Гашек-Гештальт, Или Швейко-Терапия - Солоух Сергей

Автор: Солоух Сергей

Теги: литературоведение

ISBN: 978-1-4478-0173-3

Год: 2025

Похожие

Аркадий Аверченко: беженские и эмигрантские годы (1918-1925)

Ярослав Гашек. Библиографический указатель

Собрание сочинений в пяти томах. Том 5

Альманах библиофила. Выпуск 2

Текст

ВСТУПЛЕНИЕ

ПРОИЗНЕСЕННАЯ ЯНОМ МАХОНИНЫМ ОТ МОЕГО ИМЕНИ НА ОТКРЫТИИ
БЮСТА ЯРОСЛАВА ГАШЕКА В ЗЕЛЕНОМ САДИКЕ ВГБИЛ

Сергей Солоух

ГАШЕК-ГЕШТАЛЬТ
или
ШВЕЙКО-ТЕРАПИЯ
собрание заметок

LULU 2025

С60 ГАШЕК-ГЕШТАЛЬТ или ШВЕЙКО-ТЕРАПИЯ. Собрание заметок / Сергей
Солоух. — NYC.: Lulu, 2025. — 3-е изд., испр. и доп. — 188 с.

ISBN 978-1-4478-0173-3

ПРОИЗНЕСЕННАЯ ЯНОМ МАХОНИНЫМ ОТ МОЕГО ИМЕНИ НА ОТКРЫТИИ
БЮСТА ЯРОСЛАВА ГАШЕКА В ЗЕЛЕНОМ САДИКЕ ВГБИЛ

ВСТУПЛЕНИЕ
Ниже и далее предлагается небольшое собрание разнородных текстов, составленное по просьбе моего прекрасного друга Андрея Устинова.
Все эти слова и предложения появились и связались в одно логичное целое в связи или по поводу моих занятий творчеством Ярослава Гашека и,
главным образом, его романом о бравом солдате Швейке. Многолетних и
долголетних, но, самое главное, жизнеутверждающих. Во всяком случае,
подозреваю, что, если бы не эта глупая привязанность к веселому роману
и его герою, я бы, скорее всего, уже был бы тем неблагородным материалом, из которого растут смородина, малина и цветы с названием одуванчики. Но вот пока не. Отсюда и название со словами гештальт и терапия.
Ну, и надежда, что бравый воин поможет не только мне. Еще кому-то руку
протянет Гашек. То есть, выручит.
Что-то из этих надежду обещающих текстов было опубликовано, чтото сказано в эфир, а что-то долго просто лежало файлом в папке, но в любом случае, для этого общего собрания заново просмотрено и отредактировано. И в результате построилось, и, кажется, мне вполне связалось в
единый нарратив. Так что, надеюсь, если и разочарует, то только своей
краткостью. А, впрочем, две сотни с гаком тысяч знаков, наверное, зовутся
как-то по-другому. Но, в любом случае, спасибо за внимание.
2019
Такими словами открывалась книга, которую издал с любовью к
предмету и симпатией к автору писатель, издатель и мой друг Сергей Юрьенен — Вольный стрелок. Да, у Андрея не получилось. Но и тому, и другому
спасибо!
За внимание. Как и вам, дорогие мои читатели!
Из нового собрания ушел один текст, который стал казаться не очень
уместным. Зато добавились три новых. И все они по делу и очень в тему.
Так мне кажется. Надеюсь, что и всем вам так покажется, друзья!
2023
Исправлены ошибки, опечатки и пара-тройка глупостей тут и там сказанных.
2025

ОДНА КОРОТКАЯ РЕЧЬ

ПРОИЗНЕСЕННАЯ ЯНОМ МАХОНИНЫМ ОТ МОЕГО ИМЕНИ НА ОТКРЫТИИ
БЮСТА ЯРОСЛАВА ГАШЕКА В ЗЕЛЕНОМ САДИКЕ ВГБИЛ 1
Совершенно невообразимый, невозможный и невероятный чех Ярослав Гашек (Jaroslav Matěj František Hašek) всю свою жизнь хотел стать русским. Он видел себя в мечтах Максимом Горьким западных славян. Об этом
оставила воспоминания первая жена будущего автора «Швейка» Ярмила
Майерова. Об этом пишет и друг Гашека, товарищ по юношескому бродяжничеству, соавтор первой совместной книги — сборника стихов — Ладислав Гаек. Двадцатилетний Гашек не просто хотел выглядеть как волжский писатель и его босяки, он жаждал жить именно так, как эти, им воображаемые, литературные русские люди. Настаивал «будем как русские».
Его мечта сбылась. Сын Йозефа и Катержины Хашковых на середине
своего сложного и запутанного жизненного пути стал Ярославом Романовичем Гашеком, большевиком и комиссаром. Женатым на большой и белой русской пролетарке с именем Шура. Шура Львова. Александра. Он был
счастлив в нашей стране. Особенно в ее большой, лесистой и речной части.
Сибири. И это, несомненно, потому что только одно — завидное и бесконечно душевное спокойствие может в одночасье сделать чудо. Превратить
неисправимого и безнадежного, казалось всем, пьянчужку в зануднейшего
трезвенника, капли не бравшего в рот долгие три года. И дальше, возможно, так бы и шло, катилось по нарастающей, еще три года, и еще, до
самого обычного советского конца для счастливого комиссара из западных славян — в подвале московской или иркутской чрезвычайки. Но не
вышло. Не позволил Коминтерн. Командировал, направил, мобилизовал, и
вот зимою 1921 Гашек снова превратился в Ярду, сына Йозефа и Катержины, Ярослава Хашка. Опять стал чехом. Увы. А впрочем, как уж водится,
именно эта личная, простая человеческая драма, катастрофа (katastrofa), и
обогатила не только мировую, но и чешскую литературу. Подарила нам
книгу, роман, написанный на чешском языке — «Похождения бравого солдата Швейка», невероятным, невообразимым, невозможным человеком,
который до самых последних дней своей жизни ходил в привезенных из

Бюст Ярослава Гашека был открыт во внутреннем дворике Библиотеки иностранной литературы в Москве 26 апреля 2013. Я был приглашен на приуроченный к этому
событию круглый стол, но, к сожалению, не смог приехать, что не помешало любезному
координатору программ Чешского культурного центра в России Яну Махонину представить меня собравшимся, как автора только что вышедшей в нью-йоркском издательстве «Вольный стрелок» книги постраничных комментариев к роману «Похождения
бравого солдата Швейка». В том, первом, варианте 2013 года в ней было 593 страницы.

ПРОИЗНЕСЕННАЯ ЯНОМ МАХОНИНЫМ ОТ МОЕГО ИМЕНИ НА ОТКРЫТИИ
БЮСТА ЯРОСЛАВА ГАШЕКА В ЗЕЛЕНОМ САДИКЕ ВГБИЛ

России валенках. Все-таки «был» хоть в чем-то, хоть в самой мелочи, но до
самого конца «как русский».
И тем не менее едва ли Ярослав Гашек, навеки разлученный коммунизмом с большой страной лесов, полей и рек, мог себе представить, умирая под горкой в Липнице, в том месте, где Богемия перетекает в Моравию
и обратно, что уже не его самого, смертного, но его собственное бессмертное продолжение — книгу ждет, все-таки ждет несомненная и стопроцентная натурализация в стране его мечты. России. В Советском Союзе. Полная
и абсолютная русификация. А, между тем, случилось именно это. Сотрудник советского полпредства в Праге, филолог и друг филолога, Петр Григорьевич Богатырев вновь поменял местами Европу с Азией. Освободив
текст от всего национального и специфического, непонятного и неприятного, сделал роман о западных славянах своим, родным там, где и мечталось автору оригинала. На родине картинных босяков и их высокогонорарного создателя Максима Горького.
Подвиг, совершенный Петром Григорьевичем Богатыревым чудесен
и трогателен, и сравним, ну разве только с аналогичным рукотворным чудом мастеров Звездочкина и Малютина, сумевших переработать японских
буддийских кукол Дхарма в исконную «наше все» — русскую матрешку.
Остается только поклониться. Но не согласиться. Потому что нет в этом
невероятном, невообразимом, невозможном превращении чешской книги
в русскую исторической справедливости. Все-таки человек, всю жизнь
подписывавшийся Митя (Míťa), постольку, поскольку считал это имя сокращением от Михаила (Michaila), как у М. А. Бакунина — второго русского
кумира тревожной юности, был и оставался самим собой. Чехом. Настоящим, подлинным. И роман его, не русский, а чешский, в высшей, самой последней степени. По духу и по фактуре. Хотя и полон чудесных русизмов
вроде словосочетания «горизонтальная радость».
И это словосочетание «горизонтальная радость», с его праздничным
движением от чешского horentní — «фантастический» через родные русские созвучия к чему-то особо уже торжественному в латинско-греческом
регистре (horizontis), мне кажется самым лучшим определением того чувства, которое сопровождало меня в работе по возвращению роману Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» его чешских корней
и чешской кроны. Утраченной сути самого явления. Невероятного, невозможного, но существующего, как неоспоримый факт в нашей общей с западными славянами истории и литературе.
Ну а сегодня, в прекрасный и несомненно радостный день, когда на
литературной палубе самой чудесной библиотеки нашей страны, белым
пароходом пришвартованной у берегов реки Яузы, появился весь из
бронзы ее очередной законный пассажир, Ярослав Гашек, нельзя не вспомнить и того, что по-чешски горизонтальный — это vodorovny. То есть,
уместный именно с радостью дня сегодняшнего — корабельный, речной,
а в случае ВГБИЛ, и библиотечной, несомненно. Что ж, остается только
7

ОДНА КОРОТКАЯ РЕЧЬ

поразиться в очередной, который уже раз, тому, как в чешско-русском
мире Ярослава Гашека все связано, загадано и предопределено

СТИХИ ОБ ИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ

РУССКИЙ ВОПРОС

СТИХИ ОБ ИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ2
Среди ненадежных годов, однажды перечисленных русским поэтом,
нет 1888 или 1884. Что-то не то. В 1888 родился человек, ставший прообразом, одного из самых заметных персонажей романа о Швейке аптекарь
из Кралуп Ян Ванек. Он прожил до смешного мало. Всего 39 лет. В 1884 родился Винценц Сагнер. Тот самый, что для романа собственное имя пожертвовал малосимпатичному капитану, а вот прекрасные черты характера и склонности очень приятному поручику. И тоже прожил всего-то ничего. 43 года. Да и поручик, невольный наследник чужих сокровищ, Рудольф Люкас, 1886 года рождения, совсем немного радовался тому, что
приукрасили его и в строй поставили навечно в художественной прозе. Поручика не стало 22 февраля 1938. Прожил он к этому времени на свете не
слишком долгих 52 года.
Коротким был век и того, кто всех своих товарищей и командиров из
ненадежных 88-го и 84-го, обессмертил словом. Ярослав Матей Франтишек Гашек умер в 1923-м, в часы, что русский поэт все в том же удивительном и гениальном черновике назначил для рождения, «в ночь со второго
на третье января». Неполных сорок лет. Неверным, выходит, был и его год.
1883. И очень ненадежным день. 30 апреля.
Но то, что русскому поэту, Осипу Эмильевичу Мандельштаму — неверность, ненадежность, несвоевременность зачатия — вдруг показалось
чем-то отнимающим права и место в мире, то чешскому писателю Ярославу Гашеку показалось как раз полной противоположностью, тем, что
дает все карты в руки. Прерогативу и привилегию не оставаться безымянным, как «манна» дождя. И не умереть. Ни в коем случае не умереть «холодным и хилым», поцеловав лишь на прощание «темноту».
Поскольку только оно, явление на свет не там, и не тогда, и, главное,
не с теми, одно лишь и дает, гарантирует особую событийную плотность
всего того, что далее последует. И будет пережито. Необычайный удельный вес «месива, и крошева, и света, размолотых в луч скоростей». Почему
был год у этих всех, рожденных в восемьдесят восьмом, и восемьдесят четвертом? Ненадежных, поэтом зажатых в горсть, годов? И особенно у того,
который увидел свет в восемьдесят третьем, 30-го апреля? Один за два, за
три, за десять шел? Сколько обычных равномерных лет, растительной и
тихой жизни, вместили эти сорок с небольшим лишком или же тридцать
2 Этот текст был написан к 140-летию рождения автора «Швейка» по просьбе замечательного борца за русскую литературу во всех ее формах и проявления Бориса Куприянова.
И
опубликован
на
сайте
журнала
«Горький»
30.04.2023.
https://gorky.media/context/stihi-ob-izvestnom-soldate/

