика и экономиста В. П.
Андросова, при ближайшем участии (как было официально объявлено)
Е. Â. Баратынского, Н. А. Мельгунова, В. Ф. Одоевского, Н. Ф. Пав­
лова, М. П. Погодина, А. С. Хомякова, С. П. Шевырева и H. М. Языкова.
К редакции журнала были близки М. Ф. Орлов, П. Я. Чаадаев, а также
бывший издатель «Европейца» И. В. Киреевский, имя которого из про­
граммы журнала было исключено по требованию цензурного ведомства.
В обсуждении задач и планов журнала активное участие принимал Гоголь,,
особенно отрицательно настроенный по отношению к «торговому направле­
нию». Со слов Н. А. Мельгунова известно, будто Пушкин сожалел, что «не
поместили его имени в числе участников» и «что он наш, а не шайки Смирдинской»} т. е. что он также не сочувствует «торговому направлению».
1 Русская старина, 1898, ноябрь, стр. 319.


<604

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Сотрудничество Гоголя в журнале не осуществилось. Он разошелся с Шевыревым и по вопросам журнальной тактики и по принципиальным эстети­
ческим вопросам. Редакция «Московского наблюдателя» не напечатала по­
вести Гоголя «Нос», считая эту повесть «грязным» произведением, а Ше­
вырев отказался дать отзыв в журнале о «Ревизоре», находя гоголевскую
комедию «низкой». Пушкин напечатал в журнале только «Тучу» И «На
выздоровление Лукулла», но вскоре отошел от него, явно не сочувствуя
литературно-общественной платформе его руководителей.
Идейный облик журнала определился уже в самой первой его книжке,
открывавшейся статьей Шевырева «Словесность и торговля». В этой статье
Шевырев декларировал принципиальную несовместимость художественного
творчества с «торговыми» отношениями; в других своих статьях Шевырев
выступил с защитой литературного дела как дела привилегированного
меньшинства. Для эстетических позиций Шевырева в эпоху «Московского
наблюдателя» характерны и его принципиальное расхождение с Гоголем, и
его «теория» светской повести, к которой он звал Гоголя, и, наконец, апо­
логия Бенедиктова, противопоставленного им Пушкину.
Литературная группа «Московского наблюдателя» объединялась об-щим для всех его участников непринятием буржуазно-капиталистических
отношений. В остальном намечались противоречивые тенденции. Часть со­
трудников «Московского наблюдателя», такие, как В. П. Андросов, Е. А.
^Баратынский, Н. Ф. Павлов или близкие к редакции журнала М. Ф. Ор­
лов и П. Я. Чаадаев, не скрывали своей вражды к официальной идеологии
и к казенному «патриотизму». Для В. П. Андросова, например, характерен
‘Обостренный интерес к вопросам низовой народной жизни, к проблемам
утопического социализма. Такие из сотрудников «Московского наблюда­
теля», как С. П. Шевырев или М. П. Погодин, уже явно эволюционировали
в сторону реакции.
Против «светской эстетики Шевырева, против его салонно-аристокра­
тических взглядов выступили Надеждин и молодой Белинский.
Во вторую половину 1835 года «Телескоп» и «Молва», ввиду отъезда
-Надеждина за границу, редактировались Белинским. В период «временной
редакции» в журнале приняли участие друзья Белинского из кружка н. В.
'Станкевича — К. С. Аксаков, В. И. Красов и др.; начал печататься А. В.
Кольцов, введенный в литературу Станкевичем. Сам Белинский опублико­
вал в это время статьи «О русской повести и повестях Гоголя», «О стихо­
творениях Баратынского», «Стихотворения Бенедиктова», «Стихотворения
"Кольцова» и др. В 1836 году в течение нескольких месяцев шла бурная
полемика между «Телескопом» и «Московским наблюдателем». Со стороны
«Московского наблюдателя» выступал преимущественно Шевырев, со сто­
роны «Телескопа» — Надеждин и молодой Белинский, защищавшие народ­
ность и действительность в искусстве, идейность и содержательность худо­
жественного творчества.
Характерно, что после нашумевшей статьи Белинского «О критике
и литературных мнениях „Московского наблюдателя“» Пушкин, в это время
сделавшийся уже издателем «Современника», оставил экземпляр первого
номера своего журнала в Москве П. В. Нащокину и просил его из Петер­
бурга: «.. . пошли от меня Белинскому (тихонько от Наблюдателей, NB)
и вели сказать ему, что очень жалею, что с ним не успел увидеться» (XVI,
121). Судя по тому, что в пору своего пребывания в Москве весной
1836 года Пушкин очень холодно встретился с «наблюдателями», а затем
жалел, что не успел увидеться с Белинским, — можно заключить, что сим;патии Пушкина были далеко не йа стороне «Московского наблюдателя».


