ИЗ ИСТОРИИ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ПРАВОВОЙ
МЫСЛИ

Редакционная коллегия:
В. С. НЕРСЕСЯНЦ (председатель), П. С. ГРАЦИАНСКИЙ,
Н. М. ЗОЛОТУХИНА, В. Д. ЗОРЬКИН, Л. С. МАМУТ

Ф.М.РЕШЕТНИКОВ
БЕККАРИА
Москва
«Юридическая литература»
1987

67
Р47
Решетников Феликс Михайлович, доктор
юридических наук, профессор, руководитель сектора
Института советского законодательства. Автор
монографий «Современная американская
криминология» (1965), «Криминологические проблемы
развивающихся стран» (1970), «Буржуазное уголовное
право — орудие защиты частной собственности»
(1982), а также многих работ по истории уголовно-
правовых доктрин и современному законодательству
Франции, ФРГ и других капиталистических
государств. Автор предисловий и редактор русского
перевода нескольких книг, в том числе «Английская
судебная система» Р. Уолкера, «Век
криминалистики» Ю. Торвальда, «Прецедент в английском праве»
Р. Кросса.
Ответственный редактор — П. С. Грацианский,
кандидат юридических наук
Решетников Ф. М.
Р47 Беккариа. —М.: Юрид. лит., 1987.— 128 с —
(Из истории политической и правовой мысли).
В работе освещается жизненный и творческий путь
итальянского просветителя, юриста, публициста Чезаре Беккариа —
автора знаменитого труда «О преступлениях и наказаниях».
Излагаются его политико-правовые воззрения, сыгравшие важную роль
в формировании буржуазно-демократических принципов
уголовного права. Исследуются идеи строгого соблюдения законности,
равенства всех перед законом, соразмерности наказания и
преступления, критические взгляды на систему уголовного
законодательства и его применения в феодальном обществе, рассматриваются
место и роль учения Беккариа в истории политической мысли,
прошлые и современные интерпретации.
Для юристов, историков, философов.
1202000000-067
Р 15-87 67
012(01)-87
© Издательство «Юридическая литература», 1987

ВВЕДЕНИЕ
Чезаре Беккариа* (1738—1794) —выдающийся
итальянский просветитель и гуманист. Он был
автором нескольких философских, экономических и
других сочинений, читал лекции по политической
экономии и занимал различные посты на государственной
службе. Однако видное место в истории
политических и правовых идей, которое принадлежит
Беккариа, определяется всего лишь одной его книгой «О
преступлениях и наказаниях», вышедшей в свет в
1764 году. История уголовного права и правосудия,
да, пожалуй, и других правовых наук, не знает
труда, по силе и длительности своего воздействия на
современников и последующие поколения равного
этому произведению двадцатипятилетнего человека,
который не был ни профессиональным юристом, ни
университетским ученым-правоведом. Его небольшая
книга-памфлет (текст ее уместился на 104
страницах in octavo**) содержала уничтожающую
критику жестокости и несправедливости феодального
правосудия и вместе с тем формулировала принципы
уголовного права и процесса, основанные на идеях
Просвещения XVIII века.
Общая мировоззренческая основа книги «О
преступлениях и наказаниях» — идеи французских и
других европейских просветителей. В свою очередь
книга Беккариа сыграла выдающуюся роль в духовной
подготовке антифеодальных революций конца XVIII
века во Франции, а затем и в других европейских
государствах. Ее идеи оказали огромное влияние
на формирование общественного правосознания в
предреволюционную эпоху. Беккариа наносил
критические удары не просто по идеологическим
устоям феодального общества, а выступал в сфере уго-
* Чезаре Беккариа — именно так правильно произносятся
его имя и фамилия.
** in octavo, лат. — в восьмую долю бумажного листа.
5

ловного судопроизводства, которая, по словам его
предшественника Ш. Монтескье, «важнее для
человечества всего прочего в мире»1, в сфере, наиболее
политически острой, ибо в ней нагляднее и ощутимее
всего для жизни и судеб тысяч людей проявлялись
ужасные черты феодального строя.
Серьезное влияние оказали идеи Беккариа на
развитие уголовного законодательства и систем
правосудия во многих странах как в
предреволюционную эпоху и в период антифеодальных революций,
так и в дальнейшем ходе истории, причем это
влияние лишь отчасти было прямым, а гораздо чаще —
опосредованным, так что проследить его конкретные
проявления не так-то просто.
После работы над книгой, сделавшей его
знаменитым, Беккариа почти не занимался вопросами
уголовного правосудия, если не считать
непродолжительного участия в комиссии по подготовке
проекта уголовного кодекса для Ломбардии. Спустя
два года после выхода книги он перестал прини*
мать участие и в многочисленных переизданиях и
переводах ее на иностранные языки. Поэтому в
настоящей работе из общего очерка жизни и
деятельности Беккариа выделен в самостоятельный раздел
анализ содержания его сочинения, судьба которого
не совпадала с судьбой автора уже при его жизни.
Отдельная глава посвящена и теме «Беккариа
и Россия», поскольку для нашего читателя,
естественно, составляет особый интерес то, что было
известно Беккариа о России, и его «контакты»,
выражаясь современным языком, с русским
правительством и русским обществом. Но главным образом
необходимо рассмотреть большой и серьезный вопрос
о действительном влиянии идей Беккариа на
развитие российского законодательства и о том, как их
воздействие сказалось в истории русской
политической и правовой мысли.
Немаловажное значение имеет и освещение
споров об авторстве книги «О преступлениях и
наказаниях», которые начались почти сразу после ее
выхода в свет. Оспаривание авторства Беккариа,
какими бы субъективными мотивами ни
руководствовались его противники, объективно служило тому,
чтобы подорвать значение развиваемых в книге
идей. Поэтому доказательство, что автором книги'
6

«О преступлениях и наказаниях» был именно Бек-
кариа, приобретает несомненную идеологическую
значимость.
Отнюдь не простым является и вопрос о том,
каково подлинное историческое значение идей Бекка-
риа, как оценивать роль их автора в сравнении с
его современниками либо с вдохновителями более
поздних школ или направлений в уголовном праве.
Ныне, после продолжавшихся свыше двух веков
попыток принизить значение Беккариа, можно
констатировать, . что и у себя на родине, в Италии, и за
рубежом он признан одним из выдающихся деятелей
в истории мировой культуры. Об этом, в частности,
Свидетельствует национальное празднование
200-летия со дня выхода в свет книги «О преступлениях и
наказаниях», проводившееся в 1964 году под
руководством президента Итальянской республики и
почетного комитета, в который входили председатели
обеих палат парламента, тогдашний премьер-министр
Альдо Моро и другие видные государственные и
общественные деятели, историки и юристы. Однако в
буржуазной историко-правовой науке по-прежнему
искажается социально-политическая позиция
Беккариа, его действительная роль в развитии правовой
науки и законодательства. Аргументированная
критика такого рода искажений — одна из важных задач
настоящей работы.
Ключом к пониманию позиции Беккариа в
решении как общеполитических, так и конкретных
правовых проблем служат слова В. И. Ленина:
«Нельзя забывать, что в ту пору, когда писали
просветители XVIII века (которых. общепризнанное мнение
относит к вожакам буржуазии), когда писали
наши просветители от 40-х до 60-х годов, все
общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным
правом и его остатками. Новые
общественно-экономические отношения и их противоречия тогда были
еще в зародышевом состоянии. Никакого
своекорыстия поэтому тогда в идеологах буржуазии не
проявлялось; напротив, и на Западе и в России они
совершенно искренно верили в общее благоденствие
и искренно желали его.. .»2. Что касается Беккариа,
то отсутствие «своекорыстия» для него было
характерно в высшей степени, и он по праву называл
себя «защитником человечества». Эти и другие замеча-
7

ния В. И. Ленина о просветителях XVIII века — а
к их числу, естественно, принадлежит и Беккариа —
служат основной предпосылкой отстаиваемого в
настоящей работе вывода о том, что Беккариа должен
рассматриваться не как основоположник
классической школы уголовного права, а как центральная
фигура самостоятельного, предшествующего этой
школе просветительно-гуманистического (прогума-
нистического) направления в буржуазном уголовном
праве.
«Давно уже сказано, что предупредительное
значение наказания обусловливается вовсе не его
жестокостью, а его неотвратимостью»3, — известные
ленинские слова как нельзя лучше характеризуют роль
идей Беккариа в истории мировой цивилизации.
В. И. Ленин не называл автора этого тезиса, и
действительно, нельзя определить, кем впервые была
высказана подобная мысль. Ее истоки можно
найти даже в сочинениях Платона, Аристотеля и других
древнегреческих фолософов. Но совершенно
очевидно, что именно Беккариа сделал более других для
того, чтобы приведенный постулат прочнейшим
образом вошел в арсенал передовой общественной
мысли.

ГЛАВА I
Жизнь и деятельность
I. Эпоха Беккариа
и начало его жизненного пути
R
^■^В ся жизнь Беккариа свя-
шШ& зана с Миланом. В этом
городе он родился и
умер, отсюда, став взрослым человеком, он никогда
надолго не уезжал. Во времена Беккариа, когда
Италия, по широко известному выражению Меттер-
ниха, представляла собой лишь «географическое
понятие», Милан вместе с окружавшей его
территорией (провинция Ломбардия) принадлежал Австрийской
империи: в отличие от Испании, Франции, России
и других крупных европейских государств,
давно уже преодолевших феодальную раздробленность,
Италия оставалась разбитой на десятки (по
некоторым подсчетам, даже сотни) мелких и средних
государственных образований в виде королевств,
герцогств, самоуправляющихся городов и областей,
находившихся под властью иностранных держав,
прежде всего Австрии.
Промышленность, торговля и ремесла Милана,
так же как и сельское хозяйство в примыкающих к
нему районах, некогда (с середины XIV и до конца
XV века) достигшие необычайного расцвета,
находились теперь в состоянии крайнего упадка. В
культурной жизни города, который был одним из центров
9

итальянского Возрождения, где когда-то творили
выдающиеся поэты, художники, скульпторы,
архитекторы, наступил почти полный застой.
Во второй половине XVIII века после бурной
военно-политической борьбы в Италию, наконец, на
полстолетия пришел мир. Годы сознательной жизни
Беккариа (60-е гг. и последующие десятилетия XVIII
века) совпали с периодом оживления во всех сферах
экономики, а отчасти и в области культуры Милана
и Ломбардии в целом. Помимо ряда факторов
внутреннего и внешнего порядка этому содействовали
и реформы, проводившиеся австрийскими властями,
как правило, с одобрения и при содействии верхов
миланского общества, поскольку и те и другие
осознавали необходимость перемен, но в равной степени
опасались и революционных преобразований, которые
могли бы лишить их власти и привилегий. В
Ломбардии, в частности, была проведена реформа системы
денежного обращения, упорядочено взимание
налогов, начаты работы по активной мелиорации земель и
т. п., что весьма существенно способствовало росту
капиталистических отношений в сельском хозяйстве.
Одновременно были проведены и реформы,
ограничившие права духовенства, подчинившие его светскому
суду, закрыт ряд монастырей и религиозных
орденов. Эти мероприятия, продиктованные прежде
всего интересами финансовой политики австрийских
властей в Ломбардии и их решимостью укрепить
там свое господство, имели следствием и серьезное
ослабление влияния церкви в области просвещения
и культуры.
Реформы, осуществлявшиеся в Ломбардии
австрийскими властями, были характерным
проявлением политики просвещенного абсолютизма, сущность
которой состояла в уничтожении с помощью реформ
наиболее отсталых форм феодальных учреждений
и порядков и одновременно — в известной мере — в
поощрении промышленности, торговли, более
прогрессивных форм землепользования, некоторого
распространения образования. (Государства, во главе
которых стояли «просвещенные монархи», или
«просвещенные деспоты», как их иногда называли,
оставались по своей природе
феодально-абсолютистскими, однако правители их стремились прикрывать
подлинный характер своей власти рассуждениями о
10

том, что они якобы руководствуются в первую
очередь заботой о благополучии подданных.
Некоторые из них довольно умело использовали в этих
целях свои связи с передовыми людьми эпохи: какой-
то период продолжалась «дружба» короля
Фридриха II Прусского с Вольтером, императрица
Екатерина II состояла в переписке с Вольтером, Дидро и
другими французскими философами и т. п.
Среди /прочих «просвещенных монархов»
австрийская императрица Мария Терезия (годы
правления 1740—1780) была, пожалуй, одной из наиболее
ловких и деятельных — как правило, ее министры
проводили реформы весьма ограниченного характера,
но, действуя с большой осторожностью и вместе с
тем достаточно настойчиво, они добивались
поставленных целей, — чего, кстати, нельзя сказать о ее
сыне, императоре Иосифе II (годы правления 1780—
1790), мероприятия которого, направленные на
куда более решительные преобразования, носили столь
сумбурный характер, что большей частью
оканчивались неудачами. При этом необходимо еще раз
подчеркнуть, что реформы австрийских властей в
Ломбардии проводились не вопреки интересам местной
аристократии и крупной буржуазии, а в
сотрудничестве с ними — о каком-либо национальном
сопротивлении иноземному господству, во всяком
случае со стороны верхушки общества, тогда не было
и речи.
В области духовной жизни середина и вторая
половина XVIII века в Италии, как и во всей Европе,
отмечены распространением идеологии буржуазного
Просвещения, которая наряду с постановкой чисто
философских проблем истолкования природы и
общества включала в себя требования широчайшего
спектра реформ в экономической, государственно-
правовой и культурной сферах. Известно, что
наиболее выдающуюся роль в просветительском
движении играли французские философы и политические
мыслители Ш. Монтескье, Вольтер, Ж. Ж. Руссо,
К. Гельвеций, Э. Кондильяк и другие, в том числе
возглавляемые Д. Дидро авторы знаменитой
«Энциклопедии», чья деятельность, по выражению К.
Маркса, была борьбой «против существующих
политических учреждений, а вместе с тем против
существующей религии и теологии.. -»1.
11

В Италии также образовалось несколько собст*
венных центров просветительского движения, а
именно Милан, Неаполь и Флоренция. Среди деятелей
итальянского Просвещения были юристы (П. Джан-
ноне, П. Филанджери), историки, имевшие солидную
юридическую подготовку (Дж. Вико, П. Муратори),
экономисты (А. Дженовези, Ф. Галиани),
литературные критики и поэты (Дж. Парини), и даже
видные правительственные чиновники (министр
Великого герцогства Тосканы Франческо Джанни и др.).
В их трудах находили отражение не только идеи
французского Просвещения или наследие
итальянского Возрождения, но и, главным образом,
насущные потребности современной им действительности.
Итальянские просветители, в том числе в
Ломбардии, искренне сочувствуя угнетенному крестьянству
и городским простолюдинам, призывали к
проведению социальных и культурных реформ. Однако это
были не революционеры, а просветители в
собственном смысле слова, т. е. идеологи, исходившие из
возможности преобразования феодального общества
путем постепенного «просвещения» общественного
сознания.
Особое значение как для понимания идей Бек-
кариа, возникновения и исторической роли его
книги «О преступлениях и наказаниях», так и для
правильной оценки личности самого Баккариа и
отдельных моментов его биографии имеют вопросы,
касающиеся положения церкви и состояния правосудия
в Европе, и прежде всего в Милане, в
рассматриваемую эпоху. В связи с этим хотелось бы
подчеркнуть существенную роль, которую играет' в жизни
любого итальянского государства со времен
средневековья и по настоящее время католическая церковь
и ее глава — папа римский. Разумеется, в различные
исторические периоды и в разных частях Италии
влияние католицизма, его верховного органа —
папства и других церковных учреждений проявлялось
неодинаково. Скажем, в XVI—XVII вв., когда, по
образному выражению Ф. Энгельса, «папа в качестве
князя средней руки перерезал своими владениями
Италию и сделал ее объединение практически
неосуществимым»2, папство оказалось не только правящей
государственной властью на некоторой части
итальянской земли, окружавшей Рим, но и по существу
12

диктовало свою политику правителям
многочисленных мелких и средних итальянских государств. Во
многом благодаря усилившемуся влиянию папства
после блестящей эпохи Возрождения в Италии
наступил период реакции во всех областях
жизни—политике, экономике, культуре. Используя невежество
подавляющей части населения, папство при помощи
различных церковных организаций (орден иезуитов,
«святая инквизиция» и т. п.) умело разжигало
настроения религиозного фанатизма и мракобесия,
напоминавшие нравы самого глухого средневековья.
Папство нередко вмешивалось в дела других государств,
натравливая их друг на друга, провоцируя
религиозные и иные войны, устраивая династические
перевороты. В этот довольно длительный период,
получивший название контрреформации, под видом
преследования протестантов и иных еретиков в Италии
запрещались любые проявления свободолюбия и
сопротивления феодальному гнету, на кострах и под
пытками погибали передовые мыслители, ученые,
просто многие тысячи ни в чем не повинных людей.
Одним из наглядных проявлений духовного гнета
стал издававшийся с 1559 года «Индекс
запрещенных книг» — в него включались неугодные папству
произведения, и запрет печатать и торговать ими
распространялся на всю Италию.
Однако в XVIII веке в силу ряда причин, прежде
всего внешнеполитического характера, наступил
явный кризис папского могущества и в Италии и в
остальной Европе. Отныне реальная политическая и
экономическая власть папы, а в известной мере и его
влияние в области культуры ограничивались
пределами собственно папского государства. В
результате многие правительства в Италии, в первую
очередь те из них, что проводили политику
просвещенного абсолютизма, стали принимать меры к
ограничению экономической, политической, а отчасти
и культурной роли католической церкви и ее
учреждений. Разумеется, кризис папства и реформы,
направленные на некоторое ограничение его
могущества, не привели к полному подрыву положения
церкви в итальянском обществе. В ее руках
оставались огромные земельные угодья и иные богатства,
влияние ее в области культуры и просвещения в
итальянских государствах, в том числе в Ломбардии,
13

все еще было весьма значительным, поскольку
духовная сфера труднее всего поддается
преобразованиям, да и реформаторские усилия «просвещенных
монархов» здесь были весьма робкими.
Главное орудие религиозных преследований,
осуществлявшихся католической церковью на
протяжении всего средневековья и последующих
столетий, — инквизиция, специфическая деятельность
которой вошла в историю как символ мракобесия,
жестокости и изуверства. Трибуналы инквизиции, как
известно, в условиях абсолютной секретности
рассматривали доносы на предполагаемых еретиков,
колдунов и ведьм, добивались от подозреваемых
признания «вины» с помощью жесточайших пыток и
приговаривали осужденных к суровым наказаниям.
Результатом обвинительного приговора весьма
часто бывало публичное сожжение на костре.
Что касается Милана, то этому городу было
суждено стать ареной чинимых инквизицией расправ
на протяжении чуть ли не всего времени ее
существования. Еще в 1232 году Рим направил сюда
одного из первых инквизиторов — брата Альберико,
поручив ему искоренять распространившиеся в
Ломбардии ереси путем предания трибуналу инквизиции
всех, кто отказывался вернуться в лоно
католической веры. В XVI—XVII вв., в период испанского
господства в Ломбардии, деятельность инквизиции
вновь приняла там широкий размах. В 1554 году
архиепископом Арчибальдо и инквизитором Кастиль-
оне был издан так называемый «Эдикт веры», где
подробно описывались религиозные преступления,
процедура разбирательства и санкции за них. В
частности, согласно «Эдикту веры», человек,
сознавшийся в ереси и разоблачивший своих сообщников,
получал четвертую часть штрафа, наложенного на
этих сообщников, а также четверть стоимости
конфискованного у них имущества. Лишь в XVIII веке,
в условиях общего ослабления позиций католицизма,
деятельность инквизиции в Милане постепенно
сошла на нет, чему в значительной мере содействовал
и переход Ломбардии под власть австрийских
правителей. Однако только в 1775 году императрица
Мария Терезия издала декрет, окончательно
упразднивший инквизицию в Ломбардии на том основании,
что «существование указанной независимой судебной
14

власти несовместимо с суверенитетом государства
и противоречит правопорядку»3.
Что касается состояния правосудия в эпоху Бек-
кариа, прежде всего следует отметить, что в
середине XVIII века в Европе, пожалуй, нельзя было
найти ни одного государства, в котором
существовало в достаточной степени систематизированное
уголовное законодательство. Во многих странах, в том
числе в итальянских владениях Австрии, в
значительной мере сохранял свое действие такой
памятник кровавого законодательства позднего
феодализма, как уголовное уложение императора «Священной
Римской империи германской нации» Карла V,
получившее в его честь название «Каролина». В нем
подробнейшим образом расписывались
жесточайшие пытки, которым мог быть подвергнут человек,
подозреваемый в преступлении, для того чтобы
добиться от него признания «вины», поскольку
только на основании такого признания, согласно
установленному «Каролиной» же правилу, выносился
обвинительный приговор. Закрепленная в
«Каролине» система уголовных наказаний включала в себя
квалифицированные виды смертной казни
(сожжение, четвертование, колесование, утопление,
погребение заживо и др.), увечащие наказания (урезание
языка, отсечение пальцев, отрезание ушей и др.), а
также различного рода -позорящие наказания,
предваряющие или сопровождающие приведение в
исполнение смертного приговора (волочение к месту
казни «неразумными животными» — лошадьми или
волами, терзание калеными клещами, публичное
выставление у позорного столба и т. п.).
Однако даже в тех частях «Священной Римской
империи», где население говорило на немецком
языке, «Каролина» была отнюдь не единственным
нормативным актом, определявшим основания и
пределы уголовной репрессии. Наряду с нею сохраняли
свое действие и укоренившиеся судебные обычаи, и
ранее принятые в той или иной местности законы, и
новые уголовные уложения, дополнявшие, но не
отменявшие «Каролину», и т. п. Что касается
итальянских владений Австрии в XVIII веке — а
австрийская императрица Мария Терезия формально
считалась главою фактически распавшейся «Священной
Римской империи», — то в них судьи руководство-
15

вались при рассмотрении уголовных дел не столько
«Каролиной», сколько древними римскими
законами, комментариями к ним средневековых
итальянских юристов, а также распоряжениями
австрийских властей о наказаниях, которым следовало
подвергать разбойников и других опасных
нарушителей закона.
Судьям в Австрийской Ломбардии приходилось
считаться и с тем, что в дополнение к светским
законам католическая церковь предписывала им
руководствоваться каноническим правом. Скажем, уже
во времена правления папы Бенджамена XIV
(1740—1758) от его имени были изданы банди
(декреты), согласно которым уголовным наказаниям
следовало подвергать не только за обычные
уголовные преступления, но и за деяния, затрагивающие
сферу религии. Например, богохульство в первый
раз наказывалось троекратным подтягиванием на
дыбе, во второй — публичной поркой и в третий —
пятью годами ссылки на галеры. Проникновение
ночью в монастырь грозило смертной казнью,
распространение оскорбительных для религии
сочинений каралось смертной казнью, конфискацией
имущества и «вечным позором» и т. д.4. И хотя
формально эти акты действовали на сравнительно небольшой
территории собственно папского государства,
влияние их не могло не сказываться по всей Италии.
Итальянский историк XIX века Чезаре Канту
(один из первых и наиболее авторитетных
биографов Беккариа), долгое время бывший главным
хранителем ломбардских архивов и специально
изучавший по ним состояние правосудия, следующим
образом описывал сложившуюся к середине XVIII
века в Австрийской Ломбардии систему уголовных
наказаний. Обычными и наиболее употребительными
наказаниями в то время были публичное бесчестье
(выставление у позорного столба и т. п.),
публичные работы (улицы городов нередко убирались
закованными в кандалы заключенными), каторжные
работы на галерах (с этой целью из Ломбардии
ежегодно отправлялось в Венецию определенное
число осужденных), клеймение, бичевание и
смертная казнь, осуществлявшаяся самыми различными,
но, как правило, весьма жестокими способами.
Что касается тюремного заключения, то, по словам
16

Канту, оно оставалось в Ломбардии, как и вообще
в Европе, одним из наименее распространенных
наказаний: тюрьмы служили главным образом для
содержания подследственных, а также неисправных
должников5.
В то время в Италии самыми «гуманными»
способами смертной казни были повешение, отрубание
головы с помощью устройства, напоминающего
будущую французскую гильотину, и, пожалуй,
«наиболее безболезненный» способ казни, так
называемая «колотушка»: палач на эшафоте ударял
связанного осужденного огромной деревяшкой по голове
и только затем душил его, оглушенного, на глазах
собравшейся толпы. Однако чаще всего сама по
себе смертная казнь, не сопровождаемая мучениями
осужденного, считалась недостаточным наказанием.
Согласно документам, обнаруженным Канту, в
середине XVIII века в Милане, городе с населением
чуть более 120 тысяч, ежегодно приводилось в
исполнение более 100 смертных приговоров. В 1763
году в Ломбардии был опубликован список 256
бандитов, в 1765 году его пополнили еще 380 имен —
всех резрешалось безнаказанно убивать, а в случае
поимки каждому грозило сожжение заживо.
Любопытна и найденная Канту нотариальная запись,
согласно которой в 1775 году миланский палач получил
определенные суммы по установленному «тарифу»
за исполнение смертных приговоров путем
повешения, колесования и четвертования, за наказание
кнутом, выставление у позорного столба и отрубание
рук. Отдельно оплачивался каждый случай, когда
осужденного волочили к месту казни привязанным
к хвосту лошади. Палачу также возмещались
расходы, понесенные им в связи с необходимостью
выставлять на всеобщее обозрение головы казненных
преступников6.
Характеризуя жизнь итальянских городов того
времени, видный русский и советский историк Е. В.
Тарле писал, что большинство их населения
проявляло глубокое равнодушие к политическим и
общественным интересам, однако «необыкновенное
любопытство возбуждали утонченнейшие и всегда
публичные пытки и казни, совершавшиеся чуть ли не
ежедневно... Искусные палачи славились и
превозносились: на казнях присутствовали и женщины
2. Заказ 996
17

высшего класса, и множество детей, которых
водили, чтобы внушить отвращение к пороку»7.
Смертная казнь в Италии была настолько
обычным и распространенным наказанием, что судья
должен был обосновывать свое решение заменить
ее более мягкой мерой с помощью ссылок на
соответствующие ордонансы или мнения средневековых
юристов, в то время как для усиления наказания,
для назначения особо суровых видов смертной казни
никакого обоснования не требовалось. Иначе говоря,
судья пользовался безграничной властью лишь
усиливать и без того жестокие наказания.
Круг деяний, признаваемых преступлениями,
столь же произвольно мог быть расширен судьей,
исходя из его собственного представления о том, что
соответствует не букве, а духу закона. Разумеется,
при подобной широте пределов судейского
усмотрения существовала весьма относительная зависимость
между тяжестью преступления и тяжестью
наказания, да и законы нередко устанавливали смертную
казнь за простую кражу, так что осужденные за
ограбление и убийство подвергались одинаковым с
мелкими ворами наказаниям, лишь осуществляемым
еще более жестокими способами. Но вот что
действительно оказывало решающее воздействие на
тяжесть наказания, так это сословная принадлежность
осужденного. За одинаковые преступления лица
разных сословий несли различные наказания по
принципу: чем выше сословие, к которому принадлежит
виновный, тем ниже наказание. От большинства
видов позорящих и мучительных наказаний дворяне
и священнослужители были вообще избавлены в
силу привилегий, предоставлявшихся им по закону, и
чаще всего, даже если их привлекали к суду, они
отделывались штрафом или покаянием за те же
самые преступления, за которые ссылались на галеры
или подвергались смертной казни представители
прочих сословий.
Уголовное судопроизводство в большинстве
европейских государств середины XVIII века
сохраняло основные черты средневекового уголовного
процесса: оно по-прежнему оставалось тайным и
письменным, а его цель сводилась к тому, чтобы под
пыткой вынудить обвиняемого к признанию,
которое рассматривалось как «царица доказательств».
18

Характерно, что, согласно установившимся
порядкам, даже добровольное признание вины не
освобождало обвиняемого от пыток, поскольку
доказательственную силу имело лишь признание, сделанное
во время допроса под пыткой — лишь на нем мог и
должен был основываться обвинительный приговор.
Исходя из той же самой логики, путкам нередко
подвергались свидетели, особенно если речь шла о
достаточно серьезных уголовных делах, а также те
лица, от которых исходило обвинение в
преступлении. Господствовавшая в судах того времени
система доказательств была построена на
предустановленных математических, а точнее, простейших
арифметических значениях показаний обвиняемых и
свидетелей: подтвержденное на допросе под пыткой
свидетельство приравнивалось к единице, однажды
заявленное, но не подтвержденное после трех пыток
принималось за половину, некоторые доказательства
оценивались в одну четвертую, например
свидетельство по слуху, или даже в одну восьмую полного
доказательства и т. д. И в то же время, чем тяжелее
было обвинение, тем, согласно царившим тогда
правилам, меньше требовалось улик, чтобы подвергнуть
обвиняемого пытке с целью вырвать у него
«признание»8.
Видный современный итальянский историк
профессор П. Каламандреи отмечал, что в XVIII веке,
как и в эпоху самого мрачного средневековья,
пытки, применяемые к подозреваемому, т. е., вполне
возможно, ни в чем не повинному лицу, по своей
чудовищной жестокости не отличались от пыток,
которым в виде наказания подвергались те, кто был
осужден за преступление. И хотя считалось, что допрос
под пыткой — это не наказание, а лишь способ
«поиска истины» с целью решить, прежде всего, вопрос,
виновен или не виновен подозреваемый, порою
такого рода «поиск» заканчивался смертью, т. е., по
существу, мучительной казнью подозреваемого9.
В этом смысле весьма показателен для той
эпохи судебный процесс над Дамьеном — дворянином,
пытавшимся в 1757 году ударом кинжала убить
французского короля Людовика XV. Поскольку
Дамьен отказывался назвать своих сообщников,
парижские власти, видимо, не надеясь на собственную
изобретательность, послали всем парламентам (так
*
19

именовались в то время центральные и местные
судебные учреждения во Франции) запросы, не могут
ли они порекомендовать, исходя из своего опыта,
наиболее мучительную пытку. В ответ были
получены самые разнообразные предложения: вырывать
у Дамьена ногти и раздавливать пальцы щипцами,
поставить его под душ из кипящего масла, загонять
ему шип в спинной хребет и при этом держать его
перед большим зеркалом, чтобы усугубить
страдания, и т. д. Приглашенные в качестве «экспертов»
медицинские светила остановили свой выбор на том,
что следует надеть на Дамьена железные сапоги с
дырами и постоянно заливать их кипящим маслом.
Дамьен выдержал пытку, не назвав сообщников, и
был приговорен к публичной смертной казни,
которая, по свидетельству историков, в свою очередь
сопровождалась целым рядом истязаний: «Сначала на
медленном огне жгли руку Дамьена, в которую ему
вложили орудие преступления — кинжал; потом
почти час четырьмя лошадьми растягивали его тело в
разные стороны, а раны заливали смолою, маслом,
воском и расплавленным свинцом. Наконец,
Дамьена повесили и труп сожгли»10. Итак, в середине
XVIII века, как и в эпоху средневековья, жестокость
допросов под пыткой нисколько не уступала
мучительности наказания в виде смертной казни.
Что касается процессуального законодательства
собственно Милана, то, по утверждению Ч. Канту,
в середине XVIII века оно было даже несколько
менее жестоким, чем повсеместно: обвиняемого можно
было подвергнуть пытке лишь в том случае, если
ему грозила смертная казнь и если против него
имелись достаточно серьезные доказательства.
Однако прошлое миланского правосудия изобилует куда
более мрачными страницами, среди которых одна
оставила тяжкий след в памяти нескольких
поколений жителей Милана, а возможно, и всей Италии.
Речь идет о-судебном процессе 1630 года, на
котором были приговорены к жесточайшей казни
несколько человек, ложно обвиненные в
распространении чумы. При этом судьи постановили разрушить
дом одного из осужденных и на его месте
воздвигнуть позорный столб, «дабы донести до потомков
весть о совершенном преступлении и наказании
злодеев». В действительности же сам процесс оказался
20