РУССКИЙ ВОПРОС

девять без копеек. Кому как вышло? Какой там множитель у пота, слез и
крови? И в результате, какую степень правоты дает? И ясности? Ценою в
сто или сто пятьдесят обычных лет?
Правоты и права, не умирать, «холодным и хилым», поцеловав лишь
на прощание «темноту», а вправив прежде и сначала всем на прощание
мозги, всем тем, кто родился в годы верные, как три семерки. Надежные,
как туз червей. С чего вы взяли, что такие есть? Бывают? Надежность –
лишь вопрос времени, верность – простая функция везения.
Хорошо умирает пехота
Как будто бы услышал Ярослава Матея Франтишека Осип Эмильевич.
Очнулся вдруг на пятом стихе.
И поёт хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота
Что не первый и не последний случай на этом свете взаимообогащающего и полезного общения живого с мертвым, оклика из настоящего в
прошлое и обратно. Булат Шалвович Окуджава вот убеждал же и вполне
даже успешно через годы и через расстояния Вольфганга Амадея Моцарта
«не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба».
Но, к сожалению, это освободило ненадолго. Шаман все же победил в
поэте шутника. Может и в самом деле из-за того, что родился первый, в
ночь, когда умер второй? И ненадежность потому для него приговор, а не
право и обязанность?
Я шепчу обескровленным ртом:
– Я рождён в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном.
Ненадёжном году, и столетья
Окружают меня огнём.
Ну, а нам надо помнить. Ни в коем случае не забывать. Несчастье – это
лицензия без срока давности. Год из категории железных, и верных, как
глаз алмаз, вдруг ставший штукой из дерьма и палок, должен делать живого не слабей, а крепче. И уверенней. Как писателя, родившегося ровно
сто сорок лет тому назад, в ненадежном году и столетии, и в день какой-то
кривой, 30-го апреля 1883-го. И от уверенности в своей правоте и силе, самой природой ненадежного и невезучего ему данной, писавшего без всяких черновиков. Набело. Всегда.
И солдату своему давшему имя. Сразу.

АБСУРД, КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ, или ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО

АБСУРД, КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ, или ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО3
Восемьдесят лет тому назад в России, тогда Советской, был издан (М.Л.: ГИЗ) первый перевод книги Ярослава Гашека «Похождений бравого
солдата Швейка», сделанный с языка оригинала. К этому моменту ленинградское издательство «Прибой», стартовав в 1926) уже успело издать, да
не один, а все четыре тома, но в переводе с языка тещиного — немецкого.
Это примерно, как «Анна Каренина» в пересказе автора «Записок из мертвого дома». Смешно.
И в высшей степени абсурдно. Что очень по-чешски, на самом-то деле,
но только об этом не принято говорить на языке того самого оригинала. В
современной Чехии вы не найдете ни одного памятника бравому солдату
Швейку. В столице Праге нет музея Гашека и на Вацлавской площади, где
прямо за воротник хватают зазевавшихся туристов русскоязычные гиды,
никто, однако, не предложит прогулку по местам боевой и трудовой славы
фельдкурата Каца или поручика Лукаша. Можно, конечно, без посторонней помощи добраться до пивной «У чаши» и выпить там с самим хозяином-метродотелем, который, собственно, героя знаменитой книги
Швейка не любит, автора же, Ярослава Гашека и вовсе считает проходимцем. Это примерно, как профессиональный астронавт с врожденной клаустрофобией или подводник с неизлечимой водобоязнью. Смешно.
Но такова история этой страны и логика ее существования. Совершенно нелепая на первый взгляд. Да и на второй тоже.
Чехия — самый западный форпост славян в Европе. Рыбка, окруженная со всех сторон горами — и на немецком севере, и на австрийском юге,
да и на словацком востоке все то же — возвышенность, водораздел. Естественная крепость. Одна из самых промышленно развитых стран континента в 30 годах прошлого столетия. В решающем и определяющем всю
последующую череду несчастий и катастроф сентябре 1938 тринадцать
миллионов чехов могли противостоять семидесяти миллионам немцев, ни
чем не хуже, чем три с небольшим миллиона финнов всем ста двадцати
семи миллионам Сталина всего лишь год спустя. И надо было всего-то ничего. Немного самолюбования и самообмана. Но не вышло. Великое сопротивление, которое бы сделало чехов и словаков главной нацией 20-го столетия не состоялось. Мыслители и философы, стоявшие у истоков самого
западного славянского государства в Европе, Масарик и Бенеш, не имели
3 Заметка была опубликована на сайте Полит.Ру (http://polit.ru) 28 августа 2009 в
19:18. Время, я думаю, московское. Ну, и заодно, отмечу не без гордости, что с того
давнего часа чехов, которые не стыдятся быть самими собой стало много больше.
Иными словами, первый бронзовый Швейк на самых западных славянских землях был
наконец представлен публике в Путиме 23 августа 2014 года и, таким образом, сделался
четырнадцатым памятником бравому солдату на свете.

РУССКИЙ ВОПРОС

в голове одной прямой военной складки маршала Маннергейма. Лишь увековеченное Гашеком чувство бессмысленности бессмысленного Балоуна
и Марека. Нам победителям не понять. Утерлись. Сдались. Смешно.
На самом деле, 20 век учит совсем другому — победитель не побеждает. Он всегда и заведомо проигрывает. Takes nothing. Несчастная Британия, страна такая же, как и мы, во всех смыслах победительница, не могла
подняться из-под этого своего национального триумфа лет тридцать. Так
придавило. Большую сорокамиллионную, со всеми ее доминионами и индустриальным северо-западом. Что же тогда говорить о чехах и словаках?
Что бы им оставила упущенная слава народа, спасшего Европу от «коричневой чумы»? Конечно, в 1938 вермахт еще был только концепцией, а не
стальным кулаком, снесшим польскую армию всего лишь через год невиданным доселе взаимодействием всех родов войск. Не было еще ничего
такого в 1938. Нацистские танки глохли, вступая в присоединенную весной тридцать восьмого Австрию. Грузовики с солдатами катились назад
на горных склонах. Полки выходили не к тем ориентирам. Летчики путали
своих и чужих. Но и этого бы, недоделанного, хватила для долгого и кровавого конфликта. И не остались бы целехонькими заводы Татра в Праге
и пивоварни Пльзени. Даже если бы открыли французы, усовестившись,
второй фронт на западе, а Польша и Румыния, пристыженные, пропустили
с востока по суше эшелоны из СССР. А по воздуху бомбардировщики и истребители со звездочками на крыльях. Была победа бы тогда, пришла.
Несомненно. Только Злата Прага не пахла бы кнедликами и капустой, а
пахла бы жареной человечиной. Это неприятный запах, особенно если ты
сам чех или словак. И шкода становится не именем собственным мужского
рода, а нарицательным женского.
А так ничего. Уже почти четыре века со времен тридцатилетней
войны все тот же самый, неизменный аромат. Пива и маринованных колбасок с луком. Такой неромантичный, приземленный, фикусный, для нас
привыкших полной грудью вдыхать Магнитку или Днепрогэс. И человечину. Свою. Родную. Несмешно.
Да. Странные выводы напрашиваются из этого исторического унижения малого и братского народа. Самых западных славян в Европе. Место в
первом томе истории не плата и не гарантия места во втором, вообще. В
принципе. Как факта и исторической общности. Останови тогда, в 1938,
храбрые чехи, а ведь еще те родственник Ильи Муромца, когда-то четыре
крестовых похода отразили, сидя в своей рыбке-крепости, задержи братья
по крови немецкую гадину, наверное, еще быстрее пришла бы Европа к
своему нынешнему вненациональному бытованию, но с чехами скорее в
бронзе, чем во плоти. А так, что-то вроде езды в горбатом «Запорожце». Час
унижения, и ты на пляже. Вместе со всеми. Стыдно признаться, а между
тем и оспорить невозможно. Выигрывает проигравший.
Отсюда, пожалуй, ощущение абсурдного, как естественного и даже
практического, столь свойственное чехам. Назначившим на роль кумира
нации, а заодно и кандидатом на все посты в республике не некую
12

АБСУРД, КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ, или ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО

конкретную персону, а персонажа. Буквально. Героя радиопостановок.
Только в эфире и существовавшего чехоязычного австрийца, а может
быть, немецкоговорящего чеха, Яру Циммермана. Или вот деньги, всеобщий эквивалент труда, мерило благоденствия и счастья, в вечном походе
за которым, бесследно исчезают целые племена и страны, именующие
презрительно, как пятую мужскую точку опоры. Peníze. А еще пыль. Prachy.
Абсурд, бессмыслица, нелепость. Нет, спасительная, жизнеутверждающая
философия, великого народа лишенного выхода к морю. И смешная. А
иметь смех национальным символом, главной опорой и спасением, в кругу
орлов и львов с единорогами, да, кто же станет об этом песни петь? Трубить в рожок животворящий отбой, ставший если не гимном, то уж точно
всеобщей колыбельной? Впитанный и усвоенный с молоком матери. Никто не станет. Как-то неудобно, да и, вообще, поймут не так, другие исторические общности к абсурдному восприятию действительности не
склонные. Потому-то и нет в Чехии памятников, нелепому, как сама жизнь,
бессмысленному, но непобедимому пораженцу, непреклонному Йозефу
Швейку, солдату девяносто первого пехотного полка императорской и королевской армии Франца Иосифа Первого.
Так уж устроен этот свет. Есть вещи, без которых не прожить вообще,
не быть, но лучше, чтобы соседи об этом не догадывались. Только уролог
и гробовщик.
А знаете ли, что пани Швейкова звала своего сына в детстве Пепик?

РУССКИЙ ВОПРОС

В ЗВОНЕ КАЖДОГО ДНЯ, КАК Я СЧАСТЛИВ, ЧТО НЕТ МНЕ ПОКОЯ! 4
Я твердо и давно уверен, что «Похождения бравого солдата Швейка»
— одно из самых непонятых произведений мировой литературы. Причем
не только многочисленными читателями и почитателями, но и собственно творцом, одним-единственным, Ярославом Гашеком. Это вовсе не
оставшаяся без завершения веселая история одной сверхъестественно везучей «скотины», это вполне законченная и довольно грустная история
несчастливого, вчистую проигранного противостояния этой «скотине».
И проигравший вовсе не один из карикатурных, уродливых и безобразных созданий, размножающихся, как амебы, в биологическом растворе
гашековской эпопеи простым делением. Терпит поражение человек. Человек, с симпатией и явной благосклонностью выписанный автором. Поручик Лукаш.
Представляя офицера в середине первой части, Гашек называет его
«славным». И тут же добавляет, что пан поручик
«пользовался расположением солдат, так как был на редкость справедлив и не имел обыкновения придираться.
Унтеры дрожали перед ним. Из самого свирепого фельдфебеля он в
течение месяца делал агнца.
Накричать он мог, но никогда не ругался. Выбирал слова и выражения.
— Видите ли, голубчик, право же мне не хотелось бы вас наказывать,
но ничего не могу поделать, потому что от дисциплины зависит боеспособность армии…»
Никакой иронии, столь свойственной будущему комиссару Бугульмы.
В самом деле, благородный офицер, спаситель Родины, протомаршал Маннергейм, слуга царю, отец солдатам, который «родился в деревне среди
темных лесов и озер южной Чехии и сохранил черты характера крестьян
этой местности».
Верность, честность, чувство справедливости и убежденность в том,
что добро непременно побеждает зло. Готовый с этим злом бороться, воспитанный для этого. Князь графа Толстого. Но только извлеченный из
контекста эпохальной драмы и брошенный в контекст эпохального фарса,
как маленькая рыбка — жареный карась.
Фарса поразительного и неповторимого, в котором, как в мистическом сказании, контекст, его носитель и производитель едины. Необыкновенный гений Гашека в виде Йозефа Швейка не образ произвел на свет, не
персонаж и не характер, а некий сущностный выразитель самой жизнижелезки, во всей ее чудовищной и повседневной бессмысленности, нелогичности, убогости, но несомненной всепобеждающей стойкости и
4

Эссе было опубликовано в журнале Toronto Slavic Quarterly. № 33. Summer 2010

В ЗВОНЕ КАЖДОГО ДНЯ, КАК Я СЧАСТЛИВ, ЧТО НЕТ МНЕ ПОКОЯ!