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

605

«Московский наблюдатель» просуществовал три года, но не имел
успеха.1 Борьба его с «Библиотекой для чтения» не могла не кончиться
поражением, поскольку руководители журнала «торговому направлению»
противопоставили дело литературы как занятие светское и аристократиче­
ское. Видя неуспех журнала, от «Московского наблюдателя» постепенно
отходили его ближайшие сотрудники, а новых не прибавлялось. Наоборот,
«Телескоп» оживился новыми силами; в 1836 году в журнале приняли уча­
стие М. А. Бакунин (перевод лекций Фихте «О назначении ученых»),
А. И. Герцен (очерк о Гофмане), И. И. Панаев, В. П. Боткин, П. Н. Куд­
рявцев и др.
В пятнадцатой книжке «Телескопа» за 1836 год было напечатано зна­
менитое «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева, которое, по выражению
Герцена, «потрясло всю мыслящую Россию».2
В пору грубого насаждения «официальной народности» Чаадаев заго­
ворил о жестокости и суевериях, которыми с его точки зрения была отме­
чена русская история. Отчаиваясь в истории России и рисуя ее исключи­
тельно мрачными красками, Чаадаев был, безусловно, неправ и впадал в со­
вершенно неоправданный пессимизм, но в его «Философическом письме»
содержался резкий протест против крепостничества и самодержавия. «Фило­
софическое письмо» предназначалось для опубликования в «Московском на­
блюдателе», с редакционным кругом которого Чаадаев был связан идеоло­
гически. Однако редактор «Московского наблюдателя» В. П. Андросов не
решился провести «письмо» в печать из-за цензурных опасений. Надеж­
дин же, не только не разделявший философско-исторических взглядов Чаа­
даева, но и враждебный им, решился напечатать письмо в «Телескопе» для
того, чтобы на страницах самого же «Телескопа» открыть полемику вокруг
«письма». Расчеты Надеждина, однако, не оправдались. На основании резо­
люции Николая I от 20 октября 1836 года «Телескоп» был закрыт, а после
разбирательства дела о напечатании письма особой комиссией под руковод­
ством Уварова, представившего комиссии «Выписки» из «Телескопа» 1835
и 1836 годов, якобы доказывавшие «дурное» направление и подозритель­
ность редактора Надеждина, последний был выслан в Усть-Сысольск под
надзор полиции.

5
На протяжении многих лет Пушкин стремился к собственному жур­
налу. «Когда-то мы возьмемся за журнал! мочи нет хочется», — писал он
П. А. Вяземскому еще в августе 1825 года (XIII, 205). Сотрудничество
Пушкина в «Московском телеграфе», а затем в «Московском вестнике»
только укрепило его мысль о необходимости издания, которым он мог бы
единолично руководить. Пушкина не удовлетворяли не только «Москов­
ский телеграф» и «Московский вестник», но и «Литературная газета», по­
скольку возможности ее были ограничены.
Важнейшим отделом журнала Пушкин считал политику, но именно
этого отдела были лишены русские журналы его времени. Пушкин постоянно
указывал на огромную роль газеты и журнала в формировании обществен1 «Московский наблюдатель» 1838—1839 годов, издававшийся H. С. Степановым
под негласной редакцией Белинского, является совершенно новым журналом и по лите­
ратурно-общественной платформе и по составу его сотрудников. С «Московским наблю­
дателем» 1835—1837 годов общим у этого журнала было только одно название.
2 А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, т. XIII, 1919, стр. 125.