позорным столбом для миланского правосудия, ибо
в основе его лежали вырванные под пытками
«признания» в преступлениях, совершение которых
находилось за пределами человеческих возможностей;
напротив, среди осужденных оказались врачи,
пытавшиеся лечить больных и помешать
распространению чумы*.
* * *
Чезаре Беккариа родился 15 марта 1738 г. в
Милане в старинной аристократической семье. Среди его
предков были и знаменитые полководцы, и ученые,
и судьи, и даже целая династия тиранов, правивших
в Милане в средние века и прославившихся своей
жестокостью. Один из предков Беккариа с
материнской стороны, Галеаццо II Висконти, например,
заложил в 1386 году знаменитый Миланский собор и
способствовал процветанию университета в Павии,
где впоследствии учился Чезаре. Но, по
свидетельству Стендаля, в итальянских заметках которого есть
немало увлекательных страниц, посвященных
описанию истории Милана, тот же Галеаццо II изобрел
«искуснейший способ» подвергать заключенного
мучительным пыткам в течение 41 дня, не лишая его,
однако, жизни. Все это время заключенного лечил
врач, чтобы на 41-й день его можно было бы,
наконец, подвергнуть мучительной казни11.
Очевидно, ненависть Беккариа к пыткам,
жестокости и произволу явно противоречила тем
качествам, которые он мог бы унаследовать от своих
предков. Оставляя в стороне многие любопытные
страницы родословной Беккариа, назовем лишь его
полное имя (от соблазна привести его не удержался
пока ни один биограф) — маркиз Чезаре Франческо
Джузеппе Мария Гаспаре Мелькиорре Бальдассарре
Антонио Марчеллино Беккариа Бонесана.
Когда Чезаре исполнилось 8 лет, отец отдал его,
* При жизни Беккариа к этому процессу обратился в своем
«Рассуждении о пытках» Пьетро Верри, а в 1821—1823 гг.
«Историю позорного столба» описал Алессандро Мандзони —
внук Беккариа. См.: Мандзони А. Избранное. М., 1978.
21

согласно тогдашнему обычаю посылать детей
обучаться в другие города, в школу для детей
аристократов в Парме, которую содержал орден иезуитов.
В том, что обучением и воспитанием будущего
автора книги «О преступлениях и наказаниях»
занимались отцы-иезуиты, нет ничего исключительного:
известно, что их учениками были и Вольтер, и Дидро,
и Гельвеций, и многие другие выдающиеся деятели
эпохи Просвещения. В школе иезуитов Чезаре Беккариа
провел восемь лет. О том, какими были эти годы,
красноречиво свидетельствует письмо Беккариа от
26 января 1766 г. к Андре Морелле, первому
переводчику книги «О преступлениях и наказаниях». В этом
документе, исключительно важном для изучения
биографии и понимания личности его автора, сказано,
что «восемь лет фанатического воспитания»
способны были заглушить в душе все человеческие
чувства12.
В шестнадцать лет, окончив школу и
освободившись, наконец, от опеки иезуитов, Чезаре Беккариа
поступил на юридический факультет университета
в Павии, где в течение четырех лет изучал
гражданское и каноническое право, теологию, мораль и
естественное право, философию и логику. Продолжал
он заниматься и математикой, которой увлекался
еще в школе иезуитов. После окончания
университета 20-летний доктор прав Чезаре Беккариа
вернулся в свой родной город. Подобно многим
молодым аристократам, он не торопился выбрать сферу
своей будущей деятельности. Он поселился в доме
родителей и, по существу, находился в полной
зависимости от отца, Джансаверио Беккариа,
отличавшегося, судя по всему, крутым нравом и привыкшего
распоряжаться судьбами членов своей семьи как
своей собственной. Это особенно наглядно
проявилось в истории женитьбы Чезаре.
В возрасте 22 лет Беккариа заявил отцу, что
хочет жениться на Терезе Бласко, дочери
подполковника австрийской армии, занимавшегося
инженерным делом. Джансаверио, не одобрив выбор сына,
не только не дал согласия на этот брак, но и в
течение трех месяцев держал Чезаре под домашним
арестом, санкционированным городскими властями.
Затем Чезаре был выпущен, а вернее сказать,
изгнан на свободу: отец попросту прогнал его из дома.
22

После того как 22 февраля 1761 г. Чезаре Беккариа
и Тереза Бласко уступили в законный брак, отец
Беккариа отказался принимать их у себя и не давал
сыну каких-либо средств к существованию. Лишь
спустя год с лишним молодые были прощены и
приняты в семью маркизов Беккариа13.
Оставляя в стороне эти и другие обстоятельства
жизни Чезаре Беккариа, скажем о том, что сыграло
решающую роль в формировании его мировоззрения.
В уже упоминавшемся письме к А. Морелле от 26
января 1766 г. он писал: «Я всем обязан
французским книгам... Пять лет назад, после прочтения
«Персидских писем», я обратился к изучению
философии»14. Вслед за первой книгой Монтескье,
вышедшей в свет в 1721 году, Беккариа в этом же
письме называет книги других французских
просветителей, чтение которых произвело, как он сам пишет,
«переворот» в его сознании. Среди них — работа
Гельвеция «Об уме», сочинения натурфилософа
Ж. Бюффона, статьи в «Энциклопедии»,
драматические и другие произведения Дидро, философские
и исторические труды Д. Юма, работы по
философии, математике и особенно предисловие к
«Энциклопедии» и статьи в ней Д'Аламбера и, наконец,
философские произведения аббата Кондильяка.
Разумеется, круг авторов, чьи труды оказали
влияние на формирование мировоззрения Беккариа,
не ограничивается теми, кто был назван им в
письме к А. Морелле и кто, исключая умершего в 1755
году Монтескье, принадлежал к числу близких
друзей адресата. Большое влияние на Беккариа оказали
также сочинения Вольтера и его практическая
деятельность в защиту жертв феодального правосудия,
труды Ж- Ж. Руссо, который стал одним из его
учителей. Среди тех, кому многим обязан Беккариа,
должны быть также упомянуты английские
философы, помимо уже названного Юма, долгие годы
проживавшего в Париже. Исследователями творчества
Беккариа доподлинно установлено, что тот
серьезно изучал труды Т. Гоббса, Дж. Локка и в
особенности Ф. Бэкона, из сочинений которого им были
сделаны обширные выписки в период работы над
книгой «О преступлениях и наказаниях»15.
Попутно обратим внимание на еще одно
обстоятельство. Свое приобщение к трудам французских
23

просветителей Беккариа относит к зиме 1760—1761
гг.: «пять лет назад...» — пишет он в письме от 26
января 1766 г. Видимо, четыре года пребывания в
университете в Павии (1754—1758), как это ни
странно, не сыграли сколько-нибудь заметной роли
в его духовном развитии. Даже о пребывании в
иезуитской школе он вспомнил в письме к А. Морелле,
а вот о годах университетской учебы не счел
нужным упоминать, хотя во всем остальном его рассказ
о себе довольно подробен. Вместе с тем, как бы
высоко ни оценивал сам Беккариа ту роль, которую
сыграло в его жизни знакомство с трудами
выдающихся французских просветителей и гуманистов,
следует подчеркнуть, что не меньшее значение в
формировании его взглядов и убеждений, и это
прекрасно понимал сам Беккариа, сыграло духовное
общение с тесным кругом молодых людей, окружавших
его в Милане после возвращения из университета.
В том же письме к А. Морелле Беккариа писал: «Я
веду жизнь спокойную и одинокую, если можно
назвать одиночеством избранное общество друзей, где
ум и сердце находятся в постоянном движении, где
у всех одинаковые знания и развлечения».
В XVIII веке почти во всех сколько-нибудь
крупных городах Италии существовали литературные и
светские кружки, или частные клубы, называвшиеся,
по моде того времени, «академиями». Кружок
молодых миланцев, в который вошел Беккариа,
образовался зимой 1761—1762 гг. и получил прозвище,
явно шутливое, «академии кулака» — из-за слухов,
будто ее участники порой решают споры между
собой на кулаках16. Возглавил «академию кулака»
граф Пьетро Верри. На десять лет старше Чезаре,
Пьетро Верри был человеком с уже определенным
жизненным опытом, с властным и решительным
характером прирожденного вождя, всегда
стремившимся объединить вокруг себя людей. В его доме стали
собираться хорошо образованные молодые люди,
входившие в «академию кулака». Их было так
немного, а роль их в создании книги «О
преступлениях и наказаниях» столь значительна, что можно
назвать все имена. Помимо Пьетро Верри и Беккариа,
это были Алессандро Верри — младший брат
Пьетро, Луиджи Ламбертенги, Джован Баггиста Биффи,
Джузеппе Менальфо, ботаник и математик Джузеп-
24

пе Висконти ди Саличето — двоюродный брат
Беккариа, Пьетро Секки, два аббата — Альфонсо Лон-
го и Себастьяно Франчи. Позже к ним
присоединились Джан Ринальдо Карли и известный математик
и теолог Паоло Фризи17.
Собираясь почти ежедневно, молодые люди в
непринужденной обстановке обсуждали самые разные
проблемы, поначалу в основном вопросы
литературы и языка. В их поле зрения оказались прежде
всего книги французских и английских
просветителей и гуманистов. Но постепенно и книги, которые
они совместно изучали и обсуждали, и сама
окружающая действительность заставляли их все чаще
задумываться над вопросами философии, экономики,
истории, права, всего того, из чего складывается
жизнь общества. Разумеется, ответы на эти вопросы
они также искали в трудах французских и
английских просветителей, но в спорах, размышлениях,
поисках рождались новые взгляды и убеждения,
формировалось собственное мировоззрение.
Вместе с тем по мере обсуждения вопросов,
представлявших широкий общественный интерес, у
участников академии росла вполне естественная
потребность публично заявить о своих взглядах, сделать
возможно большее число людей своими
единомышленниками, постараться претворить в жизнь свои
представления. Из этой потребности и рождались их
первые сочинения. Так, Пьетро Верри начиная с
1761 года опубликовал несколько брошюр, главным
образом по экономическим вопросам. Он предложил
и Беккариа выступить публично с каким-нибудь
сочинением и даже посоветовал его тему. Первая
брошюра Беккариа «О расстройстве денежного
обращения и о средствах его исправления в миланском
государстве в 1762 году» была напечатана в июле
1762 года. Поводом для ее написания послужила
реформа, которая проводилась в этот период
австрийским правительством в Ломбардии. И пусть в этой
брошюре объемом немногим более полутора
печатных листов не удается, вопреки утверждениям
некоторых исследователей, найти какую-либо критику
властей, а подход автора к проблеме денежного
обращения скорее математический, нежели
экономический, однако уже эта первая проба пера
показала, что Чезаре Беккариа умеет не только
25

самостоятельно мыслить — этим качеством
обладали, видимо, все участники «академии кулака», — но
что он способен в хорошей литературной форме,
аргументированно изложить свои взгляды и убеждения
и может выступать перед широкой публикой как
автор, что, наконец, у него есть подлинный дар
публициста. Поэтому не будет преувеличением сказать,
что если бы Беккариа не написал небольшую
брошюру «О расстройстве денежного обращения», то,
скорее всего, он не стал бы и автором знаменитой
книги «О преступлениях и наказаниях», к
непосредственной истории создания которой мы сейчас
обратимся. Но предварительно необходимо сказать о
Чезаре Беккариа как о человеке: своеобычный
характер, многие особенности его личности в немалой
степени проявились и при создании его будущей
главной книги.
В работах буржуазных исследователей, например
известного итальянского историка Н. Валери,
автора подробнейшей биографии Пьетро Верри, нередко
говорится о слабостях или недостатках характера
Беккариа. Как представляется, эти утверждения
вызваны тем, что он действительно не соответствовал
типичному облику молодого аристократа своего
времени — энергичного, часто развязного, даже
дерзкого, постоянно меняющего «дам своего сердца»
(именно таким, кстати, был Пьетро Верри, которым
явно восхищается Н. Валери). Стоит напомнить
читателю и о том, что современниками Беккариа были
знаменитый авантюрист Калиостро и не менее
известный Казанова, прославившийся вначале своими
любовными приключениями, а затем книгами,
содержавшими их описание.
Но особенности характера Беккариа в наших
глазах вовсе не выглядят проявлением каких-то
отрицательных свойств его личности, а напротив, во
многом вызывают симпатию. Вот каким, по
описанию профессора Каламандреи, опирающемуся на
воспоминания современников, был Беккариа в
окружении своих друзей: «Под маской молчаливого
и апатичного любителя одиночества Беккариа
скрывал неистребимую чувствительность, которая
сочеталась с безудержным воображением. Природная
апатия заставляла его целыми часами проводить
время, погрузившись в глубокое кресло, и с сонли-
26

вым видом прислушиваться к жарким спорам
друзей, но достаточно было одному слову,
мелькнувшему в разговоре, породить в его сознании образ скорби
и несправедливости, чтобы окружающие услышали,
как он разражается словами сострадания и
негодования, которые своею сжатой красноречивостью
придавали всей дискуссии самое глубокое и
патетическое звучание»18. Думается, что из этого описания
рождается зримый облик довольно своеобразной,
но, бесспорно, благородной и по-своему яркой
личности.
Для суждения о Беккариа как человеке еще
большее значение, чем его необычный темперамент,
отмечаемое всеми исследователями постоянство в
любви и дружбе, имеют его духовные устремления,
цели, которые он ставил перед собою в жизни. И
здесь самое время привести его слова, вполне
обоснованно цитируемые всеми без исключения
биографами Беккариа. В письме к А. Морелле он писал,
что в душе его живут «всего три чувства —
стремление к литературной известности, любовь к свободе
и сострадание к несчастьям людей, рабов стольких
заблуждений»19.
Цитируемое письмо написано Беккариа, когда
он был уже автором нескольких опубликованных
работ, одна из которых принесла ему европейскую
известность. Поэтому первое из названных в письме
чувств — стремление к литературной известности —
могло появиться у него и позже остальных, скажем,
по мере успехов его литературной карьеры, а вот
два других чувства, как он сам отмечает, созревали
у него уже со времени первого знакомства с
трудами французских просветителей. Кстати, слова о
стремлении к литературной известности привлекают
и отсутствием деланной скромности, чуждой
Беккариа, как и всякому по-настоящему скромному
человеку.
Таким вот очень неординарным человеком был
автор книги «О преступлениях и наказаниях»,
книги, обстоятельства создания которой на протяжении
двух с лишним веков нередко становились
предметом куда более ожесточенной полемики, чем оценка
личности ее автора.
27

2. История создания книги
«О преступлениях и наказаниях»
Главную книгу своей жизни Чезаре Беккариа
начал писать в марте 1763 года, а закончил ее в
январе 1764 года, т. е. работа над нею продолжалась
не более девяти месяцев. Спустя еще полгода, в
июле, книга вышла в свет.
Вот как описывал процесс ее создания Пьетро
Верри: «Эта книга — маркиза Беккариа. Тему ее
предложил ему я, и большая часть содержащихся
в ней идей является результатом ежедневных
обсуждений, в которых участвовали Беккариа, Алессандро
(младший брат Пьетро. — Ф. Р.), Ламбертенги и я.
Вечера наше общество всегда проводило в одной и
той же комнате, и каждый над чем-то работал.
Алессандро был занят своей «Историей Италии», я —
своими политико-экономическими исследованиями,
другие — вопросами законодательства, а Беккариа
скучал сам и докучал другим. В отчаянии он
попросил меня назвать ему какую-нибудь тему, и я
предложил именно эту, исходя из того, что она
лучше всего подойдет для человека, обладающего
красноречием и живым воображением. Но он ничего не
знал о нашей уголовной практике. Алессандро,
который был «попечителем арестантов»*, обещал ему
свою помощь. Бе'ккариа начал записывать
некоторые свои идеи на листках бумаги, мы с
энтузиазмом ему помогали и так возбудили его, что он вскоре
записал множество идей. После обеда мы
прогуливались, говорили о пороках уголовного правосудия,
часто вступая между собою в споры и ставя новые
вопросы, а по вечерам он садился и писал. Но
писать для него было столь утомительно и требовало
* Эта должность была не оплачиваемой, а скорее почетной,
и обычно занималась молодыми людьми, принадлежащими к
миланской аристократии. Функции «попечителя арестантов»
состояли в том, чтобы посещать тюрьмы, выслушивать жалобы
подследственных и заключенных. Он мог ходатайствовать перед
властями об ускорении производства по делу человека,
продолжительное время содержащегося под стражей в ожидании суда,
а также просить о помиловании осужденного или о сокращении
срока его заключения. В известном смысле эти функции
напоминают цели института «хабеас корпус» в английском праве,
который, как известно, позволяет обжаловать в суд законность
содержания в тюрьме любого лица.
28

таких усилий, что через час он прекращал работу и
не мог ее продолжать. Все его материалы я
переписал и привел в порядок, и вот так получилась
книга»20.
На это письмо, написанное 1 ноября 1765 г., т. е,
когда книга «О преступлениях и наказаниях» уже
приобрела широкую известность, ссылаются все
исследователи творчества Беккариа, не говоря уже о
биографах Верри. Но представляется, что и
возникновение самой идеи, и процесс ее воплощения, и,
наконец, завершающая стадия превращения
«материалов» в книгу описаны Верри слишком субъективно.
Разумеется, нет оснований подозревать его в
сознательном искажении истины, но, думается, если бы
письмо было написано раньше, до неожиданного и
просто фантастического успеха книги, то многие
акценты в нем могли бы быть расставлены по-другому.
Во всяком случае, вызывает недоумение, почему
Пьетро Верри, подлинный глава «академии кулака»,
действительно охотно даривший друзьям замыслы
своих работ и побуждавший их к самостоятельному
творчеству, здесь явно старается преуменьшить роль
самого Беккариа в создании книги. Читая письмо,
трудно избавиться от впечатления, что Верри
невольно, может быть, и не признаваясь в этом самому
себе, сожалеет, что отдал Чезаре Беккариа замысел
сочинения, которое, как уже стало очевидным,
сделает знаменитым имя его автора, в то время как на
его месте мог быть сам Пьетро или его брат Алес-
сандро: оба они, как и Беккариа, окончили
юридический факультет университета, оба интересовались
затронутыми в книге вопросами и даже писали о
них, к тому же Пьетро был куда более опытным
автором, нежели Беккариа, а Алессандро занимал
пост «попечителя арестантов».
Какова же действительная история создания
книги «О преступлениях и наказаниях» и роль в ней
самого Чезаре Беккариа (ничего не поделаешь,
именно так приходится ставить вопрос в связи с
приведенным письмом Пьетро Верри от 1 ноября
1765 г.)?
Для начала оставим вопрос о том, мог ли
действительно в некий мартовский вечер 1763 года
Пьетро Верри предложить Чезаре Беккариа заняться
этой темой. Вероятно, так оно и было. Но обраще-
29

ние Беккариа к предмету его будущей книги никак
нельзя считать случайностью. Знакомство с работами
французских просветителей и гуманистов, о значении
которого Беккариа писал в уже цитировавшемся
нами письме к А. Морелле от 26 января 1766 г.,
неизбежно должно было заставить его задуматься над
вопросами уголовного правосудия. Кстати, книга,
которая произвела на него первое и наиболее
сильное впечатление — «Персидские письма»
Монтескье, — показавшая в сатирической форме
широкую картину быта и нравов феодального общества
тогдашней Европы, своим острием была обращена
прежде всего против произвола, злоупотреблений и
пороков уголовной юстиции.
В свое время существовала версия, согласно
которой основным побудительным мотивом к
написанию книги для Беккариа послужило обращение
энциклопедистов ко всем образованным людям
Европы в защиту жертвы религиозного фанатизма
Жана Каласа, несправедливо казненного 9 марта 1762 г.
в Тулузе по обвинению в убийстве собственного
сына21. Друзья Беккариа будто бы «отозвались с
живым сочувствием к воззванию, и по их
единодушной просьбе Беккариа должен был написать
сочинение о «преступлениях и наказаниях»22.
Нам представляется, что если бы Беккариа
действительно написал свою книгу как
непосредственный ответ на обращение энциклопедистов, то он
обязательно упомянул бы данное обстоятельство в
письме к А. Морелле (некоторые исследователи
называют его «интеллектуальной автобиографией»
Беккариа), поскольку в этом послании переводчику-
французу он явно старался высказать в полной мере
все, чем он обязан французскому Просвещению. В
то же время не подлежит сомнению, что
неоднократные выступления энциклопедистов против судебного
произвола, в защиту Каласа и других жертв
несправедливых преследований не могли оставить
равнодушными участников «академии кулака», а в их
числе, разумеется, и Беккариа, обладавшего
повышенной склонностью к сопереживанию.
Но и независимо от «французского влияния»
возглавляемая Пьетро Верри «академия кулака»,
несомненно, сыграла большую роль в выборе Беккариа
темы для его будущего сочинения — жестокость уго-
30

ловных законов, нелепость системы доказательств,
пытки подозреваемых и другие пороки феодальной
юстиции были постоянным предметом обсуждения
ее участников. Кстати, и в письме П. Верри от 1
ноября 1765 г. говорится о том, что в день, когда Бек-
кариа была предложена тема для книги, несколько
членов академии занимались «вопросами
законодательства».
Что касается Алессандро Верри, то его рассказы
и посещении тюрем в качестве «попечителя
арестантов» производили особенно сильное впечатление
именно на Чезаре Беккариа — человека, по своей
натуре, как уже отмечалось, крайне восприимчивого
к чужим страданиям и наделенного живейшим
воображением.
Наиболее вероятная, на наш взгляд, картина
начала работы Чезаре Беккариа над его главной
книгой нарисована Карло Пьетро Вилла в его «Заметках
о жизни и сочинениях маркиза Чезаре Беккариа»,
сопровождавших миланское издание книги,
опубликованное в 1821 году. «Ужасное состояние, в котором
находились в то время уголовные законы в Италии,
было одним из главных объектов обсуждения у
молодых миланских философов, собиравшихся в доме
графа Верри, и они решили, что необходимо
написать об этом книгу, и по общему согласию выбрали
Беккариа как наиболее подходящего автора,
учитывая и его глубокие философские познания и его
манеру письма, энергичную и страстную»23, —
изложенное нисколько не противоречит тому, что и у
самого Беккариа за какое-то время до марта 1763
года, когда он начал писать свою книгу, могли
возникать более или менее определенные замыслы
подготовить сочинение по этому вопросу.
Описанная Карло Вилла картина не
противоречит и тому, что именно Пьетро Верри предложил
кандидатуру Беккариа в качестве наиболее
подходящего автора и окончательно убедил его взяться
за перо — ведущее место Пьетро Верри в обществе
молодых миланских философов-аристократов, так
же как и большое личное влияние его на Беккариа
не подлежат сомнению. Кроме того, и в выборе
Беккариа как автора, которому поручалась тема, столь
важная для всех участников «академии кулака», и
в аргументации Пьетро Верри и других, предлагав-
31

ших Чезаре взять на себя написание подобной
работы, — во всем этом не последнюю роль сыграла
брошюра «О денежном обращении» — бесспорное
доказательство его авторских способностей.
Из приведенного письма Пьетро Верри и
другого свидетельства — письма его брата Алессандро от
16 апреля 1803 г. вырисовываются различающиеся
картины работы Чезаре Беккариа над книгой.
Согласно первому описанию, Беккариа сначала слушал
других, а потом записывал их и свои мысли, а
согласно второму — писал сам, а затем вносил в
рукопись исправления по замечаниям Пьетро Верри. Не
отрицая значения бесед Беккариа со своими
друзьями, мы убеждены, что все-таки он работал именно
так, как об этом рассказывает Алессандро Верри и
как очень образно в своем этюде «Значение
Беккариа в науке и в истории русского уголовного
законодательства» описывал ее русский ученый С. Я.
Беликов: «Он долго обдумывал свои мысли и,
когда приходил как бы в опьянение от идей и чувств,
волновавших его, брался за перо и писал те
страницы, которые в особенности поражают своею силою.
После первого возбуждения он чувствовал крайнюю
усталость, впадая в апатию и находясь в угнетенном
состоянии духа, сомневался, может ли окончить
начатый труд. Прочитав в кругу друзей и пересмотрев
написанное, он оставлял рукопись Пьетро Верри,
который взял на себя труд переписки»24.
По-видимому, в течение тех девяти месяцев,
когда продолжалась работа Беккариа над книгой,
могли меняться, как бы мы теперь сказали, и методы и
организация его труда: в какие-то моменты
Беккариа больше нуждался в обществе друзей, чтобы
делиться с ними, скажем, своими сомнениями, в
другие моменты важнее было уединиться, чтобы
тщательнее обдумать план или формулировки будущей
книги. Такое предположение кажется тем более
вероятным, если вспомнить об особенностях характера
Беккариа, отмеченных его друзьями и
биографами, — скажем, о частных сменах настроения,
переходе от апатии к воодушевлению и т. п.
Такова, как нам представляется, в общих чертах
картина работы Беккариа над книгой. Но главное,
что хотелось бы подчеркнуть, состоит в следующем.
Вопрос о том, кто является автором книги «О прес-
32

туплениях и наказаниях», решается совершенно
однозначно: им был Чезаре Беккариа. Об этом
говорят и приведенные свидетельства, и многочисленные
прижизненные издания книги на итальянском языке
и в переводах, где указывалась фамилия автора,
нередко помещались его портреты или сообщались
сведения о нем, и т. п. Наконец, неоспоримое
свидетельство авторства Беккариа — рукопись, которая
хранится в настоящее время в «Библиотеке Амбро-
зиана» в Милане. Вместе с тем бесспорность
авторства Беккариа и признание необоснованными
утверждений, будто книга «О преступлениях и
наказаниях» написана чуть ли не «коллективно», отнюдь не
отрицают, а напротив, предполагают необходимость
объективной оценки исключительно важной роли
Пьетро Верри и возглавляемого им круга
единомышленников в создании этой книги, да и в том, что она
увидела свет.
Дружеское общение молодых людей, совместное
чтение и обсуждение трудов философов и
просветителей, споры и дискуссии, атмосфера большого
интеллектуального накала способствовали духовному
росту каждого участника кружка, формированию
его взглядов и убеждений. Разумеется, многие
положения, вошедшие в книгу, родились в сознании
автора под влиянием этого общения, но в конечном
счете только таланту, страстной убежденности в
своей правоте и мастерскому владению пером самого
Беккариа мир обязан появлением книги «О
преступлениях и наказаниях».
Вернемся к истории выхода книги в свет.
Окончив работу в январе 1764 года, Беккариа передал
рукопись Пьетро Верри, который переписал ее
набело. После длительных размышлений над тем, где
печатать книгу, было решено отправить рукопись
издателю Оберу в типографию Кольтеллини в
Ливорно, поскольку этот город расположен в Тоскане,
где практически не существовало никакой цензуры.
Прекрасно понимая, что речь в книге идет о
таких вопросах, которые могут задеть правителей
многих итальянских государств и провинций, и
церковные власти особенно, друзья Беккариа сочли
необходимым принять известные меры
предосторожности. Когда в июле 1764 года рукопись была
напечатана, на титульном листе не стояло имя автора, а
3. Заказ 996
33

в качестве места издания значилось Монако,
столица княжества, находившегося в то время под
французским протекторатом. Это, видимо, должно было
успокоить и австрийские власти и папский престол
в Риме, претендовавший на господство, по меньшей
мере духовное, прежде всего в самой Италии.
Авторские экземпляры были в Милане уже в
июле 1764 года, однако о выходе книги, не говоря
уже об авторстве, в том городе, где она была создана,
знали только ближайшие друзья Беккариа. Более
того, за июль и август в Ливорно и в других городах
успели распродать весь тираж — 520 экземпляров,
книга стала известной не только в Тоскане, но и во
многих других итальянских государствах, а в родном
городе Беккариа о ней заговорили лишь в начале
сентября, когда она уже вызвала всеобщий интерес
и заслужила одобрение, на что и рассчитывали
участники «академии кулака», поскольку теперь
открытых преследований автора книги, пожалуй, можно
было не опасаться.
Что касается Пьетро Верри, то он действительно
сыграл решающую роль в издании книги «О
преступлениях и наказаниях» — именно он
договорился о ее печатании с издателем Обером и вел всю
переписку с ним, в том числе и по поводу
последующих изданий (сам Беккариа впервые написал Оберу
лишь в декабре 1764 года), и именно к нему
обращался Беккариа в письме от 13 декабря 1764 г. по
поводу третьего издания книги: «Что касается
исправлений в книге и самой книги, то можешь
свободно сокращать, добавлять, вносить исправления,
этим ты мне окажешь огромную услугу и лишь
доставишь удовольствие»25,
3. Дальнейший жизненный путь
По всей вероятности, Чезаре Беккариа не сразу
понял значение того, что было им создано, и не знал,
что работе «О преступлениях и наказаниях»
суждено' стать книгой, которая в самое ближайшее
время прославит его при жизни, а после смерти
увековечит его имя.
Здесь необходимо сделать небольшое, но крайне
важное отступление. Начиная с 1764 года или нес-
34

колько позже наше повествование неизбежно
должно было бы пойти по двум самостоятельным, хотя
иногда и^ совпадающим, линиям: если прежде все,
что рассказывалось о жизни Чезаре Беккариа, было
одновременно и историей создания книги «О
преступлениях и наказаниях», то с выходом в свет
книга стала жить своей судьбой — как говорили
древние, habent sua fata libelli. При этом если автор
лишь изредка вмешивался в жизнь своего
творения — скажем, соглашаясь, когда его об этом
спрашивали, на иностранные переводы, внося те или
иные изменения в текст или расположение
материала и т. п., — то обратное влияние определило
многое: должности и награды, приглашения и поездки за
границу — все, чего в дальнейшем достиг Беккариа,
связано прежде всего с тем, что он был автором
именно этой своей главной книги. Забегая несколько
вперед, скажем, что для самого Беккариа внешние
символы его успеха не играли существенной роли,—
испытание славой он вынес с достоинством.
Содержанию книги «О преступлениях и
наказаниях», ее основным идеям, влиянию на развитие
уголовного законодательства европейских государств—
этим вопросам посвящена вторая глава нашей работы.
Вместе с тем некоторые элементы «биографии»
книги, а также отдельные отклики современников,
особенно враждебные, оказывали настолько
существенное влияние на судьбу ее автора, что о них
целесообразнее рассказать в настоящей главе.
Итак, вернемся к биографии самого Беккариа.
С июня 1764 года по май 1766 года участники
«академии кулака» издавали выходивший раз в десять
дней журнал «Кафе» (всего вышло 74 номера).
Беккариа, наряду с братьями Верри, был одним из его
редакторов и автором. Первая из семи его статей,
«Фараон», посвящена математическому анализу той
самой карточной игры, в которую чуть не
проигралась в Париже пушкинская графиня из «Пиковой
дамы». Любопытно, что граф Сен-Жермен назвал ей
знаменитые три карты примерно в то самое время,
когда была написана статья Беккариа — «лет
шестьдесят тому назад», писал А. С. Пушкин в 1832 году.
Среди других заметок Беккариа в «Кафе» можно
назвать «Фрагмент о запахах». В нем автор,
рассматривая с философской точки зрения обоняние,
3*
35