стопроцентной неумолимости. Вот отчего простое, как чистка ногтей или
сапог, выправка или оправка, соединение офицера и денщика, приобретает общегражданский, общечеловеческий и даже философский аспект испытания, проверки идеала жизнью.
Век-денщик буквально кидается на плечи Йиндржиху Лукашу. И после этого уже бессилен и сам автор. Чтобы он не видел в магический кристалл, какие бы не намечал себе задачи, цели, текст, набрав критическую
массу элементов, начинает жить независимо от воли создателя, по своим
собственным законам, превращая своего собственного творца в простого
регистратора того, что неминуемо.
И что же фиксирует Гашек, развертывая уже основной корпус романа,
части со второй по третью?
Гашек фиксирует неизбежное. Беспрерывные и безуспешные попытки человека и офицера отделить себя от скотства и скотины. Движение от пафоса и гордости, достойных пана поручика, часть II, глава 1.
«Плевать мне на все, — блеснуло у него [Лукаша] в голове, — и на
Швейка, и на лысого генерал-майора. Сидеть спокойно, в Будейовицах
сойти с поезда, явиться в казармы и отправиться на фронт с первой же
маршевой ротой. На фронте подставить лоб под вражескую пулю и уйти
из этого жалкого мира, по которому шляется такая сволочь, как Швейк».
К смирению. Через главы и главы сотканные и составленные из многообразных и безуспешных попыток избавиться от Швейка, от судьбы-индейки с круглым брюшком и солдатскими добрыми глазами, начиная с Будейовиц и заканчивая Кирай-Хидой, между Мостом над Литавой и Сокалем. Повесить, осудить, перевести в другое подразделенье, из револьвера
застрелить, сдать на губу пожизненно, подбросить, обменять, просто забыть.
«…он[Лукаш] не сдержался, и вся злость, накопившаяся за последние
дни, вылилась в страшном ударе кулаком по столу. Чернильница подскочила и залила чернилами ведомость на жалованье. Одновременно с чернильницей подскочил поручик Лукаш и, приблизившись вплотную к
Швейку, заорал:
— Скотина!»
Но чуда не происходит. Названная своим именем, сопутствующая в
реальной жизни и князю, и офицеру нечисть не исчезает. От точного определения, убийственной идентификации не испаряется, как в апокрифе от
крестного знаменья. Абсурд реального устройства жизни неубиваем и вездесущ, как и его носитель, родитель и производитель.
«Поручик Лукаш сел на койку военного писаря и хриплым голосом
крикнул:
— Когда же этому придет конец, Швейк?
Швейк, сделав вид, что недослышал…»
И что? Продолжил. Конечно же, продолжил. Входящее без исходящего, вопросы без ответов — это и есть судьба. И все попытки не выпить
15

РУССКИЙ ВОПРОС

дрянь до дна, лишь приближенье к чаше. Путь к унижению и безнадежности, позорных и недостойных, даже в простейшей иерархии взаимоотношений подчиненный-командир. Часть III, глава 3.
«Вообще все на свете вдруг показалось ему [Лукашу] таким гнусным
и отвратительным, что он почувствовал потребность напиться и избавиться от мировой скорби».
Он вышел из вагона и пошел искать Швейка.
— Послушайте, Швейк,— обратился он к нему,— вы не знаете, где бы
раздобыть бутылку коньяку?»
Спаситель Родины, благородный офицер, протомаршал Маннергейм,
слуга царю, отец солдатам, больше не князь. Он поднимает руки. Он разрешает триединой сволочи его обнять. Принять и обслужить. Толстой, сам
того не ведая, сдается на милость ничего не подозревающему Гашеку. А
просто закон работает. Закон величья в прозе — фарс перемалывает
драму, потому что ближе к нему, к идиотизму жизни. Точнее отражает
правду-матку. Вот уж действительно, всесильный, потому что верный.
И что же теперь Лукаш, там, где все не так уж мило, где — сковорода?
Внимает. Слушает покорно, маршируя по Галиции, все то, что еще недавно
бесило, возмущало и буквально выводило его из себя. Триумф и скотства,
и скотины. Часть III, глава 4.
«Поручик Лукаш ехал верхом на коне, а рядом с ним бодро шагал
Швейк. … По обыкновению, он рассказывал:
— Вы заметили, господин обер-лейтенант, что некоторые из наших
людей ровно мухи».
Издевается. В грош не ставит. А ведь это о той самой жизни, которой
жил поручик, о тех самых солдатах, расположением которых Лукаш пользовался. «Заботился о своей роте, поудобнее расквартировывая ее по сараям, и, часто платя из своего скромного жалованья, выставлял солдатам
бочку пива».
А еще Йиндржих Лукаш «любил, когда солдаты на марше пели песни.
Они должны были петь, идя на учение и с учения. Шагая рядом со своей
ротой, он подтягивал:
А как ноченька пришла,
Овес вылез из мешка».
Но век-денщик одолел и благородство, и романтику, и даже чистое,
природное золото — овес родимый Южной Чехии и ноченьки ее прозрачные со звездами и девушкой-луной. Взял свое решительно и навсегда. И
запихнет, уж не беспокойтесь, человека и офицера, как шапку, в рукав жаркой шубы сибирских степей. И если бы творец управлял художественным
текстом, а не законы художественного текста творцом, то так бы оно и вышло. Довел бы Гашек Йиндржиха Лукаша, спасителя Отечества, протомаршала, благородного рыцаря, до Иркутска и заставил там наигнуснейшим
16

В ЗВОНЕ КАЖДОГО ДНЯ, КАК Я СЧАСТЛИВ, ЧТО НЕТ МНЕ ПОКОЯ!

образом обменять адмирала, такого же спасителя Отечества, слугу народа
и офицера, на паровозы и много-много вагончиков с добром. А бегать с записочками между высокими договаривающимися сторонами вполне бы
мог пехотинец Швейк. Бесконечно добрый, как сама жизнь, и беспредельно подлый, как она же, ласточка-касатка.
«— Я сам удивляюсь, почему я до сих пор разговариваю с вами, Швейк.
Ведь я, Швейк, вас так давно знаю...
Швейк в знак согласия закивал головой.
— Это привычка, господин обер-лейтенант. В том-то и дело, что мы
уже давно знаем друг друга и вместе немало пережили. Мы уже много выстрадали и всегда не по своей вине. Осмелюсь доложить, господин оберлейтенант,— это судьба».
Именно так. Но все вдруг сказано. И уже сама химия правильного, и
главное, правдивого соединенья слов, не дает автору шанса остановить
движение, начало и конец которого предопределено не его волей, а верным набором исходных компонентов. Логика текста, роман перевоспитания, а именно это, и написал, сам того никак не ожидая, Ярослав Гашек,
исчерпывается в момент, когда главный герой не просто смиряется, а входит в контекст. Становится его частью. И добавить к этому уже нечего, как
бы ни хотелось.
Гениальная книга.

РУССКИЙ ВОПРОС

ЧЕЛОВЕК-ГИМН5
Бессознательное народное, определенно, опровергает немецкую философскую схоластику. Количество при механическом сложении явно не
переходит в качество. Как не хочется одному индивидуальному человеку
и гражданину распахивать для всех и каждого свою больничную карту, листать, цитировать и обсуждать, так и целым народам определенно в лом.
И в этом смысле, нет ничего подлее и антиобщественнее литературы.
Вечно в погоне за рифмой, благозвучием и прочими «ма шер» и «вуаля»,
выбалтывающей все про изнанку и начинку народной воли и сознания.
Писатель — враг народа по определению. Гад.
Прекрасный и ярчайший пример подобного вредительства на литературном фронте — замечательнейший роман Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». Не случайно едва ли не с первых дней появления этой книги на белый свет всем будущим чешским гуманитариям
во всех чешских университетах настойчиво повторяют и требуют на память заучить слова неистового Виссариона Первой чехословацкой республики Арне Новака о том, что Ярослава Гашек «писатель абсолютно вне
пространства подлинной литературы», а его герой «пошлый, отвратительный клоун, который с циничной улыбкой превосходства из мировой мясорубки выносит свою целехонькую, дурно пахнущую шкуру». Видимо это
хуже, чем обмен пахнущей, чем?, плохим порохом?, хорошими духами?, или
забайкальским табаком?, шкуры адмирала Колчака если не на большевистское золото, то на собственное барахлишко, да, и шкуру…обмен, произведенный чешскими легионерами в Иркутске. Определенно хуже. Куда
как отвратительнее. По одной простой причине. Чешские легионеры —
ставшие символом народа и его самоопределения ни о чем ненужном,
лишнем не проронили ни слова, молчали на фоне знамен, а придурок, герой романа Ярослава Гашека, ординарец одиннадцатой роты, девяносто
первого императорского и королевского пехотного полка на фоне тех же
самых, ну практически, знамен, все время говорит, болтает, и при этом самое ужасное, не просто так, а то, что думает. Вот уж действительно «пошлый и отвратительный» тип, никак не «Рональд Макдональд» нации.
На самом деле, Ярославу Гашеку не хватило каких-то полгода, двух
или трех месяцев, чтобы довести повествование до славных боев на Буге у
города Сокаль, и тогда, как это и задумывалось с самого начала, оказался
бы балбес и олух Швейк героем, столь же безразличным к траекториям
пуль и снарядов, как уже случалось был к сторонам света и положению
небесных светил во время своего будейовицкого анабасиса. И сразу стал
бы смешон Белинский из города оружейников Брно, так искренне пытавшийся вытолкнуть из чешской литературы самого чешского из ее героев,
что не таясь и не скрываясь, в отличие от кавалеров Иркутска, Бахмача и
Зборова, с необыкновенной ясностью и силой продемонстрировал всю ту
5

Опубликовано в журнале «Новый Мир», 2012, №11

ЧЕЛОВЕК-ГИМН

великую логику абсурда, которой следуя, и жили, и живут самые западные
из славян. Чехи. Ту самую, по которой к победе ведут все двери, включая
заднюю. Но не сложилось. Главное слово романистом, может быть, и не
было сказано, но это не оправдывает слепоты критика и гражданина, Арне
Новака, потому что, куда более веское слово поэта все-таки прозвучало,
наполнило чудесной лирикой роман. Отчетливой и необыкновенно трогательной, как гимн самой республики.
Kde domov můj? Kde domov můj?
Voda hučí po lučinách,
bory šumí po skalinách,
v sadě skví se jara květ,
zemský ráj to na pohled!
A to je ta krásná země,
země česká domov můj,
země česká domov můj!