606

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

кого мнения. В заметке о русских журналах Пушкин писал: «... шлюсь на>
собственную совесть наших литераторов. Спрашиваю, по какому праву
„Северная пчела“ будет управлять общим мнением русской публики; какой
голос может иметь „Северный Меркурий“» (XI, 194). Пушкину пришлосьотказаться от задуманной в 1831 году политической и литературной газеты,,
поскольку он пришел к выводу, что его газета могла бы носить только полуофициозный характер и по уровню была бы не выше «Северной пчелы».
Однако Пушкин все же не переставал думать о собственном журнале.
В начале 1836 года Пушкин получил разрешение на издание «Совре­
менника», единоличным редактором которого он и стал. К ближайшему уча­
стию в «Современнике» Пушкин привлек Гоголя, В. Одоевского, Вязем­
ского, Жуковского, А. Тургенева, Давыдова, Языкова и др. Обращаясь
к Бенкендорфу за разрешением на издание, Пушкин учитывал, что ему не
удастся добиться введения в «Современнике» политического отдела. По­
этому в официальном прошении он намеренно суживал перспективы своей
журнальной деятельности. Он просил Бенкендорфа разрешить ему издать
в течение одного года «4 тома статей чисто литературных (как-то повестей,
стихотворений etc.), исторических, ученых, также критических разборов
русской и иностранной словесности». Пушкин указывал далее, что «изда­
ние таковой Review доставило бы мне вновь независимость, а вместе и спо­
соб продолжать труды мною начатые» (XVI, 69—70). Подчеркнув в письме
к Бенкендорфу чисто литературный характер своего издания, Пушкин
стремился, однако, выйти за пределы чисто литературного издания и за­
трагивал в «Современнике» актуальные общественно-политические про­
блемы. На этом пути Пушкину пришлось обращаться к искусству «эзопова
языка» и вообще прибегать к всевозможным способам обхода цензуры.
Так, он попытался, например, провести в печать свою статью о Радищеве.
Пушкин обставил свою оценку Радищева суровыми критическими замеча­
ниями и сделал все для того, чтобы статья имела благонамеренный вид.
И все же статья Пушкина не была дозволена к печати. Так рушилась
замечательная попытка в годы николаевской реакции восстановить память
о великом революционном писателе.
Цензором «Современника» был А. Крылов, тот самый Крылов, о ко­
тором А. В. Никитенко записал в своем дневнике, что одно имя его
«страшно для литературы: он ничего не знает, кроме запрещения».1
В течение годичной работы Пушкина как редактора «Современника»
несколько вещей было запрещено цензурой вообще (статья Пушкина о Ра­
дищеве, «Записка о древней и новой России» Карамзина, стихотворение
Тютчева «Два демона», переводная статья о «Применении системы Галля
и Лафатера к изображениям пяти участников покушения на жизнь ЛуиФилиппа в 1835 году»), в некоторых были сделаны цензурные изменения
и сокращения («Хроника русского» А. И. Тургенева, «Прогулка по Москве»
М. П. Погодина, «Челобитная», «Занятие Дрездена» и «О партизанской
войне» Давыдова, «Не то, что мните вы, природа» Тютчева, «Петербург­
ские записки» Гоголя), а две статьи («Долина Ажитугай» и «Занятие
Дрездена») вызвали недовольство III Отделения, в связи с чем материал
«Современника» стал подвергаться дополнительному просмотру со стороны
цензоров военного ведомства. Об исключительной тяжести давления цен­
зуры на «Современник» Пушкин писал Д. Давыдову: «Тяжело, нечего ска­
зать. И с одною цензурою напляшешься; каково же зависеть от целых
четырех? Не знаю, чем провинились русские писатели, которые не только
1 А. В. Никитенко. Записки и дневник, т. I. СПб.,

1893, стр. 385.