высказал ряд интереснейших суждений, например о
возможности в будущем разработать
«логарифмическую таблицу для измерения интенсивности
запахов». (Думается, что с этой статьей захотят
ознакомиться те советские криминалисты, которые
занимаются исследованиями в области одорологии.) В
короткой заметке «Попытка анализа контрабанды»
Беккариа вывел математическую формулу соотношения
таможенных тарифов и цен на контрабандные
товары— она по-своему тоже весьма любопытна.
Особое место среди статей в «Кафе» занимает
«Фрагмент о стиле», поскольку ее идеи были
впоследствии развиты Беккариа в книге «Исследование
о природе стиля» (1770), самой большой по
объему из его работ, но не сыгравшей какой-либо роли в
судьбах людей или в жизни самого Беккариа, хотя
она и была переведена тем же А. Морелле на
французский язык. Наконец, в заметке под названием
«Наслаждения воображения», носившей явно
полемический и отчасти автобиографический характер,
автор доказывал, что гораздо приятнее наблюдать
за столкновениями человеческих страстей со
стороны, чем активно в них вмешиваться, и что главное
для человека — это «жить в мире с самим собой»26.
Ни одна из статей Беккариа в «Кафе» не
касалась юридических проблем и вместе с тем все они
были посвящены настолько разнородным вопросам,
что напрашивается предположение: написав книгу
«О преступлениях и наказаниях», Беккариа искал
новую «стержневую» тему для своих исследований
в самых разных направлениях, но так и не нашел
ее.
* * *
После первого издания книги «О преступлениях
и наказаниях» в течение того же 1764 года вышло
в свет второе ее издание, по-прежнему без указания
фамилии автора. Казалось, все обещало книге
успех, но в самом начале 1765 года в Венеции
появился и первый враждебный отклик на нее — сочинение
монаха Винченцо Факинеи «Замечания и наблюдения
о книге, озаглавленной «О преступлениях и
наказаниях». И с этого времени, а в масштабах истории, по су-
36

ществу, с момента ее появления на свет, книга Бек-
кариа оказалась в центре ожесточенной полемики,
в ходе которой самым восторженным ее оценкам
противостояли уничижительные суждения, а в
ответ на них вновь раздавались решительные голоса
защитников книги и ее автора.
И все же у книги «О преступлениях и
наказаниях» счастливая судьба: она всегда имела больше
сторонников, чем противников, а голоса тех, кто
отстаивал идеи книги, всегда звучали гораздо более
убедительно и авторитетно, чем голоса тех, кто
нападал на нее. Более того, каждое новое обвинение
в адрес этой книги немедленно привлекало на ее
защиту новые голоса. Не случайно первый удар
последовал из Венеции, где царил произвол
инквизиторского «Совета десяти», поддерживавшего
господство олигархии с помощью разветвленной системы
тайного надзора и доносов, жесточайших пыток и
расправ: у властей были все основания подозревать,
что обличительный пафос книги обращен против них,
да и что сам автор должен находиться где-то
рядом. Поэтому в Венеции и ее владениях книга была
запрещена под страхом смертной казни (запрет был
отменен лишь в 1781 году), а монаху ордена доми-
никацев Факинеи было поручено написать названные
выше «Замечания и наблюдения», в которых автор
обвинялся в двух самых тяжких для того времени
преступлениях — поношении христианской религии и
государственной измене, выразившейся якобы в
стремлении низвергнуть «алтари и троны».
Факинеи не просто защищал режим инквизиции,
оправдывая тайные доносы и пытки подозреваемых,
а откровенно восхищался такой системой: «Из всех
учреждений самым полезным и самым
благодетельным для каждого государства, совершенством
человеческой политики, несомненно, нужно признать
то прекрасное учреждение, которое предназначено
для принятия тайных обвинений в преступлениях
государственных; оно никогда не открывает
доносчиков, а награждает их, даже несмотря на то что
несколько невинных погибает от клеветы... Если
злодеи, а по временам и невинные, подвергаются
пытке, то их мучения ничто в сравнении с пользою
для целого общества»27. Факинеи, по существу,
защищал все, что подвергал критике Беккариа — и
37

устаревшие законы, и произвол судей, и смертную
казнь. Но его памфлет был не столько защитой,
сколько нападением, не стесняющимся в
выражениях, и на книгу и на ее автора.
Факинеи утверждал, будто книга полна
неуклюжих противоречий и злобных инсинуаций, наглого
святотатства, неприличных шуток и множества,
множества других пороков, что «все сочинение
пропитано ядом и по своим началам самое
возмутительное из всех, какие когда-либо появлялись в печати»28.
Самого же, тогда еще безымянного, автора он
называл и фанатиком, и лжецом, и даже сумасшедшим.
Как справедливо заметил австралийский
профессор К. Филлипсон, «невероятно, чтобы об авторе
такой книги, как «О преступлениях и наказаниях»,
мог написать в подобных выражениях человек,
вроде бы находящийся в здравом уме»29. Действительно,
обвинения, выдвинутые Факинеи, не соответствуют
ни содержанию, ни форме изложения книги, а его
описание якобы проявившихся в ней свойств
личности автора совершенно не вяжется со всем тем,
что известно о Беккариа и что явно вытекало из
знакомства с книгой. Отнюдь не полемический стиль
памфлета, этого «собрания ругательств и самых
тяжких обвинений»30, определяется, разумеется, не
психическим состоянием его автора, а тем
социальным заказом, который он выполнял со злобным
цинизмом,— любой ценой опорочить книгу,
представлявшую собой обвинительный акт против хозяев
Факинеи, хотя венецианские власти, вопреки их
подозрениям, вовсе не были единственной
конкретной мишенью Беккариа.
Любопытно, что среди обвинений Факинеи
встречается не только широко распространенный в то
время эпитет «бунтовщик», но и «социалист» —
возможно, одно из первых, если не самое первое
употребление этого термина31.
Памфлет Факинеи оказался в Милане 15 января
1765 г., а уже 21 января в Лучано был отправлен и
там срочно отпечатан «Ответ на сочинение,
озаглавленное: Замечания и наблюдения о книге «О
преступлениях и наказаниях». Этот ответ был составлен
от лица все еще безымянного автора книги «О
преступлениях и наказаниях» Пьетро и Алессандро Вер-
ри, которые, как предполагают современные иссле-
38

дователи, возможно, пользовались советами и
аргументами, высказывавшимися их товарищами по
«Кафе», в том числе, разумеется, и Беккариа32.
Почему же не сам Беккариа возражал Факинеи?
Получив экземпляр памфлета, участники «Кафе»,
очевидно, сошлись на том, что нужно немедленно
писать ответ (вернее отповедь) Факинеи, чтобы по
возможности предупредить крайне опасные
последствия распространения его книжонки, и в частности
не допустить, чтобы изложенная там позиция
представилась в качестве некой «официальной» реакции
церкви и властей на книгу Беккариа.
Вместе с тем можно не сомневаться, что на столь
впечатлительного и глубоко порядочного
человека, как Беккариа, памфлет Факинеи, полный
злобных нападок и совершенно лживых обвинений,
должен был произвести попросту ошеломляющее
впечатление. Отличительная сторона всех сочинений
Беккариа — обращение к разуму читателя, стремление
строго логичной аргументацией обосновать свою
позицию и убедить в своей правоте. Поэтому для него
не составило бы труда ответить на критический
разбор книги, если бы дискуссия велась с соблюдением
элементарных правил литературной и научной
полемики, а не на том уровне «спора», который был
предложен Факинеи. Наконец, если вспомнить, как
медленно и трудно писал Беккариа, то при явной
необходимости ответить Факинеи в кратчайший срок
очевидно, что ошеломленный заведомо
несправедливыми обвинениями и оскорблениями автор книги
«О преступлениях и наказаниях» не мог в тот
момент защищаться сам.
Надо отдать должное братьям Верри, нашедшим
наиболее рациональную форму и тон для отповеди
Факинеи. Не втягиваясь в перебранку, в обмен
оскорблениями, даже не пытаясь отомстить автору
гнусного навета, они в очень умеренном и спокойном тоне
ответили на обвинения, предъявленные автору книги,
в якобы совершенных им религиозных и
государственных преступлениях.
Их ответ сводился к заверению, что он добрый
католик и верноподданный, что он, в частности, не
отрицает прав государей на применение смертной
казни, а лишь говорит о возможности отказаться от
этого наказания, которая подтверждалась примером
39

двадцатилетнего царствования русской императрицы
Елизаветы Петровны*.
В этот критический момент в защиту Беккариа
выступил тогдашний наместник австрийского
престола в Ломбардии граф Фирмиан, известный меценат и
сторонник управления методами «просвещенного
абсолютизма». Он одобрил и саму книгу, и «умеренный
тон» ответа монаху Факинеи. Попытки преследований
Беккариа прекратились, однако его книга и в
дальнейшем на раз становилась объектом критических
выступлений и в самой Италии и за ее пределами.
Так, виднейшие французские юристы того
времени, П. Ф. Муйяр де Вуглан в «Письме относительно
опровержения некоторых принципов, встречающихся
в трактате о преступлениях и наказаниях» (1767) и
Д. Жус в предисловии к своему четырехтомному
«Трактату об уголовной юстиции Франции» (1770),
отстаивая превосходство средневековой системы
уголовного правосудия, упрекали Беккариа за
«опасную проповедь, ведущую к ниспровержению
правовых учреждений наиболее культурных наций»33.
Но подобные выпады против книги уже никак не
влияли на судьбу ее автора, поэтому и не стоит
останавливаться на их разборе. Заметим лишь, что
Жус долго еще продолжал поучать, что
«колдунами называются те, которые, заключив явный или
тайный договор с дьяволом или хотя бы и не
заключив с ним такого договора, стремятся узнать
будущие события, тайна которых известна одному
Провидению»34.
Наконец, для иллюстрации значения критических
оценок книги Беккариа следует рассказать и о том,
как отнесся к ее внесению Ватиканом в «Индекс
запрещенных книг» (а это произошло 3 февраля
1766 г.) издатель Джузеппе Обер. В своем письме
к Пьетро Верри от 15 марта 1766 г. он просил
передать Беккариа: «Автор не должен обращать ни
малейшего внимания на то, что в< Риме запрещена
его книга: во-первых, в Риме запрещают все, что
не написано папским кардиналом Беллармиио и ему
подобными, а во-вторых, потому что не Рим своими
* Этот пример, естественно, обратил на себя внимание
русских исследователей, в частности С. И. Зарудного и А. К. Вуль-
ферта.
40

запретами решает вопрос о достоинствах книги, а ре-
шает его публика»35. Кстати, это письмо
свидетельствует о том, что книга вышла в свет в
благоприятное для автора, да и для издателя время, когда
прежде страшная кара — внесение в «Индекс запрещенных
книг» уже никого не пугала, во всяком случае, за
пределами Папской области.
Решающую роль в судьбе книги Беккариа
сыграли французские просветители, сразу оценившие
близость взглядов автора гуманистическим идеям,
которые они проповедовали. Первым познакомился
с этой книгой Ж. Д'Аламбер, получивший ее от
Паоло Фризи — одного из участников «Кафе».
Бегло просмотрев книгу, Д'Аламбер в письме от 21
нюня 1765 г. вежливо поблагодарил П. Фризи за ее
присылку и отметил, что она написана, как ему
показалось, «хорошим философом и другом
человечества». Но уже в следующем письме от 9 июля
1765 г. он заявил: «Одной этой книги, несмотря на
ее небольшой объем, достаточно, чтобы имя автора
сделалось бессмертным. Какая сила доводов,
сколько истин, какая последовательность мысли, сколько
ума и чувства, каким человеколюбием дышит это
сочинение!»36. Д'Аламбер познакомил с книгой
Беккариа своих друзей — Дидро, Вольтера, Юма,
Гельвеция и других, и все они разделили его оценку.
Среди восторженных почитателей таланта
Беккариа был видный философ и в то время
королевский министр двора Мальзерб. Он-то и убедил
аббата Андре Морелле, занимавшегося литературной
деятельностью, взяться за перевод книги на
французский язык. Морелле (кстати, известный Беккариа
по статьям в «Энциклопедии») с увлечением
принялся за дело, причем счел своим долгом (и
правом!) не просто перевести книгу с итальянского, но
и внести довольно существенные изменения в
расположение и даже в содержание отдельных
параграфов, по существу изложив текст по новому плану.
Оставляя пока в стороне вопрос о правомерности и
целесообразности подобной деятельности, отдадим
должное Морелле: обо всех изменениях он поставил
в известность не только автора, но и читателей
книги, оговорив их в своем «предисловии переводчика».
Французский перевод книги Беккариа вышел в
свет в 1766 году с указанием фамилии автора, но
41

местом издания был по каким-то причинам (видимо,
«на всякий случай») указан не Париж, где в
действительности печаталась книга, а Лозанна. Для
судьбы книги этот перевод имел чрезвычайно
важное значение: после того как в течение первого же
года было выпущено семь его переизданий, «книга
была прочитана в Европе всеми образованными
людьми»37.
Популярности книги в немалой степени
содействовало также решение «Патриотического общества» в
Берне, принятое в сентябре 1765 года, присудить тогда
еще анонимному автору медаль и премию в размере
20 золотых дукатов. Общество предложило автору
объявить свое имя и принять награду как «знак
уважения гражданину, осмелившемуся поднять голос
в пользу человечества против самых укоренившихся
предрассудков»38.
20 ноября 1765 г. Чезаре Беккариа обратился к
«Патриотическому обществу» с письмом, в котором,
в частности, говорилось: «Любовь к человечеству,
счастливый выбор предмета исследования, очевидная
абсурдность заблуждений, с которыми я борюсь и
для опровержения которых требуется лишь
сострадание и мужество, наконец, благородство тех, кто
решил вопрос о награде, — вот чем я объясняю
ваше признание»39. С тех пор книга «О преступлениях
и наказаниях» и в итальянских изданиях (начиная
с третьего) и в переводах печаталась с указанием
имени автора, а нередко и с его портретом.
Естественно, что успех книги пробудил интерес
и к личности ее автора, прежде всего у французских
энциклопедистов, неожиданно открывших столь
талантливого единомышленника. От их имени Андре
Морелле обратился к Беккариа с приглашением
приехать в Париж, бесспорную духовную столицу
просвещенной Европы того времени. Беккариа,
видимо, не очень охотно, но согласился и 2 октября
1766 г. отправился в Париж в сопровождении Алес-
сандро Верри. Поездка оказалась неудачной:
Беккариа сразу же начал скучать по дому, где оставались
его жена и две дочери, и мечтал поскорее вернуться
в Милан, а главное, встречи его с энциклопедистами
оказались не такими, как ожидалось. В письме к
жене от 19 октября Беккариа написал, что он
увиделся с Д'Аламбером, Дидро, Гольбахом и другими
42

«самыми выдающимися людьми Европы», которые
всячески проявляли к нему дружбу и уважение. И
действительно, в честь гостя устраивались обеды и
приемы, его водили в театры и на концерты, и, конечно, он
присутствовал при ожесточенных философских
дискуссиях, которые, как оказалось, вели соавторы
знаменитой «Энциклопедии». Естественно, ожидалось, что
в этих дискуссиях примет живое участие и автор
уже ставшей знаменитой книги. Но оказалось, что
Беккариа не готов к «очень свободному» стилю
отношений, сложившемуся среди французских
просветителей. В противоположность Алессандро Верри,
который быстро освоился в новой обстановке и
умело поддерживал и серьезный разговор и легкую
светскую беседу, Беккариа, по свидетельству Мо-
релле, постоянно оставался погруженным в
собственные мысли, предпочитал молчать, и из него
«невозможно было вытянуть двух (по-французски —
«четырех») слов»40. Несмотря на попытки Морелле
и других парижан как-то «расшевелить» Беккариа,
он все больше замыкался в себе и по целым дням
не выходил из гостиницы.
Наверное, такая манера «общения» не удивила
бы тех, кто знал Беккариа по Милану и привык к
особенностям его характера, но у парижских
философов-энциклопедистов, вероятно, ожидавших
увидеть в авторе знаменитой книги человека, близкого
им не только по мировоззрению, но и во всем
остальном, Беккариа, скорее всего вызвал разочарование.
Итак, ожидавшееся обеими сторонами
установление духовных контактов между Парижем и
Миланом, которое могло бы привести к рождению новых
плодотворных идей и подтолкнуть, скажем,
Беккариа к написанию новой книги, близкой по значению
к его главному труду, не состоялось.
Более того, после этой поездки стали возникать
подозрения, будто книгу «О преступлениях и
наказаниях» написал не Беккариа, а Пьетро Верри.
Распространению этой версии в немалой степени
содействовали оба брата Верри, отношения которых с
Беккариа после поездки в Париж радикальным
образом изменились.
Как видно из переписки братьев, опубликованной
в конце XIX — начале XX века, Алессандро с
каждым новым письмом из Парижа во все более и более
43

раздраженном тоне жаловался на то, что
осыпаемый похвалами французов Беккариа его совершенно
игнорирует, что, выслушивая дифирамбы в адрес
отповеди на «Замечания» Факинеи, Беккариа
умолчал о подлинных его авторах, что вообще он
присваивает себе даже ту «скромную часть славы»,
которую Алессандро вправе был ожидать. Кончилось
тем, что в письмах к брату Алессандро стал
называть Беккариа «литературным червем», «грязным
насекомым», «неблагодарным» и т. п.*.
До известной степени понять возмущение
Алессандро можно: Беккариа действительно не решился
открыть в то время, что отповедь Факинеи сочинена
не им самим, а братьями Верри. Очень может быть,
что сам Беккариа не придавал этому существенного
значения, но для Алессандро Верри контраст между
отношением виднейших французских философов к
Беккариа — автору знаменитой книги и к нему —
просто молодому человеку, известному лишь своим
участием з «Кафе», конечно, был разительным и
непереносимым, тем более если вспомнить о
действительно немаловажной роли Пьетро Верри и самого
Алессандро — «попечителя арестантов» в создании
книги «О преступлениях и наказаниях», не говоря
уже об ответе Факинеи.
Что касается Пьетро Верри, то, судя по
переписке, и он был просто взбешен, узнав, что, Беккариа
пожинает плоды успеха не только книги «О
преступлениях и наказаниях», но и «Ответа». Пьетро
поставил под сомнение даже правомерность успеха
книги и заявил, что, будь он другим человеком, ему
не составило бы труда продемонстрировать в ней
множество заимствований из Монтескье, Гельвеция,
Вольтера и других авторов. Более того, отныне
Беккариа представлялся ему не только плагиатором, не
только «импосториссимо» — мошенником высшей
марки, но и человеком, укравшим у него, Пьетро
Верри, заслуженную им славу. «Европа объявила,
что он более велик, чем я, — писал он брату, — но
* Во многих других отношениях переписка братьев Верри,
охватившая период с 1766 по 1797 год (Пьетро до своей смерти
в 1797 году оставался жить в Милане, а Алессандро,
вернувшись из поездки, начатой совместно с Беккариа, переселился в
Рим), является ценнейшим источником сведений по
политической и культурной истории своего времени.
44

сердце мое подсказывает мне прямо
противоположное»41.
Изменилось и отношение Беккариа к братьям
Верри. Уже в одном из писем к Пьетро Верри из
Парижа (от 15 ноября 1766 г.) Беккариа, который
прежде всегда следовал советам своего старшего
друга, напомнив, что ему самому уже скоро
тридцать лет, в явном раздражении заявил: «Оставь
меня таким, какой я есть, позволь мне жить в мире с
самим собой, согласно моим чувствам, моему
характеру и моим желаниям»42.
Так закончилась дружба, которая привела к
рождению прекрасной книги, но не выдержала
испытаний: европейская слава Беккариа ошеломила
братьев Верри, явно привыкших смотреть свысока
на медлительного, мечтательного, меланхоличного и,
как теперь им стало казаться, ленивого и
недостойного этой славы Чезаре. По образному выражению
профессора Каламандреи, «дружба породила книгу,
но слава книги убила дружбу»43.
В последующие годы слухи о том, что подлинным
автором книги «О преступлениях и наказаниях» был
не Беккариа, а Пьетро Верри, продолжали усиленно
распространяться, чему в немалой степени
содействовало то, что сам Беккариа не считал нужным их
активно опровергать. (На наш взгляд, это
обстоятельство смягчает и его вину в том, что он молчал
в Париже о подлинных авторах «Ответа».)
По-видимому, распространению слухов в первое время
после поездки в Париж способствовали и братья Верри.
При этом сам Пьетро отрицал, что является
автором книги, но не столь энергично, чтобы пресечь в
корне слухи, распространяемые противниками
Беккариа, и лишь в 1780 году определенно заявил, что
не мог и не хотел считаться автором. В этом смысле
публикация переписки братьев Верри имела и то
существенное значение, что отныне, вопреки, кстати,
и утверждениям многих биографов Пьетро Верри,
не осталось никаких сомнений: подлинный и
единственный автор книги «О преступлениях и
наказаниях» — Чезаре Беккариа.
Чтобы больше не возвращаться к вопросу о роли
братьев Верри в судьбе Беккариа, следует сказать,
что со временем, года через три-четыре, их
приятельские отношения восстановились, но прежней
45

дружбы между ними уже не было, да и не могло
быть. После смерти Беккариа (Пьетро пережил его
на три, Алессандро — на 23 года) каждый из братьев
явно изменил свое отношение к нему, видимо,
предчувствуя, что не их собственные многочисленные
(особенно у Пьетро) труды, а лишь близость к
Беккариа сохранит память о них в истории не только
итальянской, но и европейской культуры.
Говоря о попытках опровергнуть авторские
права Беккариа на книгу «О преступлениях и
наказаниях», следует подчеркнуть, что все эти попытки,
откуда бы они ни исходили, объективно причиняли
вред не столько Беккариа, который был к ним
достаточно равнодушен, сколько идеям, проповедываемым
в его книге, поскольку «сомнительность» авторства
книги подрывает доверие к ее содержанию. Поэтому
отповедь клеветникам, восстановление
действительной картины создания книги «О преступлениях и
наказаниях», обоснованная аргументация бесспорного
авторства Беккариа — все эти вопросы по своему
значению выходят далеко за рамки одной только
биографии самого Беккариа или любого другого лица,
претендующего на то, чтобы считаться автором
знаменитой книги.
После возвращения Беккариа из Парижа самым
заметным событием в его жизни стало, пожалуй,
приглашение в Россию. В конце 1766 года он
получил письмо, отправленное из Петербурга 18 ноября
1766 г., т. е. в то время, когда адресат еще
находился в Париже. Автор письма, знаменитый итальянский
хореограф Гаспар Анжиолини передал Беккариа
поклон от министра русской императрицы
Екатерины II Елагина, который сообщил ему, что не только
он сам прочитал и восхищен книгой Беккариа, но
и что Екатерина II уже прочитала книгу и «ее
сердце тронуло человеколюбие автора»44. Вслед за этим
письмом, в самом начале 1767 года, Беккариа через
итальянцев, занимавшихся переговорами о торговле
с Россией (Пано Маруцци и другие), получил
официальное предложение Елагина, от имени русской
императрицы, переселиться в Петербург, чтобы,
получая высокий оклад, принять участие в подготовке
предстоящей реформы русского уголовного
законодательства. Беккариа не дал сразу окончательного
согласия и не отклонил сделанного ему предложе-
46

ния, а вступил в переговоры с русским министром
через тех же итальянских негоциантов. В частности,
в письме к Антонио Греппи от 11 апреля 1767 г.
Беккариа сообщил, что вообще-то он склонен
принять "это предложение, но «недавно женившись (?!),
не может оставить надолго свою молодую жену»45.
О предложении переехать в Россию Беккариа
немедленно сообщил графу Фирмиану, наместнику
австрийского двора в Милане, а тот, в свою очередь,
известил об этом всемогущего канцлера графа Кау-
ница. В результате было решено убедить Беккариа
остаться в Милане, пообещав ему профессорскую
кафедру, а в будущем, при удобном случае, и
важный пост в правительственной администрации.
Характерно, что в одном из писем к Фирмиану Кауниц
достаточно откровенно заявил: «Мы обязаны давать
достойные назначения таким людям, которые ввиду
своих литературных заслуг получают приглашение
даже от иностранных правительств»46.
Беккариа обратился за советом и к Д'Аламберу,
сообщив ему о полученном из Петербурга
предложении. Д'Аламбер, от которого, вероятнее всего,
Екатерина II, как известно, заигрывавшая с
энциклопедистами, и узнала впервые о книге Беккариа,
в письме от 2 июля 1767 г. посоветовал тому
отклонить предложение, чтобы «не променять прекрасный
климат на ужасную страну, а свободу на рабство»47.
Видимо, Д'Аламбер прекрасно понимал, чего на
деле стоит «просвещенный гуманизм» русской
императрицы. Во всяком случае, как справедливо отметил
Э. Клеричи, сам он предпочел остаться в Париже
со 1700 франками пенсии, вместо того чтобы уехать
в Россию, где Екатерина II обещала ему
выплачивать по 100 000 франков, если он согласится взять
на себя обязанности воспитателя наследника
престола.
Трудно сказать, насколько серьезно раздумывал
Беккариа над подобной возможностью. Учитывая
его «домоседство» и не очень отрадные результаты
поездки в Париж, можно предположить, что он с
самого начала не собирался в Россию. Однако не
исключено, что Беккариа настолько тяготился своей
зависимостью от отца, в доме и на средства
которого он продолжал жить, что предложенное ему
министром Екатерины огромное по тем временам
47

жалование и возможность обрести, наконец,
независимость могли заставить его все-таки задуматься
над этим приглашением, а если вспомнить о силе
его воображения, то Беккариа вполне мог дать ему
волю и на какое-то время «помечтать» о поездке в
Россию. Но, разумеется, все сомнения Беккариа
отошли на задний план и он отклонил приглашение
русского правительства, как только ему была обещана
кафедра в самом Милане, т. е. возможность, не
покидая родного города, обрести, наконец, достаточно
прочное и самостоятельное положение в обществе.
Уже в следующем, 1768 году австрийское
правительство выполнило свое обещание: для Беккариа
была создана новая кафедра в «Дворцовой школе»
в Милане, где он стал читать лекции по
политической экономии. Курс лекций, прочитанный им в
1769—1772 гг., который он сам собирался издать, но
так и не удосужился это сделать, был опубликован
уже после его смерти, в 1804 году, под названием
«Основы общественной экономики» в издании Пьет-
ро Кустоди «Итальянские классики политической
экономии». В первом томе «Капитала» эту работу
Беккариа цитирует К. Маркс48.
С 1771 года, оставаясь на некоторое время
профессором «Дворцовой школы», Беккариа начинает
свою деятельность в качестве государственного
чиновника (напомним, что в то время ему было 33
года). Его назначают членом Высшего
экономического Совета Ломбардии и правительственным
советником сначала по вопросам продовольствия,
затем по монетному делу, позже по вопросам
здравоохранения и т. д. Лишь в 1789 году Беккариа
назначается начальником департамента, занимавшегося
вопросами юстиции, полиции и административного
управления, а с 1791 года до конца жизни (он умер
в 1794 году) он был членом комиссии по
совершенствованию уголовного законодательства и
деятельности полиции. Иначе говоря, на протяжении всей
своей карьеры правительственного чиновника, а она
продолжалась почти четверть века, Беккариа был
далек от проблем, поставленных в его главной
книге, и лишь в самом конце жизни стал по должности
заниматься вопросами, в молодости
представлявшимися ему самыми важными для человеческих судеб.
Многие документы, отражающие деятельность
48

Беккариа в. качестве государственного чиновника и
правительственного консультанта, по счастью,
сохранились. Они опубликованы в двухтомном издании
его «Трудов», в самом обширном разделе
«Заключения по административным и юридическим
вопросам». Разумеется, особый интерес представляет цикл
документов, составленных Беккариа в последние
годы жизни. Названия их говорят сами за себя:
«Краткие рассуждения по поводу общего изложения о
преступлениях и наказаниях относительно
преступников политических», «О плане организации
каторжных работ», «Об улучшении судьбы заключенных»,
«Об исправительном доме» и, наконец, «О смертной
казни».
Анализ этих документов позволяет понять, как
Беккариа в конце жизни относился к тем
принципиальным положениям в области уголовного права и
правосудия, которые когда-то были развиты им в
книге «О преступлениях и наказаниях».
Время не поколебало его позиций.
Действительно, в «Кратких рассуждениях», например, Беккариа
требует четко разграничивать преступления
уголовные и политические, настаивает на необходимости
обеспечить соответствие между тяжестью
преступления и наказания, подвергает критике такие
наказания, как выставление у позорного столба и
публичная порка. Что касается последней из названных
работ, «О смертной казни», то она заслуживает
самостоятельного рассмотрения.
В 1790 году австрийский император Иосиф II
через своего канцлера Кауница распорядился
создать в Милане джунту (комиссию) по подготовке
реформы архаичного уголовного законодательства
Ломбардии, с тем чтобы привести его в соответствие
с куда более либеральным и упорядоченным
законодательством Австрии и соседней Тосканы, в то
время также являвшейся частью Австрийской империи.
При этом император, будучи «просвещенным
государем», оговорил необходимость включения в
состав комиссии Чезаре Беккариа. Работа комиссии не
привела ни к каким законодательным решениям, но
зато сохранилось несколько свидетельств участия в
ней Беккариа с изложением занятой им позиции, в
том числе и по вопросу о смертной казни. В
частности, судя по сохранившимся документам, 22 янва-
4. Заказ 996
49

ря 1792 г. после продолжительной и, по-видимому,
весьма ожесточенной дискуссии, состоялось
голосование по вопросу, включать ли в систему наказаний,
применяемых в Миланской провинции (Австрийской
Ломбардии), смертную казнь. Большинство из семи
членов комиссии высказалось за применение
смертной казни, а трое — Беккариа и советники Скотти
и Ризи, оставшиеся в меньшинстве, изложили свое
особое мнение в документе, для краткости
называемом «О смертной казни». Этот документ подписан
тремя именами, но, вероятно, основным его автором
был Беккариа.
Беккариа и его единомышленники настаивали на
том, что при мирном ссЗстоянии общества и при
правильном отправлении правосудия необходимо
отменить смертную казнь во всех случаях, кроме
заговора против верховной власти, да и то при условии,
если преступник, даже заключенный под стражу, в
силу своих связей «внутри и вне государства» по-
прежнему будет представлять угрозу новых
«потрясений в обществе». Аргументация в пользу отмены
смертной казни в основном такая же, как в книге
«О преступлениях и наказаниях», да и стиль во
многом напоминает прежний: «Наказывая убийством
за убийство, закон дает населению вредный пример
жестокости... Принудительные пожизненные
работы — вот наказание самое действительное и
наиболее соответствующее цели хорошего уголовного
законодательства, которая должна быть направлена к
исправлению преступника и отклонять других от
преступлений примером длящегося наказания...
Казнью легко отделаться от того или другого
преступника, но нельзя предупредить преступлений...
Во-первых, она, не будучи необходимой,
неправомерна; во-вторых, она куда менее действенна, чем
пожизненные принудительные работы, которым свойственна
достаточная и повторяющаяся наглядность
наказания; в-третьих, она необратима»49.
Третье из названных соображений в пользу
отмены смертной казни (судебная ошибка при
смертном приговоре не может быть исправлена)
упоминается в документе несколько раз. Очевидно,
Беккариа и его единомышленники придавали ему
особое значение, поскольку в книге он не приводился.
Между тем именно этот аргумент занял впоследствии
50

важное место в арсенале противников смертной
казни.
Итак, можно с уверенностью сказать, что на
протяжении всей жизни Беккариа оставался верен
принципам, которые он выдвигал, развивал и отстаивал
в своей книге «О преступлениях и наказаниях».
Беккариа умер внезапно 28 ноября 1794 г., в
возрасте 56 лет, прожив ровно три десятилетия после
выхода в свет его главной книги.
Заключая рассказ о жизненном пути Беккариа,
нужно остановиться на вопросе, которого не миновал
ни один исследователь его жизни и творчества. Речь
идет о словах Беккариа из его не раз уже
цитировавшегося нами письма к Морелле от 26 января
1766 г. Объясняя, почему в книге «О преступлениях
и наказаниях» некоторые положения
сформулированы столь неясно, что Морелле даже затруднялся их
перевести, Беккариа ответил: «Когда я писал мою
книгу, у меня перед глазами стояли образы Галилея,
Макиавелли и Джанноне. Я слышал звон цепей,
потрясаемых суеверием, и крики фанатизма,
заглушавшие стоны истины. Вид этого ужасающего
зрелища заставлял меня как бы прикрывать свет
облаками. Я хотел быть защитником человечества, но
не желал стать мучеником. Мысль о необходимости
затемнять изложение иногда, возможно, заставляла
меня делать это даже без особой надобности»*.
В письме названы имена трех великих
итальянцев, ставших жертвами преследований со стороны
католической церкви. В свете долгой полемики о
весьма неоднозначной и противоречивой личности
Макиавелли (детали ее — не предмет настоящей
работы) отметим лишь, что Беккариа в принципе
правильно оценил для себя значение трудов
Макиавелли, поставив его в один ряд с мучениками церкви
Галилеем и Джанноне, тем самым подчеркнув
антиклерикальную направленность его творчества, О
том, что угроза преследований со стороны церкви
была вполне реальной и для Беккариа,
свидетельствовал пример его ближайшего предшественника
* Долгое время это письмо было известно только во
французском переводе. Его итальянский оригинал был найден и
опубликован лишь в 1959 году Марио Мирри в журнале «Studi stori-
ci». Цит. по: Venturi F. Op. cit., p. 361—369.
51

Пьетро Джанноне, автора запрещенной Ватиканом
книги: пробыв 12 лет за решеткой, он умер в
Туринской тюрьме в 1748 году в возрасте 72 лет (Че-
заре тогда было 10 лет). Об этой угрозе
свидетельствовало и спровоцированное инквизицией
выступление монаха Факинеи.
Видимо, не прошли даром уроки, полученные
Беккариа в школе у отцов-иезуитов. Он сумел
написать книгу, направленную против вмешательства
церкви в дела правосудия, и все же не стать жертвой
преследований со стороны папской инквизиции. Что
же касается стремления Беккариа быть
«защитником человечества», но при этом не стать мучеником,
то на возможные упреки в его адрес можно ответить,
что о писателях, ученых и государственных
деятелях исторического масштаба следует судить прежде
всего по их действительному вкладу в
прогрессивное развитие общества. Беккариа, даже «прикрывая
свет облаками», нигде и никогда не поступился
своими убеждениями. Ни в книге «О преступлениях и
наказаниях», ни в других произведениях он не
писал того, что могла бы использовать католическая
или какая-либо другая церковь для оправдания своего
вмешательства в дела правосудия, в его сочинениях
нельзя обнаружить ни одной фразы, которая
противоречила бы его убеждениям и проповедывавшим-
ся им идеям просвещения и гуманизма.
Если биографы Беккариа в прошлом считали
нужным подчеркивать якобы присущие ему слабость
характера, лень, инертность и т. п., то ныне, когда в
научный оборот включено немало новых
документов и свидетельств, личность автора бессмертной
книги выступает в совершенно ином свете.
Современные исследователи, в частности видные итальянские
историки Каламандреи, Романьоли, Вентури и др.,
справедливо обращают внимание, в первую очередь,
на многие привлекательные черты облика Беккариа.
Не случайно один из них, Эдоардо Клеричи,
завершает жизнеописание Беккариа сравнением его «как
человека» с двумя наиболее выдающимися из его
современников-миланцев — поэтом Парини и Пьетро
Верри, которые в жизни были малосимпатичными
людьми. В противоположность им, пишет Клеричи,
Чезаре Беккариа «остается примером благородства:
может быть, в частной жизни он и не проявил себя
52

сколько-нибудь выдающимся и не был героической
личностью, но ему были присущи определенность и
последовательность. Итак, великий человек был еще
и просто хорошим человеком»50.
Все, что мы знаем о жизни и творчестве Бекка-
риа, подтверждает правильность такой оценки. Как
могли, надеемся, убедиться и читатели,
приписываемые Беккариа недостатки либо не существовали
вовсе, либо не были столь уж значительны, а вернее
всего, попросту продолжали его достоинства —
человека, пусть не совсем обычного, но по-своему
удивительно обаятельного. Во всяком случае, можно
сказать, что вошедшая в историю книга «О
преступлениях и наказаниях» была написана человеком,
достойным того, чтобы в памяти людей вместе с
этой бессмертной книгой остался и ее автор.