Где же дом мой? Где же дом мой?
Где вода журчит в лугах,
Где леса шумят на скалах,
Где в цветах весною сад,
И земной рай видит взгляд!
Вот она, земля прекрасная,
Чешская земля, дом мой,
Чешская земля, дом мой

Все атрибуты, все образы и запахи на месте, но адрес… именно он, конкретные улица и дом, отсутствуют. Поразительным образом при чтении
романа о бравом солдате Швейке выясняется, что это именно та ситуация,
и именно то положение, в которое поставил своего героя Ярослав Гашек.
Как некоего обобщенного, типического чеха под пифагоровым трилистником штанов, математически безукоризненного национального флага.
И в самом деле, где дом Йозефа Швейка, чеха, родом из Дражова у
Страконице, сына Прокопа и Антонии Швейковых? Очевидно, в Праге, в городе, где со скандалом был однажды комиссован и выставлен из родных
карлинских казарм солдат-сверхсрочник. Это понятно. Но где же именно
«в цветах весною сад и земной рай видит взгляд»? В черновике романа —
киевской повести тысяча девятьсот семнадцатого «Бравый солдат Швейк
в плену», как в образцовом русском тексте «под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну
мосту», адреса и явки вываливаются на стол в первом же абзаце:
«Императорский, королевский областной уголовный суд в Праге, четвертое отделение, постановил конфисковать имущество Йозефа Швейка,
сапожника, последнее местожительства Крал. Винограды, за преступление, состоящее в переходе на сторону неприятеля, государственную измену» и т.д.
Другое дело, роман, начатый на исходе зимы 1921 в Праге, текст совершенно сознательно и с самого начала строившийся как чешский. И потому, граница местопребывания и местонахождения «дома моего» у главного героя предельно размыта и неопределенна. Все от чего может танцевать читатель — пивная «У чаши» на улице с названием «На поле боя» (На
Бойишти). Ни один чех, нормальный или ненормальный, не пойдет на
пару пива дальше, чем за полквартала. Пять минут хода — предел
19

РУССКИЙ ВОПРОС

терпения и выдержки, желающего выпить и поговорить. Что же тогда получается?
Ничего определенного, улица На поле боя находится в пражском районе Новый город (Нове Место), но у самой границы с другим не менее известным — Винограды (в ту пору еще королевские, Краловске). И там, и
там «в цветах весною сад и земной рай видит взгляд». А с ратушной башни
Нового Города можно увидеть и «где вода журчит в лугах, где леса шумят
на скалах», впрочем, и с высоты виноградской водонапорной башни тоже.
И что же? Читаем дальше, ждем и надеемся, что все-таки автор проговориться. И… и… дожидаемся. Глава 7. К герою, у которого после тюремных
приключений обострился радикулит, является в дом врач и первым делом
говорит:
— Не бойтесь, я — доктор Павек из Виноград.
Ага, было бы дело в этих бы самых Виноградах, сказал бы просто, без
уточнения. Я доктор Павек. А тут значит, необходимо успокоить, не бойтесь, я сосед ваш. Значит, Винограды отпадают, круг сузился. В скобках заметим, что к концу книги, часть третья, глава вторая, и сам Швейк решительно определит то время, в которое имел он жительство в Виноградах,
как давно прошедшее «когда я несколько лет назад жил на Виноградах».
Ну и отлично. Естественным образом остается старый Новый Город — малая родина самого автора романа. Здесь он родился, крестился и мальчишкой прислуживал в храме. Учился в гимназии и коммерческом институте.
Пьянствовал, буянил и сиживал в участках. Здесь, среди множества адресов съемных квартир семьи, находим и адресок дома, от которого ровно
одна прогулочная минута до пивной «У чаши». 1888 год. Угол Сокольской
и На Бойишти, впрочем, тогда эта улица имела невероятно смешное в будущей исторической перспективе название У психушки (У блазинце). Конечно, ирония соединяет людей и судьбы крепче иных нитей, но хотелось
бы, чтоб автор лично подтвердил. Угол Сокольской и На Бойишти. Но автор не торопится. Неудивительно, такая уж тут традиция. С — мский переулок никто на блюде не выносит, К — нский мост не сервирует на раз-два.
Оно и понятно, чем меньше земля, тем она больше, необъятнее и дороже.
И так, и сердцу.
Всем памятное движенье Швейка на Белград в инвалидной коляске,
глава седьмая, с юго-восточной оконечности длиннющего Вацлавака к северо-западной, предположение о возможности того, что «дом мой» бравого солдата притулился там, где улица На поле битвы впадает в широкую
Сокольскую отлично подтверждает, но в то же время и не доказывает ничего. Как не доказывает, хотя и воду льет на ту же мельницу, последний
его визит домой из карлинских пенатов фельдкурата Каца, глава десятая,
совмещенный с заходом в любимую пивную, и видимо, ближайшую «У
чаши». Кто сказал, что на углу Сокольской и На Бойишти, а может быть,
прямо в том доме, где пивная, туда подальше, к югу, дом номер 10 или 12?
А то и вовсе на противоположном конце не слишком протяженной На Бойишты, упирающейся в забор и по сей день успешно функционирующей
20

ЧЕЛОВЕК-ГИМН

психушки? Где в любое время года в цветах сад и уж, конечно, земной рай
и днем и ночью видит взгляд?
Нет, ответа пытливому русскому уму, привыкшему к тому, чтобы при
всей художественности и поэтичности, место и время в прозе было определено точно и однозначно, координаты, точка привязки даны без экивоков и околичностей. «Послушай, голубушка, — говорил он обыкновенно,
встретивши на улице бабу, продававшую манишки, — ты приходи ко мне
на дом; квартира моя в Садовой; спроси только: здесь ли живет майор Ковалев? — тебе всякий покажет». Нет ответа, и не будет. Впрочем, неточно,
будет… будет… и блестящий, единственно возможный в контексте воды,
журчащей в лугах, и лесов, шумящих на скалах. Самый что ни на есть чешский. Итак, часть вторая, глава первая, перевод Петра Григорьевича Богатырева:
«Все свой соображения он суммировал в одной фразе, с которой и обратился к Швейку:
— Вы, голубчик, дегенерат. Знаете, что такое “дегенерат”?
— У нас на углу Боиште и Катержинской улицы, осмелюсь доложить,
тоже жил один дегенерат. Отец его был польский граф, а мать — повивальная бабка».
Момент истины? Нет, в точности обратное, торжество столь присущего чехам чувства абсурда, национальной особенности, выраженной
национальным писателем через образ национального героя. Просто нет
такого угла в Праге. И никогда не было. При всех перепланировках и перестройках Праги никогда не пересекались улицы На Бойишти и Катержинская. Не пересекаются и сейчас. Катержинская выходит на Йечную, а улица
На поле боя на Сокольскую, и только метров через пятьдесят, если не
больше, от этих перекрестков сходятся уже Йечная и Сокольская. Нигде
мой дом, мой дом везде, просто там, где земля прекрасная, чешская земля.
Точно посередине.
Kde domov můj, kde domov můj?
V kraji znáš-li Bohu milém,
duše útlé v těle čilém,
mysl jasnou, vznik a zdar,
a tu sílu vzdoru zmar?
To je Čechů slavné plémě,
mezi Čechy domov můj,
mezi Čechy domov můj!

Где же дом мой? Где же дом мой?
Не в том ли краю, что Богу так мил,
С нежной душою, но полною сил,
Где ясная мысль и воля — та
твердь,
На которую став, побеждают и
смерть?
Они, чехов славное племя,
Среди чехов дом мой,
Среди чехов дом мой,

Воистину, герой, так герой. Не случайный самодвижущийся объект в
случайных исторических обстоятельствах. А дух. Человек-гимн. Который
всегда, который везде и неизменно со своим народом. Неразлучно. Там, где
«в цветах весною сад и земной рай видит взгляд». Смешной Арне Новак.
21

РУССКИЙ ВОПРОС

Одновременно и Писарев, и Добролюбов. Вообще, смешное любое долженствование, диктат и заданный ранжир, особенно в литературе. Где писатели, хотя и гады, безусловно, но не классифицируются так просто, как
пресмыкающиеся у Линнея. Писатели, если, конечно, правильные, — это
такие существа, которые выбалтывают то, чего бы вовсе не следовало.
Признаются в том, в чем вообще не хотелось бы. Вот почему, на самом деле,
самые лучшее из них, самые прекрасные, обычно не милы своему собственному народу, не любезны, так как любезны, может быть, несопредельным вовсе — тунгузам и друзьям степей калмыкам.
Да, чехи, ну те, что европейцы, со вкусом и понятием, не любят Гашека. Чем дальше от земли, чем ближе к небу, тем больше. Не любят как
внезапно заговорившую часть собственного тела. Руку или нос. Ту самую
гнусную плоть от полти, кровь от крови. Но это так естественно, французы
ненавидят Луи Селина, а каждый второй русский с университетским дипломом без всяких колебаний скажет, что «Москва — Петушки» — непередаваемая, недостойнейшая мерзость. Больничный лист должен остаться
под замком, а писатели лишены средств производства, а еще лучше и существования. Возможно, вековая мечта народов вот-вот сбудется. И очень
может быть еще при жизни нынешнего поколенья. Все к тому. И на
лужочке, в рощице, к которой наконец-то зарастет народная тропа, будет
забыто и заброшено много-много всякой прекрасной всячины и среди
прочей великий чешский роман «Похождения бравого солдата Швейка», в
котором так и не будет определена герою отправная точка, место «где дом
мой».
По мере развития действия романа, уже в третьей части и четвертой,
бравым солдатом еще, как бы между делом, дважды будут названы точные
адреса, на сей раз в Новом городе, перевод Богатырева:
«Когда я жил на Опатовицкой улице…
На четвертом этаже я жил за год до этого на Кршеменцевой улице …»
Но точно также, как и абстрактные Винограды все это в давно прошедшем времени, когда-то, было и прошло, а для настоящего у Швейка
припасено лишь замечательное, созвучное несуществующему углу Катержинской и На Бойишти, указание, и снова ПГБ:
«У нас на улице, у кондитера Бильчицкого…»
Бельчицкого! Bělčickýho! Кондитера, которого ни один гашековед и
по сей день не может найти ни в одной адресной книге старой Праги. Это
значит «среди чехов дом мой, среди чехов» в прямом и переносном смысле.
Березу среднерусской возвышенности можно любить, а можно и нет.
Ей это все равно. Она тут растет. Точно также и хорошая книга. И гимн, конечно. Они тут растут. И будут. Из самого сердца. А если ему, мерно стучащему, не прикажешь, любить свой собственный побег или же нет, так и
наплевать.

В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ 6
Любительские книги, написанные непрофессиональными историками и непрофессиональными литераторами, пахнут домашним уютом.
Мамиными блинами и бабушкиной малиной к чаю. Ну или сахарно-ванильной пампушкой с маком, бухтой, если и бабушке, и маме одного из авторов случилось быть чешками. Как у Александра и Дины Муратовых.
Муратов Александр, Муратова Дина. Судьбы чехов в России, ХХ век.
Путь от Киева до Владивостока. Издательство «Русская традиция», Прага,
2012. 344 стр., 195 илл.
А хороший запах располагает к чтению, как мягкий свет и теплый чай.
Плотная белая бумага и ясный четкий шрифт. Старые видовые фотографии, семейные и групповые снимки, милые объявления из еженедельников прошлого века, сеялки Фильверта и Дедины, гимнастические снаряды
товарищества Орт и Кашпар и тут же граммофонные пластинки «Экстрафон» фабрики Йиндржишка. Все хорошо и славно. Блины, малина, ну или
бухты, пампушки с маком или курагой. Тем неожиданней все в том же
черно-белом свете все того же давнего, устроенного быта и устоявшегося
житья труп. Еще землею не засыпанный, но уже со снятыми сапогами. И
такой оборот может иметь в России семейная история. На фото останки
чеха, геройски погибшего летом 1917 в бою под Зборовом прапорщика
русской армии и георгиевского кавалера, Вацлава Кашпара. За что он сражался тут, в России, и почему остался в нашей земле на этот вопрос пытаются ответить его потомки. Александр и Дина Муратовы. Хорошее дело,
достойное.
Да только средства, блины и бухты, уютный, мягкий семейный контекст, близкий и теплый круг одной настольной лампы кажется несколько
узковатым ввиду поставленной задачи. Не проникает во все углы и щели
многообразными еще живыми или уже окаменевшими фигурами заполненного дома. Родного, как выясняется, и нам, и чехам, которых в той стороне, что они сами называли Русью, к началу Первой мировой собралось
не менее ста тысяч. То есть, по меньшей мере, один из каждой сотни чехов
или словаков тогдашней Австро-Венгрии выбирал на жительство наше
Отечество. Кто-то на время, для заработка, а кто-то навсегда, буквально,
принимая православие, и превращаясь из Йиржи в Георгия или из Микулаша в Николая. Именно эти люди, мечтавшие о нерушимом союзе всех
славян, о русском князе на пражском Граде, «пусть засияет чешская корона
6 Рецензия была опубликована на сайте «Русского Журнала» (http://www.russ.ru/) 9
июня 2014-го в 6:26. Время и в этот раз, предполагаю, местное. То есть, московское,
кремлевское.