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

607

.смирны, но даже сами от себя согласны с духом правительства. Но знаю,
что никогда не бывали они притеснены, как нынче...» (XVI, 160).
Несмотря на исключительно тяжкие условия, в которые Пушкин был
поставлен, все же изданные им четыре книжки «Современника» свидетель­
ствуют о высокой политической и литературной принципиальности изда­
ния. Освещение в «Современнике» таких тем. как Отечественная война
1812 года и пугачевское восстание, вся художественная и публицистическая
проблематика «Современника» говорят о том, что и как журналист и как
общественный деятель Пушкин продолжал активную борьбу за передовую
русскую культуру.
Первая книжка «Современника» открывалась стихотворением Пушкина
«Пир Петра Первого». В качестве основных статей в книжке были поме­
щены «Путешествие в Арзрум» и разбор сочинений Георгия Конисского.
В той же книге Пушкин опубликовал «Скупого рыцаря», стихотворение
«Из Шенье», снабдил сочувственной заметкой статью Султана Казы-Гирея
«Долина Ажитугай» и напечатал свою рецензию на второе издание «Вече­
ров на хуторе близ Диканьки» Гоголя. Из произведений своих ближайших
сотрудников в первой книжке Пушкин поместил «Коляску» и «Утро дело­
вого человека» Гоголя, его же полемическую статью (без подписи) «О дви­
жении журнальной литературы», статью бар. Розена «О рифме», статью
А. И. Тургенева «Париж (хроника русского)» и др.
Второй книжкой «Современника» Пушкин был особенно доволен. По
замыслу Пушкина весь материал этой книжки должен был быть объеди­
нен темой о Наполеоне и о 1812 годе. Второй номер «будет весь полон
Наполеоном», — писал Пушкин Д. Давыдову (XVI, 122). Во второй
книжке «Современника» были помещены «Записки женщины-кавалериста»
Н. А. Дуровой, статья Вяземского «Наполеон и Юлий Цезарь» и его же
разбор поэмы Эд. Кинэ, посвященной Наполеону. Часть материала о На­
полеоне ио 1812 годе перешла в третью книжку «Современника», где были
напечатаны статья Д. Давыдова «О партизанской войне», стихотворение
Пушкина «Полководец» и его же «Отрывок из неизданных записок дамы».
Во второй книжке Пушкин поместил свои статьи «Российская Академия»
и «Французская Академия», стихотворение Кольцова «Урожай», статью
Вяземского о «Ревизоре» Гоголя и др. Одной из основных статей второй
книжки была статья В. Ф. Одоевского «О вражде к просвещению, заме­
чаемой в новейшей литературе».
В третьей книжке «Современника» Пушкин опубликовал свои полеми­
ческие статьи «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности» и «Об исто­
рии Пугачевского бунта», «Родословную моего героя», статью о Вольтере,
разбор стихотворений Теплякова «Фракийские элегии», статью о Дж. Тен­
нере, исторические анекдоты, «Письмо к издателю» (за подписью А. Б.) и
ряд заметок. В этой же книжке Пушкин напечатал повесть Гоголя «Нос»,
отвергнутую «Московским наблюдателем».
Четвертая книжка «Современника» открывалась отрывком из дневника
Д. Давыдова «Занятие Дрездена»; центральным произведением книжки
была «Капитанская дочка». В третьей и четвертой книжках «Современника»
Пушкин поместил целую тетрадь (24 произведения) Ф. Тютчева, в то
время еще мало известного поэта.
Для Пушкина как редактора и издателя «Современника» была харак­
терна его ориентация на документальный материал, связанный как с со­
временностью, так и с историей. Он энергично пропагандировал такие
формы повествования, как мемуары, исторические и бытовые очерки и пр.
Пушкин вел переговоры о напечатании в «Современнике» записок С. Н.