ГЛАВА II
Книга «О преступлениях и наказаниях»
1. Содержание книги
Г
^И лавный труд всей жизни
щЪ Беккариа — книга «О пре-
ступлениях и
наказаниях»— поражает прежде всего тем, что при весьма
ограниченном объеме (напомним, что текст ее
уместился на 104 страницах небольшого формата) в ней
изложена тщательно аргументированная позиция
автора по широкому кругу вопросов, многие из которых
не только были самыми злободневными во времена
Беккариа, но и не утратили своей актуальности на
последующих этапах истории человечества. Анализ
содержания основных идей книги «О преступлениях
и наказаниях» представляется целесообразным
провести по тексту лучшего из ее русских переводов,
осуществленного видным советским криминалистом
М. М. Исаевым. В его основу положено пятое
итальянское издание 1766 года, признанное М. М. Исаевым
«каноническим» как последнее вышедшее под
наблюдением и с добавлениями автора1. Оно открывается
обращением «К тому, кто читает» (его не было в пер*
вом издании книги), основная цель которого —
упредить упреки автору со стороны возможных
последователей монаха Факинеи. Беккариа, в частности, за-
54

веряет, что его нельзя изображать «неверующим или
бунтовщиком», что в ответе Факинеи он «публично
засвидетельствовал свою религиозность и покорность
моему суверену» и т. п. Вместе с тем в «Обращении»
есть и ряд новых, действительно содержательных
моментов, которых мы еще коснемся.
Основной текст книги включает в себя краткое
введение и сорок семь параграфов, озаглавленных ла-
конично, просто и понятно: § I «Происхождение
наказаний», § V «Темнота законов», § XVI «О пытке»
и т. п. Если отвлечься от многообразных и
неравноценных по значимости конкретных вопросов,
поднятых в книге, то в самом обобщенном виде в ней
можно выделить два аспекта — критику феодальной
системы уголовного судопроизводства и изложение
новых принципов, на которых отныне должны быть
построены уголовное право и процесс. Выдвинутая
Беккариа программа реформы уголовного правосудия
со всеми ее конкретными предложениями, как
справедливо заметил профессор Каламандреи, была
ответной реакцией на ужасы уголовной юстиции,
которые «потрясали его чувствительную душу»2. Беккариа
прекрасно понимал, что осуществить эту программу
можно лишь после того, как для нее будет
расчищена почва, покончено с укоренившимися в течение
столетий феодальными судебными порядками,
жестокостью, произволом и беззаконием.
Беккариа убедительно показал, что в Европе
XVIII века не было системы законодательства,
которая могла бы стать основой справедливого
правосудия. «Обрывки законов древнего народа-завоевателя,
собранные повелением государя, царствовавшего в
Константинополе двенадцать веков назад (имеется в
виду кодификация римского права, проведенная при
императоре Юстиниане (VI в.).— Ф. Р.), перемешанные
впоследствии с обычаями лонгобардов и скрытые в
груде фолиантов, наполненных запутанными
толкованиями частных лиц, составляют собрание преданий,
в значительной части Европы именуемых, однако,
законами» (с. 183)* — здесь, как и во многих других
местах своей книги, Беккариа не называет конкрет-
* Здесь и в дальнейшем даются ссылки на издание:
Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях. М., 1939.
55

ные государства, порядки в которых заслуживали
разящей критики, но поскольку именно такими были
законы чуть ли не всех европейских государств его
времени, подобный прием лишь усиливал размах
воздействия книги, ничуть не ослабляя
аргументированности выводов ее автора.
Особую ненависть вызывали у Беккариа
средневековые юристы, немало потрудившиеся над
совершенствованием феодальной системы произвола и
насилия. Эти юристы, вся «научная» деятельность
которых подчас сводилась к спорам о том, сколько пыток
необходимо и достаточно применить для получения
и затем подтверждения признания обвиняемого,
пользовались в феодальном суде непререкаемым
авторитетом. Среди них особенно почитались «теоретики»
жестоких расправ с еретиками, итальянские
юристы XVI—XVII &в. — миланец Кларус и римлянин Фа-
ринациус, труды которых были широко известны во
всей Европе, и их последователь в Лейпциге Карпцов
(или Карпцовиус), признававшийся, что в качестве
судьи он самолично вынес более двадцати тысяч
смертных приговоров, и призывавший судей почаще
прибегать к пыткам. С гневом и болью пишет о них
Беккариа: «И поныне всюду — как это ни печально —
мнение Карпцовиуса, древний обычай, отмеченный
Кларусом, род пытки, подсказанный с злобной
угодливостью Фаринацием, считаются законами,
хладнокровно применяемыми теми, кто должен был бы с
трепетом выносить решение о жизни и судьбе людей»
(с. 183). *
Резко отрицательное отношение Беккариа к
юристам, оправдывавшим средневековые порядки,
вызывало и ответные нападки. Вспомним хотя бы его
современников, французских юристов Вуглана и Жуса,
которых, видимо, особенно задела оценка в книге их
учителя Карпцовиуса, как и вообще явное
пренебрежение автора к сочинителям многотомных трактатов
по уголовному праву.
Беккариа подвергает уничтожающей критике все
стороны деятельности феодального суда — принятую
в нем формальную систему доказательств, жестокую
и нелепую процедуру следствия и судебного
разбирательства, несправедливую систему наказаний,
главенствующее место в которой занимала смертная казнь,
и т. д., выделяя в ней прежде всего два момента —
56

«жестокость наказаний и беспорядочность
уголовного судопроизводства» (с. 196), в которых и
заключается непосредственная причина, побудившая его
взяться за перо. До глубины души потрясли его
«стоны слабых, приносимых в жертву свирепому
невежеству и изнеженному богатству, варварские
истязания, расточаемые с бесполезной жестокостью за
преступления, недоказанные или воображаемые, мрак
и ужас темниц, усиленный неизвестностью — этим
наиболее жестоким палачом несчастных» (с. 196—197).
Позитивная программа коренных преобразований
в области уголовного правосудия, предложенная Бек-
кариа, исходит из двух основных принципов —
гуманности и законности. Гуманизм Беккариа проявился в
требовании ограничить круг деяний, объявляемых
преступлениями, добиться общего смягчения
наказаний, отказаться (за редким исключением) от
применения смертной казни, запретить пытки над
обвиняемыми и осужденными, упорядочить систему
уголовного правосудия таким образом, чтобы можно
было избежать осуждения невиновного. В свою очередь,
гуманизм Беккариа тесно связан с требованием,
чтобы вся деятельность органов правосудия
основывалась исключительно на законе.
Одно из центральных мест в книге «О
преступлениях и наказаниях» отведено проблеме разграничения
полномочий законодательной и судебной власти. В
основе подхода Беккариа к ее решению лежала теория
разделения властей, развитая в опубликованном в
1748 году сочинении Монтескье «О духе законов». В
исследованиях историков и юристов не раз
поднимался вопрос о том, в какой стране, кем и когда
впервые была разработана эта теория. В частности,
автором ее нередко называют английского философа
Дж. Локка (1632—1704)3. В рамках настоящей
работы нет необходимости останавливаться на этих
дискуссиях, но хотелось бы отметить, что даже
современные английские авторы пишут, как о чем-то само
собой разумеющемся, о «знаменитой теории разделения
властей французского юриста Монтескье... согласно
которой в обществе, подобном английскому, три
функции власти (исполнительная, законодательная и
судебная) всегда должны быть разделены и никогда не
должны осуществляться одними и теми же
государственными органами»4.
57

Что касается Беккариа, то влияние на него
Монтескье имело особое значение. Об этом
свидетельствуют не только письма Беккариа (см., в частности,
гл. I), но и его книга, где он прямо ссылается на
авторитет только одного из своих учителей, называя его
не иначе как «великий Монтескье» или «бессмертный
президент Монтескье» (тот занимал одно время в
Бордо унаследованную от своего дяди должность
президента парламента — учреждения, выполнявшего
судебные и некоторые другие функции в феодальной
Франции).
Развивая применительно к уголовному праву
теорию разделения властей, Беккариа постулировал
принцип, согласно которому издавать законы может
только суверен, олицетворяющий законодательную
власть, а решать вопрос о том, имело ли место
нарушение закона, может только судья, представляющий
власть судебную. Беккариа подчеркивал, что «только
законы могут устанавливать наказания за
преступления» и поэтому судья не вправе самостоятельно
решать вопрос, подлежат ли наказанию деяния того
или иного рода, и, что особенно важно, судья «ни под
каким предлогом и ни по каким соображениям
общественного блага» не должен назначать наказание,
превышающее то, которое установлено законом
(с. 204).
Беккариа решительно выступил против
утверждения, будто следует руководствоваться не буквой, а
духом закона, что ставит подсудимого в полную
зависимость от «страстей и слабостей» судьи. Выдвигая
принцип, согласно которому толковать уголовные
законы может только сам законодатель, а не судья, он
писал: «Невыгоды от строгого соблюдения буквы
уголовного закона незначительны по сравнению с
невыгодами, порождаемыми его толкованием (судьей)»
(с. 210).
Согласно Беккариа, соотношение между властью
законодателя и судьи должно быть следующим.
Законодатель издает и толкует уложение (кодекс),
которое содержит законы, «подлежащие буквальному
применению», а судья ограничен лишь правом
разобрать действия граждан и решить, «соответствуют они
писаному закону или нет» (с. 211). Любопытно, что
настаивая на точном разграничении прав
законодателя и судьи, Беккариа, подобно многим просветите-
58

лям XVIII века, выступил против принадлежащего
монарху права помилования, считая его
неоправданным вмешательством в судебную деятельность и
нарушением требований законности и
справедливости,— принцип законности Беккариа считал
необходимым обеспечить во чтобы то ни стало, даже если он
по видимости входил в противоречие с требованиями
гуманности. Нельзя забывать и о том, что право
помилования было, по существу, привилегией для
господствующих классов, и практика его применения
лишний раз свидетельствовала о неравенстве
сословий, оставляя безнаказанными преступления дворян
и духовенства. Добавим, что явно под влиянием
такого рода соображений на первом этапе Великой
французской революции, в 1791 году, право
помилования как прерогатива исполнительной власти было
отменено.
В своем стремлении обеспечить полную
зависимость уголовной репрессии исключительно от закона
Беккариа объявил несправедливой и противоречащей
«общему благу» практику освобождения от
уголовного наказания за маловажные преступления в тех
случаях, когда потерпевший прощает виновного. Это
«негуманное», подобно взглядам на право
помилования, высказывание может быть понято лишь с
учетом всей правовой и этической концепции Беккариа,
построенной на бескомпромиссном признании
авторитета закона как единственной гарантии от любых
злоупотреблений.
Одна из наиболее важных проблем, поставленных
в книге, касается также имеющего общефилософское
значение вопроса о праве на наказание. Беккариа
решительно отверг традиционные теории, ведущие свое
происхождение от Августина Блаженного, которые
обосновывали право на наказание религиозным
началом, законом божиим либо «естественным правом»
монарха карать нарушителей изданных им законов,
якобы имеющих божественное происхождение. В
противовес этим средневековым воззрениям Беккариа
трактует право на наказание с позиций теории
общественного договора (в трактовке ее французским
политическим мыслителем Руссо): «Законы являются
условиями, на которых люди, до того независимые и
жившие в одиночку, объединились в общество, уто-
мясь от постоянной войны и свободы, бесполезной,
59

потому что не обеспеченной» (с. 198). Правда, в
отличие от Руссо, для которого общественный договор
означал передачу каждым индивидом обществу
почти всех своих прав и который проповедовал идеи
равенства между людьми, Беккариа занимал
достаточно умеренную позицию сторонника защиты
индивидуальных прав, более близкую взглядам Монтескье
и Вольтера. Он пишет, что люди «пожертвовали лишь
долей своей свободы, чтобы зато спокойно и в
безопасности наслаждаться остальной ее частью» (с. 198).
Точно так же, если для Руссо важнее всего «общее
благо», которому должны быть подчинены интересы
индивидов, то лозунг Беккариа — «Возможно
большее счастье для возможно большего числа людей»
(с. 195), т. е., согласно Беккариа, следует стремиться
к достаточно гармоничному сочетанию интересов
общества и отдельных индивидов.
Опираясь на теорию общественного договора,
Беккариа выдвинул тезис, согласно которому право
карать за преступление ограничивается необходимостью
защищать «общее благо» от посягательств со стороны
отдельных лиц, с тем чтобы при этом была
обеспечена как безопасность, так и свобода граждан. Отсюда
выводится положение о том, что наказание должно
применяться лишь тогда, когда в нем имеется
«абсолютная необходимость» (с. 200).
• Характерной особенностью книги Беккариа,
выделяющей ее из множества сочинений других авторов,
является то, что два основных института уголовного
права — преступление и наказание — трактуются в ней
не изолированно, а в тесной взаимосвязи, причем,
исходя из практических потребностей разработки новых
принципов деятельности суда, Беккариа сосредоточил
свое внимание главным образом на вопросах
наказания.
Что касается понятия преступления, то
представляется необходимым обратить внимание всего лишь
на две, но исключительно важные мысли Беккариа.
Во-первых, уголовному преследованию должны
подвергаться только действия, а не слова людей. В ка-
честве аргумента Беккариа счел достаточным
привести соображения чисто процессуального характера:
когда из слова делается преступление, достоверность
показаний свидетеля равна нулю, и «гораздо легче
оклеветать человека, ссылаясь не на действия, а на
60

слова его» (с. 248). Во-вторых, не намерения лица, не
достоинства потерпевшего, не тяжесть греха являются
«единственным и истинным мерилом
преступлений»— таковым служит вред, который они приносят
нации или «общественному благу» (с. 223—226).
Трудно переоценить историческое значение этих
положений Беккариа, потребовавшего ограничить сферу
уголовной ответственности действиями, а не
намерениями или словами людей, и поставить тяжесть
ответственности в зависимость от единственного
критерия— объективного вреда, причиняемого
преступлением.
В вопросе о наказании Беккариа опирается на два
основных принципа — равенства наказаний для всей
граждан и соответствия между совершенным
преступлением и назначаемым наказанием. Характерно, что
и требование равенства наказаний для всех граждан,
т. е. отмены привилегий для дворянства, Беккариа
обосновывал необходимостью добиваться
соответствия наказания преступлению, его тяжести: «Тому, кто
мне скажет, что одно и то же наказание, назначенное
дворянину и плебею, не является в
действительности одинаковым благодаря различию в воспитании и
бесчестью, падающему на знатную семью, я отвечу:
мерой наказания является не чувствительность
виновного, а вред, нанесенный обществу, а этот вред больше,
если он причинен лицом, более взысканным судьбой»
(с. 291). Значение этих слов станет особенно весомым,
если вспомнить, что они сказаны в эпоху, когда,
по известному выражению депутата
Национального Собрания революционной Франции, аббата Сийеса,
третье сословие, т. е. основная масса населения, было
«ничем», и сказаны человеком, который по своему
происхождению принадлежал к тем, кто был
«взыскан судьбой».
Формулируя принцип соразмерности преступления
и наказания, Беккариа исходит из соображений
«общей пользы», которая «требует, чтобы преступления
не совершались, и в особенности чтобы не совершались
преступления, наиболее вредные для общества»
(с. 216), для чего следовало бы создать «точную и
всеобщую лестницу преступлений и наказаний», где с
одной стороны располагались бы все преступления, от
высшей ступени — тех, которые разрушают
непосредственно само общество, до низшей ступени — тех, ко-
61

торые состоят в нарушении прав частного лица, а с
другой стороны располагались бы наказания, от
наиболее тяжкого до наиболее легкого. При этом
Беккариа обращается к разуму и чувствам преступника,
которого, если уж он решился на преступное
посягательство, следует побудить к тому, чтобы он предпочел
совершить менее тяжкое преступление: «Если за два
преступления, наносящие различный вред обществу,
назначено одинаковое наказание, то отсутствуют
побуждения, препятствующие совершению более
значительного преступления, раз оно соединено с более
значительной выгодой» (с. 222).
Говоря о «лестнице наказаний», Беккариа
подчеркивает, что высшую ступень в ней не должны
занимать излишне жестокие наказания, так как в этом
случае невозможно сохранить соразмерность между
преступлениями и наказаниями (если будет совершено
особенно «вредное и ужасное преступление», а
высшая ступень наказаний уже использована для менее
тяжких преступлений). Главное же, «чем более
жестокими становятся наказания, тем более ожесточаются
души людей... и по истечении сотни лет жестоких
наказаний колесование внушает не больше страха, чем
прежде внушала тюрьма» (с. 310).
В противовес излишне жестоким наказаниям
Беккариа сформулировал исключительно важный вывод
о том, что «впечатление производит не столько
строгость наказания, сколько его неизбежность» (с. 373).
Центр тяжести уголовной репрессии он предлагал
перенести с издания все более суровых законов на
усиление «бдительности властей» и «неумолимость»
судьи, применяющего существующие законы.
«Уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного
наказания произведет всегда большее впечатление, чем
страх перед другим, более жестоким, но
сопровождаемым надеждой на безнаказанность» (с. 309), — эта
мысль Беккариа и поныне поражает своей трезвостью
и глубиной.
Большой интерес представляет позиция Беккариа
относительно определения целей наказания.
Известно, что дискуссии по этой проблеме ведутся еще со
времен Платона и Аристотеля и с неослабевающей
силой продолжаются поныне5. Беккариа решительно
высказался против средневековой идеи устрашения
как самостятельной цели наказания, достигаемой пу-
62

тем жестокой расправы над виновным. Он отверг и
связанные с религиозным фанатизмом представления
о том, что цель наказания состоит в истязании и
мучении человека во имя искупления греха, а также
широко распространенные с древности теории возмездия,
видящие смысл наказания в том, чтобы «сделать
несуществующим уже совершенное преступление». По
Беккариа, «цель наказания заключается только в том,
чтобы воспрепятствовать виновному вновь нанести
вред обществу и удержать других от совершения того
же» (с. 243).
Мысль о необходимости сочетания, выражаясь
современным языком, общей и частной превенции как
целей наказания Беккариа дополняет двумя
требованиями: во-первых, наказание должно как можно скорее
следовать за преступлением, чтобы оно в уме
человека представлялось как «необходимое и неизбежное
следствие» преступления, и, во-вторых, наказание
должно по-возможности соответствовать природе самого
преступления, чтобы «противопоставить побуждению
совершить преступление устрашающее действие
наказания» (с. 286).
Исходя из требования соответствия наказания
природе преступления, Беккариа предложил такую
систему наказаний: рабский труд на общество,
назначаемый за кражу, к которому присоединяются
телесные наказания, если кража сопровождалась
насилием; бесчестье, или общественное порицание — за
личные обиды; удары палкой, кандалы и цепи, ярмо и
железная клетка, куда помещается осужденный на
пожизненное рабство, — за наиболее тяжкие
преступления; наконец, изгнание — для лиц, виновность
которых в особенно тяжких преступлениях весьма
вероятна, но не доказана полностью. Как видно из этого
перечисления, система наказаний, предложенная
Беккариа, несмотря на ее очевидную прогрессивность по
сравнению с феодальным правом, носила на себе
отпечаток средневековых воззрений и не может без
оговорок расцениваться как излишне «мягкая» или
просто «гуманная».
Беккариа резко выступил против права «знатных
и богатых» откупиться деньгами за преступления
против личности, если потерпевшими оказались «слабые
и бедные», аргументируя свою позицию требованием
соответствия наказания природе преступления: прес-
63

тупления против имущества должны подлежать
имущественным наказаниям, а преступления против
личности— только личным наказаниям. Таким образом,
казалось бы чисто теоретические положения
выступают в качестве гарантии против произвола суда,
гарантии равного наказания для лиц, принадлежащих к
различным сословиям.
Особого рассмотрения заслуживают высказывания
Беккариа по вопросу о смертной казни. Решив
«исследовать, является ли смертная казнь действительно
полезной и справедливой в хорошо устроенном
правлении. Что это за право убивать себе подобных,
присвоенное людьми?» (с. 314), он пришел к выводу, что
смертная казнь не основана на праве, поскольку
человек не вправе сам лишить себя жизни и, конечно, не
захотел бы предоставить это право другим. Призывая
откровенно признать, что смертная казнь является
«войной нации с гражданином, считающей
необходимым или полезным уничтожить его жизнь» (с. 315),
он приводит ряд аргументов в пользу отмены
смертной казни. -
Смертная казнь, рассуждает Беккариа, была бы
необходима, если оставление преступника в живых,
даже лишенного свободы, могло бы вызвать
переворот, опасный для установленного образа правления,
либо же при чрезвычайных обстоятельствах, «когда
нация возвращает или теряет свою свободу, или во
время анархии, когда беспорядок заменяет законы».
Но «при спокойном господстве законов, при таком
образе правления, который отвечает желаниям всей
нации», нет необходимости «уничтожать гражданина».
Смертная казнь была бы необходима, если бы
одна только смерть была «действительным и
единственным средством удержать других от совершения
преступления». Однако опыт веков показывает, что
смертная казнь не останавливала преступников. Это
соображение подтверждается не только «языком разума»,
но и историческим опытом, доказательства чему
«римские граждане», которые на какое-то время отменяли
смертную казнь, и «двадцать лет царствования
императрицы Московии —- Елизаветы, подавшей отцам
народов знаменитый пример, равный по меньшей мере
многим победам, купленным кровью сынов отечества».
(К этим словам Беккариа, свидетельствующим о
неплохом знании им некоторых сторон внутренней и
64

внешней политики российской императрицы, его
современницы, мы вернемся в гл. III.)
Как средство устрашения смертная казнь, по
мнению Беккариа, уступает пожизненному рабству, ибо
«ужасное, но мимолетное зрелище казни злодея»
производит меньшее впечатление, чем «длительный и
бедственный пример» человека, подвергнутого
пожизненному рабству. Да и страх пожизненного рабства
скорее остановит преступника, чем опасение быть
казненным. Кроме того, смертная казнь подает людям
пример жестокости, ожесточает нравы и тем самым
способствует совершению новых преступлений.
Наконец, нельзя обосновывать необходимость
смертной казни и тем, что она существовала почти во
все времена и почти у всех наций, поскольку «эти
примеры ничего не значат перед лицом истины,
которая не погашается никакой
давностью»,—«человеческие жертвоприношения были в обычае почти у всех
наций, но кто же осмелится оправдать их?» (с. 314—
333)*.
Аргументация в пользу отмены смертной казни
была столь убедительной и при этом изложена с такой
страстью, что можно считать лишь чисто тактическим
ходом то, что Беккариа не потребовал полной и
немедленной отмены смертной казни, а обратился к
«восседающим на престолах Европы благодетельным
монархам» с призывом прислушаться к его мнению
(с. 332). Но в сознании и современников Беккариа,
и последующих поколений его книга по
справедливости была расценена и продолжает рассматриваться как
первое исторически значимое выступление против
смертной казни, положившее начало движению так
называемых аболиционистов — сторонников ее
отмены.
Выступление Беккариа в эпоху произвола
феодальной юстиции, когда смертная казнь была чуть
ли не основной мерой наказания, имело и еще более
важные последствия: показывая ее ненужность и
бессмысленность, Беккариа наносил удар по всему
феодальному правосудию и по тому правосознанию,
которое формировалось под его влиянием.
* Как отмечалось выше, впоследствии, работая в- комиссии
по составлению проекта уголовного кодекса для Ломбардии,
Беккариа привел еще один довод против смертной казни
—непоправимость судебной ошибки.
5. Заказ 996
65

Следует подчеркнуть и то обстоятельство, что
никто из идейных предшественников и близких ему по
духу современников, даже из числа самых
выдающихся деятелей Просвещения XVIII века, не выступал
против смертной казни столь решительно. Например,
Монтескье, для которого вообще был характерен дух
«умеренности», предлагал лишь ограничить
применение смертной казни. В частности, он считал
справедливым назначение ее за убийство или покушение на
него — «смертная казнь является тут как бы
лекарством для больного общества»6. Не был в принципе ее
противником и Руссо, который призывал, лишь к
ограничениям в применении этой меры наказания,
поскольку «частое повторение казней есть всегда признак
слабости или бездеятельности правительства»7.
Наконец, что касается Вольтера, то исследователи
обратили внимание на следующую фразу, достаточно
наглядно характеризующую его отношение к смертной
казни, притом в ее самых жестоких формах: «Мне
пишут, что в Лиссабоне сожгли живьем трех иезуитов.
Вот это, действительно, утешительные новости!»8.
Хотелось бы отметить еще одну отличительную
особенность книги Беккариа — вопросы уголовного
права и процесса рассматриваются в ней в тесной
взаимосвязи, а не изолированно друг от друга, что
характерно для буржуазной юриспруденции, особенно
в период господства классической школы в уголовном
праве. Беккариа прекрасно сознавал, что принципы
уголовной ответственности, постулируемые им для
уголовного права, останутся благими пожеланиями,
если не будет разрушена вся система феодального
правосудия, если сохранится средневековая практика
деятельности органов расследования и суда.
В отличие от феодального права, которое
рассматривало признание обвиняемого как «царицу
доказательств», а пытки —как основной способ «собирания
доказательств», Беккариа предлагал исходить из
презумпции невиновности обвиняемого, пока его вина не
установлена судебным приговором, основанным на
совокупности всех доказательств по делу: «Никто не
может быть назван преступником, пока не вынесен
обвинительный приговор» (с. 260). Если преступление
доказано, то пытка бесполезна, поскольку признания
обвиняемого уже не требуется, а если преступление
еще не доказано, то нельзя применять пытку к чело-
66

веку, который до вынесения обвинительного приговора
должен считаться невиновным. Называя пытку
«мнимым оселком истины», «бесчестным способом
открытия истины», Беккариа убедительно доказывал, что
она не только не способствует обнаружению
виновного, а, напротив, ставит в более выгодное положение
закоренелого преступника с крепкими «мускулами и
жилами», способного выдержать самые жестокие
мучения (с. 260—261). Любопытно, что, приводя доводы
против, пытки, Беккариа обращается не столько к
чувствам законодателя и своих читателей, сколько к
доводам разума, доказывая, что пытка не
оправдывает себя как способ расследования, даже отвлекаясь
от того, что ее жестокость противоречит требованиям
гуманности.
Бескомпромиссная позиция Беккариа в вопросе о
пытках, заметим, отнюдь не разделялась даже
такими выдающимися деятелями французского
Просвещения, как Вольтер и Дидро, хотя они активно
поддержали идеи Беккариа и напечатали самые
благожелательные комментарии к его книге. Так, Вольтер
оговаривал, что в истории был случай, когда бы он
признал пытку необходимой,—чтобы узнать соучастников
Равальяка в убийстве Генриха IV (1610), которое
«влекло за собой чуть ли не гибель Франции и
вносило смуту в двадцать государств»9. Дидро же
оправдывал применение пыток к преступнику, скрывавшему
имена своих соучастников, следующими
соображениями: «Подумайте о том, что несколько минут пыток
одного преступника могут спасти жизнь сотням
невинных, которых задушат его сообщники, и допрос под
пыткой предстанет перед вами как акт гуманности»10.
Ради справедливости добавим, что Беккариа не
был первым, кто выступил против судебных пыток.
Среди его предшественников — и Августин
Блаженный, и немецкий философ и юрист Томазий, автор
«Основ естественного права» (1705), и, конечно, Мон-
тень — выдающийся французский гуманист XVII века,
которого Беккариа, кстати, упоминает в письме к Мо-
релле от 26 января 1766 г. В своих «Опытах» Мон-
тень заметил о пытках: «Мне сдается, что это скорее
испытание терпения, чем испытание истины... Чего
только не наговорит человек на себя, чего он только
не сделает, лишь бы избежать этих ужасных мук»11.
Разумеется, в сравнении с Монтенем выступление Бек-
5*
67