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

св. Вацлава в лучах короны Дома Романовых», а вовсе не пленные, не дезертиры-перебежчики, в четырнадцатом году слали петицию своему, и
вновь не фигурально, а буквально, русскому царю с просьбой разрешить
формирование на русской территории чешского войска — Дружины. Для
чего? А просто, для дела правого, святого, чтобы плечом к плечу идти в бой
с русским братьями против общего всем славянам врага. Сражаться за
всем понятные и близкие идеалы. И было на это, а как же, выражено монаршее, самое чистосердечное благоволенье. Цитирую.
«Спустя годы журналист Федор Коваржик писал в «Вестнике Центрального товарищества чехов и словаков из России» (№ 1, 1931 г.), что
после аудиенции царь говорил обер-прокурору Святейшего Синода В. К.
Саблеру: «Здесь было последнее время много депутаций, ни одна не произвела на меня такого впечатления, как чешская. Дай Бог помощь чехам и
словакам». После этих слов царь подал В. К. Саблеру чешский меморандум,
попросил его читать вслух, так как хотел еще раз прослушать. В его глазах
появились слезы».
Слезы, не слезы, но братские, полные приязни и уважения эмоции и
чувства по поводу того, как чехи сражались под русскими знаменами за
свою страну и русского царя звучали и в словах наших собственных военачальников. Например, командующего Юго-западным фронтом Алексея
Алексеевича Брусилова. Оставившего такие вот воспоминания о крещенских торжествах девятьсот шестнадцатого.
«В этом празднике принимали участие и внесли много оживления
чехи из чешской дружины. Эта дружина имеет свою маленькую историю...
Они великолепно сражались у меня на фронте. Во все время они держали
себя молодцами. Я посылал эту дружину в самые опасные и трудные места,
и они всегда блестяще выполняли возлагавшиеся на них задачи».
Сохранили чехи и веру, и те идеалы, с которыми встали плечом к
плечу с тамбовскими, уральскими и забайкальскими, и после переворота
семнадцатого. Иначе разве шли бы в одном этапе из бердической тюрьмы
в быховскую генерал Антон Иванович Деникин и чешский поручик Войтех
Клецанда?
«Вокзал залит светом. Там новая громадная толпа в несколько тысяч
человек. И все слилось в общем море — бушующем, ревущем. С огромным
трудом провели сквозь него под градом ненавистных взглядов и ругательств. Вагон. Рыдающий в истерике и посылающий толпе бессильные
угрозы офицер — сын Эльснера, и любовно успокаивающий его солдатденщик, отнимающий револьвер; онемевшие от ужаса две женщины —
сестра и жена Клецандо, вздумавшие проводить его... Ждем час, другой.
Поезд не пускают — потребовали арестантский вагон. Его на станции не
оказалось. Угрожают расправиться с комиссарами. Костицына слегка помяли. Подали товарный вагон, весь загаженный конским пометом. Какие
пустяки! Переходим в него без помоста. Несчастного Орлова с трудом подсаживают в вагон. Сотни рук сквозь плотную и стойкую юнкерскую цепь

В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ

тянутся к нам... Уже десять часов вечера... Паровоз рванул. Толпа загудела
еще громче. Два выстрела. Поезд двинулся».
Все тут. И смерть, и мужество и нерушимое единство. И как же так вышло, что эта общая, великая война, в которую чехи вступили, выражаясь
высоким слогом их собственного меморандума царю «в исторические дни
переживаемой нами борьбы между Германством и Славянством», вдруг
стала им по выражению современного историка «чужой». Чужой, именно
в тот момент, когда никто в белых рядах на Волге и на Дону не сомневался,
что большевики обыкновенные наймиты немецкого генштаба и битва с
ним лишь продолжение великого славянского похода?
Среди очерков Александра и Дины Муратовых, а именно они и составляют книгу «Судьбы чехов в России, ХХ век. Путь от Киева до Владивостока» трудно найти ответ на этот основополагающий вопрос. И не потому, что рассказ двух авторов далек от правды или тенденциозен, вовсе
нет, он просто слишком человечен для нечеловеческих проблем. В домашнем, мягком свете настольной лампы так просто и легко увидеть, даже
сыграть, представить в семейном театральном действе то, каким героем
был бывший студент Киевского политехнического института Вацлав Кашпар, а вот лечь на исходе июльского жаркого дня, как он, уже окоченевший и без сапог на русскую землю, чтобы задуматься навек, да кто же родных заставит? Тем более, когда вокруг, в том же приятном желтом конусе
рассеянной теплоты, столько желающих избавить близких от подобного
катарсиса. И надо-то немного, чуть-чуть подправить факты, всего лишь
навсего обуржуазить чешскую триаду начала века — панславизм, самодержавие и независимость. Оставить от нее лишь только хвост, поскольку
голова с ее идей и романтикой сгнила. Царя прогнали, а белые все подчистую проиграли. Так чего мучиться, будем прагматиками, иначе говоря,
чешские монархисты, равно гуситской веры и православные, сложили головы в России за Первую республику чехов и словаков — Чехословакию.
Смешно? Нелепо?
Но между тем, так оно и вышло. Но вовсе не по той причине, которую
обычно приводят современные специалисты разделывать селедку прошлого. Делить ее на то, что уж отгнило, бесполезно, и годное еще на шубу
или под водочку с лучком. Историки и политологи. То самое зло, что иногда само того не ведая творит добро. Льет воду милосердия на мельницу
гуманизма. Да, например, снабжает писателей-любителей, самодеятельных историков и краеведов готовыми теориями, так все гармонизирующими и упрощающими в домашнем свете настольной лампы. Соединенном неразрывно с ванильным запахом свежих коврижек. Цитирую.
«Прошел год после Второго Съезда, и в апреле 1917 года в Киев
начали съезжаться делегаты Третьего съезда Союза ЧС обществ... Состав
делегатов отличался от состава участников предыдущих съездов. Первый
и второй съезд были съездами представителей российских чехов. Тогда не
было среди них делегатов от военнопленных, то есть «австрийских чехов».
Теперь среди делегатов Третьего съезда только от военнопленных было
25

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

141 делегат и 86 — от войска, причем многие были недавними военнопленными — «австрийскими чехами». Представителей российских старожилов, бывших приверженцев монархии, было на этом съезде только 55
человек.
Примерно 70% всех делегатов съезда были «людьми из дома», недавно вырванными мобилизацией из чешских городов и сел. Они были
сторонниками Парижской Чехословацкой Народной Рады, которую возглавляли чешские депутаты австрийского парламента в эмиграции проф.
Т. Г. Масарик — председатель, его заместитель аграрий Й. Дюрих, секретарем Рады был политолог Э. Бенеш, а одним из членов — пилот, офицер
французской армии словак М. Р. Штефаник — все сторонники независимой республики. ... Такой состав делегатов определил ход съезда и принятие решений.
…
Съезд признал высшим органом всего чехословацкого освободительного движения Парижскую Чехословацкую Народную Раду во главе с Т. Г.
Масариком.»
Это пишется о третьем, так называемом, «революционном» съезде
Союза Чехословацких обществ в России. И кажется бесспорным и логичным. Ну, вот же, как же, люди из дома, «большинство австрийских чехов»,
какой тут панславизм и самодержавие — республика и точка. Ну, а война,
понятно, само собой, чужая. Короче, кто тут временные, слазь, отмер славянский корень Дружина, у нас теперь в названии иной, романский, общемировой — Легион.
Между тем, рядом с этим, только что процитированным очерком, в
книге Александра и Дины Муратовых соседствует другой, за минусом
вполне простительных и единичных мелочей несомненно и определенно
замечательный по точности и верности действительности. И как раз об одном таком вполне типичном «чехе из дома», военнопленном 1915-го, добровольце Дружины шестнадцатого, и вовсе не о республике мечтавшего, а
вполне и искренне разделявшего идеи и веру русских чехов. Наших, здешних, киевских о том, что должна и непременно «засияет чешская корона св.
Вацлава в лучах короны Дома Романовых». Оставивший много документальных свидетельств своим тогдашним убеждениям, поскольку по профессии этот самый «австрийский чех» был литератором. Писателем, поэтом. И звался Ярославом Гашеком.
Он в ноябре 1916 слово в слово повторял в киевской газете «Чехослован» именно то, что русские чехи говорили русскому царю в августе 1914:
My nechceme mít na trůně českém Habsburka. Proto jsme vyzdvihli revoluci, abychom povalili habsburskou dynastii a na český trůn povolali člena slovanského velkého rodu Romanovců.
Мы не желаем иметь на чешском троне Габсбурга. Мы начали нашу
революцию, именно для того, чтобы свалить габсбургскую династию и

В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ

пригласить на чешский трон представителя великого славянского рода
Романовых.
Высказался так Гашек по поводу восшествия на венский престол после смерти деда Франца Иосифа его внучатого племянника Карла. А вот
через год, в 1917, на судьбоносном съезде чехов и словаков высказаться в
том же самом верноподданном духе беспокойному журналисту из бывших
военнопленных уже не дали. Во избежание ненужного брожения и возбуждения умов на том, что мыслилось, как «слет победителей» совсем иначе,
проевропейски, настроенные однополчане, потребовали лишить будущего автора романа о Швейке всех его киевских должностей и льгот, и кинуть простым пулеметчиком в окопы. В ответ на этот императивный отзыв, Ярослав Гашек, человек от природы не наделенный практической
сметкой, самим понятием о субординации и обходительности, а также чувства простой и прагматической целесообразности, именно эти очень полезные для жизни и в ней устройства свойства взял да и осмеял, особенности, как раз той самой части киевского руководства чешских союзов, что
переметнулось от славянофилов и монархистов Червены, Йиндржишка,
Вондрака к республиканцу и западнику Масарику. Написал фельетон
«Клуб чешских пиквиков». Назвал белое белым, а черное черным. И со спокойной совестью отправился зарабатывать своего солдатского Георгия
под Зборов. Туда же, где жизнь свою вот-вот отдаст за идеалы и веру бывший киевский студент, прапорщик русской армии Вацлав Кашпар.
Так, что же, выходит не все, не все «австрийские чехи» были таким,
как их теперь удобно и выгодно представлять? И третий съезд Союза Чехословацких обществ в России справедливо и заслуженно назвали революционным? Имея в виду самое прямое понимание термина. Революции, как
принуждение, одних другими, насилие, навязывание воли одной части общества другой. Возможно, подозреваю только, что это вопрос к автору какой-то совсем иной, будущей книги о нашей общей с чехами истории. Холодному исследователю, профессионалу, равнодушному и безразличному
к тому, что будет в теплом, семейном доме, когда все окна разом распахнутся и свет проникнет во все углы и щели. И целое не станут уже делить
на гнилое и еще годное. Сквозняк неутомимой, объективной мысли разницы не чувствует.
Ну а пока нет подобной, порадуемся, по крайней мере, тому, что есть.
Огромной и важной работе, которую сделали Александр и Дина Муратовы,
любители и непрофессионалы, просто собирая факты. Тщательно и скрупулезно, часто забавно повторяясь в описания одних и тех же дел, событий, происшествий, из очерка в очерк снова и снова очерчивая те же контуры, строя те же фундаменты, опоры и мосты. Что, впрочем, очень по-семейному. Так говорят с внуками, чтобы запомнили все крепко накрепко. И
в этом есть, конечно, обаяние. Пусть обаяние и по определению ложь. Но
как приятно. И, в общем-то, нормально. Такая ведь задача изначально и
стояла. Сделать приятно. Тепло, по-родственному. Со сладкими пампушками, бухтами, что подавались в чешском кафе пана Новака на
27