608

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

Глинки, сам начал запись воспоминаний М. С. Щепкина, торопил П. В.
Нащокина написать и прислать свои записки, сам обрабатывал его воспо­
минания. Большое внимание уделял Пушкин статьям по общест венно-эко­
номическим вопросам. Напечатав в «Современнике» (в кн. I и III) две
статьи князя П. Б. Козловского («Разбор парижского математического еже­
годника на 1836 год» и о теории вероятностей), Пушкин заказал тому же
Козловскому статью о теории паровых машин.
Одной из основных проблем публицистики «Современника» стояла про­
блема буржуазно-капиталистического развития. Эта проблема была,
в центре внимания и самого Пушкина и его ближайших сотрудников.
В этом смысле особенно характерна упоминавшаяся выше статья Пушкина
о Дж. Теннере с критикой лживой американской демократии и буржуа­
зии, а из статей сотрудников «Современника» — «Прогулка по Москве»
М. П. Погодина (отходная старой боярской Москве) и статья В. Ф. Одо­
евского «О вражде к просвещению» (критика буржуазных отношений
к литературе). Пушкин был одним из первых критиков буржуазной демо­
кратии, проницательно разглядевших враждебность буржуазии идеалам'
свободы, гуманизма и просвещения.
Как редактор «Современника» Пушкин не ограничивался кругом своих,
старых литературных друзей. Он стремился выдвигать новые имена, инте­
ресуясь, с одной стороны, молодыми, начинающими авторами, с другой —
обращаясь к лицам, не являвшимся профессиональными литераторами. По­
казательно с этой точки зрения обращение Пушкина к Н. А. Дуровой,.
В. А. Дурову, В. Д. Сухорукову и др.
Работе для своего журнала Пушкин отдавал много времени и многосил. С «Современником» были связаны и последние литературные дела
Пушкина: за »день до дуэли, 26 января 1837 года, Пушкин на балу у гр. Ра­
зумовской просил Вяземского написать кн. Козловскому и напомнить ему
об обещанной статье о теории паровых машин; на другой день, за несколько
часов до поединка Пушкин отправил письмо детской писательнице и пере­
водчице А. О. Ишимовой с просьбой перевести для «Современника» не­
сколько произведений Барри Корнуола.
Пушкин приступил к своему изданию в сложной обстановке журналь­
ной борьбы. К 1836 году все попытки противодействовать «торговому
направлению», органам Булгарина и Сенковского не дали положительных,
результатов. «Библиотека для чтения» выходила пятитысячным, «Северная
пчела» — трехтысячным тиражом, между тем как тиражи журналов, в ко­
торых группировалась оппозиция Сенковскому и Булгарину, колебались от
400 до 600 экземпляров («Телескоп» и «Московский наблюдатель»).
Еще осенью 1835 года издатель и редактор «Библиотеки для чтения*
Смирдин и Сенковский убеждали Пушкина отказаться от проектировав­
шегося им «Современника». «Смирдин уже предлагает мне 15000, чтоб я от
своего предприятия отступился, и стал бы снова сотрудником его Библио­
теки,— писал Пушкин П. В. Нащокину в январе 1836 года. — Но хотя этобыло бы и выгодно, но не могу на то согласиться. Сенковский такая бестия»,
а Смирдин такая дура — что с ними связываться невозможно» (XVI, 73).
Желая подорвать опасного конкурента, Сенковский выступил в «Биб­
лиотеке для чтения» с грубыми выпадами по адресу Пушкина и его жур­
нала еще до выхода в свет первой книжки «Современника». В защиту Пуш­
кина от нападок «Библиотеки для чтения» была опубликована статья
В. П. Андросова в «Московском наблюдателе». Сам Пушкин, не расходясьс противниками Сенковского в оценке отрицательных сторон «Библиотек»
для чтения», не ставил, однако, в качестве основной задачи «Современника»


ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ - ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