кариа против пыток было более аргументированным,
более подготовленным идеями Просвещения, а
потому имело уже и практические последствия — отмену
пыток в некоторых европейских государствах.
В противовес феодальному праву, ставившему цен*
ность показаний свидетелей в зависимость от их
сословного положения, пола, возраста и т. п., Беккариа
выдвинул принцип равенства всех свидетелей:
«Всякий разумный человек, т. е. всякий, кто обладает
способностью связно мыслить и такими же чувствами,
как и у других людей, может быть свидетелем»
(с. 244). Вместе с тем он обращал внимание на то,
что достоверность показаний свидетеля уменьшается,
если оказывается, что тот находился в дружеских или,
наоборот, враждебных отношениях с обвиняемым.
Нельзя не отметить и резкого выступления Беккариа
против тех криминалистов средневековья, которые
объявили, что достоверность показаний свидетеля
тем выше, чем ужаснее преступление. Напротив,
доказывал Беккариа, чем в более серьезном
преступлении обвиняется человек, тем больше доказательств
необходимо для его осуждения.
По мнению Беккариа, в состав суда должны
включаться не только профессиональные судьи или,
вернее, один главный судья, но и заседатели,
назначаемые по жребию, а не по выбору. Учитывая сословную
структуру современного ему общества, Беккариа
настаивал на том, что каждый обвиняемый должен быть
«судим равными себе», а если обвиняемый и
потерпевший принадлежат к разным сословиям, то суд
должен состоять из представителей обоих сословий. Это
требование имело исключительно важное
прогрессивное значение в эпоху, когда большинство судейских
должностей находилось в руках высшего сословия, а
также свидетельствовало о глубоком понимании
Беккариа важности социальной позиции судьи для
обеспечения справедливого приговора. Беккариа
сформулировал и требование предоставить обвиняемому
право отвести судью: «Если это будет ему беспрепятст-j
венно предоставлено в течение известного времени, то
осуждение представится как бы его собственным
приговором над самим собой» (с. 253).
Наконец, Беккариа. настаивал на осуществлении
еще одного исключительно важного принципа
правосудия — публичности судебного разбирательства:
68

«Суды должны быть публичны, публично должны
представляться и доказательства преступления, чтобы
общественное мнение, которое является, быть может,
единственным связывающим общество началом,
могло обуздать насилие и страсти, чтобы народ мог
сказать: мы не рабы, мы имеем защиту — сознание,
внушающее мужество, равноценное дани суверену,
понимающему истинную свою пользу» (с. 253—254).
Любопытно, что при этом Беккариа придавал большое
значение тому, чтобы при отправлении правосудия
соблюдались «формальность' и торжественность»,
которые убеждали бы народ в том, что суд вершится не
по произволу, а на основании твердых правил.
Однако «во избежание роковой опасности не следует
придавать формальностям такой характер, чтобы от
этого пострадала истина» (с. 385). Эти соображения не
потеряли своего значения и до настоящего времени,—
столько в них проницательности и трезвой мудрости.
Беккариа уделил большое внимание проблеме
предупреждения преступности, не ограничиваясь одними
только уголовно-правовыми методами борьбы с нею,
как это было характерно для так называемой
классической школы в буржуазном уголовном праве. В
своих предложениях он исходил из того, что
окончательное искоренение преступлений невозможно, ибо
они порождаются «всеобщей борьбой человеческих
страстей» (с. 217), а эта борьба вечна, как, в конечном
счете, вечны и неизменны чувства людей. Однако
Беккариа полагал, что с помощью различных мер можно
добиться сокращения преступности, предупреждая
многие из них. Если же говорить о соотношении
между наказанием и предупреждением преступлений, то
его позиция сформулирована ясно и лаконично:
«Лучше предупреждать преступления, чем наказывать.
В этом — главная цель всякого хорошего
законодательства» (с. 393).
Уже из приведенной формулы видна и глубина
мысли Беккариа, во многом опередившей его время,
и вместе с тем известная ограниченность его
представлений, поскольку основную роль в
предупреждении преступности он отводил не социальным
преобразованиям, а законодательной деятельности.
Важнейшим условием эффективной превенции
преступности Беккариа считал ограничение числа деяний,
признаваемых законом уголовно наказуемыми, за счет
69

«тех безразличных действий, которые в дурных
законах называются преступлениями» (с. 395).
Следующее условие — ясность и простота законов. С точки
зрения Беккариа, распространение просвещения (в
частности, благодаря книгопечатанию) способствует
предупреждению преступлений не только потому, что
оно делает людей менее жестокими, более
человеколюбивыми и терпимыми к человеческим
заблуждениям, но и потому, что знание законов предупреждает
преступления: «Чем больше лиц, понимающих
священное Уложение законов и хранящих его у себя, тем
меньше будет преступлений: незнание и неточное
представление о наказаниях, вне сомнения, усиливают
красноречие страстей» (с. 213—214). Наконец, важным
условием предупреждения преступлений Беккариа
считал такую деятельность властей, которая исключала
бы произвол и воспитывала в людях уважение к
закону, а не страх перед властями (с. 396).
Особо следует выделить мысль, что «самое верное,
но и самое трудное средство предупреждения
преступлений заключается в усовершенствовании
воспитания», причем вопрос о воспитании тесно связан с
природой правления и поэтому здесь нельзя ожидать
больших успехов «вплоть до самых отдаленных эпох
всеобщего счастья» (с. 406).
Говоря о мерах предупреждения преступности,
предложенных Беккариа, не следует забывать о
наказании: формулируя вывод о том, каким все же
должно быть наказание, Беккариа исходит не из
требований абстрактной справедливости наказания, а из
необходимости сделать его по возможности
эффективным средством предупреждения преступлений.
Наказание «должно непременно быть публичным,
незамедлительным, необходимым, наименьшим из возможных
при данных обстоятельствах, соразмерным
преступлению, установленным в законах» (с. 412).
Основное достоинство книги Беккариа — в
постановке и разрешении наиболее общих, кардинальных
проблем уголовного права и процесса, хотя он
высказал интересные суждения и об отдельных; институтах
уголовного права, в частности требовал наказывать
за покушение менее строго, чем за оконченное
преступление, мотивируя это следующим образом:
«Поскольку между покушением и окончанием преступления
может пройти известное время, назначение больше-
70

го наказания за оконченное преступление может
вызвать раскаяние» (с. 378). Иными словами, Беккариа
считал, что таким образом можно остановить
преступника или предотвратить повторение им
неудавшегося покушения. Исходя из аналогичных
соображений, он предлагал установить большую
ответственность непосредственных исполнителей преступления,
чем их соучастников. В этом случае, по его словам,
будет «труднее найти желающего быть исполнителем,
раз он должен нести больший риск, чем остальные
сообщники» (с. 378), а в результате преступление,
возможно, вообще не состоится.
У Беккариа имеются и отдельные неправильные
положения в трактовке некоторых институтов
уголовного права и процесса (например, относительно
права помилования или требования сокращения сроков
расследования по делам о наиболее тяжких
преступлениях), однако следует удивляться не наличию
таких положений, а тому, что их крайне мало, что
одному человеку удалось в небольшой книге разработать
развернутую программу реформ в области уголовного
права и процесса, не только имеющую
общегуманистическое значение, но и содержащую столь
аргументированные рекомендации по решению многих
конкретных вопросов, что они и поныне не утратили
своего значения.
В этой связи хотелось бы отметить, что Беккариа,
который получил юридическое образование, но к мо-
менту написания книги «О преступлениях и
наказаниях» не имел какого-либо опыта практической
деятельности или исследований в этой области, обнаружил
не только глубокое понимание существа поднятых им
правовых проблем, но и знание различных
юридических тонкостей. Об этом свидетельствует и вполне
профессиональное освещение им многих специальных
вопросов уголовного процесса, общей и особенной
части уголовного права. Вопреки сомнениям
некоторых исследователей, не говоря уже о критиках из
числа профессиональных юристов, обвинявших его в «не.
вежестве», можно уверенно сказать, что Беккариа
писал свою книгу не только с воодушевлением, но и со
всесторонним знанием дела.
Обращаясь к вопросу об общей философской,
социальной и политической позиции Беккариа, хотелось
бы добавить следующее. Согласно Беккариа, издавае-
71

мые в цивилизованном государстве юридические
законы должны основываться «на неизменных чувствах
людей» и черпать свою силу в нравственных нормах,
поскольку в случае противоречия между ними
юридические законы обречены на поражение (с. 201). Бек-
кариа выступил также против назначения цены за
голову преступника, поскольку это превращает в
палача и предателя каждого гражданина и «спутывает
все понятия о нравственности и добродетели» (с. 376).
По этим же соображениям Беккариа признал
безнравственным закон, обещающий безнаказанность
преступникам в обмен на выдачу ими своих сообщников
(с. 380—381).
Беккариа можно назвать предшественником
английского юриста И. Бентама, в начале XIX века
развивавшего теорию утилитаризма, согласно которой
законодательство должно оцениваться с точки зрения
его полезности, возможности достижения
определенных целей. Однако у Беккариа, в отличие от Бентама,
соображения «общей пользы», какими бы важными
они ни были, никогда не должны приводить к
нарушению законов, к оправданию несправедливости.
Заслуживает внимания и то, что Беккариа
называл себя «защитником интересов человечества» —
именно всего человечества, а не какого-либо сословия,
класса или иной социальной группы. Такая позиция
станет понятной, если учесть, что Беккариа вышел на
историческую арену за несколько десятилетий до
эпохи буржуазных революций в континентальной
Европе, в то время, когда идеологи буржуазии искренне-
были убеждены, что они выступают от имени
третьего сословия, составлявшего подавляющее
большинство населения в любой стране.
Для реализации изложенной им программы
реформ в области законодательства и системы
уголовного правосудия Беккариа отнюдь не собирался
апеллировать к народным массам, а тем более призывать
их к революционному преобразованию общества. В
отличие, скажем, от Руссо, который делал из теории
общественного договора выводы в пользу прямого
народовластия, Беккариа заявил себя сторонником
просвещенного абсолютизма. «Счастливо было бы
человечество,—писал он,—если бы впервые для него
законы издавались теперь, когда мы видим восседающими
на престолах Европы благодетельных монархов, по-
72

кровительствующих мирным добродетелям, наукам и
искусствам, отцов своего народа, увенчанных граждан»
(с. 332). Трудно судить, насколько искренен был Бек-
кариа в своих дифирамбах, но, по-видимому, он не
знал другого столь же эффективного способа
реализации своих идей, как обращение к разуму и
чувствам «просвещенных монархов».
Можно добавить, что подобное обращение к
монархам не было чем-то исключительным и необычным,
а, в известном смысле, представляло собой
следование традиции ряда прогрессивных итальянских
политических мыслителей, в частности Н. Макиавелли и
Дж. Вико, прославлявших идею «спасительного
насилия», теорию «государственной необходимости»,
родиной которой была Италия. К тому же в истории
Италии, и в частности Милана, случались правители, чья
деятельность, как это хорошо было известно Беккариа,
способствовала позитивным преобразованиям во
многих областях жизни общества (Висконти, Сфорца).
Однако, возможно, прав профессор Каламандреи,
написавший в 1943 году, в условиях фашистской
диктатуры, что, подобно ему самому, Беккариа был
«вынужден жить в условиях тирании, которую он втайне
ненавидел», и что «видимая почтительность к тронам
была лишь осторожным и ироничным прикрытием его
презрения к ним, порою, несмотря ни на что,
прорывавшегося в отдельных фразах»12.
Ряд мест в книге свидетельствует о том, что там,
где Беккариа видел конфликт интересов, он
становился на сторону угнетенных. Так, он выступал против
произвола богатых, требуя строго наказывать
«убийства и кражи, совершаемые... вельможами и власть
имущими, так как их пример, оказывая сильное
влияние на многих, разрушает в подданных понятия о
справедливости и долге» (с. 231).
Большое внимание исследователей в этой связи
давно уже привлекает одна фраза из книги Беккариа.
Говоря о причинах краж, он замечает, что «кража
является обычно преступлением нищеты и отчаяния,
преступлением той несчастной части человечества,
которой право собственности (ужасное и, может быть,
не необходимое право) оставило возможность одного
лишь голого существования» (с. 292).
Действительно, содержащаяся здесь оценка права собственности
выглядит достаточно резкой, если не сказать револю*
73

ционной, хотя она и заключена в скобки и
высказана попутно основной мысли. Но, как оказалось, в
рукописи и в первых двух изданиях книги вместо слов
«ужасное и, может быть, не необходимое право»
(terribile е forse поп necessario diritto) была иная
формула, а именно: «ужасное, но, может быть,
необходимое право» (terribile, ma forse necessario
diritto)13. Открывший эти различия итчальянский
исследователь прошлого века Канту написал: «Мы
счастливы, что вправе утверждать: автор вначале не
говорил того, в чем его впоследствии упрекали»14.
(Среди критиков был, например, видный французский
юрист Эли, упрекавший Беккариа за напрасную
«атаку против права собственности»15.)
Представляется, однако, весьма обоснованным
суждение на этот счет видного германского
криминалиста и теоретика права Г. Радбруха. Он считал, что
между двумя формулировками нет противоречия:
сказать, что собственность «может быть» необходима,
равнозначно утверждению, что, возможно, она и не
является необходимой16. И действительно, для нас
существенна здесь принципиальная позиция Беккариа,
поставившего под сомнение правомерность
важнейшего института эксплуататорского общества—права
частной собственности, и наличие двух формулировок
одной и той же мысли свидетельствует лишь о том,
что это отнюдь не случайная оговорка или
мимолетное замечание, а отражение глубокого внутреннего
убеждения автора, результат его размышлений,
которые, правда, он предпочел не излагать более
подробно.
С учетом этих почти равнозначных формулировок
представляется, на наш взгляд, лишенным оснований
утверждение видного советского ученого П. Н. Бер-
кова, будто в печатном тексте книги Беккариа в
переводе Д. Языкова (1803) есть «странная ошибка,
скорее всего явившаяся результатом цензурного
вмешательства»: в этом издании, в отличие от всех
других русских переводов, «знаменитое определение
Беккариа права частной собственности» звучит так:
«Право страшное, но может быть небесполезное»17.
Думается, что перевод Д. Языкова, тонкого стилиста,
явно стремившегося избежать двойного отрицания,
отнюдь не искажал мысль Беккариа и при этом был
близок к формуле рукописи и первых двух итальянс-
74

ких изданий книги. К тому же, если бы цензура, как
предположил П. Н. Берков, действительно
«вмешалась» в текст перевода, то она прежде всего не
пропустила бы признания частной собственности
«страшным правом», а не придиралась бы к формулировкам
насчет ее полезности.
Разумеется, приведенные высказывания Беккариа,
как бы их ни истолковывать, не означают, что его
взгляды совпадали с решительной позицией его
современников, социалистов-утопистов Мелье, Мабли
или Морелли, которые открыто выступали за отмену
частной собственности и уничтожение общественного
неравенства. Однако и эта, пусть ограниченная,
критика частной собственности и произвола богатых
заслуживает того, чтобы быть отмеченной, поскольку
за нею скрываются, возможно, так и не раскрытые
в книге «О преступлениях и наказаниях» элементы
мировоззрения ее автора. Вероятно, взгляды
Беккариа по этому вопросу были достаточно близки к
позиции Руссо, который, как известно, полагал, что
возникновение частной собственности привело к
неисчислимым бедствиям, но не был сторонником ее
ликвидации, а лишь более равного перераспределения
богатства между всеми гражданами. Во всяком случае,
заслуживает внимания вывод Ф. Каталано, что,
подобно другим передовым итальянским мыслителям
XVIII века, Беккариа был скорее защитником
мелкого крестьянского землевладения, чем крупной
помещичьей или капиталистической земельной
собственности18.
Особенно наглядно своеобразие социальной и
политической позиции автора книги «О преступлениях и
наказаниях» проявилось в речи, обращенной к
законам, которую он составил от имени человека,
ставшего разбойником: «Что это за законы, которые я
должен уважать и которые целой пропастью
отделяют меня от богатого? Он отказывается подать мне
грош, который я у него прошу, и оправдывает себя
тем, что посылает меня на работу, которой сам не
знает. Кто создал эти законы? Сильные и богатые,
которые никогда не удостоили своим посещением
хижину бедняка, которым никогда не приходилось
делить кусок заплесневелого хлеба под крик ни в чем
не повинных голодных детей и слезы жены. Порвем
эти узы, гибельные для большинства и выгодные не-
75

многим праздным тиранам. Поразим
несправедливость в самых ее корнях. Я возвращусь в состояние
естественной независимости, буду жить свободным и
счастливым, пользуясь плодами своей храбрости и
ловкости. Наступит, быть может, день скорби и
раскаяния, но это не будет долго продолжаться, и одним
днем мучений я расплачусь за многие годы свободы
и наслаждения. Став предводителем немногих, я
исправлю ошибки судьбы, и тираны будут бледнеть и
дрожать перед тем, кого они в оскорбительном
высокомерии считали ниже своих лошадей, ниже своих
собак» (с. 324—325).
Эта «речь разбойника» свидетельствует о том, что
Беккариа приближался к пониманию социальных
корней преступности и в известной мере оправдывал тех
бедняков, которые становились на путь преступлений,
не желая подчиняться законам чуждого им общества.
Здесь Беккариа действительно показал себя
«защитником интересов человечества», ибо стал на позиции
угнетенных и обездоленных.
Однако была такая сила в феодальном обществе,
открыто нападать на которую Беккариа не решался
даже во имя защиты «интересов человечества». Эта
сила — католическая ' церковь. Беккариа посвятил
преступлениям против религии отдельный параграф
под названием «Об особом роде преступлений». Не
называя прямо тех преступлений, о которых идет
речь, он тем не менее нарисовал настолько правдивую
картину преследований, с ними связанных, что любой
читатель мог понять, что это за «особый род
преступлений», из-за которого «Европа была залита кровью
человеческой и были воздвигнуты костры, где пищей
для пламени служили живые человеческие тела». Ни-
кого не могли оставить равнодушными слова: «Эти
костры являлись веселым зрелищем, они услаждали
слух слепой толпы, когда до нее сквозь клубы
черного дыма —дыма от человеческого тела —среди
треска обуглившихся костей и шипения еще
трепещущих внутренностей доносились глухие, невнятные
стоны несчастных» (с. 386—387). Но решившись
нарисовать столь ужасную картину, Беккариа не
отважился выступить с открытым забралом против тех,
кто зажег эти костры по всей Европе.
Говоря о книге Беккариа, нельзя не коснуться ее
формы. Небольшая по объему книга написана стилем,
76.

не уступающим лучшим образцам европейской прозы
XVIII века, — лаконичным и образным, рассчитанным
на то, чтобы оказать максимальное воздействие и на
разум и на чувства читателя. За каждой фразой
кроется мысль, а каждый вывод обоснован всем
предшествующим изложением. Например, приводя
аргументы в пользу отмены пыток, Беккариа стремится
прежде всего убедить читателя, в том числе и
возможного законодателя, что пытка бесполезна, что с ее
помощью нельзя достигнуть поставленной цели, т. е.
обнаружить действительного преступника.
Одновременно Беккариа воздействует и на чувства читателя,
рисуя столь живые картины пыток, что они неминуемо
вызывают сострадание к несчастным жертвам
«правосудия». Разумеется, в немалой степени этому
способствовала сила воображения автора, позволявшая
ему наглядно и точно представить себе, по чужим
рассказам или описаниям, невероятные страдания
человека, подвергнутого пыткам. По образному
выражению профессора Каламендреи, можно было
подумать, что страницы книги «О преступлениях и
наказаниях» были продиктованы хрипами жертв
феодальной юстиции19. Логические и эмоциональные, если так
их можно назвать, аргументы столь тесно
переплетены в ней, что их своеобразное сочетание стало одной
из отличительных особенностей ее стиля.
Беккариа также широко использует и другие
аргументы— из области механики, физики, математики и
искусства, в чем лишний раз с успехом проявились
его эрудиция и увлечения, в частности занятия
математикой. Примером несколько неожиданных
сопоставлений может служить, скажем, то, что, говоря о
причинах преступлений, связанных с прелюбодеянием,
Беккариа сравнивает их с «всемирной силой
тяготения», а деятельность законодателя по
предупреждению преступлений уподобляет «искусному зодчему,
обязанность которого — устранять вредное влияние
силы тяжести и использовать ее там, где это
способствует прочности здания» (с. 218).
И, наконец, еще одна особенность книги Беккариа,
весьма существенно повлиявшая на ее судьбу.
Напомним, что она написана всего за несколько месяцев
человеком, которому не исполнилось и 26 лет. Для
сравнения скажем, что Монтескье над своим главным
сочинением «О духе законов» работал в течение 20 с
77

лишним лет. По удачному определению Д. Вассали,
просто поразительно, что Беккариа написал свою
книгу в том возрасте, когда создаются самые выдающие*
ся произведения мировой поэзии, а отнюдь не
основополагающие труды по юриспруденции.
«Объяснение бессмертию книги следует искать во вдохновении
молодого сердца, — писала она, — в его
одухотворенной вере, что поставленная им со всей
определенностью цель реформирования жестоких и нелепых
законов легко достижима»20.
Нельзя утверждать, что все без исключения
мысли, высказанные в книге «О преступлениях и
наказаниях», были чем-то абсолютно новым. Многие из них
Беккариа воспринял у английских философов Бэкона,
Гоббса и Локка, у французских просветителей, и
прежде всего у Монтескье, в работах которого
«Персидские письма» и «О духе законов» содержался
целый ряд исключительно важных положений по
вопросам уголовного права и процесса. Однако не
Монтескье и не Вольтер, резко критиковавший в своих
произведениях феодальное правосудие и церковную
идеологию, а Чезаре Беккариа, автор книги «О
преступлениях и наказаниях», занимает центральное
место в истории уголовно-правовых идей XVIII века.
Книга Беккариа оказала наибольшее влияние на
формирование и распространение новых
представлений об уголовном законодательстве, о функциях и
характере правосудия. Возможно, что наиболее
важную роль здесь сыграло то обстоятельство, что она
целиком посвящена проблемам уголовного права и
правосудия, в то время как в работах Монтескье,
например, эти проблемы отступают перед более
общими вопросами философии, этики и государства.
Книга Беккариа цельно и последовательно освещает весь
комплекс вопросов, связанных с уголовным
правосудием, в то время как, скажем, в работах Вольтера
затрагиваются лишь отдельные стороны деятельности
феодального суда. Кроме того, книга содержит не
только критический материал, но и развернутую
позитивную программу реформ уголовного права и про-
цесса, заслуга разработки которой принадлежит
самому Беккариа. Именно это обеспечило ей столь
длительное и прочное влияние впоследствии, когда
борьба с феодальным правосудием отошла в область
истории, а на первый план выступила задача создания
78

и совершенствования новой уголовно-правовой
системы.
В книге «О преступлениях и наказаниях»
содержится столько глубоких идей, ценных наблюдений и
очень верных замечаний по вопросам не только
правового, но и политического и философского
характера, что и спустя два с лишним столетия нельзя не
восхищаться остротой ума и талантом ее автора. Что
же говорить о современниках, для которых многие
положения книги Беккариа звучали откровением!
2. Судьба книги,
ее влияние на законодательство
и общественное сознание
Как уже говорилось, книгу «О преступлениях и
наказаниях» ожидал быстрый, невиданный, да и
неожиданный успех. В многочисленных государствах
тогдашней Италии произведение, написанное по-
итальянски, привлекло к себе внимание людей,
принадлежащих к самым различным слоям общества.
Как сообщал из Рима Алессандро Верри, «даже
люди, мало интересующиеся литературой, как, скажем,
кардиналы и прелаты, знают книгу «О
преступлениях и наказаниях», и думаю, что об этой книге знают
даже те, кто читает только календарь»21.
Подтверждение его словам —выход в том же, 1764 году
второго издания, в 1765 году—третьего и четвертого и в
1766 году—пятого и шестого издания. Последующие
публикации книги на итальянском языке, даже при
жизни автора, назывались просто «новое (иногда —
«новейшее») издание с исправлениями и
дополнениями», так что общее их число, вероятно, не поддается
учету. Составители книги и юбилейной выставки в
Милане, посвященных 200-летию труда «О
преступлениях и наказаниях», не назвали даже
ориентировочного числа его переизданий. Известно только, что уже
к 1807 году их было около тридцати.
Бесспорным свидетельством растущей
популярности книги стали и ее переводы на иностранные
языки. Первым из них, как отмечалось, был
осуществленный А. Морелле перевод ее на французский язык.
Кстати, всеобщее утверждение, будто этот перевод
увидел свет в 1766 году, ошибочно: книга вышла в
79

конце 1765 года, а на титульном листе ее был
поставлен следующий, 1766 год, как это было принято у
книгоиздателей того времени. Иначе невозможно
объяснить ни начальных слов в статье М. Гримма в
«Корреспонданс литерер», помеченной 1 декабря
1765 г.: «Господин аббат только что опубликовал свой
перевод книги «О преступлениях и наказаниях», ни
даты (3 января 1766 г.) на письме Морелле к Бекка-
риа, которым он сопроводил экземпляр французского
издания книги22. В течение одного только 1766 года
этот перевод выдержал семь переизданий, а затем
неоднократно переиздавался. Впоследствии книга
выходила на французском языке и в других перево-
дах.
В 1767 году в небольшом городе Ульме вышел
первый из множества переводов труда Беккариа на
немецкий язык. В том же году появилось первое из
многих английское издание, а в 1768 году — перевод
на голландский язык. Таким образом, уже в первые
3—4 года книга Беккариа стала доступной читателям,
которые владели хотя бы одним из пяти европейских
языков. Затем она была переведена на польский
(1772), испанский (1774), датский (1796),
новогреческий (1802), русский (1803) и т. д.— практически
на все другие европейские языки (на американском
континенте книга была напечатана впервые в
Филадельфии в 1778 году в английском переводе).
Такая огромная популярность сравнительно
небольшой по объему книги нередко представлялась,
да и до сих пор представляется загадочной. Заметим
попутно, что примерно полтора века спустя нечто
подобное произошло с Альбертом Эйнштейном, который
в начале 20-х гг. нашего века приобрел
необыкновенную популярность в самых различных слоях
общества во всем цивилизованном мире. Правда, сущность
и значение разработанных им теорий были доступны
пониманию лишь узкого круга специалистов, а понять
содержание книги Беккариа мог каждый
образованный человек, но в обоих случаях взрыв
популярности и личности Эйнштейна и книги Беккариа
объяснить достаточно трудно. Любопытно, что в одном
случае в фокусе всеобщего внимания оказался автор, а
в другом — не столько сам автор, сколько его
творение.
Попытаемся назвать самые существенные и оче-
80

видные, на наш взгляд, причины, в силу которых
книга «О преступлениях и наказаниях» столь быстро
завоевала широкую популярность. Прежде всего, успех
книги был во многом предопределен тем, что она
появилась удивительно своевременно. Некоторые
исследователи творчества Беккариа, например видный
современный итальянский философ У. Спирито,
ставили ему в упрек то, что его книга была лишь
«выражением всеобщего господствующего умонастроения»23.
На наш взгляд, именно в том, что Беккариа высказал
мысли и чувства многих людей, в сознании которых
уже зрел протест против архаичности, жестокости,
несправедливости, наконец, нелепости феодальных
судебных порядков, и в частности того ужасающего
влияния, которое оказывало вмешательство церкви в
дела правосудия, и состоит подлинное достоинство
книги. До ее появления этот протест не находил себе
адекватной формы, т. е. ясного, четкого,
определенного, убедительного и всем понятного выражения.
Успехом своей книги Беккариа во многом обязан
и «Персидским письмам» Монтескье, и трудам
энциклопедистов, и сатирам Вольтера—словом, всей
огромной и многообразной литературе Просвещения
XVIII века, которая подготовила образованную часть
населения Европы к восприятию критических мыслей
в адрес феодальных порядков в самых различных
областях жизни, в том числе и в сфере правосудия.
Бесспорно, имело значение и то обстоятельство, что ко
времени ее появления на свет позиции католической
церкви, папской власти и инквизиции в Западной
Европе значительно ослабли. Более того, многие
«просвещенные монархи» были заинтересованы в
дальнейшем ослаблении влияния церкви на своих
территориях, да и политические режимы в ряде государств
Европы, где они правили, при всем часто показном
характере проводимых реформ, все же допускали
значительно большую, чем прежде, «степень свободы»
для критических выступлений в печати и устных их
обсуждений. Поэтому многие читатели уже не
боялись знакомиться с книгой Беккариа, что, скорее
всего, произошло бы, появись она несколькими
десятилетиями, а то и годами раньше. Напротив, теперь
можно было не только откровенно обсуждать ее
содержание, но и без особых опасений выражать
поддержку высказываемым в ней идеям.
б. Заказ 996
81

Одна из важных особенностей сочинения Бекка-
риа, которая, бесспорно, способствовала его
популярности, заключается в том, что посвященное, казалось
бы, сугубо правовым вопросам, оно в
действительности было адресовано не профессиональным юристам,
во всяком случае не им в первую очередь, а самому
широкому кругу читателей, можно сказать, «всему
человечеству», в защиту которого и выступал его
автор. Как отмечал профессор Каламандреи, книга Бек-
кариа полностью отличается от обычных юридических
книг, написанных «на непонятном жаргоне, доступном
только посвященным», она стала редким исключением
из правила, согласно которому «юридические книги
читают только юристы, и больше, если быть
откровенным, почти никто»24. Действительно, вся
аргументация Беккариа построена не на том, чтобы убедить
в своей правоте юристов, привыкших к запутанным
логическим построениям, к сложным толкованиям
терминов, выработанных законодательством и
юридической доктриной, к спорам о словах, а не о существе
дела. Напротив, Беккариа стремился, чтобы его
мысли дошли до сознания людей, пусть не искушенных
в юридических вопросах, но одаренных элементарным
здравым смыслом (кстати, именно на него
рассчитана и аргументация, обращенная к «просвещенным
монархам»).
Избранная Беккариа литературная форма,
простота и ясность изложения, великолепный стиль,
разумная образность языка — все эти особенности также в
немалой степени определили успех его главной книги.
Более того, можно с уверенностью утверждать, что
как содержание, так и форма были необходимыми
условиями, обеспечившими ее популярность: одна
только форма, разумеется, не могла превратить книгу в
общественное явление, но и высказанные в ней идеи,
сколь бы правильными и обоснованными они ни
были, не найди автор соответствующей им формы, сами
по себе не привлекли бы к книге столь широкого
внимания.
И, наконец, последнее обстоятельство. Речь идет
об авторской позиции, о том, что читатели не могли
не заметить высшую степень заинтересованности
автора во всем, чего он касался, его страстную
убежденность в своей правоте и в необходимости
предлагаемых им реформ, — со страниц этой книги к ним
82