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

Фундуклеевской, 19. И об этом, а как же, есть в книге Муратовых прекрасный очерк, о киевских топонимах русско-чешской истории. Стромовка,
Шулявка и «Дом со шпилем» на улице Большая Подвальная. Да, то, что
было задумано, то, несомненно, и получилось.
Другое дело, что, может быть, и не понадобилась бы для обаятельного
освещения событий странное средство освещения — настольная лампа,
семейные сорок свечей. И лишний, только отвлекающий внимание чудесный запах свежей выпечки. Да, если бы чешские легионеры стали для белых в 1918 тем, чем стали для красных тогда же латышские стрелки. Сорок
тысяч прекрасно вооруженных, обученных и организованных бойцов. Не
раз, и не два проверенных в реальном деле. От Казани, где уже были легионеры вместе с отрядом Каппеля, до Москвы всего лишь двадцать, двадцать пять дневных переходов, а до Нижнего и вовсе пара ночей на пароходе. Но, увы, там, где одним славянам вдруг оказались ближе французы,
чем братья русские, так получается, что монархист остался в нашей земле,
сражаясь за республику. За ту, что можно было разорвать и съесть в тридцать восьмом, тридцать девятом и оскорбить, унизить в шестьдесят восьмом. А ведь возможен был и другой вариант, и неизвестно еще бы что и в
каком свете тогда засияло, чешская корона св. Вацлава в лучах короны
Дома Романовых или наоборот. И это, прямо скажем, стало бы иллюминацией посильнее той, что можно ожидать от какого угодно бытового осветительного прибора. Но, увы.
Все, что имели, то и имеем. Странный, и кажется, до сих пор не понятый урок истории для тех, кто думает, что Россия — название моря на
Марсе или кратера на Луне. Нечто такое, бесконечно удаленное, и потомуто от устаканивания, благополучия и счастья этой части земной суши, не
могут и не должны зависеть люди, решившие ее рассматривать лишь
только в телескоп. Равнодушно, отстраненно. Душою, сердцем не воспринимать, как замечательный перводружинник, учитель сокольской гимнастики из Екатеринодара, чех Йиржи Йозеф Швец. Он же Георгий. Юра. После принятия православия. По удивительным, необъяснимым причинам,
лишь только упоминающийся, мелькающий среди героев очерков Муратовых. Собственного, лично ему посвященного, не удостоенный. Даже такого
краткого, в три листика, как его брат по Соколу и полный идейный антипод, Ян Сыровой. А между тем, если нам остается и поныне только гадать,
за что же сложил голову и остался на нашей земле русский офицер, чех
Вацлав Кашпар, то почему окончил жизнь у станции Аксаково под Белебеем, что возле Бугуруслана с Бугульмой, другой русский офицер, полковник Йиржи Швец известно со всей определенностью. Потому, что он ясно
понимал — свобода бывает только общая, отдельно взятой, сбоку, с краю
не бывает. И он застрелился, когда его солдаты, чешские легионеры, отказались идти воевать против большевиков. И это очень, очень русское,
очень знакомое до боли понимание чести. Солдатское. Противопоставленное каптенармусово-галантерейному с его миллиметрами близости и
плотностью притертости рубахи к телу. Да. Абсолютно также в такой же
28

В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ

точно ситуации поступил донской атаман и генерал Алексей Максимович
Каледин. Как наказала история донцов за нежелание идти на Москву известно всем, как чехов, в общем, тоже. Вот как бы только сделать так,
чтобы не даром, чтобы урок был наконец-то извлечен? И люди спали в русской земле спокойно, зная, за что и почему, и главное, что не напрасно.
Может быть, не книга для этого нужна? А памятник. На русской земле
и на чешской, две одинаковые, смотрящие через долины, реки, горы, от
Урала к Шумаве, и от Шумавы к Уралу, глаза в глаза друг другу статуи. Там
Йиржи Швеца, а здесь Юрия. Или, наоборот. В любом случае, бронза живет
и сохраняет о себе память дольше, чем сладкая, ванилью или маком пахнущая булочка с малиновым вареньем. Бухта.

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК 7
Я не знаю, что вам снится, а мне последнее время настойчиво и неотвязно —
«Проективный словарь гуманитарных наук» Михаила
Эпштейна8. Но виной тому не сам автор этого замечательного словаря,
«профессор университета Эмори (США) и почетный профессор Даремского
университета (Великобритания)», а его коллега. Но тоже оттуда. Из Нового света, соискательница и докторантка Гарвардского университета
Абигэйл Вайл, в сентябре 2019-го успешно защитившая диссертацию на
соискание ученой степени доктора философии с такой прекрасной темой
«Человек — непобедим. Легенда и явь в мире Ярослава Гашека»9. И мучает
меня, в связи с этим замечательным событием, буквально докучает простая мысль, ну, почему… почему идея проективности, овладев массами на
Юге, в штате Джорджия, не движется на Север, в штат Массачусетс. Не распространяется. Хороший летний ветер со скоростью 6 метров секунду мог
бы ее как пыльцу, все оплодотворяющий материал, всего за пару суток отнести из Эмори в Гарвард. И, бах… Но, увы, все то же самое как было, так и
остается с перспективой. Неизменно. Не пер- она, не про-, а ретро-.
А, между тем, кажется, что одна только проективность, причем непременно с русским вектором, и может наконец освежить то, что давно определяется такими смешными словами, как гашеко- и швейко-ведение. Надо
заметить, что сама благодатная мысль о необходимости двигать именно в
Россию понята и близка Абигэйл Вайл, уже в предисловии она сообщает
(стр.5) «Я предполагаю пересмотреть роль Гашека в мировом литературном контексте, особое внимание при этом уделив России» (I propose reexamining Hašek’s role in global literary culture, paying particular attention to
Russia) и сразу же берет быка за рога. Буквально в первой же главе начиная разбирать и обсуждать бесспорно ключевой во всех смыслах цикл бугульминских рассказов Ярослава Гашека.
В отрыве от «Швейка» — это серия из девяти связанных, как действующими лицами, так и сюжетно, рассказов времен борьбы с «партизанщиной» в Красной армии. Главному герою (имя его для русского читателя неотличимо от имени автора, Гашек, в то время как для чехов автор и герой
двоятся — Hašek и Gašek) всего цикла, олицетворяющему борца за дело
мировой пролетарской революции новой, овладевшей правильной организацией труда и быта, формации, противостоит борец пока еще стихийный, партграмотой и новой линией еще не просветленный, а потому буйный и неразумный, но все же симпатичный. Комполка Ерохимов. На
7

Опубликовано в журнале «Новый Мир», 2020, №9
Эпштейн, Михаил Наумович. Проективный словарь гуманитарных наук. – М.,
Новое литературное обозрение, 2017, 616 с. Автор признан Роскомнадзором иноагентом.
9 Weil, Abigail. Man Is Indestructible: Legend and Legitimacy in the Worlds of Jaroslav
Hašek. Doctoral dissertation, Harvard University, Graduate School of Arts & Sciences, 2019,
320 p.
8

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

русский все это, в оригинале написанное по-чешски и свет увидевшее в
Праге в 1921-ом, было благополучно переведено и издано дважды. В 1961
Юрием Молочковским и в 1966 Софьей Востоковой. То есть, во времена,
когда имя Троцкого вслух еще произносить нельзя было, но про себя многие такую вольность вполне уже и допускали.
Главная и направляющая идея тогдашней партийной жизни и целей
армейского строительства вся выражена и заключена в короткой беседе
двух персонажей — Ерохимова и Гашека, в которую под занавес решительно вступает еще один пламенный революционер и большевик, оставшийся в рассказах без фамилии, но твердо стоящий на съездовской платформе. Командир Петроградской кавалерии. Обсуждается судьба взятого
в плен белого полковника Макарова:
«Но Ерохимов не сдавал своих радикальных позиций и чуть ли не со
слезами на глазах продолжал клянчить:
— Голубчик, ничего у тебя не прошу — выдай мне только этого полковника.
Затем он перешел на угрожающий тон:
— Не забывай, что в ближайшие дни сюда приедет инспекция. Что
она скажет? В наши руки попал полковник и выбрался от нас жив и невредим. Наплюй ты на декреты! Может, их составляли такие же «специалисты».
Командир петроградцев быстро вскочил и закричал на Ерохимова:
— Ты что?! Ленин тебе «специалист»?! Говори, негодяй! Совет Народных Комиссаров, который издает декреты, тоже «специалисты»?! Сволочь
ты, сукин сын!
Он схватил Ерохимова за шиворот, вытолкал за дверь, а сам продолжал бушевать»10
И так далее, и тому подобное… В конце концов Революционный Трибунал Восточного фронта, явившись среди ночи в Бугульму, в составе трех
архангелов социалистического правосознания и законности тт. Сорокина,
Калибановой и Агапова, ставит в деле точку… Полностью оправдывает организованного Гашека, а неорганизованного Ерохимова приговаривает к
расстрелу, впрочем, замененному, как водится в среде товарищей и коммунистов, после ночи дебатов и жарких обсуждения строгим выговором…
В общем, незабываемая и горячая зима 1918-го… Товарищ Бухарин, наверняка бы, опубликовал всю серию в «Известиях», а товарищ Ленин, большой ценитель, как известно, кино и цирка, а равно юмора и смеха, хвалил
бы, как «Прозаседавшиеся» Маяковского. Дело ясное, или как говорят
чехи, jasná věc. Во всяком случае, в контексте истории России и Гражданской войны…
Но не в контексте идей современного американского исследователя,
сверхзадачей которого, как неожиданно выясняется, оказывается не
столько тайна эволюции собственно автора бугульминских рассказов и
10

Рассказ «Затруднения с пленными». Пер. С.Востоковой.