609-

борьбу с «торговым направлением». И тем не менее «Современник» ока­
зался втянутым в эту борьбу.
Статья Гоголя «О движении журнальной литературы», опубликованная
анонимно в первой книжке, давала почти памфлетную характеристику лите­
ратурных журналов 1834—1835 годов и была особенно заострена против.
«Библиотеки для чтения». В литературных кругах статья эта была воспри­
нята как программа «Современника» и приветствовалась противниками Сенковского. Пушкин был вынужден лично вмешаться в полемику.
Во второй книжке «Современника», в заметке от редакции, Пушкин
указал, что «Современник» получил две статьи: одну из Твери, за подписью
А. Б., и другую Косичкина. Для читательской аудитории 30-х годов не
подлежало сомнению, что фамилия Косичкина была псевдонимом самогоПушкина — полемиста с Булгариным. Но в фельетоне Косичкина нужда от­
пала, так как Булгарин пока присмирел.
В третьей книжке «Современника» в ответ на злобные выпады «Север­
ной пчелы», вновь обвинявшей Пушкина в «литературном аристократизме»
и доказывавшей, что «Современник» есть «возобновленная „Литературная
газета“, только в другом виде», Пушкин твердо заявил, что его издание,
действительно, будет продолжением «Литературной газеты» — «по духу
своей критики, по многим именам сотрудников, в нем участвующих, по не­
изменному образу мнения о предметах, подлежащих его суду. . .» (XII, 184).
В той же третьей книжке Пушкин опубликовал «Письмо к издателю»
за подписью А. Б., написанное им самим. Сущность «Письма» А. Б. со­
стоит вовсе не в том, что Пушкин якобы отмежевался от Гоголя в его
борьбе с «торговым направлением», как одно время принято было считать.
Под маской провинциала, «тверского помещика», Пушкин говорил от лица
одного из рядовых подписчиков «Библиотеки для чтения»: он возражал
Гоголю по частным вопросам, но главных его обвинений против Сенковского
не опровергал. В «письме» А. Б. подчеркивалось, что, несмотря на отри­
цательные стороны «Библиотеки для чтения», указанные Гоголем, этот
журнал сумел организовать огромную читательскую аудиторию и, таким
образом, практически разрешить ту задачу, над которой тщетно бились
противники Сенковского.
Постановкой вопроса о методах работы для читателя Пушкин ока­
зывался солидарным с той программой деятельности журналиста,
которая была развернута Белинским в ряде его статей и рецензий
1836 года. «У нас еще мало читателей, — писал Белинский в обзоре „Ни­
что о ничем“, — в нашем отечестве, составляющем особенную, шестую часть
света, состоящем из шестидесяти миллиомов жителей, журнал, имеющий,
пять тысяч подписчиков, есть редкость неслыханная, диво дивное. Итак,,
старайтесь умножить читателей: это первая и священнейшая ваша обязан­
ность. Не пренебрегайте для этого никакими средствами, кроме предосуди­
тельных, наклоняйтесь до своих читателей, если они слишком малы ростом,
пережевывайте им пищу, если они слишком слабы, узнайте их привычки,
их слабости и, соображаясь с ними, действуйте на них. В этом отношении
нельзя не отдать справедливости „Библиотеке“. Она наделала много чита­
телей; жаль только, что она без нужды слишком низко наклоняется, так
низко, что в рядах своих читателей не видит никого уже ниже себя; край­
ности во всем дурны; умейте наклонить и заставьте думать, что вы накло­
няетесь, хоть вы стоите и прямо» (II, 379). Против этих простых и ясных
требований Пушкин не только не мог возражать, но именно этим требова­
ниям в ооновном соответствует общий смысл пушкинского «Письма». Ха­
рактерно, что в этом «Письме» Пушкин весьма сочувственно отозвался
39

Ист. русской ЛИТ., VI


^10

ЖУРНАЛИСТИКА ДВАДЦАТЫХ — ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ

о Белинском и тогда же, осенью 1836 года, принял решение о привлечении
Белинского в «Современник».
Белинский рецензировал и первую и вторую книжки пушкинского жур­
нала. Первую книжку он встретил сочувственно за обзор «О движении
журнальной литературы», принадлежавший Гоголю. Зато вторую книжку
«Современника» Белинский резко критиковал: в статьях П. А. Вяземского
и В. Ф. Одоевского он усматривал тенденции цеховой замкнутости и узкой
корпоративности. Безоговорочно осудив эти тенденции как выражение
«литературного аристократизма», Белинский не мог выделить и понять
установки самого Пушкина. Но это не помешало Пушкину с большим вни­
манием отнестись к молодому критику. И подобно тому как «тихонько от
Наблюдателей» Пушкин передал Белинскому экземпляр своего журнала,
так и в «Письме» А. Б., никем не узнанный, он формулировал свои взгляды
на задачи журнальной работы.
Можно предполагать, что именно рецензия Белинского на вторую книжку
«Современника» и побудила Пушкина выступить с «Письмом» А. Б. Не
случайно поэтому, что в «Письме» Пушкин отозвался и о Белинском, как
о критике, которому свойствен «талант, подающий большую надежду.
Если бы с независимостию мнений и с остроумием своим соединял он
более учености, более начитанности, более уважения к преданию, более
осмотрительности, — словом, более зрелости, то мы бы имели в нем кри­
тика весьма замечательного» (XII, 97).
Литературные взгляды Белинского 1834—1836 годов были очерь
близки Пушкину; сочувственно должен был принимать Пушкин борьбу
Белинского с Марлинским, Бенедиктовым и Кукольником и его высокую
оценку прозы Гоголя.
Белинский так и не встретился с Пушкиным лично, но о пристальном
и сочувственном внимании к себе великого поэта он знал. Тотчас же после
запрещения «Телескопа», где работал Белинский, П. В. Нащокин, по пору­
чению Пушкина, вступил с критиком в деловые переговоры о переезде его
в Петербург для работы в «Современнике». «Теперь коли хочешь, — писал
Нащокин Пушкину в конце 1836 года, — он <Белинский> к твоим услу­
гам — я его не видал — но его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что
он будет очень счастлив, если придется ему на тебя работать» (Пушкин,
XVI, 181). Но письмо осталось без ответа: в январе 1837 года Пушкин
был убит.
Таким образом, еще при жизни Пушкина в «Современнике» намечалось
сотрудничество Белинского и, стало быть, протягивалась прямая нить от
«Современника» Пушкина к журналистике, отразившей следующий, новый
этап русской общественной мысли.


СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ
Стр.
А. С. Пушкин. Портрет работы В. А. Тропинина
(1827 г.)........................... Фронтиспис
Ф. Н. Глинка. Гравюра К. Афанасьева (1825 г.).....................................................
48—49
В. Ф. Раевский. Фотография (1863 г.)..........................................................................
64—65
К. Ф. Рылеев. Миниатюра, принадлежавшая вдове
поэта ......
80—81
В. К. Кюхельбекер. Гравюра И. Матюшина.....................................
...
96—97
А. И. Одоевский. Гравюра на стали по рисунку Н. А. Бестужева (1830—
1832 гг.).................................................................................................................
104—105
А. С. Грибоедов. Акварель работы художника Горюнова................................
120—121
А. С. Пушкин. Гравюра Е. Гейтмана (1822 г.). Портрет был приложен
к первому изданию «Кавказского пленника».............................................
176—177
А. С. Пушкин. Портрет работы О. А. Кипренского (1827 г.) . . . . .
192—193
Крылов, Пушкин, Жуковский, Гнедич. Картина работы Г. Г. Чернецова
(1832 г.).................................................................................................................
280—281
А. С. Пушкин. Рисунок П. Ф. Соколова (1830—1836 гг.)...........................
304—305
А. С. Пушкин. Рисунок и гравюра Т. Райта (1836—1837 гг.) . . .
320—321


ОГЛАВЛЕНИЕ

.

Стр.

Введение................................................................

.

Грибоедов...............................................................................................................

Пушкин

е

развитии русского литературного языка.....................

21
41
46

52
62
77
91

103
115

161

.........................................................................................................................

Значение Пушкина

7

....

Литература декабристского движения
Глава
I. Декабристские литературныеорганизации иорганы печати . .
Глава
II. Поэзия декабристов....................................................................................
Глава III. Ф. Глинка...............................................
.
Глава
IV. Катенин.................................................................................................
Глава
V. В. Раевский............................................................................................
Глава VI. Рылеев.......................................................................................................
Гдава VII. Кюхельбекер............................................................................................
Глава VIII. Поэты-декабристы в тюрьме и накаторге.
А. И.Одоевский

.

.

331

Поэзия двадцатых—тридцатых годов
Глава
I. Поэты двадцатых—тридцатыхгодов............................................................ 371
Глава
II. Денис Давыдов.............................................................................................. 374
Глава
III. Вяземский..................................................................................................
390
Глава
IV. Дельвиг............................................................................................................... 400
ГлаваV. Баратынский.............................................................................................................
411
Глава
VI. Языков..................................................................................................
430
Глава
VII. Веневитинов и поэты-любомудры...................................................
448
Глава VIII. Полежаев.......................................................................................................
460
Глава
IX. Ершов.............................................................................................................
470
Глава
X. Другие поэты двадцатых—тридцатых годов...........................
.
478

Проза двадцатых—тридцатых годов
Глава
L Прозаики двадцатых—тридцатых годов...........................................
Глава
II. Бестужев-Марлинский................................................................................

501
563

Журналистика двадцатых—тридцатых годов...........................................................................

581

Список иллюстраций на отдельных листах................................................................................

611

Академии Наук СССР
*
Редактор издательства В. А. Браиловский. Технический редактор Р. А. Ароне
Корректоры О. Б. Билинкис, Н. А. Малевич и Н. И. Тарноградская
*
РИСО АН СССР. № 43—73В. Подписано к печати 23/Х 1953 г. М-46730.
Бумага 70X108/16. Бум. л. WVe. Печ. л. 52.40. Уч.-изд. л. 50.35 + 12 вкл. (0.67 уч.изд /.). Тираж 20 000. Зак. № 490. Номинах по прейскуранту 1952 г. 32 руб.

1-я типография Издательства Академии Наук СССР. Ленинград, В. О., 9 линия, д. 12.