обращался человек, который взялся за перо не ради
литературной славы, не из тщеславного желания
увидеть напечатанными свои рассуждения, но
по-настоящему стремившийся «защищать человечество».
Возвращаясь к переводам книги «О
преступлениях и наказаниях» на иностранные языки, следует
подчеркнуть, что все они не только служили
наглядными свидетельствами успеха, но и, в свою очередь,
в огромной степени способствовали дальнейшей
популяризации книги и содержащихся в ней идей, тем
более что многие из этих изданий были не просто
Переводами, но включали и предисловия, часто
довольно обширные, и работы других авторов, и
комментарии, и письма, адресованные Беккариа либо
полученные от него, и различные документы,
иллюстрирующие те или иные положения книги, и т. п.
В этом отношении достаточно показательно уже
первое французское издание 1765 года. Кстати,
французский язык был тогда наиболее распространенным
в Европе и, следовательно, более всего
способствовал популяризации книги, хотя сам по себе перевод
Морелле, одобренный Д'Аламбером, Юмом и
другими энциклопедистами, да и самим Беккариа,
вызывал и критические оценки. Например, Стендалю он
явно не понравился. Восхищаясь письмами Беккариа,
тот, в частности, написал: «Какая простота! Какая
доброта души! Насколько это противоположно
аббату Морелле, который переводил Беккариа на
французский»25.
В предисловии к первому французскому изданию
книги переводчик высказал немало интересных
суждений о значении законодательства в судьбах
государств и людей. Счастье нации, по его мнению,
зависит не от успехов в таких науках, как математика,
астрономия, механика и т. п., а от совершенства ее
законов. Поскольку книга Беккариа трактует
вопросы, столь важные для людей, то она «принадлежит
всему миру и каждой нации». Поэтому Морелле взял
на себя право придать ей форму, «более привычную»
для французов. В письме к Беккариа он заявил, что
«для ума философа нет ничего легче, как вникнуть
в суть вашего сочинения... но для обыкновенных,
менее образованных читателей, в особенности для
французов», необходимо изменить расположение
некоторых частей книги. Морелле сократил общее чис-
6* 83

ло параграфов книги с 47 до 42, изменил их
последовательность, перенес отдельные места текста из
одного раздела в другой и т. п., оговорив все это в
предисловии к своему изданию26.
Хотя и современники (например, М. Гримм в
рукописном ежемесячнике «Корреспонданс литерер» от
1 декабря 1765 г.) и некоторые последующие
исследователи выражали свое возмущение перестановками,
сделанными Морелле в тексте книги, написанной все-
таки не им, следует сказать, что большинство
биографов Беккариа и переводчиков его книги признают
их целесообразность. Например, русский юрист
С. И. Зарудный, выражая эту точку зрения и явно
преувеличивая заслуги Морелле, писал: «По моему
мнению, книга Беккариа принадлежит двум лицам —
самому Беккариа и его французскому переводчику
аббату Морелле»27. При этом и С. И. Зарудный и
другие исследователи ссылаются прежде всего на то,
что сам Беккариа не возражал против избранного
Морелле порядка изложения, да и ряд
прижизненных итальянских изданий книги был осуществлен по
такому же плану. Следует обратить внимание и на
то, что сделанные перестановки были одобрены
такими авторитетами, как Д'Аламбер и Юм, о чем
Морелле сообщил Беккариа в письме от 3 января
1766 г.28.
Думается, что в настоящее время вопрос о том,
имел ли право Морелле издавать труд Беккариа в
Собственном варианте, не получив предварительного
согласия автора, потерял свою актуальность. Хотя и
возможно, что последующее согласие Беккариа с
перестановками было отчасти вынужденным, но успех
столь быстро изданного французского перевода
книги, его неоценимая роль в общеевропейском
распространении идей Беккариа, на наш взгляд,
оправдывают Морелле. Его вариант книги, наряду с
недостатками, имеет свои достоинства и свою
историческую значимость.
Уже с самых ранних итальянских и переводных
изданий сочинение Беккариа стало сопровождаться
многочисленными комментариями. Скажем, в пятом
итальянском издании (1766) в качестве приложения
было помещено «Заключение знаменитого
профессора», написанное известным в то время профессором-
криминалистом из пизанского университета Дж. Со-
84

риа. Однако наиболее выдающейся в этом ряду
стала работа Вольтера, вышедшая в Женеве в сентябре
1766 года под названием «Комментарий одного
провинциального адвоката к книге «О преступлениях и
наказаниях». Вопреки своему названию она
содержала комментарий лишь к некоторым параграфам
книги, в целом же это было самостоятельное
произведение, развивающее положения Беккариа и
дополняющее их новыми идеями. В отличие от труда
Беккариа, в «Комментарии» Вольтера центр тяжести
перенесен на «преступления», за которые
преследовала церковь с помощью феодального суда, и на
преступления, порожденные религиозным фанатизмом.
Именно эти идеи пронизывают все работы Вольтера,
затрагивающие проблемы уголовного права и
судопроизводства. «Комментарий», переведенный на
многие языки, стал как бы спутником книги Беккариа
почти во всех ее первых переводах, начиная с
голландского (1768). Вольтер мог позволить себе
несравнимо более решительные выступления против
церкви, чем Беккариа, и в известном смысле книга
«О преступлениях и наказаниях» явилась лишь
поводом, позволившим ему изложить собственные
взгляды. Вместе с тем, Вольтер, в силу своего огромного
авторитета, в значительной степени содействовал
триумфальному шествию книги молодого итальянца
по странам Европы, а затем и других континентов.
В 1778 году появилась книга немецкого
гуманиста и просветителя К. Гоммеля «Бессмертный труд
господина маркиза Беккариа о преступлениях и
наказаниях», которая содержала подробные
комментарии, развивающие идеи автора*. Характерно, что в
этой работе, которая сама по себе составила эпоху
в развитии прогрессивных уголовно-правовых идей в
германских государствах, сочинение Беккариа еще
при жизни его автора было, как явствует из
названия, причислено к «бессмертным».
Следует сказать, что любые издания и переводы
книги Беккариа, так же как и сопровождавшие ее
предисловия, комментарии и т. п., были действенной
* Свидетельством самостоятельной научной ценности этой
книги, в свое время неоднократно издававшейся в германских
государствах, служит ее переиздание в ГДР. См.: Des Неггп
Marquis von Beccaria unsterbliches Werk von Verbrechen und
Strafen. Berlin, 1966.
85

формой распространения идей Беккариа. По
существу, участник каждой такой публикации вносил свой
вклад, пусть различный по масштабам и степени
влияния, в дело «защиты человечества», и в этом,
разумеется, весьма условном, смысле к числу соавторов
Беккариа наряду с Морелле могут быть причислены
очень многие, что отнюдь не умаляет подлинных
заслуг единственного автора книги «О преступлениях
и наказаниях».
Принято считать, что книга Беккариа — редкий
пример непосредственного и очевидного воздействия
на законодательство многих государств, по
образному выражению биографа Беккариа, «одно из самых
решающих слов из всех когда-либо сказанных за всю
историю человечества»29. При этом обычно
ссылаются на пример соседнего с Миланом Великого
герцогства Тосканского, на территории которого, в
Ливорно, была впервые напечатана книга. По тайному
распоряжению «просвещенного монарха» Петра
Леопольда (будущего австрийского императора Леопольда II)
в Тоскане уже с 1765 года были прекращены
смертные казни и пытки, а с 30 ноября 1786 г. по новому
уголовному кодексу Тосканы (Codice Leopoldino) уже
открыто провозглашалась «окончательная отмена
смертной казни и пытки как бесполезных для охраны
общества»30.
Сразу же заметим, что Тоскана была всего лишь
одним из небольших итальянских государств, а не
какой-либо крупной европейской державой с
многочисленным населением, с серьезным весом на
международной арене и т. п. Кроме того, собственно
законодательная отмена смертной казни и пыток,
причисляемая биографами Беккариа к непосредственным
результатам воздействия его книги, проведена была
в Тоскане лишь через 22 года после ее выхода в свет.
Добавим, что в тосканском уголовном кодексе были
реализованы и некоторые другие призывы Беккариа:
в частности, Петр Леопольд не включил в кодекс все
прежде действовавшие законы об «оскорблении
величества» и отменил уголовную ответственность за
«действия, противные религии и нравственности».
Видимо, если среди европейских государей в XVIII веке
86

и были такие, кого без особой иронии можно назвать
«просвещенными монархами», то Петр Леопольд
заслужил это звание больше, чем кто-либо другой.
В целом же в Австрийской империи, где правила
Мария Терезия (мать Петра Леопольда), влияние идей
Беккариа распространялось еще медленнее. Так, в
упорядочившем австрийское законодательство
уголовном кодексе (Constitutio criminalis Teresiana),
принятом в 1768 году (в то же самое время,
заметим, когда австрийские власти «на высшем уровне»
уговорили Беккариа не уезжать в Россию и не
покидать империи), сохранялась и смертная казнь и
пытки, хотя их применение и было несколько ограничено.
Пытки были отменены в 1776 году, причем решение
об этом было принято тайно и распространялось
только на центральные области Австрийской
империи, потому что в итальянских владениях Австрии
предложения отменить пытки натолкнулись на
сопротивление местных властей. В частности, на родине
Беккариа этому рьяно воспротивился возглавляемый
отцом братьев Верри миланский сенат,
потребовавший сохранить пытку по меньшей мере в трех
случаях— когда речь идет о тяжком преступлении,
когда иначе нельзя «добыть истину» и, наконец, когда
необходимо срочно получить показания.
Влияние идей Беккариа сказалось и на
законодательстве других европейских государств, весьма
удаленных от Милана. В частности, шведский король
Густав декретом 1772 года запретил применение
пыток и даже потребовал уничтожить использовавшиеся
для этого орудия, а в 1779 году специальным
ордонансом, по существу, упразднил смертную казнь,
оставив ее лишь за измену и отцеубийство. При этом,
в отличие от австрийских монархов, предпочитавших
умалчивать о том, что в издаваемых ими законах
отражаются идеи одного из их поданных, шведский
король прямо ссылался на книгу «О преступлениях
и наказаниях» как на источник своих гуманных
решений.
Но и после выхода в свет книги Беккариа в ряде
европейских государств были приняты уголовные
кодексы, составленные с крайне враждебных его идеям
позиций. В этом отношении особенно показательно
Общее прусское уложение, изданное в 1794 году при
короле Фридрихе Вильгельме II. В нем предусмат-
87

ривались самые жестокие виды смертной казни, в том
числе колесование «сверху вниз и снизу вверх» и
сожжение, а за «оскорбление величества» карались
даже дети учинившего деяние. Уложением
предусматривались и серьезные уголовные наказания за
различные преступления в области религии. Можно
сказать, что претворение в законодательство идей,
высказанных в книге Беккариа, по-настоящему началось
только с эпохи Великой французской революции и
последовавших за ней революционных
преобразований в других странах Европы, но даже и тогда, в
силу буржуазной ограниченности этих революций,
были реализованы далеко не все прогрессивные и
подлинно гуманистические концепции Беккариа.
Гораздо важнее было воздействие книги Беккариа
на общественное сознание, в особенности на
правосознание, накануне революций во Франции и в
других государствах Европы.
Вместе с трудами Монтескье, работами Вольтера,
философов-материалистов и статьями
энциклопедистов книга «О преступлениях и наказаниях» прочно и
по праву вошла в арсенал Просвещения XVIII века,
которое идейно подготовило Великую французскую
революцию 1789—1794 гг. Историческое значение
книги Беккариа определяется прежде всего тем, что она
обнажила пороки феодального законодательства и
всей системы феодальной юстиции, основанной на
жестокости, несправедливости и произволе. Вместе с
тем, повторим, в отличие от трудов Вольтера и
других беспощадных критиков феодальных порядков и
нравов, книга Беккариа служила не только
страстным призывом к разрушению, но и содержала
достаточно четкую позитивную программу преобразований
в сфере законодательства и создания новой системы
правосудия, основанной на принципах законности,
справедливости, равноправия и гуманности.
Если обратиться к важнейшему документу
Французской буржуазной революции — Декларации прав
человека и гражданина, принятой Учредительным
собранием 26 августа 1789 г., то нетрудно увидеть, что
ее составители считали осуществление правовых
принципов, выдвинутых Беккариа и другими
просветителями, одной из центральных задач Революции.
Почти в каждом из семнадцати пунктов Декларации
обнаруживаются положения, прямо или косвенно за-
88

трагивающие проблемы реформы уголовного права и
процесса, обеспечения законности и правосудия.
Среди них — провозглашение принципов равенства
граждан перед законом, осуществление уголовной
репрессии лишь в предусмотренных законом формах,
презумпции невиновности, а также ограничение круга
деяний, рассматриваемых в качестве преступлений, и
запрет применять наказания, не предусмотренные
законом31. И хотя в Декларации не упоминается имя
Беккариа, как нет в ней имен других просветителей,
автор книги «О преступлениях и наказаниях» без
всяких преувеличений может быть по праву назван
одним из идейных вдохновителей этого
программного акта, сыгравшего немаловажную роль в истории
не только Франции, но и всего революционного
движения в Европе конца XVIII — начала XIX столетия.
Влияние книги Беккариа в той же Франции
далеко не ограничивалось Декларацией 1789 года. Его
можно проследить и в книге Марата «План
уголовного законодательства», опубликованной сначала в
1780 году, а затем, с учетом опыта Революции, в
1790 году, и в выступлениях Робеспьера в
Учредительном собрании против смертной казни за
«общеуголовные» преступления, и, наконец, в докладе Ле-
пелетье, основного автора французского уголовного
кодекса 1791 года, о проекте этого кодекса, в
котором были развиты и конкретизированы принципы
уголовного законодательства и правосудия,
изложенные в Декларации прав человека и гражданина.
Попутно заметим, что документальных
свидетельств того, каким было отношение Беккариа к
революции во Франции, хотя он и был ее
современником, не сохранилось. Известно, что Пьетро Верри
вначале крайне отрицательно отнесся к вторжению
войск республиканской Франции в 1796 году в Милан,
однако впоследствии примирился с новыми
властями. Известно также и свидетельство Стендаля,
относящееся к 1816 году, что «Алессандро Верри еще и
посейчас живет в Риме, но это ультра, который
ненавидит Наполеона не за его манию царить, а
напротив того — за его содействующие просвещению
реформы»32. А вот о политических позициях
Беккариа в конце его жизни, в частности об отношении к
французской революции, мы ничего не
знаем.'Необходимо подчеркнуть, что идеи книги Беккариа, нап'и-
89

Санной в Милане и впервые увидевшей свет на
итальянском языке, идеи, которые сыграли выдающуюся
роль в подготовке революции во Франции, не имели
столь же революционизирующего влияния у него на
родине, в Ломбардии, да и во всей Италии. Это
лишний раз свидетельствует о том, что для социальной
революции недостаточно одних только новых идей,
что для нее необходимы более глубокие
экономические и политические причины, целый комплекс
таких условий, которые в то время еще не созрели в
Италии. И все же среди авторов политических и
правовых учений, способствовавших росту буржуазно-
демократических революционных движений,
развернувшихся на итальянской земле в XIX веке,
разумеется, должно быть названо и имя Чезаре Беккариа.
В целом же влияние книги Беккариа на
общественное правосознание было столь значительным,
долговременным и широкомасштабным, что оно просто
не поддается точному определению, да, видимо, и не
нуждается в нем. Достаточно сказать, что среди
многих исследователей творчества Беккариа,
составителей библиографических обзоров и т. п. не нашлось
никого, кто попытался составить хотя бы перечень
работ, написанных под влиянием его идей и
посвященных, скажем, системе законодательства,
основным принципам уголовного права и процесса,
обоснованию отмены смертной казни и пыток и т. п.
Даже географические пределы воздействия книги
Беккариа оказались достаточно широкими — оно
легко обнаруживается не только во всех странах
континентальной Европы, не только в. России, но и,
скажем, в Великобритании, правовая система которой
существенно отличается от других европейских
государств. Идеи Беккариа оказали прямое или
опосредствованное воздействие на труды виднейшего
английского юриста конца XVIII века Блэкстона и его
современника, автора «Основных принципов
уголовного права», Идена, на всю деятельность Ромильи,
возглавившего в палате общин в начале XIX века борьбу
против смертных приговоров, и наконец, на всю
реформу уголовного права и процесса Великобритании,
продолжавшуюся несколько десятилетий (1828—1880)
и приведшую к ликвидации наиболее одиозных по
своей жестокости феодальных институтов33.

ГЛАВА III
Беккариа и Россия
^
П
^■^L роблема, которую можно
^И^И кратко обозначить
«Беккариа и Россия»,
включает в себя немало вопросов. Начнем с напоминания
о том, что в своей книге «О преступлениях и
наказаниях» в качестве одного из аргументов в пользу
отмены смертной казни Беккариа сослался на
«знаменитый пример» двадцатилетнего правления
Елизаветы, «императрицы Московии», которая смогла
обойтись без применения этой меры наказания за все
годы своего нахождения у власти (1741—1761).
Существует легенда, будто при вступлении на
престол, последовавшем, как известно, в результате
государственного переворота, императрица Елизавета
Петровна поклялась не казнить во все продолжение
своего царствования ни одного преступника. Эта
легенда, видимо, была широко распространена во
времена Беккариа, она воспроизведена и продолжает
упоминаться во многих комментариях к его книге, в
частности повторена она и в издании 1978 года
профессором Франко Вентури1. Однако русские
криминалисты считали весьма сомнительной достоверность
подобного события. Скажем, видный царский чинов-
91

ник, один из авторов «Судебных уставов» 1864 года
и переводчик книги Беккариа С. И. Зарудный
заметил, что в трудах историков он не нашел ему
подтверждения, напротив, в указе Елизаветы Петровны
от 11 декабря 1742 г. содержится угроза, что
взяточник «по суду будет казнен смертью»2. Не
упоминается клятва Елизаветы Петровны и в работах о
смертной казни А. А. Пионтковского (старшего) и
М. Н. Гернета, хотя в них подробно излагаются
документы по данному вопросу периода ее правления3.
И все же крайне отрицательное отношение к
смертной казни со стороны Елизаветы очевидно:
вначале она издала ряд указов о замене смертной
казни другими наказаниями для некоторых категорий
лиц, а затем, 17 мая 1744 г., указ, предписывающий
исполнение всех смертных приговоров приостановить
и «до получения на то указов экзекуции не чинить».
С этого времени все смертные приговоры
представлялись императрице, которая их не утверждала.
В 1753 и 1754 гг. были изданы соответственно
Высочайшее повеление и указ сената об отмене
смертной казни и замене ее каторгой с предварительным
наказанием кнутом, вырыванием ноздрей и
клеймением словом «ВОР» на лице. Правда, некоторые
формулировки указа сената позволили в будущем
истолковать отмену смертной казни не как окончательную,
но лишь «до указа». Однако во все двадцать лет
царствования Елизаветы Петровны смертная казнь в
России действительно формально не применялась,
хотя сохранились ее замаскированные
разновидности— наказание кнутом, которое прямо
предписывалось производить «жестоко», и шпицрутены,
которыми не раз забивали людей до смерти. И все же в
Европе того времени, где было столько правителей,
претендовавших на звание «просвещенных монархов»,
именно Россия оказалась единственным
государством, на опыт которого мог сослаться Беккариа,
призывая к отмене смертной казни.
Время, когда Беккариа писал свою книгу «О
преступлениях и наказаниях», когда она была издана и
получила общеевропейскую известность, совпало с
первыми годами правления в России императрицы
Екатерины II, пришедшей к власти в результате
государственного переворота в 1762 году. В 1766—
1767 гг., т. е. в то самое время, когда правительство
92

Екатерины II по ее указанию вело переговоры с Бек-
кариа, приглашая его приехать в Россию, сама
императрица готовила свой «Наказ комиссии о
составлении проекта нового уложения»4.
«Наказ» был составлен Екатериной для комиссии,
которая включала представителей правительственных
учреждений и депутатов от городов и провинций —
представителей всех разрядов населения, кроме
крепостных крестьян, и должна была готовить новое
законодательное уложение по достаточно широкому
кругу вопросов, в том числе относительно уголовной
ответственности, правосудия и т. п.
Известно, что комиссия, о созыве которой было
объявлено 14 декабря 1766 г., а первое заседание
состоялось 30 июля 1767 г., уже 18 декабря 1768 г.
прекратила свое существование. Распущена она была
под предлогом начавшейся войны с Турцией, хотя
действительной причиной, вероятнее всего, были
волнения среди крепостных крестьян, вызванные
«надеждой на свободу»5.
В «Наказе» Екатерины II имеется множество
прямых заимствований из сочинений западноевропейских
просветителей. Сама императрица в письме
прусскому королю Фридриху II 17 октября 1767 г. сочла
нужным сообщить, что большая часть «Наказа»
«извлечена из «Духа законов» президента Монтескье и из
сочинения «О преступлениях и наказаниях» маркиза
Беккариа»6. Правда, пытаться скрывать это
обстоятельство было бесполезно: образованные люди того
времени слишком хорошо знали сочинение Монтескье,
увидевшее свет в 1748 году, и только что изданную
и переведенную на многие языки книгу Беккариа,
чтобы не заметить буквального их воспроизведения
во многих пунктах «Наказа».
Вопрос об этих «заимствованиях» достаточно
хорошо изучен и освещен еще в русской
дореволюционной юридической литературе. Так, по подсчетам
С. Я. Беликова, из всего содержания «Наказа» к
уголовному законодательству могут быть отнесены
227 статей (примерно одна треть), из них 201 статья
принадлежит Беккариа (114) или Монтескье (87)7.
Наибольшая часть дословных заимствований из
книги Беккариа сосредоточена в главе X «Об обряде
криминального суда», в которой речь идет, несмотря
93

на казалось бы чисто процессуальное название, не
только о судопроизводстве, но и вообще об уголовных
законах, о преступлениях и наказаниях. Наглядно
убедиться в этом можно с помощью изданной в
Петербурге в 1879 году С. И. Зарудным работы «Бек-
кариа о преступлениях и наказаниях в сравнении с
главою X Наказа Екатерины II и современными
русскими законами», в которой весь текст книги Бекка-
риа в переводе самого С. И. Зарудного напечатан
параллельно с текстом главы X «Наказа».
Сопоставление не оставляет никаких сомнений в том, что в
значительной своей части глава X — не изложение
собственных мыслей императрицы, а просто перевод
целыми абзацами, а то и параграфами книги Бек-
кариа. Для ответа же на вопрос, в какой мере идеи
Беккариа нашли отражение в «Наказе»
Екатерины II, представляется весьма полезным последовать
совету выдающегося русского криминалиста Н. С. Та-
ганцева, заметившего по поводу работы С. И.
Зарудного: «Несравненно интереснее был бы критический
анализ не только того, что заимствовано Наказом, а
того, что при этом заимствовании не взято его
составительницей»8.
Итак, воспользуемся советом Н. С. Таганцева.
Можно констатировать, что в главу X «Наказа»
почти без изъятий вошли суждения Беккариа по
собственно уголовно-правовым вопросам — скажем, о
необходимости соответствия наказания тяжести
содеянного, об ответственности соучастников в
преступлениях, о смягчении наказания за покушение по
сравнению с оконченным преступлением и др., и довольно
подробно воспроизведены положения, относящиеся к
свидетельским показаниям, к оценке доказательств,
другим процессуальным вопросам. Екатерина II
включила в «Наказ» и некоторые высказывания
Беккариа, которые она, видимо, считала ни к чему ее не
обязывающими, но позволяющими изображать из
себя мудрейшую и просвещеннейшую государыню.
К их числу можно отнести ст.ст. 222 и 240, текст
которых соответственно гласил: «Самое надежнейшее
обуздание от преступлений есть не строгость
наказаний, но когда люди подлинно знают, что
преступающий законы непременно будет наказан», «Гораздо
лучше предупреждать преступления, нежели
наказывать».
94

Вместе с тем Екатерина II не включила 6 тёкс!
«Наказа» ни одного суждения Беккариа, которое
содержало бы критику деспотизма самодержцев, ни
одного упоминания теории общественного договора
Руссо, которой Беккариа обосновывал свои (повторенные
в «Наказе») уголовно-правовые требования —
Екатерина относилась к идеям Руссо резко враждебно,
считая их подрывающими государственные устои. В
«Наказе» не нашли отражения и мысли Беккариа о
необходимости равного для всех суда, о том, что
дворяне должны подвергаться такому же наказанию, что
и простолюдины. Отметим, наконец, что в «Наказе»
отсутствуют даже глухие упоминания тех мыслей
Беккариа, которые были связаны с анализом причин
преступности («речь разбойника», правомерность
права собственности и т. п.). Можно было бы назвать
и ряд других вопросов, поставленных автором книги
«О преступлениях и наказаниях», которые заведомо
опущены в «Наказе» (о тайных доносах,
конфискации имущества, корыстных преступлениях вельмож
и судей и т. д.).
Итак, Екатерина II весьма продуманно и
целенаправленно препарировала труд Беккариа, изъяв из
него все то, что, по ее мнению, противоречило
интересам укрепления абсолютистской власти и
крепостнического строя в России. Тем самым в «Наказе»,
несмотря на обилие прямых заимствований,
извращалась социально-политическая сущность учения
Беккариа, не говоря уже о том, что полностью была
скрыта связь его с революционно-демократическими
идеями Руссо.
В рамках настоящей работы нет необходимости
рассматривать в целом «Наказ» Екатерины II и его
место в русской политико-правовой истории.
Отметим только, что очень верно оценили этот документ
два русских писателя, историческому чутью которых
можно полностью доверять. Двадцатитрехлетний
Пушкин, начавший было писать «Записки по
русской истории XVIII века», сделал глубокое и в то же
время какое-то «личное» замечание: «Перечитывая
сей лицемерный Наказ, нельзя воздержаться от
праведного негодования». И добавил, явно имея в виду
несоответствие между российской действительностью
и тем, что в «Наказе» провозглашала императрица,
что лишь Вольтеру было простительно «превозносить
95

добродетели Тартюфа в юбке и в короне; он не знал,
он не мог знать истины»9.
Правильно увидел действительную
направленность «Наказа» и Лев Толстой. Еще будучи
студентом юридического факультета Казанского
университета, он провел сравнительное исследование
«Наказа» и сочинения Монтескье «О духе законов»—это
была его первая самостоятельная работа,
сохранившаяся лишь в виде дневниковых записей, но весьма
подробных. Любопытно заключение 19-летнего
юноши, что в «Наказе» преобладает «дух деспотизма»,
что в нем «более тщеславия, чем любви к истине»,
и что «Наказ» принес «больше славы Екатерине, чем
пользы России»10.
Верность этого суждения подтверждается и
судьбой «Наказа». Поскольку комиссия по составлению
проекта нового уложения была распущена, «Наказ»
не нашел отражения в законодательстве, во всяком
случае в уголовно-правовой сфере. Более того, в
самой России он долго считался чуть ли не
государственной тайной, доступной немногим, и разослан он
был в одни только высшие правительственные
учреждения в количестве 54 экземпляров, причем
никому из низших канцелярских служителей не было
позволено ни читать его, ни тем более переписывать.
Напротив, для «внешнего» употребления «Наказ»
был отпечатан роскошным изданием с параллельным
текстом на русском, французском, немецком и
латинском языках и разослан иностранным
правительствам. В результате прусская академия наук,
например, избрала Екатерину II своим иностранным
членом, а король Фридрих II прислал письмо, в котором
утверждал, что древние греки, выше всего ценившие
законодателей как подлинных благодетелей рода
человеческого, поставили бы ее в один ряд с Ликургом
и Солоном11. Заметим, ради справедливости, что
письмо это написано 17 ноября 1767 г., т. е. до того, как
была распущена комиссия, следовательно, еще
можно было предполагать, что адресованный ей «Наказ»
станет законодательным актом. Но и это
обстоятельство не устраняет подозрения, что послание
прусского короля — не столько дань вежливости, сколько
обыкновенная издевка.
Хотелось бы подчеркнуть, что влияние идей Бек-
кариа на русское уголовное законодательство прак-
96

тически ни в чем не проявлялось ни во времена
составления «Наказа», ни многие десятилетия после
него. Более того, даже исследователи, в целом
благожелательно описывавшие деятельность Екатерины II
и верившие в искренность ее стремлений «просветить»
Россию, отмечали «это решительное несоответствие
между теорией и практикой, этот вопиющий разлад
между увлечениями Монтескье и Беккариа, с одной
стороны, и терпимостью к разным Шешковским и его
последователям, с другой стороны»12. (Как известно,
Шешковский возглавлял «тайную канцелярию», где
с одобрения Екатерины II подозреваемых в
антигосударственной деятельности подвергали жесточайшим
пыткам.)
Что касается смертной казни в России, то уже в
период правления Екатерины II снова стали
выносить и приводить в исполнение смертные приговоры
(известно, что особенно суровая расправа была
учинена над Е. Пугачевым и его соратниками). В 1832
году в Своде законов Российской империи смертная
казнь была окончательно закреплена в качестве
одного из уголовных наказаний, хотя и назначаемых
лишь при определенных обстоятельствах.
Пытка как способ получения доказательств и
телесные наказания, против которых столь решительно
выступал Беккариа (кнут, плети, шпицрутены,
клеймение),— все это «ученица Вольтера», как любила
называть себя Екатерина II, тоже не отменила.
Многие десятилетия понадобились ее потомкам,
занимавшим царский престол, чтобы отменить сначала пытку
подозреваемых (1801), потом вырывание ноздрей
(1817), затем наказание кнутом (1845) и, наконец,
провозгласить в принципе отмену телесных
наказаний (1863). Однако и после этого телесные
наказания в России продолжали существовать, поскольку
их разрешалось применять к крестьянам, солдатам,
заключенным, ссыльным (последним грозило
наказание плетьми до 100 ударов и шпицрутенами до 6 тыс.
ударов)13.
Лишь в ходе судебной реформы, ровно 100 лет
спустя после выхода в свет книги Беккариа, в
Судебных уставах 1864 года в России были
реализованы в достаточно полном объеме требования
реформы уголовного судопроизводства, был наконец-то
осуществлен призыв избавиться от сословной юстиции,
7. Заказ 996
97

от формальной теории доказательств и других
архаизмов. (До этого в Свод законов Российской империи
в редакции 1832 года были включены отдельные
нормы, взятые из «Наказа» и представлявшие собой
перевод положений книги Беккариа, — о делении
доказательств на совершенные и несовершенные, о
процессуальном значении этого деления и т. п., причем
в Своде законов такие нормы до самых Судебных
уставов 1864 года мирно соседствовали с
положениями, выдержанными в духе формальной теории
доказательств: свидетельские показания мужчины
имели преимущества перед показаниями женщины,
знатного— перед незнатным и т. п.14.)
Наконец, имеющее принципиальное значение
требование отделения судебной власти от
законодательной и исполнительной, которое обстоятельно
аргументировал Беккариа, в российском законодательстве
также со временем было реализовано. Однако
произошло это отнюдь не в результате
непосредственного воздействия его книги. Хотя соответствующие
места из нее попали в «Наказ» Екатерины, лишь в
Основных положениях о судоустройстве 1862 года, с
которых началась судебная реформа 1860-х гг., в ст. 1
впервые провозглашался принцип «Власть судебная
отделяется от исполнительной, административной и
законодательной». Добавим, что это было
торжественное, но достаточно формальное провозглашение:
отступления от принципа, в особенности в части
размежевания судебной и административной власти,
сохранялись в России многие десятилетия после принятия
Судебных уставов 1864 года.
С учетом всего сказанного представляется весьма
сомнительным следующее утверждение С. И. Заруд-
ного: «Книга, вошедшая, через три года после
выхода своего в свет, в один из важнейших актов
русского законодательства (как ни странно, это писал о
«Наказе» образованнейший юрист С. И. Зарудный.—
Ф. Р.), книга, проникавшая потом незаметно, в
течение целого столетия, в его плоть и кровь, книга
вовсе не современная и в высшей степени
современная, это не итальянская — это скорее русская книга,
написанная только на итальянском языке:
Екатерина II ее усыновила»15.
Нет необходимости доказывать необоснованность
утверждения, будто книга Беккариа не итальянская.
98