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

«Швейка», сколько в первую очередь проблема легитимизации легенды о
себе в общественном сознании художественными средствами амбивалентной модернистской прозы, что приводит в конце концов, тут пауза…
переведем дыхание… «к избранию клоунов президентами» 11… видимо,
США… Такой взгляд на дело, подкрепленный концепцией добра и зла, гения и злодейства, окукленной тегом #MeToo, также вполне американской
штукой, в которой вместо Моцарта с Сальери или Селина с Достоевским,
Вуди Аллен, Майкл Джексон12 и женский вопрос, прямиком ведет автора
диссертации к выводу о том, что изображение в рассказах коммунистов
людьми малограмотными, агрессивными, часто нетрезвыми, но необыкновенно в себе уверенными, выводит, с одной стороны — а) сам коммунизм за рамки политкорректности, а Гашека, наоборот — б) как вскрывшего такую подноготную самого прогрессивного учения, в рамки политкорректности вводит. В глазах читателя. То есть, вот он, собственно, изучаемый и осуждаемый инструмент легитимизации своей отстраненности
от дел, что некогда сам умудрился наворочать, он-то… подобный инструмент и метод и ведет… в будущем… в своем полном развитии… и окончательной, финальной кульминации… к президенту-клоуну. И прочим, ему
подобным, махинаторам для личной выгоды общественным сознанием.
Ну, гипотеза, как гипотеза, ну, теория, как теория… наука все допускает… исследователь свободен… Непонятно только как все это верифицировать, эту как бы обнаруженную… детектед… в приложении к автору
«Швейка»… а) и б) — попытку отвести от себя самого подозрения в том,
что был, есть и остаешься носителем большевистской заразы, как… когда
сам Гашек, описанный для нас однофамильцем Хашеком, в бугульминских
рассказах ведет себя точно также, как Ерохимов, или иной какой товарищ,
только разумнее и организованнее. Всего лишь. Да. То трудовую мобилизацию монашек производит, то контрибуцию накладывает свечами и растительным маслом, в штаб телеграфом шлет завиральные, очковтирательские доклады, ну, и всем непослушным и неповоротливым при каждом удобном случае грозит тюрьмой или расстрелом…
Если вся тонкость литературной игры — она же, уловки и манипуляции сознанием, как на это намекает Абигэйл Вайл — эти самые как раз а)
и б) — в сознательном отрыве автора от лирического героя посредством
чистой фонетики — там Гашек (персонаж), а тут Хашек(автор), и вот уже
неясно, кто за Советскую власть, герой или писатель… думай, читатель…
думай, сомневайся, обманывайся…. то, что делать с фельетоном, опубликованным буквально через неделю, после последнего рассказа
11

When we count his legend among his authored works, the case of Hašek frustrates our
desire to distinguish between constructed author and biographical author, between legend
and biography, between fiction and non-fiction. In an era when television clowns are being
elected president, the Hašek legend reminds us that legitimacy is in the eye of the beholder»,
p.40
12 I’m thinking, of course, about the reckoning, brought on by #MeToo discourse, with
artists like Woody Allen, Louis CK, Michael Jackson and R. Kelly. p.269.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

бугульминской серии13 в газете чешских коммунистов «Руде право» и
называющимся «Кронштадт»14? Текста, подписанного Hašek, реальным
именем, не вымышленным, в котором радость по поводу подавления восстания моряков, именно автора, именно Хашека, вполне себе достойна героев бугульминской серии, с любой на выбор фамилией, на «Г» или на «Е»,
при непосредственном контакте с типичным носителем и представителем
проигравшего в очередной раз мелкобуржуазного сознания (перевод
мой):
«Вчера ночью встретился мне редактор «Деревни». Имел опухшее
лицо.
— Подрались с кем-то? – спросил я у него.
— Кронштадт пал… – пробормотал он тихо.
Я пожал ему руку в знак того, что все хорошо понимаю. Это похуже,
чем получить пару хороших оплеух».15
В общем, с коммунизмом Гашека, как с милиционером Пригова. Который, известно, не скрывается. Ни за Гашеком, ни за Хашеком. И это очевидно было любому чешскому читателю 1921 года, не легитимировалось
в его мозгу художественными средствами амбивалентной модернистской
прозы ни самоустранение, ни самооправдание за полным его отсутствием
у Гашека, который в равной степени и Хашек. Регулярно и после марта
1921, и до самой своей кончины публиковавшего и публиковавшего за милую душу все в том же «Руде право» и фельетоны, и юморески. А с учетом
того, что вдобавок к этому, рядом, на тех же страницах, его еще и хвалят за
«Швейка» (Олбрахт) и, кстати «Бугульму» (Фучик), трудно… очень трудно
хоть с решеткой очистительной #MeToo, хоть без нее, говорить про упомянутые выше а) и б)… то есть, о разочаровании Гашека в коммунизме, так и
разочаровании коммунистов в Гашеке. Не работает, в общем, ретроспектива. Не близкая до нынешнего клоуна, ни долгая до Балоуна… В который
уже раз.
Совсем другое дело, проективность. Совершенно естественная, если
все же вспомнить, что роман о Швейке остался неоконченным. Причем неоконченным, если на русский контекст ситуацию переводить, именно на
той стадии, на какой роман «Война и мир» мыслился Львом Николаевичем
Толстым, как предисловие, всего лишь навсего вступление к большой и
многотомной эпопее о декабристах. Примерно тоже и с «Похождениями
бравого солдата Швейка», что изначально объявлялись автором, он же и
первый соиздатель, как «Osudy dobrého vojáka Švejka za světove i občanské
války zde i v Rusku» — «Похождения бравого солдата Швейка во время
13

Před revolučním tribunálem východní fronty, Tribuna, 13.03.1921
Kronštadt, Rudé parvo, 20.03.1921
15 Včera v noci potkal jsem redaktora Venkova. Měl opuchlou tvář.
„Pral jste se někde?“ otázal jsem se ho.
„Kronštadt padl ...“ odpověděl tiše.
Stiskl jsem mu ruku na znamení, že jsem mu porozuměl. Taková věc je horší než pár
14

facek

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

мировой и гражданской войн, как здесь, так и в России». И в этом проективном ракурсе не может не поражать удивительное сходство двух бывших вольноопределяющихся, Марека из романа о бравом солдате и Гашека, на букву «Г» из бугульминских рассказов. У них общий боевой путь:
«Еще в начале войны меня исключили из офицерской школы 91-го пехотного полка, а потом спороли и нашивки одногодичного вольноопределяющегося. И в то время, как мои бывшие коллеги получали звания кадетов и прапорщиков и гибли, как мухи, на всех фронтах, я обживал казарменные кутузки в Будейовицах и в Мосте на Литаве. А когда меня наконец
отпустили и собрались отправить с «маршкумпачкой» на фронт, я скрылся
в стогу и пережил таким образом три «маршкумпачки» 16.
Общий командир и медаль за храбрость сходного достоинства.
«С тех пор счастье мне улыбалось. Во время похода к Самбору я присмотрел для господина поручика Лукаша квартиру с очаровательной
полькой и великолепной кухней — и меня сделали ординарцем. Когда же,
позднее, в окопах под Сокалем, у нашего батальонного командира завелись вши, я обобрал их с него, натер своего начальника ртутной мазью —
и был награжден большой серебряной медалью «За храбрость» 17.
И Марек в романе, и Гашек в рассказах одинаковым образом убеждают попутчиков, людей горячих или неумных, не делать глупости и просто вести себя прилично. Выдумывая на ходу приказы и декреты. Марек в
романе капралу, начальнику австрийского конвоя:
«— Удивительно, что сюда еще не пришли с проверкой, — сказал капралу вольноопределяющийся, — Согласно предписанию, вы должны
были доложить о нас коменданту поезда еще на вокзале, а не вожжаться
со всякими пьяными обер-фельдкуратами.
…
— Помимо того,— не унимался вольноопределяющийся,— на основании распоряжения от двадцать первого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года при перевозке военных арестантов по железной дороге должны быть соблюдены следующие правила: во-первых, арестантский вагон должен быть снабжен решетками,— это яснее ясного, и в данном случае первое правило соблюдено: мы находимся за безукоризненно
прочными решетками. Это, значит, в порядке. Во-вторых, в дополнение к
императорскому и королевскому распоряжению от двадцать первого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года в каждом арестантском
вагоне должно быть отхожее место. Если же такового не имеется, то вагон
следует снабдить судном с крышкой для отправления арестантами и сопровождающим конвоем большой и малой нужды. В данном случае об арестантском вагоне с отхожим местом и говорить не приходится: мы

16
17

Рассказ «Стратегические затруднения», Пер. С.Востоковой
Там же.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

находимся просто в отгороженном купе, изолированном от всего света. И,
кроме всего прочего, здесь нет упомянутого судна»18.
Гашек в рассказе Ерохимову, командиру тверского революционного
полка:
«— Затем,— обратился я к Ерохимову,— я категорически возражаю
против того, чтобы посадить в тюрьму и держать там до окончания гражданской войны десятерых заложников из местной буржуазии. Такие вещи
решает лишь Революционный Трибунал.
— Революционный Трибунал,— важно возразил Ерохимов,— это
мы. Город в наших руках.
— Ошибаетесь, товарищ Ерохимов. Что такое мы? Ничтожная двоица — комендант города и его адъютант. Революционный Трибунал
назначается Революционным Советом Восточного фронта. Понравилось
бы вам, если бы вас поставили к стенке?
— Ну, ладно,— отозвался со вздохом Ерохимов, — Но повальные
обыски в городе — этого-то уж нам никто не может запретить.
— Согласно декрету от 18 июня 1918 года, — ответил я, — повальные обыски могут быть проведены лишь с санкции Местного Революционного Комитета или Совета. Поскольку таковой здесь еще не существует,
отложим это дело на более позднее время.
— Вы просто ангел,— нежно сказал Ерохимов.— Без вас я пропал бы.
Но со свободной торговлей мы должны покончить раз и навсегда!» 19
И даже в беде оба одни и те же поэтические строчки вспоминают.
Иоганна Готтфрида Зойме. Марек на австрийской гауптвахте:
«Да, дружок, нынче никому нельзя верить. Лучшие принципы морали
извращены. Обворовать арестанта, а? И этот тип еще распевает себе целый
день: " Wo man singt, da leg’ dieh sicher nieder, böse Leute haben keine Lieder!"
/ Где поют — ложись и спи спокойно: кто поет, тот человек достойный!
(нем.)/ Вот негодяй, хулиган, подлец, предатель!» 20
Бугульминский Гашек в ожидании приезда трибунала:
«...schlechte Leute haben keine Lieder» ,— написал немецкий поэт, завершая одно из своих двустиший. В этот вечер я до поздней ночи распевал
татарские песни, так что никто из окружающих не мог ни уснуть, ни даже
просто спокойно лежать. Из этого я заключаю, что немецкий поэт явно солгал».21
И что же получается тогда в проекции? Куда ведет и неизбежно попытка реконструкции и воссоздания, направляемая и вдохновляемая
сходством, неразличимость до полного единства и слияния, героя одного
18

«Похождения бравого солдата Швейка», ч.2. гл.2 . Будейовицкий анабасис
Швейка». Пер.П.Богатырева
19 Рассказ ««Адъютант коменданта города Бугульмы», Пер. С.Востоковой
20 «Похождения бравого солдата Швейка», ч.2. гл.3. «Приключения Швейка в Кираль-Хиде». пер.П.Богатырева
21 Рассказ «Перед революционным трибуналом Восточного фронта» Пер. С.Востоковой

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

романа и героя девяти рассказов, да, к очевидной мысли, что и сами эти
разные тексты – часть одного целого. Бугульминские рассказы, написанные и изданные еще до начала работы над «Швейком», просто заявка.
Спойлер. Романа превращения. Болтуна в агитатора, юмориста в комиссара, пьяницы в трезвенника. Продавца карманных аквариумов в марксиста-ленинца. Человека, действительно нашедшего свой понедельник, с которого все старое больше не в счет. Чудо обретения новой жизни, случившееся с Гашеком в России, в чистом виде. И это объясняет и связывает все
— и Бугульму, и «Швейка», и «Кронштадт» и «Руде право», но главное
слова в порыве вдохновения сказанные русской подруге, Шуре Львовой в
Праге весной 1921-го… в момент, когда решенье было принято писать роман — «я покажу наш настоящий характер и на что мы способны на самом
деле» — «vysměju se všem těm pitomcům, a zároveň ukážu, jaká je naše pravá
povaha a co dokáže»22…
Да. Покуда коммунизм лишь юность человечества — это еще светло.
И даже смешно. А Швейк? Швейк, как универсальный по справедливому
наблюдению Абигэйл Вайл преобразователь посредством устной речи
лжи в правду, выдумки в быль, мечты в реальность 23 прекрасно вписывается в проективный бугульминский контекст и ландшафт. Бравого солдата, все в той же роли ординарца, легко сменившего после плена и Чешской Дружины Лукаша на Марека, поручика на комиссара (в связке Дон Кихот – Санчо Пансо, двигающей сюжет), совсем несложно вообразить за
чаем под небом ночной Башкирии восемнадцатого года. Ну, например, в
такой беседе:
— Знаете, Швейк, — ответил Марек, — чем чаще я вас слушаю, тем
более убеждаюсь, что вы не уважаете борцов за дело народного освобождения. Освобожденный человек, всегда должен помнить о своей природной малограмотности и несознательности, и говорить о людях, прочитавших «Капитал» и «Эрфуртскую программу» только хорошее...
Видно было, что этот разговор Марека начинает забавлять.
— Разрешите обратиться, товарищ комиссар,— как бы оправдываясь,
перебил его Швейк,— ведь он, тот господи социалист, который ходил к
Банзетам, давно умер, но если вы, товарищ комиссар, желаете,— я буду говорить о нем только самое хорошее. Он, товарищ комиссар, был для всех
жестянщиков на Здеразе и Причной улице ангел во плоти…
В общем
— Я не возражаю против того, чтобы быть вашим адъютантом,— ответил Марек и позвал своего вестового: — Товарищ Швейк, поставь-ка