Она родилась на итальянской почве, в ней выражена
идеология итальянского Просвещения, она и поныне
по праву служит предметом национальной гордости
итальянцев. Что же касается утверждения, что это
книга «русская», то с ним можно согласиться, но не
потому, что ее якобы «усыновила» Екатерина II, а
потому, что на протяжении полутора веков в
России велась борьба за осуществление прогрессивных
преобразований в области уголовного права и
процесса и книга Беккариа постоянно служила орудием
этой борьбы.
Надо сказать, что С. И. Зарудный был далеко не
единственным, кто в столь преувеличенной форме
характеризовал реальное воздействие книги Беккариа
на развитие уголовного законодательства царской
России. Например, известный русский криминалист
начала XX века, примыкавший к социологической
школе уголовного права, профессор С. К. Гогель
писал, что вышедшее в свет в 1764 году сочинение
Беккариа «вдохновляло всех гуманных законодателей
последующих за этим времен... не удивительно, что
многие идеи Беккариа нашли себе осуществление в
наших Судебных уставах 1864 года, в том великом
памятнике русского законодательства, который
сразу же поставил наши суды на равную высоту с
лучшими образцами судебного строя в самых
культурных государствах»16.
Таким образом, имя Беккариа использовалось,
вольно или невольно, для апологетической оценки
значения Судебных уставов 1864 года. Вопреки
такого рода оценкам, Судебные уставы отнюдь не
привели к реализации в России той программы
преобразований в сфере правосудия и уголовного
законодательства, которая провозглашалась в книге «О
преступлениях и наказаниях». Прежде всего, Судебные
уставы почти не коснулись вопросов материального
уголовного права, и российское законодательство в
этой области до самой Революции напоминало
состояние уголовных законов в Европе XVIII века,
подвергнутое критике в книге Беккариа. Так, об
Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845
года (оно состояло на этот год из 2224 статей),
которое продолжало действовать до 1917 года
несмотря на попытки его замены, видный русский
криминалист Н. Д. Сергеевский писал в 1911 году, что оно
7*
99

«не может быть названо уложением в строгом
смысле, т. е. в смысле цельного и единого
законодательного акта. По содержанию своему Уложение
представляет собою упорядоченный свод отдельных
законоположений различных эпох, несколько
дополненный и исправленный, — со всеми теми недостатками,
которые присущи подобным сводам, а именно: много-
статейностью, казуистичностью и отсутствием
единства в руководящих началах»17.
Мы уже говорили о сохранении элементов
средневековой юстиции в системе наказаний в России, до
конца не искорененных и после Судебных уставов
1864 года. Наконец, что касается основных
демократических институтов уголовного процесса, введенных
Судебными уставами, то в результате так называемой
контрреформы целым рядом нормативных актов,
изданных царской властью в 70—80-х гг., они были
фактически перечеркнуты. Таким образом,
требования реализации идей Беккариа в России с принятием
Судебных уставов 1864 года отнюдь не потеряли
своей актуальности, напротив, необходимость их
действительного осуществления с каждым последующим
десятилетием становилась все более очевидной.
Восторженные отзывы о труде Беккариа
характерны для всей истории русской политической и
правовой мысли на протяжении многих десятилетий.
Особенно ярко они прозвучали в связи со 100-летием
книги, совпавшим, как мы уже отмечали, с изданием
Судебных уставов. .
Среди почитателей Беккариа в России были
представители различных политических течений.
Разумеется, наибольший интерес представляет для нас
вопрос о том, какое влияние труд Беккариа оказал на
формирование взглядов и убеждений наиболее
передовых мыслителей и участников революционных
движений, но прежде чем перейти к его анализу,
хотелось бы подчеркнуть широту и продолжительность
этого влияния на образованное русское общество
начиная с 70-х гг. XVIII века. В этом аспекте весьма
любопытны два письма, обнаруженные в архиве
Миланской библиотеки. Они адресованы Чезаре
Беккариа, датированы 12 марта 1771 г. и 2 мая 1773 г., а
принадлежат перу русского аристократа Алексея
Васильевича Нарышкина, занимавшего видное место
при дворе Екатерины II и примыкавшего к либераль-
100

но-дворянской группе «конституционалистов»,,
возглавляемой братьями Паниными. Нарышкин
познакомился с Беккариа во время своей поездки в
Италию. В письмах чувствуется неподдельное
восхищение не только книгами (Нарышкин знал даже
работу «О стиле»), но и самим автором: возможно, в
общении с русским аристократом Беккариа больше
«раскрылся» и вел себя свободнее, чем с
французскими философами, которые не сумели найти с ним
общего языка во время его поездки в Париж.
Нарышкин— единственный русский, о котором точно
известно, что он лично был знаком с Беккариа, так
что его письма— уникальные в своем роде
документы.
Чтобы показать, каким авторитетом пользовался
Беккариа у дореволюционных русских юристов, из
многих высказываний, относящихся к 1864 году,
когда отмечался юбилей книги «О преступлениях и
наказаниях», приведем лишь слова видного
криминалиста, профессора А. Ф. Кистяковского: «Беккариа
до сих пор остается великим учителем уголовного
права; прошло 100 лет со времени появления его
книги, а она и теперь нова, оригинальна и правдива,
как будто написана в наше время. Книга его одно
из тех немногих научных сочинений, которые,
несмотря на время, не теряют цены, потому что
высказанное в ней для нас есть сама истина»18.
Книга Беккариа была известна выдающемуся
русскому революционному мыслителю А. Н. Радищеву —
имеется ряд свидетельств, которые в своей
совокупности не оставляют сомнений в этом, хотя ни в
знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву», ни
в работах, специально посвященных юридическим
вопросам, прямо она не упоминается. Когда в 1764 году
(год издания книги Беккариа) Радищев вместе с
другими русскими юношами поступил учиться в
Лейпцигский университет, среди его профессоров
был Карл Гоммель — виднейший в Германии
проповедник идей Беккариа, о котором мы уже
рассказывали. Более того, по заданию Гоммеля соученик
Радищева Ф. В. Ушаков написал «Рассуждение о
праве наказания и о смертной казни», где была названа
и книга «О преступлениях и наказаниях»19. Добавим,
что Ушаков был не просто однокашником, а
ближайшим другом Радищева, и не случайно ему посвяще-
101

на автобиографическая повесть Радищева «Житие
Федора Васильевича Ушакова», изданная в 1789 году,
за год до «Путешествия». Публикуя «Житие»,
Радищев приложил к нему и сочинение Ушакова.
Книга Беккариа не могла не повлиять на
формирование взглядов Радищева, подобно трудам
Монтескье, Гельвеция, Мабли и других западных
просветителей, которые он упоминал в своих работах,
цитируя их или полемизируя с их авторами. Вместе с
тем хотелось бы присоединиться к суждению
советского исследователя В. И. Рутенбурга: «Радищев был
настолько крупным мыслителем, что нет нужды
искать, какие заимствования сделаны им у Беккариа и
других просветителей»20.
Имеется немало достоверных свидетельств того,
что книга Беккариа оказалась в поле зрения многих
декабристов, а следовательно, сыграла определенную
роль в формировании их взглядов. Известно, что она
имелась в библиотеках некоторых декабристов, что
ее читали П. Пестель, А. Поджио и польский
революционер-декабрист, хорошо знавший итальянский
язык, Ю. Люблинский. Декабрист Н. Крюков среди
авторов, чьи книги способствовали его вступлению в
Южное общество, называл Беккариа. В своих
показаниях Следственной комиссии декабрист Н.
Комаров заявил, что под влиянием Пестеля он и его
товарищи, офицеры-однополчане читали книги
просветителей, в том числе и Беккариа. Наконец, как
отмечал П. Н. Берков, одним из подтверждений интереса
декабристов к идеям Беккариа может служить
включение статьи о нем в «Энциклопедический словарь»,
подготовленный в 1823—1825 гг. с участием
декабристов В. Штейнгеля и В. Кюхельбекера,
напечатанный в типографии, но так и не вышедший в свет.
В этой статье говорилось, что «Цезарь Беккариа...
прославился достопримечательным сочинением о
преступлениях и наказаниях, которое дышит высокою
любовию к человечеству»21.
Глубокий интерес передовых русских людей к
Беккариа и его книге не ослабевал и после разгрома
движения декабристов. К творчеству Беккариа
обращался великий русский просветитель,
писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин, который, как известно,
был идейным учеником Белинского и французских
социалистов Сен-Симона и Фурье. В бумагах Щед-
102

рина после его смерти в 1889 году были обнаружены
заметки, озаглавленные «Об идее права», а также
начальный набросок биографии Чезаре Беккариа —
и то и другое было написано на бланках с пометкой
«советник вятского губернского управления».
Следовательно, они относятся ко времени, когда Щедрин
за публикацию своих ранних сочинений был сослан
в Вятку, где находился в 1849—1855 гг. и где, по
роду службы, занимался и расследованием
уголовных дел. В это же время он делал выписки из книги
«О преступлениях и наказаниях», подчас
сопровождая их возражениями автору, например по поводу
возможности того, чтобы люди в прошлом, как вслед
за Руссо полагал Беккариа, могли «добровольно»
отказаться хотя бы от части своей свободы, в
результате чего якобы и возникло государство.
Что касается заметки «Об идее права», то она
была наброском работы, которую Щедрин собирался
написать по вопросам, близким к предмету книги
Беккариа, — о сравнительном изучении уголовных
законов, о связи законодательства с характером и
нравами того или иного народа, о причинах отдельных
преступлений, о «причинах, имеющих влияние на
меру наказания», и, наконец, даже о классификации
преступлений22. Приходится лишь сожалеть, что так
и остались неосуществленными эти наметки
Щедрина, в которых должны были получить развитие его
размышления над книгой Беккариа в сочетании с
анализом собственного опыта человека, имевшего
хорошую юридическую подготовку и глубоко
изучившего российскую действительность.
Наконец, необходимо отдельно остановиться на
истории переводов Беккариа на русский язык. Книга
«О преступлениях и наказаниях» издавалась в
различных переводах на русском языке шесть раз:
впервые в 1803 году и в последний раз — в 1939 году.
Вероятно, трудно назвать другую научную или
публицистическую работу, опубликованную на Западе,
которая бы на протяжении менее чем полутора веков
выходила на русском языке шесть раз, причем
всегда в новом переводе. Это свидетельство
непреходящего интереса к книге Беккариа в нашей стране.
Вместе с тем ее переводы сыграли определенную
роль в распространении идей Беккариа, в том, чтобы
она стала, как уже говорилось, «русской книгой».
ЮЗ

Помимо изданных, имеется несколько рукописных
переводов, не предназначавшихся к печати, а
служивших сравнительно ограниченному кругу лиц.
Среди них первым по времени, вероятнее всего, был
перевод, сделанный для Екатерины II в связи с
составлением ею «Наказа», написанного, как известно,
по-французски. Во всяком случае, на рукописи
русского текста «Наказа», которая в царское время
хранилась в зале общего собрания Правительствующего
сената в серебряном ковчеге, имеется
собственноручная пометка Екатерины II, что глава X «Об обряде
криминального суда» есть перевод из книги Беккариа,
сделанный по ее приказанию Григорием Козицким23.
В конце XVIII века (точнее определить дату не
представляется возможным) были сделаны также не
предназначавшиеся для издания переводы книги
Беккариа с французского. Один — по поручению А. Р.
Воронцова, видного государственного деятеля и
идеолога дворянского либерализма, покровителя А. Н.
Радищева. Второй принадлежит князю М. М.
Щербатову, своеобразному просвещенному, но
консервативному политическому мыслителю (по-видимому, это
связано с его работой над статьей «Размышления о
смертной казни»)24.
Большой интерес, который проявляли к идеям
Беккариа декабристы, выразился и в том, что
некоторые из них также переводили книгу «О
преступлениях и наказаниях» на русский язык. Так,
сохранился перевод книги с французского, сделанный Петром
Борисовым — организатором и одним из
руководителей Общества соединенных славян, приговоренным
к пожизненной каторге25. Этот перевод до сих пор
не был замечен ни советскими, ни итальянскими
исследователями проблемы «Беккариа и Россия»: он
не упоминается ни в сборнике «Россия и Италия»,
где в статьях В. И. Рутенбурга, П. Н. Беркова и
К. Ф. Мизиано повторяются фамилии других
декабристов, ни в трудах профессора Ф. Вентури, автора
статьи «Беккариа в России» и других интереснейших
публикаций по этой проблеме. Весьма вероятно, что
в архивах до сих пор хранятся пока не
обнаруженные переводы или выписки из сочинения Беккариа,
сделанные кем-либо еще из 579 человек,
привлеченных к следствию после разгрома движения
декабристов. (Насколько известно, до сих пор никто из ис-
104

следователей не предпринимал активных поисков в
этом направлении.)
Среди тех переводов книги Беккариа, что были
напечатаны в типографиях и получили достаточно
широкое распространение, пять изданы до
революции— Д. Языкова, А. Хрущова, Ив. Соболева, С. За-
рудного и С. Беликова, а шестой — в 1939 году
М. Исаевым.
Первой по времени была книга, изданная в
Петербурге в 1803 году под названием «Беккариа.
Рассуждение о преступлениях и наказаниях. Переведено
с итальянского на французский Андреем Морелле-
том, а с оного на российский Дмитрием Языковым.
С присовокуплением примечаний Дидерота и
переписки сочинителя с Мореллетом». Д. И. Языков —
широко образованный человек, впоследствии
переводивший труды и Монтескье, и Ансельма Фейербаха, а
со временем занявший весьма почетный пост
непременного секретаря Российской Академии. По словам
профессора М. М. Исаева, его перевод лучше, чем
последующие, отразил дух книги, поскольку Языков
сам был сыном «века Просвещения».
Спустя три года в Петербурге было опубликовано
еще одно издание книги Беккариа в переводе А.
Хрущова, не получившее большого распространения.
В конце века почти одновременно появились два
новых перевода — Ив. Соболева и С. И. Зарудного.
Перевод кандидата прав Соболева был напечатан в
1878 году в Радоме (польский город, находившийся
тогда в пределах Российской империи). . Перевод
С. И. Зарудного издан в Петербурге в 1879 году, как
мы уже отмечали, «в сравнении с главой X Наказа
Екатерины II», что, разумеется, мешало цельному
восприятию собственно труда Беккариа, хотя и
облегчало оценку его влияния на «Наказ». С. И. За-
рудный, сенатор, видный государственный чиновник,
один из главных действующих лиц судебной реформы
1861 года, был известен и как переводчик Данте.
Разумеется, с ним трудно было соперничать
скромному кандидату прав Ив. Соболеву, так же как
тоненькую книжечку, вышедшую в глухой провинции,
нельзя было сравнивать с отпечатанным в
Санкт-Петербурге на отличной бумаге и большим форматом
солидным трудом всем известного сенатора С. И.
Зарудного.
105

Посоветовавшись с тогдашним председателем
итальянского сената, С. И. Зарудный выбрал для
перевода «лучшее», как он писал, итальянское издание
книги Беккариа, выполненное с учетом редакции Мо-
релле, — вышедшее во Флоренции в 1862 году
издание Канту, видного историка и биографа Чезаре
Беккариа.
Мы уже говорили о том, что, по мнению С. И.
Зарудного, книга Беккариа принадлежит двум лицам —
автору и его французскому переводчику Морелле. Не
вступая вновь в полемику, отметим лишь
существенную особенность перевода самого С. И. Зарудного:
он сделан прекрасным русским языком, но его автор
столь тщательно избегал употребления иностранных
слов, что это порою приводило к нелепостям. В
предисловии к своему изданию С. И. Зарудный заявил,
что «в русских произведениях небесполезно взять
иногда иностранное слово, для того чтобы объяснить
русскую мысль», но нельзя «злоупотреблять этим
правом», и в доказательство привел перечень
иностранных терминов, «не только совершенно не
нужных, но даже вредных», обнаруженных им в
переводе Ив. Соболева. Перевод Соболева с точки зрения
языка действительно был не слишком удачным, но
почти все слова, вызвавшие негодование Зарудного
в 1879 году, ныне стали общеупотребительными —
абсурд, ассоциация, интенсивность, комбинация,
констатировать, прецедент, принцип, продукт, репрессия,
спектакль, стимул, территория, циркулировать и др.
Особенно любопытно заявление С. И. Зарудного, что
пришло время отказаться от нескольких вошедших в
русский язык иностранных терминов. «Притом же
очевидно, — писал он,—что такие слова, как
тирания, деспотизм, анархия, революция имеют у нас
разве только историческое значение: нам в них нет
никакой надобности»26.
Для того чтобы показать, к чему привел
подобный подход, ограничимся одним примером. Стремясь
избежать слова «тирания», Зарудный заменяет его на
«своеволие», и в результате в конце § 4 «О
толковании законов» термин «дух тирании» был переведен
им как «дух своеволия», что полностью исказило
смысл одного из важнейших положений книги.
Последним дореволюционным переводом труда
Беккариа стала книга «Маркиз Беккариа. О преступ-
106

лениях и наказаниях. Перевод с итальянского, с
этюдом; значение Беккариа в науке и в истории
русского уголовного законодательства» (издание С. Я.
Беликова, Харьков, 1889). Приложенный к нему этюд
С. Я. Беликова, на который мы не раз ссылались в
настоящей работе, не только содержал оценку идей
Беккариа и их исторического значения, но и включал
в себя его подробную биографию, написанную с
учетом чуть ли не всех доступных в то время
источников. Следует отметить, что С. Я. Беликов на
протяжении нескольких десятилетий изучал творчество
Беккариа. Еще будучи молодым юристом, он стал
автором первой публикации, посвященной Чезаре
Беккариа, на страницах русской юридической печати:
в июле 1863 года в «Журнале Министерства
юстиции» была напечатана его статья об авторе книги,
переведенной им на русский язык четверть века
спустя27.
Книгу Беккариа С. Я. Беликов переводил с того
же итальянского издания Канту, что и С. И. Заруд-
ный, однако для лучшего уяснения текста он
использовал французские и немецкие переводы книги, а
также русские переводы Языкова, Соболева и Зарудно-
го. Говоря о целях своей работы, С. Я. Беликов
заявил, что он старался «не столько воспроизвести
цветистость старинного слога, сколько передать на
современном языке смысл и силу речи автора». Как
справедливо заметил М. М. Исаев, С. Я. Беликову
удалось перевести книгу Беккариа современным и
вполне литературным языком. Однако сделано это
ценою немалых потерь: образность речи Беккариа,
принятая С. Я. Беликовым за «цветистость
старинного слога», нередко просто игнорировалась им, что
приводило к неоправданным сокращениям
аргументации автора. Напротив, иногда вместо перевода,
никак этого не оговаривая, С. Я. Беликов давал
собственное пространное изложение мыслей автора.
И все же недостатки переводов книги «О
преступлениях и наказаниях», предпринятых в условиях
дореволюционной России, с лихвой перекрываются тем
обстоятельством, что каждый из них на
определенном историческом этапе содействовал
распространению идей Беккариа, а следовательно, и борьбе
передовых сил за прогрессивные реформы в области
уголовного права и процесса.
107

Опыт дореволюционных переводчиков книги «О
преступлениях и наказаниях» был использован
видным советским юристом, профессором М. М.
Исаевым, который заново перевел книгу с пятого
итальянского издания 1766 года. Это издание, признанное
М. М. Исаевым «каноническим», было осуществлено
по плану самого Беккариа и с его дополнениями, а не
в редакции Морелле. М. М. Исаев подверг
решительной критике все перестановки в тексте, предпринятые
Морелле, настаивая на том, что тот исказил
первоначальный замысел автора, нарушил внутреннюю
логику его сочинения и тем самым лишь ухудшил
книгу, вопреки общепринятому мнению, и в частности
восторженным оценкам С. И. Зарудного и С. Я.
Беликова. М. М. Исаев — крупный специалист в
области уголовного права, автор работ, посвященных
серьезным теоретическим вопросам, прекрасный знаток
истории уголовного законодательства в нашей
стране и за рубежом. Ему принадлежит редакция
перевода на русский язык французского уголовного
кодекса 1810 года (1947), в его переводе были изданы
итальянский уголовный кодекс 1930 года (1941) и
швейцарский уголовный кодекс 1937 года (1941).
К этому следует добавить, что собственным работам
и переводам М. М. Исаева присущ великолепный
литературный стиль, он прекрасно знал итальянский,
французский и немецкий языки. Наконец,
предпринимая новый перевод книги Беккариа, М. М. Исаев
опирался на результаты проведенного им глубокого
исследования содержания книги и биографии ее
автора. В результате его перевод сочетает в себе
достоинства правильной передачи мыслей итальянского
просветителя, в том числе и трактовки им общих и
конкретных правовых проблем, с умением донести
до современного советского читателя многообразие и
красоту языковых средств, использованных автором
книги, написанной более двух веков назад.
Можно с уверенностью сказать, что перевод
М. М. Исаева — лучший из всех русских переводов
книги «О преступлениях и наказаниях», и, как нам
представляется, в обозримом будущем может
возникнуть, лишь потребность в его переиздании, а отнюдь
не в замене работой какого-либо другого автора.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Историческое значение идей Беккариа, изложенных
им в книге «О преступлениях и наказаниях», отнюдь
не исчерпывается их исключительной ролью в
духовной подготовке антифеодальных революций конца
XVIII века и тем отпечатком, который они наложили
на уголовное законодательство революционной
Франции, хотя и этого было бы достаточно для того,
чтобы имя Беккариа навсегда вошло в историю
политической и правовой мысли.
Весьма существенно и влияние идей Беккариа на
развитие уголовного законодательства, систем
правосудия и форм уголовного процесса многих стран в
эпоху, последовавшую за антифеодальными
революциями. В частности, принципы уголовного права,
сформулированные в его книге, были положены в
основу французского уголовного кодекса 1810 года,
пусть уже и в сильно трансформированном виде: из
общегуманистических и просветительских у Беккариа
они превратились в формальные,
ограниченно-буржуазные у французских юристов наполеоновской эпохи.
Тем самым идеи Беккариа оказали косвенное
воздействие на все европейское и даже латиноамериканское
законодательство XIX века, испытавшее на себе
значительное влияние кодекса 1810 года. Напомним
также о непосредственном влиянии идей Беккариа на
реформу уголовного права в Англии, проведенную в
первой трети XIX века.
Идеи Беккариа оказали прямое воздействие на
все развитие уголовно-правовой теории в XIX веке,
когда криминалисты занимались в основном
разработкой отдельных институтов уголовного права в
рамках тех принципов, которые были некогда
сформулированы Беккариа. Не случайно представители
антропологической и социологической школ или,
точнее, антрополого-социологического направления в
буржуазном уголовном праве, которое возникло в
последней трети XIX века и выражало интересы бур-
109

жуазии в эпоху перехода от «свободного» развития
капитализма к империализму, видели в Беккариа
своего основного противника (в сфере уголовного
права, а не политики) и требовали прежде всего отказа
от принципов уголовного права и процесса,
сформулированных в книге «О преступлениях и
наказаниях».
Однако неверно рассматривать Беккариа в
качестве одного из первых представителей или
основоположника классической школы в уголовном праве,
как это принято в буржуазной историко-правовой
литературе. Тем самым искажается подлинное
социальное содержание книги «О преступлениях и
наказаниях» и ее автор предстает не борцом против
тирании и произвола феодалов, а человеком,
сформулировавшим лишь формальные принципы буржуазной
науки уголовного права и разработавшим отдельные
правовые институты, целиком вошедшие в
действующее законодательство.
В действительности Беккариа наряду с Монтескье,
Вольтером и Маратом является представителем того
течения, которое профессор А. А. Герцензон
предложил называть «просветительно-гуманистическим
направлением в уголовном праве»1 (в дальнейшем мы
будем называть его для краткости прогуманистиче-
ским).
Прогуманистическое направление, идеи которого
нашли свое непосредственное выражение во
французском уголовном кодексе 1791 года, следует
рассматривать как самостоятельное направление в истории
буржуазного уголовного права и четко разделять его
и классическую школу, воплощенную в УК Франции
1810 года. Прогуманистическое направление связано
с определенной исторической эпохой, с философией и
идеологией Просвещения XVIII века, с идеями
гуманизма, справедливости, «вечных и неотъемлемых»
человеческих прав, в то время как классическая
школа связана в первую очередь с идеалистической
философией Канта и Гегеля и с господством так
называемого «юридического мировоззрения»,
свойственного буржуазии в период домонополистического
развития капитализма.
Прогуманистическое направление выступало от
имени всего третьего сословия, оно видело своего
главного врага в феодальной реакции. Классическая
по

школа выражала интересы буржуазии, присвоившей
себе плоды революции (Франция) или добивавшейся
компромиссного разделения власти с
полуфеодальной помещичьей аристократией (Германия) и
видевшей своего главного врага в трудящихся.
Если прогуманистическое направление ставило
своей целью разрушение существующего строя и
действующей системы законодательства и правосудия,
то классическая школа стремилась обеспечить
прочность существующего строя, чтобы в нужном для
буржуазии направлении развивать действующее
законодательство и совершенствовать уже
установленную систему правосудия.
Если для прогуманистического направления
церковь была врагом, мешавшим созданию уголовного
права на новых принципах, то для классической
школы она стала уже не противником, а союзником,
окружавшим ореолом «святости» буржуазный закон,
требовавшим подчинения ему под угрозой не только
судебной, но и «божьей» кары.
Наконец, если сторонники прогуманистического
направления, и особенно Беккариа, много
внимания уделяли проблеме причин преступности и
органически связывали ее с вопросами собственно
уголовного права, которые в свою очередь рассматривались
ими в тесной связи с уголовным процессом, то
сторонники классической школы, как правило,
исключали проблему причин преступности из сферы науки
уголовного права, а вопросы «материального»
уголовного права рассматривали в отрыве от
уголовного процесса. И если Беккариа видел свою важнейшую
задачу в том, чтобы разработать принципы
уголовной политики, направленной на эффективную борьбу
с преступностью, то адепты классической школы
занимались главным образом детальнейшей
разработкой с абстрактно-юридических позиций отдельных,
часто второстепенных и даже десятистепенных,
правовых институтов.
Стремлением исказить историческую роль
Беккариа вызваны также попытки поставить знак
равенства между ним и Ч. Ломброзо, с именем которого
связано возникновение антропологической школы в
буржуазном уголовном праве (70—80-е гг. XIX века).
Некоторые современные историки уголовного права
идут еще дальше и пытаются доказать, будто учение
ill

Ломброзо было шагом вперед по сравнению с
идеями Беккариа. В частности, англичанин Дж. Годвин в
своей книге «Преступление и социальное действие»,
представляющей серию очерков о криминалистах,
упрекает Беккариа в том, что тот сводил проблему
причин преступности к воспитанию, «ничего не зная о
роли биологической наследственности в жизни
человека». В противоположность Беккариа, утверждает
Годвин, «другой великий итальянец, Чезаре
Ломброзо, расширил сферу исследования и сформулировал
теорию преступного человека»2.
Попытки провести параллель между Беккариа и
Ломброзо, а тем более попытки поставить Ломброзо
выше Беккариа должны быть решительно отвергнуты.
Идеи Беккариа явились значительным шагом вперед
по сравнению с предшествующей феодальной
правовой идеологией, они несли с собой прогресс в
развитии уголовного права: для Беккариа «главная цель
заключалась в отмене пыток и произвола и в
обеспечении ... режима законности»3. Напротив, учение
Ломброзо о «прирожденном преступнике» и
предложенные им реформы в области уголовного права и
процесса были шагом назад по сравнению даже с
формально-юридической доктриной классической
школы: его взгляды отвечали потребностям наиболее
реакционных слоев буржуазии в период, когда
кончалась эра «свободного» капитализма и наступала
эпоха империализма. Следует сказать и о том, что
Беккариа, будучи настоящим ученым, стремился к
научному пониманию причин преступности, пытался
теоретически обосновать прогрессивные требования в
области уголовного права и процесса, в то время как
Ломброзо, распространяя антинаучные взгляды,
выступал в качестве апологета реакции.
В современную эпоху правящие классы
империалистических государств все больше отходят от
принципов, сформулированных Беккариа н некогда
формально воспринятых законодательством. Это
выражается, во-первых, в издании законов,
противоречащих принципам гуманности и справедливости
(например, законы о «контроле над мыслями», об
апартеиде и г. п.), во-вторых, в нарушении судами и
полицией законов, регулирующих их деятельность
(пытки арестованных, приговоры на основании ложных
обвинений и ложных доказательств и т. п.), и, на-
112

конец, в-третьих, в том, что в борьбе со своими
политическими противниками, в борьбе с национально-
освободительным и революционным движением
буржуазия все чаще прибегает к внесудебной расправе,
к убийствам, насилиям и террору. Борьба за
претворение в жизнь идей Беккариа, сформулированных
им принципов и положений поныне остается
актуальной задачей в условиях многих стран, и в особенности
тех, где установлены режимы террора и беззакония.

ПРИМЕЧАНИЯ
К ВВЕДЕНИЮ (с. 5-8)
1 Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955, с. 318.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 2, с. 520.
3 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4, с. 412.
К ГЛАВЕ I (с. 9-53)
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 139.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 572.
3 Lea Н. Ch. The Inquisition in the Spanish Dependencies.
New York, 1908, p. 123, 137.
4 Vaussard M. La vie quotidienne en Italie au XVIII siecle.
Paris, 1959, p. 141—142.
5 См.: Cantu C. Cesar Beccaria et le droit penal. Paris, 1885,
p. 9.
6 См.: Ibid., p. 4.
7 Тарле E. В. История Италии в новое время. СПб., 1901,
с. 67.
8 Беликов С. Я. Значение Беккарии в науке и в истории
русского уголовного законодательства. — В кн.: Маркиз Беккария.
О преступлениях и наказаниях. Харьков, 1889, с. 165.
' См.: Calamandrei P. Prefazione. In: Beccaria, Cesare. Dei
delitti e delle pene. Firenze, 1965, p. 96—97.
10 Беликов С. Я. Указ. соч., с. 170—171.
11 Стендаль. Рим, Неаполь и Флоренция. — Собр. соч. в 15
томах, т. 9. М., 1959, с. 127.
12 См.: Beccaria. Opere. A cura di Sergio Romagnoli. Firenze,
1963, vol. II, p. 867—870.
13 См.: Clerici Ed. Cesare Beccaria nel suo tempo e nella sua
citta. In: Mostra commemorativa di Cesare Beccaria. Milano,
1965, p. 7—8.
14 Opere, II, p. 864.
15 См.: Вульферт А. К. Чезаре Беккариа. — Журнал
министерства юстиции, 1894, № 1, с. 42.
16 См.: Caramella, Santino. Pietro Verri. In: Letteratura Ita-
liana. Milano, 1969, p. 2 — 5.
17 См.: Ibid.
18 Calamandrei P. Op. cit., p. 39.
19 Opere, II, p. 856.
20 Opere, I, p. 38.
21 См. об этом процессе в кн.: Вольтер. Избранные
произведения по уголовному нраву и процессу. М., 1956.
22 См.: Беккариа, маркиз. О преступлениях и наказаниях.
Харьков, 1889, с. 180—181.
114

23 Цит. по: Mostra, p. 156.
24 Беккариа, маркиз. О преступлениях и наказаниях, с. 181.
25 Cesare Beccaria. Dei delitti e delle pene. A cura di Franco
Venturi. Torino, 1978, p. 120—122.
26 Opere, I, p. 188.
27 Цит. по.: Беккариа, маркиз. О преступлениях и
наказаниях, с. 183.
28 Там же.
29 Phillipson, Coleman. Three Criminal Law Reformers.
London, 1970, p. 13.
30 Вульферт А. К. Чезаре Беккариа. — Журнал
министерства юстиции, 1894, № 1, с. 44.
31 Clerici Ed. Op. cit., p. 34.
32 См.: Mostra, p. 151.
33 См.: Вульферт А. /С. Указ. соч., с. 45.
34 Цит. по: Беликов С. Я. Указ. соч., с. 167—168.
35 Venturi F. Op. cit., p. 205.
36 Цит. по: Беликов С. Я. Указ. соч., с. 185. Полный текст
письма Д'Аламбера к Фризи см.: Venturi F. Op. cit., p. 312—314.
37 См.: Беликов С. Я. Указ. соч., с. 186.
38 Цит. по: Venturi F. Op. cit., p. 337—338.
39 Ibid, p. 572.
40 Цит. no: Phillipson С Op. cit, p. 19.
41 Цит. no: Calamandrei P. Op. cit, p. 55.
<2 Opere, II, p. 890.
43 Calamandrei P. Op. Cit, p. 53—54.
44 Цит. no: Venturi F. Op. cit, p. 632.
45 Ibid, p. 633.
46 Цит. по: Беликов С. Я. Указ. соч., с. 192.
47 Цит. по: Mostra, р. 106.
43 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 378.
49 Ореге, II, р. 737.
50 Clerici Ed. Op. cit, p. 111.
К ГЛАВЕ II (с. 54—90)
1 См.: Исаев М. М. Историко-биографический очерк. — В кн.:
Чезаре Беккариа. О преступлениях и наказаниях. М, 1939,
с. 110—111 и 425—426.
2 Calamandrei P. Op. cit, р. ПО.
3 См, например: Нерсесянц В. С. Гегелевская философия
права. История и современность. М, 1974, с. 99 и ел.;
Политические учения: История и современность. М, 1976, с. 340 и ел,
359 и ел.
4 Гарнер Д. Великобритания. Центральное и местное
управление. М, 1984, с. 39.
5 См, например: Чубинский М. П. Уголовно-политические
учения древнего мира. — В кн.: Курс уголовной политики. СПб,
1912, с. 54—68; Апсель Марк. Новая социальная защита. М,
1970; Анденес М. Наказание и предупреждение преступлений.
М, 1979.
6 Монтескье Ш. Указ. соч., с. 320.
7 Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М, 1969, с. 185.
8 Цит. по: Левенсон П. #. Беккариа и Бентам, их жизнь и
общественная деятельность. СПб, 1893, с. 15—16.
8*
115

9 Цит. по: Журнал министерства юстиции, 1894, № 1, с. 79.
10 Цит. по: Venturi F. Op. cit., p. 401.
11 Монтень M. Опыты. Книга первая. М, 1980, с. 323.
12 Calamandrei P. Op. cit., р. 90—91.
13 Цит. по: Cantu С. Op. cit., р. 106—107.
14 Ibid.
15 Цит. по: Исаев М. М. Указ. соч., с. 116.
16 Radbruch G. Elegantiae juris criminalis. Basel, 1950, S. 188.
17 Верков П. H. Книга Чезаре Беккарна «О преступлениях
и наказаниях» в России. — В кн.: Россия и Италия. Из истории
русско-итальянских культурных и общественных связей. М.,
1968, с. 67—68.
18 См.: Catalano F. Illuministi е Iiacobini del settecento ita-
Iiano. Milano, 1959, p. 264.
19 Calamandrei P. Op. cit., p. 43.
20 Vassali D. Catalogo. In: Mostra, p. 123.
21 Цит. no: Clerici Ed. Op. cit., p. 72.
22 См.; Venturi F. Op. cit., p. 338, 360.
23 Spiflto, Ugo. Storia del diritto penale italiano. Roma, 1925,
I, p. 61.
24 Calamandrei P. Op. cit., p. 20—21.
25 Стендаль. Указ. соч., c.91.
26 См.: Venturi F. Op. cit, p. 329, 338.
27 Зарудный С. И. Беккариа о преступлениях и наказаниях
и русское законодательство. СПб, 1879, с. VI.
28 См.: Venturi F. Op. cit, p. 345.
29 Caramella S. Op. cit, p. 2195.
30 См.: Вульферт А. К. Указ. соч., с. 67.
31 См. подробнее: Решетников Ф. М.
Просветительно-гуманистическое направление в уголовном праве. М, 1983, с. 53—54.
32 Стендаль. Указ. соч., с. 91.
33 См. подробнее: Решетников Ф. М. «Классическая» школа
и антрополого-социологическое направление в буржуазном
уголовном праве. М, 1985.
К ГЛАВЕ III (с. 91-108)
1 Venturi F. Op. cit, p. 63, note.
2 Зарудный С. И. Указ. соч., с. 181.
3 См.: Пионтковский А. А. Смертная казнь в Европе. Казань,
1908; Гернет М. Н. Смертная казнь. М, 1913.
4 См.: Сочинения императрицы Екатерины II, т. 1. СПб,
1849, с. 1—117.
5 См.: Шворина Т. И. Уголовное законодательство
Екатерины II.—Ученые записки ВИЮН, вып. 1. М, с. 197—198.
6 Цит. по: Грацианский П. С. Политическая и правовая
мысль России второй половины XVIII века. М, 1984, с. 47.
7 См.: Беликов С. #. Указ соч., с. 220.
8 Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции, т. 1.
СПб, 1902, с. 203.
9 Пушкин А. С. Поли. собр. соч., т. И. М, 1949, с. 17.
10 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 46. М, 1937, с. 27—28.
11 Цит. по: Venturi F. Op. cit., p. 639—640.
12 Левенсон П. Я. Веккариа и Бентам. Их жизнь и
общественная деятельность. СПб, 1893, с. 46.
116

13 См.: Беликов С. Я. Указ. соч., с. 22S.
14См.: Вульферт А. К. Чезаре Беккариа.—Журнал
министерства юстиции, 1894, № 11, с. 84—85.
15 Зарудный С. И. Указ. соч., с. VII.
16 Гогель С. К. Курс уголовной политики в связи с
уголовной социологией. СПб., 1910, с. 64—65.
17 Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть общая.
СПб., 1911, с. 23.
18 Городисский А. Влияние Беккариа на русское уголовное
право.—Журнал министерства юстиции, 1864, № 9, с. 459.
19 См.: Верков П. Н. Указ. соч., с. 65—66.
20 Рутенбург В. И. Культурные и общественные связи
России и Италии (XVIII и XIX века). — В кн.: Россия и Италия,
с. 14.
21 Верков П. Н. Указ. соч., с. 68—69.
22 Арсеньев К. Материалы для биографии М. Е. Салтыкова.—
Вестник Европы, 1890, № 1, с. 344—346.
23 См.: Беликов С. #. Указ. соч., с. 215.
24 См.: Верков П. Н. Указ соч., с. 67.
25 См.: ЦГАОР, ф. 279, ед. хр. 207—209; см. также: Рынд-
зюнский П. Г. Декабристы братья Борисовы.—Труды ГИМ, вып.
15, 1941, с. 12—14.
26 Зарудный С. И. Указ. соч., с. VI и XIX.
27 Беликов С. Беккариа и значение его в науке уголовного
права.—Журнал министерства юстиции, 1863, № 7, с. 69—108.
К ЗАКЛЮЧЕНИЮ (с. 109-113)
1 См.: Герцензон А. А. Проблема законности и правосудия
во французских политических учениях XVIII века. М., 1962.
2 Godwin G. Crime and social action. London, 1956, p. 84.
Характерно, что серия очерков Годвина открывается статьей о
Ломброзо, и лишь седьмым по счету идет в ней очерк о
Беккариа.
3 Апсель М. Указ. соч., с. 71.

ПРИЛОЖЕНИЕ
ИЗ КНИГИ «О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ
И НАКАЗАНИЯХ»
§ XVI
О пытке
Пытка обвиняемого во время суда над ним является
жестокостью, освященной обычаем. Обвиняемого пытают, чтобы
вынудить его признание или потому что в его показаниях
имеются противоречия. Его пытают, чтобы обнаружить
соучастников или ради какого-то метафизического и непонятного
очищения. Его пытают, наконец, с целью раскрытия других
преступлений, в которых он хотя и не обвиняется, но может
быть виновным.
Никто не может быть назван преступником, пока не
вынесен обвинительный приговор, и общество не может лишить
обвиняемого своего покровительства до того, как будет решено,
что он нарушил условия, при соблюдении которых ему и
обеспечивалось это покровительство. Следовательно, только право
силы может дать судье власть наказывать гражданина, когда
существует еще сомнение, является ли он виновным или нет.
Не новой является следующая дилемма: преступление доказано
или не доказано. Если доказано, то за него можно назначить
только то наказание, которое установлено законом, и пытка
является бесполезной, потому что сознание преступника
излишне. Если же преступление не доказано, то нельзя истязать
невинного, которым по закону должен считаться всякий, чье
преступление не доказано. Прибавлю к этому, что требовать от
человека, чтобы он был в одно и то же время и обвинителем
и обвиняемым, думать, что боль является горнилом истины,
как будто бы последняя измеряется силой мускулов и жил
несчастного, — значит спутывать все отношения. Это верное
средство оправдать злодея с крепким телосложением и осудить
невинного, но слабосильного. Вот роковые недостатки этою
мнимого оселка истины, достойного людоедов, который римляне,
118

сами варвары во многих отношениях, применяли только к
рабам, жертвам их дикой и не в меру превознесенной
добродетели.
Какова политическая цель наказания? Устрашение других.
Но какой же приговор должны мы вынести о тайных и
скрытых избиениях, устраиваемых тиранией по установившемуся
обычаю и над виновными и над невиновными? Важно, чтобы
ни одно преступление, сделавшееся известным, не осталось
безнаказанным, но бесполезно отыскивать того, чье преступление
скрыто во мраке. Общество может наказывать зло уже
совершенное и потому непоправимое лишь в том случае, если оно
возбуждает в других надежду на безнаказанность. Если верно,
что людей, по страху или по добродетели исполняющих законы,
больше, чем людей, нарушающих их, то опасность подвергнуть
мучениям человека невинного должна возрастать тем больше,
чем вероятнее, что при одинаковых обстоятельствах каждый
скорее исполнит, чем нарушит закон.
Другим нелепым основанием пытки является очищение от
бесчестья. Поэтому признаваемый по закону бесчестным должен
подтверждать показание вывихом своих костей. Подобное
злоупотребление нетерпимо в восемнадцатом веке. Верят, что боль,
т. е. ощущение, очищает от бесчестья, являющегося моральным
состоянием. Но разве боль — горнило, а бесчестье — тело с
нечистой примесью? Нетрудно установить происхождение этого
бессмысленного закона. Даже нелепости, усвоенные нацией,
всегда имеют некоторую связь с другими идеями, которые
распространены в той же нации и уважаются ею. По-видимому,
этот обычай возник из религиозных и духовных идей, имевших
такое сильное влияние на умы людей, на нации и на века.
Непогрешимый догмат учит нас, что грехи, порожденные
человеческой слабостью, но не заслуживающие вечного гнета
высшего существа, должны быть очищены каким-то непостижимым
огнем чистилища. Но бесчестье является гражданским пятном,
и если страдания и огонь удаляют духовные и бесплотные
пятна, то почему же мучениям пытки не удалить гражданского
пятна — бесчестья? Я думаю, что признание обвиняемого,
которое в некоторых судах считается необходимым условием для
осуждения, имеет подобное происхождение, потому что перед
таинственным судилищем, где люди приносят покаяние,
признание своих грехов является существенной частью таинства.
Вот до чего люди злоупотребляют надежнейшим светом
божественного откровения. А так как во времена невежества только
он один и светит, то к нему и прибегает послушное человечество
и делает из него самое нелепое и неподходящее применение. Но
бесчестье является чувством, не зависящим ни от закона, ни
119

от разума, а от общественного мнения. Сама пытка наносит
бесчестье тому, кто делается ее жертвой. Таким образом,
бесчестье смывается новым бесчестьем.
Третьим основанием для применения пытки к подозреваемым
в преступлении служат противоречия в их показаниях. Как
будто бы страх наказания, неизвестность приговора, обстановка
и торжественность суда, невежество, присущее почти всем
подсудимым — как злодеям, так и невинным, — не являются
вероятной причиной противоречий и в показаниях невинного
подсудимого, который трепещет, и виновного, который старается
спасти себя. Как будто бы противоречия, свойственные людям
в спокойном состоянии, не должны умножиться, когда их душа
взволнована и полностью поглощена мыслью о спасении от
угрожающей опасности.
Этот бесчестный способ открытия истины является поныне
сохранившимся памятником древнего и дикого законодательства,
когда испытание огнем и кипятком, а также неверный исход
поединка назывались судом божиим. Как будто бы звенья
вечной цепи, покоящейся в недрах Первопричины, должны
приходить в беспорядок и разрываться в любую минуту ради
ничтожных человеческих учреждений. Единственное различие между
пыткой и испытанием огнем или кипятком заключается, по-ви-
димости, в том, что исход первой зависит от воли обвиняемого,
а исход второго — от чисто физического и внешнего события.
Но это различие только кажущееся, его нет в действительности.
Свобода сказать или не сказать правду среди мучений пытки
так же ничтожна, как когда-то ничтожна была возможность,
не прибегая к обману, избегнуть действия огня и кипятка.
Всякое проявление нашей воли всегда соразмерно силе
чувственных впечатлений, являющихся его источником,
чувствительность же всех людей имеет свои пределы. Следовательно,
ощущение боли может достигнуть такой степени, что, овладев всем
человеком, оно оставит подвергнутому пытке только свободу
избрать наиболее краткий в данную минуту путь, который
избавил бы его от мучений. И ответ обвиняемого будет столь же
неизбежным, как и действие огня и кипятка. Таким образом,
обвиняемый, не вынесший боли, признает себя виновным в
надежде прекратить страдания. Всякое различие между виновным
и невиновным исчезает благодаря тому самому средству,
которое считается предназначенным именно для установления этого
различия. Излишне более подробно освещать этот вопрос,
приводя бесчисленные примеры того, как невинные признавали
себя в муках пытки виновными. Нет такой нации, нет такого
века, где бы не было таких примеров. Но люди не меняются
и не делают соответствующих выводов. Нет человека с кругом
120

идей, выходящих за пределы житейских нужд, который не
пытался бы время от времени отозваться на таинственный и
смутный зов природы, но обычай — этот тиран ума —
застращивает и удерживает его. Исход пытки зависит, таким образом,
от темперамента и расчета, который у каждого человека
различен в зависимости от его силы и чувствительности, так что
математик лучше, чем судья, мог бы разрешить следующую
задачу: при данной силе мускулов и данной чувствительности
нервов невинного определить ту степень боли, которая заставит
его признать себя виновным в данном преступлении.
Допрос обвиняемого производится в целях раскрытия
истины. Но если эта истина с трудом распознается по наружному
виду, по телодвижениям, по выражению лица у человека,
находящегося в спокойном состоянии, то еще труднее распознать
ее, когда страдания искажают все черты лица, по которым у
людей, вопреки их желанию, иной раз можно разгадать истину.
Всякое насилие спутывает и стирает у предметов те мельчайшие
различия, по которым иногда можно отделить правду от лжи.
Эти истины были известны еще римским законодателям,
применявшим пытку к рабам, которые были лишены каких бы
то ни было прав личности. Эти истины признаны Англией.
Превосходство законов этой нации свидетельствуют ее успехи в
науках, торговле, ее богатство, а равно и примеры добродетели и
храбрости. Пытка отменена в Швеции. Ее отменил один из
мудрейших монархов Европы, возведший философию на престол и
ставший для своих подданных законодателем-другом. Подчинив
их только законам, он сделал их свободными и равными —
единственная свобода и единственное равенство, которые
разумные люди могут требовать при настоящем положении вещей.
Пытка не признается необходимой и по военным законам,
несмотря на то что войска в большей своей части состоят из
подонков нации, и потому войско должно бы, казалось, ею
больше пользоваться, чем какое-либо другое сословие.
Странным покажется для человека, не принимающего в расчет
тиранической власти обычая, что законы для мирных граждан
должны учиться более человечным судебным порядкам у людей,
очерствелых от резни и крови.
Смутно, но все же эта истина чувствуется и теми, кто от нее
отвращается. Сознание во время пытки не считается
действительным, если оно не подтверждено присягой после пытки. Но
если обвиняемый не подтвердит своего сознания, то он вновь
подвергается пытке. Некоторыми учеными и нациями такое
бессчетное повторение пытки допускается до трех раз, другие
ничем не ограничивают произвол судьи. Таким образом, из двух
людей, одинаково невинных или одинаково виновных, сильный
121

и мужественный будет оправдан, а слабый и робкий будет
осужден буквально на основании следующего рассуждения:
мне, судье, необходимо доказать, что вы
виновны в таком-то преступлении; ты, сильный, сумел
выдержать боль, и поэтому я тебя оправдываю,
ты же, слабый, не устоял, и поэтому я тебя
осуждаю. Чувствую, что сознание, вырвавшееся
среди мучений, не имеет никакой силы, но если
вы не подтвердите того, в чем признавались, то я
заново подвергну вас мучениям.
Как это ни странно, но применение пытки приводит к тому,
что невинный находится в худших условиях, чем виновный.
Если оба подвергнуты пытке, то невинный находится в тяжелом
положении: если он признается в преступлении, то будет
осужден, если же не признается, то будет оправдан только после
того, как вынесет незаслуженное наказание. Но для виновного
исход пытки может быть и благоприятным. Если он с
твердостью выдержит пытку, то он должен быть оправдан как
невиновный. Тем самым он отделается меньшим наказанием.
Таким образом, невинный может только проиграть, виновный же
может и выиграть.
Закон, предписывающий пытку, как бы говорит: люди, не
поддавайтесь боли. Я знаю, что неизгладимое
чувство самосохранения заложено в вас
природой, что она дала вам неотъемлемое право
на самозащиту. Но я порождаю в вас
совершенно противоположное чувство — героическую
ненависть к самому себе. Я приказываю вам
обвинять самих себя, говоря правду даже и
тогда, когда вам будут рвать мускулы и
ломать кости.
Пытка применяется, чтобы открыть, не совершил ли
обвиняемый преступлений помимо тех, в которых он обвиняется.
Это равносильно следующему рассуждению: ты виновен в
одном преступлении, следовательно,
возможно, что ты виновен и в сотне других; это
сомнение тягостно мне и я хочу рассеять его с
помощью моего мерила истины. Законы
разрешают тебя мучить, потому что ты виновен,
потому что ты можешь быть виновен, потому что
я хочу, чтобы ты был виновен.
Наконец, обвиняемого пытают, чтобы открыть соучастников
его преступления. Но если доказано, что пытка не является
средством, пригодным для установления истины, то каким же
образом можно с ее помощью раскрыть соучастников? Ведь это
122

тоже истина, подлежащая раскрытию. Как будто бы человеку,
обвиняющему самого себя, не легче обвинить других. И
справедливо ли мучить людей за преступления, совершенные
другими? Разве нельзя раскрыть соучастников путем допроса
свидетелей, при помощи вещественных и иных доказательств и
вообще с помощью всех тех же средств, которыми доказывается
виновность обвиняемого? В большинстве случаев соучастники
бегут, как только их товарищ задержан. Уже одна неизвестность
судьбы осуждает их на изгнание. Это освобождает нацию от
опасности новых преступлений. В то же время наказание
задержанного виновного достигает единственной своей цели—
путем устрашения удержать других от совершения подобного
же преступления.
§ XIX
Незамедлительность наказаний
Чем скорее следует наказание за преступлением, чем
ближе к нему, тем оно справедливее, тем оно полезнее.
Справедливее — потому что избавляет виновного от излишних и жестоких
мучений, которые вызываются неизвестностью и возрастают от
силы воображения и от ощущения своей слабости. Справедливее
и потому, что, будучи наказанием, лишение свободы не должно
предшествовать приговору, если это не вызывается
необходимостью. Предварительное заключение является, следовательно,
только простым задержанием гражданина до признания его
виновным. Но так как это задержание, по существу, есть
наказание, то оно должно быть как можно менее продолжительно и
как можно менее сурово. Наименьшая продолжительность
должна определяться временем, требуемым для расследования дела,
и очередностью; задержанный раньше имеет право на то, чтобы
его и судили прежде других. Предварительное заключение
должно быть суровым лишь настолько, насколько это необходимо
для воспрепятствования побегу или сокрытию доказательств
преступления. Само производство дела должно быть закончено
в возможно краткое время. Может ли какая-нибудь
противоположность быть более жестокой, чем беспечность судьи и
страдания обвиняемого? С одной стороны, удобства и наслаждения
жизни для бесчувственного судьи, с другой — тоска и слезы для
заключенного. Вообще, тяжесть наказания и последствия
преступления должны производить наиболее сильное впечатление на
других и быть как можно менее чувствительными для того, кто
их переносит: не может называться законным общество, не приз-
123

нающее в качестве непоколебимого начала желания людей
подвергать себя как можно меньшим страданиям.
Я сказал, что наказание тем полезнее, чем скорее оно
следует, потому что чем меньше прошло времени между
преступлением и наказанием, тем более сильной и длительной будет в
уме человека связь этих двух идей: преступления и
наказания, так что они непроизвольно будут представляться — одно
как причина, а другое как необходимое и неизбежное следствие.
Доказано, что связь идей является цементом, скрепляющим все
здание человеческого ума, без которого наслаждение и
страдание были бы ощущениями обособленными и не вызывающими
никакого действия. Чем дальше люди от общих идей и от
общих начал, т. е. чем они невежественнее, тем больше действуют
они под влиянием непосредственной и более близкой связи идей,
оставляя без внимания более отдаленную и сложную связь их.
Последняя сознается только теми, кто страстно стремится к
какой-либо цели, так как тогда лишь луч внимания освещает
один определенный предмет, оставляя во мраке другие. Равным
образом отдаленная связь идей осознается и более развитыми
умами, привыкшими быстро и сразу охватывать взглядом
многочисленные предметы и легко сопоставлять различные
отдельные ощущения, так что вывод, к которому они приходят, т. е.
их поведение, является менее опасным и менее ошибочным.
Чрезвычайно важное поэтому имеет значение быстрое
следование наказания за преступлением, если хотят, чтобы в грубых
и невежественных умах вслед за обольстительной картиной
какого-либо преступления, сулящего выгоду, непосредственно
возникала связанная с ним идея наказания. Промедление приводит
только к тому, что эти две идеи все более и более
разъединяются друг от друга, и какое бы впечатление ни производилось
исполнением наказания — оно будет скорее впечатлением от
зрелища, чем впечатлением от наказания, оно будет приводиться
в исполнение тогда, когда в душе зрителей чувство ужаса перед
преступлением ослабло, а это чувство могло бы усилить
впечатление от наказания.
Есть и другое замечательное средство, еще более
укрепляющее важную связь между преступлением и наказанием:
наказание должно по возможности быть сходным с самой природой
преступления. Это сходство замечательно помогает
противопоставить побуждению совершить преступление устрашающее
действие наказания. Таким образом, это сходство отдаляет ум от
преступления и направляет его к цели, противоположной той
к которой его увлекала соблазнительная идея нарушить закон,

УКАЗАТЕЛЬ ВАЖНЕЙШИХ ИМЕН
Августин Блаженный 59, 67
Альберико (монах) 14
Анжиолини Г. 46
Ансель М. 112
Аристотель 8, 62
Арчибальдо (архиепископ) 14
Беккариа Джансаверио 21, 23
Беккариа (Бласко) Тереза 22,
42
Беликов С. Я. 32, 93, 105, 107,
108
Белинский В. Г. 102
Бенджамен XIV 16
Бентам И. 72
Берков П. Н. 74, 75, 102, 104
Биффи Дж. 24
Блэкстон У. 90
Борисов П. 104
Бэкон Ф. 23, 78
Бюффон Ж. 23
Валери Н. 26
Вассали Д. 78
Вентури Ф. 52, 91, 104
Верри А. 24, 28, 29, 31, 32, 35,
38, 39, 42—46, 79, 89, 90
Верри П. 21, 24—26, 28—35,
38—40, 43—46, 52, 89
Вико Дж. 12, 73
Вилла К. 31
Висконти Дж. 24, 73
Вольтер 11, 22, 23, 41, 44, 60,
66, 67, 78, 81, 85, 88, 95, ПО
Воронцов А. В. 104
Вульферт А. К. 40
Галеаццо II Висконти 21
Галиани Ф. 12
Галилей Г. 51
Гегель Г. ПО
Гельвеций К. 11, 22, 23, 41,
44, 102
Генрих IV 67
Гернет М. Н. 92
Герцензон А. А. ПО
Гоббс Т. 23, 78
Гогель С. К. 99
Годвин Дж. 112
Гоммель К. 85, 101
Греппи А. 47
Гримм М. 80, 84
Густав III 87
Д'Аламбер 23, 41, 42, 47, 83,
84
Дамьен 19, 20
Джанни Ф. 12
Джанноне П. 12, 51, 52
Дженовези А. 12
Дидро Д. 11, 22, 23, 41, 42, 67
Екатерина II 11, 46, 47, 93—
100, 104
Елагин И. П. 46, 47
Елизавета Петровна 40, 64,
91, 92
Жус Д. 40, 56
Зарудный С. И. 40, 84, 94, 98,
99, 105—108
Идеи У. 90
Иосиф II 11,49
Исаев М. М. 54, 105, 107, 108
Казанова Дж. 26
Каламандреи П. 19, 26, 45, 52,
55, 73, 77, 82
КаласЖ. 30
Калиостро 26
Кант И. ПО
Канту Ч. 16, 17, 20, 74, 106,
107
Карл V 15
Карли Дж. 25
Карпцов Б. 56
Кастильоне (инквизитор) 14
Каталано Ф. 75
Кауниц В. 47, 49
Кистяковский А. Ф. 101
Кларус 56
Клеричи Э. 47, 52
Козицкий Г. 104
Комаров Н. 102
Кондильяк Э. 11, 23
Крюков Н. 102
Кустод и П. 48
Кюхельбекер В. 102
125

Ламбертенги Л. 24, 28
Ленин В. И. 7, 8
Ликург 96
Локк Дж. 23, 57, 78
Ломброзо Ч. 111, 112
Люблинский Ю. 102
Людовик XV 19
Нарышкин А. В. 100
Обер Дж. 33, 34, 40
Панины, братья 101
Парини Дж. 12, 52
Пестель П. И. 102
Петр Леопольд 86, 87
Пионтковский А. А. 92
Платон 8, 62
Поджио А. В. 102
Пугачев Е. И. 97
Пушкин А. С. 35, 95, 96
Равальяк Ф. 67
Радбрух Г. 74
Радищев А. Н. 101, 102, 104
Ризи П. 50
Робеспьер М. 89
Романьоли С. 52
Ромильи С. 90
Руссо Ж. Ж. И, 23, 59, 60,
66, 72
Рутенбург В. И. 102, 104
Салтыков-Щедрин М. Е. 102,
103
Секки П. 24
Сийес 61
Сен-Симон К. 102
Скотти Г. 50
Соболев Ив. 105—107
Солон 96
Сориа Дж. 84, 85
Спирито У. 81
Стендаль 21, 83, 89
Сфорца 73
Таганцев Н. С. 94
Тарле Е. В. 17
Томазий К. 67
Толстой Л. Н. 96
Ушаков Ф. В. 101, 102
Факинеи Ф. 36—40, 52, 54
Фаринациус П. 56
Фейербах А. 105
Филанджери Г. 12
Филлипсон К. 38
Фирмиан К. 40, 47
Франчи С. 25
Фридрих II И, 93, 96
Фридрих Вильгельм II 88
Фризи П. 25, 41
Фурье Ш. 102
Хрущов А. 105
Шешковский С. И. 97
Штейнгель В. И. 102
Щербатов М. М. 104
Эйнштейн А. 80
Эли Г. 74
Энгельс Ф. 12
Юм Д. 23, 41, 83, 84
Юстиниан 55
Языков Д. И. 74, 105
Мабли Г. 75, 102
Макиавелли Н. 51, 73
Мальзерб К. 41
Мандзони А. 21
Марат Ж. 89, 110
Мария Терезия И, 14, 15, 87
Маркс К. 11,48
Маруцци П. 46
МельеЖ. 75
Менальфо 24 '
Мизиано К. Ф. 104
Мирри М. 51
Монтень М. 67
Монтескье Ш. 6, 11, 23, 30,
44, 57, 58, 60, 66, 77, 78, 81,
88, 93, 97, 102, 105, ПО
Морелле А. 22, 30, 36, 41—
43, 51, 79, 80, 83, 84, 86, 106,
108
Морелли 75
Моро А. 7
Муйяр де Вуглан П. 40, 56
Муратори П. 12

ЛИТЕРАТУРА
Маркс /С. Капитал, т. 1, гл. XII (Разделение труда и
мануфактура).— Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 23.
Маркс К-, Энгельс Ф. Святое семейство.— Соч., т. 2.
Энгельс Ф. Диалектика природы. Введение.— Маркс К,
Энгельс Ф. Соч., т. 20.
Энгельс Ф. Заметки о Германии.-—Маркс К., Энгельс Ф. Соч.,
т. 18.
Ленин В. И. От какого наследства мы отказываемся?— Поли,
собр. соч., т. 2.
Ленин В. И. Случайные заметки.— Поли. собр. соч., т. 4.
* * *
Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 1939.
Герцензон А. А. Проблема законности и правосудия во
французских политических учениях XVIII века. М., 1962.
Реизов Б. Г. Итальянская литература XVIII века. Л., 1966.
Россия и Италия. Из истории русско-итальянских культурных
и общественных отношений. М., 1968.
Решетников Ф. М. Просветительно-гуманистическое направление
в уголовном праве. М., 1983.
* * *
Beccaria, Cesare. Dei delitti e delle репе. A cura di Franco
Venturi. Torino, 1978.
Beccaria, Cesare. Dei delitti e delle pene. A cura di Pietro Ca-
lamandrei. Firenze, 1965.
Beccaria, Cesare. Opere. A cura di Sergio Romagnoli. vol. I—II.
Firenze, 1963.
Caramella, Santino. Beccaria. In: Letteratura Italiana. Milano,
1969.
Mostra commemorativa di Cesare Beccaria. Milano, 1965.
Phillipson, Coleman. Three criminal law reformers: Beccaria,
Bentham, Romilly. London, 1970.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 5
Глава I. Жизнь и деятельность 9
1. Эпоха Беккариа и начало его жизненного пути . . 9
2. История создания книги «О преступлениях и
наказаниях» 28
3. Дальнейший жизненный путь 34
Глава II. Книга «О преступлениях и наказаниях» . . 54
1. Содержание книги 54
2. Судьба книги, ее влияние на законодательство и
общественное сознание ...
Глава III. Беккариа и Россия 91
Заключение ... 109
Примечания 114
Приложение ....... 118
Указатель важнейших имен 125
Литература 127
Феликс Михайлович Решетников
«БЕККАРИА»
(Из истории политической и правовой мысли)
Редактор Н. В. Струнникова
Художник Н. В. Илларионова
Художественный редактор Э. П. Батаева
Технический редактор А. А. Арсланова
Корректор Т. В. Шпякина
ИБ № 1782
Сдано в набор 6.01.87. Подписано в печать 2.04.87. А-11133. Формат
84х1007з2. Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать
высокая. Объем: усл. печ. л. 6,24; усл. кр.-отт. 6,64; учет.-изд. л. 6,86.
Тираж 17 000 экз. Заказ № 996. Цена 55 коп.
Издательство «Юридическая литература»
121069, Москва, Г-69, ул. Качалова, д. 14.
Областная типография управления издательств, полиграфии и книжной
торговли Ивановского облисполкома, 153628, г. Иваново,
ул. Типографская, 6.