22 Lvova-Hašková, A.G. Jaroslav Hašek. Vzpomínky Šury Lvové-Haškové. Připr. Jiří
Častka. Průboj 17, 1965, č. 21—37, vždy na posl. dvou s. každého čísla, 24.1.—12.2. 33 s.
23 When a story is told to us, whether by an idiotic forger of dog pedigrees or a military
historian, we never really know where it falls on the spectrum from fact to fiction. Our readiness to believe a story derives from a combination of our own prior knowledge of the subject,
and the reputation of the storyteller.. p.142

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

самовар. Попьем чайку с новым комендантом города, который только что
завоевал Бугульму...
Да, хорошо все получается с проективностью. Ладно и логично. А вот
с ретро-, самые неожиданные могут быть коленца, не только уже описанная опасная ретроспектива, ведущая назад, а не вперед. Но и вообще —ретрофлексия, ведущая и вовсе никуда. Поскольку именно этим термином
психология определяет самоуничтожение, используемое в виде средства
самозащиты. А это получается ведь совершенно естественным образом,
когда Абигэйл Вайл пишет в соответствующей части своей диссертационной работы, посвященной исключительно и только разбору одной единственной главы романа «Будейовицкий анабасис Швейка» — «Я покажу,
что Гашек использует пародийную технику, чтобы высмеять, с одной стороны, историческую литературу о Легионе, а с другой, саму идею анабасиса, как элемента военной стратегии и литературного жанра» 24.
То есть, в 1921-ом – 1922-ом, в момент самых больших восхвалений и
славословий в честь Чешского Легиона и его сибирского анабасиса, Гашек
с одной стороны сверхосторожный, смотри там выше невиновности а) и б)
по поводу легитимизации своего неучастия и создания таким образом ореола, вдруг выступает, то есть, с другой стороны, в одиночку против всей,
буквально, пропагандистской машины Первой Чехословацкой республики. Странно, да? Еще более странно, что эта машина, собственно вызова
на бой не замечает. Не тыкают пальцем литературные противники, не возмущаются и сами герои-легионеры. Молчат газеты и журналы. Не видят
современники, самые привередливые и заинтересованные, того, что хочется потомкам. «Пародийной техники» и «высмеивания». Не чувствуют.
А потому, что объяснение парадокса, не в Чехии, и не в США, а в той самой
России, из которой вернулись домой и Гашек, и легионеры, и которой автор диссертации хотела уделить особое внимание, только не всегда получается.
Просто слова «анабасис» в контексте русских войн, как Первой мировой, так и Гражданской, не собственное, и не специальное, не уникальное,
а нарицательное вполне. Не определяющее и не обозначающее исключительно и только исход из Сибири вооруженных чехословаков, а вообще,
любое на свете славное или не очень движение вооруженных людей через
обширные пространства. Его употребляют в своих текстах и генерал

24 I argue that Hašek uses parodic techniques to subtly ridicule, on the one hand, the
memorialization of the
Legions and one the other hand, the anabasis as both a military strategy and a literary
genre. p.160

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

Деникин25, и Краснов26, а равно и писатель Шкловский27. Да, и сам Ярослав
Гашек, задолго до начала движения чехов и словаков от Киева к Владивостоку описывал обыкновенный солдатский бивуак возвышенно и патетически, все то же греческое слово употребляя:
«Такими же лагерями стояли воины Ксенофонта во время славного
своего анабасиса, когда торили себе дорогу в свою Грецию» 28.
И год 1916, не восемнадцатый, и не двадцать первый. То есть, романа
о Швейке еще нет даже в перспективе. Как нет и всей исторической литературы о Легионе и самого слова «анабасис» в его контексте.
Зато в контексте и перспективе совсем иной, которая нас вдохновляет куда больше, чем любая ретроспектива, в этом текущем 2020-ом есть
обещание биографии. Новой биографии Ярослава Гашека, которую, как
следует из интервью Абигэйл Вайл «Чешскому радио»29, она пишет, работает над ней, и надеется издать в год столетия кончины Ярослава Гашека,
в 2023-м. Получается, что диссертация — не конец пути, а его начало. А
там, где начало, там и чаемая проективность. Она же хороший летний ветер, который со скоростью 6 метров в секунду всего за пару суток приносит благотворную, все оплодотворяющую пыльцу из Эмори в Гарвард. С
Юга на Север. А это значит, что есть надежда… Есть… Что книга выйдет, и
будет хорошей и автора мы непременно с ее выходом поздравим. И совершенно искренне.

25 Первый кубанский поход ― Анабазис Добровольческой армии ― окончен. А.
И. Деникин. Очерки русской смуты. Том II. Борьба генерала Корнилова (1922)
26 Он был Моисеем, он был Ксенофонтом и вряд ли Анабазис 10 000 греков в Малой Азии был труднее этого тяжелого скитания офицеров и детей по Прикаспийским
степям. П. Н. Краснов. От Двуглавого Орла к красному знамени (книга 2) (1922)
27 Так проходил и так кончился русский «Анабазис», или, вернее, «Катабазис», отход нескольких десятков тысяч, идущих так же, как и товарищи Ксенофонта, по путям
Курдистана, и к тому же идущих тоже с выборным начальством. В. Б. Шкловский. Сентиментальное путешествие (1923)
28
Tak tábořili Xenofontovi bojovníci na slavné jeho anabazi, než prorvali si cestu do
svého Řecka. «Письма с фронта» («Dopisy z fronty» — «Čechoslovan», 25.9.1916)
29 https://www.radio.cz/en/section/books/the-good-soldier-svejk-jaroslav-haseks-comicmasterpiece

УРОКИ ТАНЦА ДЛЯ ГОЛЕМА И ГЛИНОЗЕМА

УРОКИ ТАНЦА ДЛЯ ГОЛЕМА И ГЛИНОЗЕМА 30
Анджело Мария Рипеллино. Магическая Прага. М. : Издательство Ольги Морозовой, 2015 г. 608 с.
Это очень странная книга о Праге. В ней ни слова не говорится
о кнедликах. Кнедлики даже не упоминаются. А, между тем, они
многообразны и главное вездесущи. Именно в Праге. Соленые и
сладкие. Пшеничные, картофельные, из печени в бульоне, а еще из
творога в ягодном повидле. С начинкой из шкварок, мяса или капусты. Или без начинки. В виде гарнира и как самостоятельное
блюдо. Прага — это кнедлики.
Но только не для итальянского поэта и специалиста по русскому серебряному веку Анджело Мария Рипеллино. И эта странность печального свойства. Сами обстоятельства создания текста
его книги о Праге не позволяли поэту мечтать о чем-то хлебном,
живом или прекрасном. Только о мертвечине, которую лишь чудо
может оживить. О големе, например. О неорганике, что может задышать, задвигаться, если ей в рот тихонечко сунуть бумажки с загадочными и волшебными словами. Составить этот шем, найти
магическое сочетанье слов и мир родиться заново. А кнедлики? А
кнедлики потом.
Да. Анджело Мария Рипеллино, переводчик и богемист, успевший еще до прихода коммунистов к власти в Праге, в счастливом,
послевоенном 1947 году жениться на чешской писательнице
Элизе Глоховой, страница за страницей создал большую книгу о
любимом городе в самых, что ни на есть еврейских обстоятельствах. Тех самых, что по преданию и родили грозного уродца из
глинозема. Голема. Конечно. «Магическая Прага» — продукт чистого, беспримесного отчаяния.
После 1968 нашествие советских танков и лично генерал Епишев лишили поэта и знатока русского серебряного века возможности счастливо состариться и умереть. Как он мечтал. Как он
надеялся. Как представлял себе ни раз, ни два, всегда, во сне и наяву. На Малой Стране, под сенью Петршина. В городе Праге.
Увы, с 1968 года римлянин Анджело Мария Рипеллино стал в
Прагу невъездным. И вот тогда, в отчаянии и безнадежности, он
решил ее создать. Ну, или воссоздать. Сам для себя. Вернуть потерю. Как голема. Из тлена, из праха, из неживого сделать живое.
И Страгов с его звонами, и узкую, на полтора трамвая, Кармелитскую улицу, и храм святого Микулаша с зеленым вечным куполом.
И все это с помощью слов. Одних лишь слов. Шемхамефораш. Из
тысячи чужих псалмов, молитв, стихов, романов, пьес. Так это все
воображаемое, мнимое, придуманное сложить, перемешать,
30

Опубликовано в журнале «Новый Мир», 2015, №5

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

соединить, чтобы вложить запиской в ушко любой кариатиде или
атланту, в каком угодно месте мира, и тут же он обернется статуей
с колонны Карлова моста.
И что? А ничего.
Не вышел философский камень. Алхимика из Анджело Мария
Рипеллино не получилось и рабби тоже, уже очень поэт и переводчик оказался безыскусен для фокусника и шарлатана. Человек поразительной начитанности, энциклопедических знаний (из восьмисот с гаком страниц, ну, разве что десяток не снабжен обширным аппаратом разнообразных сносок и комментариев) не смог
силой и сочетаньем слов зло превратить в добро. Танки в слонов,
а генерал в бравого солдата. Время его невольной музы — всегда
ночь. Эпоха странствий — неизменное средневековье. Нет утра с
мягким чмоканьем колес по каменным кочкам — кошачьим головам Нерудовой, и свежим птичьим блеском витринных стекол на
Целетной, нет дня с большою живородящей рыбой Стршелецкого
острова, вокруг которого мальками колбасятся лодочки всех видов и размеров. И нету вечера с беспутным ветерком, играющим
легко и беззаботно на бесконечной клавиатуре рояльного спуска с
Градчан на Бруску. Есть только ночь. А мистика ее и магия, очень
однообразны и, в общем, одинаковы, где ни возьми, в деревне
Верхний Егос или на улице Нижняя Масловка. А Прага где? Прага
исчезла, на самом деле. И читатель книги заканчивает ее читать
там, где и начал. В Москве, Нью-Йорке или деревне Верхний Егос.
Голем от шема Анджело Мария Рипеллино, от большого тома
с поэтической разбивкой на шесть десятков произвольных главок,
не ожил. Кариатиды Карлова моста чудесным образом не вышли
из атлантов на улице Миллионной. Или из портика Эрехтейона.
Попросту не сложились. Рассыпались. Вернулась в прах и тлен. Да,
текст, так замечательно и трогательно задуманный, буквально
развалился.
Начался с нежной лирики, с трепета сравнений и определений, под колокольчики иноязычных слов:
Музыка этого леденящего душу прощания рождается из копоти, что разлита в грустной пражской крови, из ее барочного
настроения. Это memento che vox et praetereaque nihil (лат. «помни,
что голос — лишь звук пустой, и больше ничего»), как апподжиатура ее мрачного красноречия, как вторжение ночи. (с. 121)
Но за вторую свою половину перевалив, вдруг загудел, забил
внезапно грубой, сапожной медью фельетонных маршей:
Роман Гашека, пародия на закат выжившей из ума, заваленной
мумиями, отражает враждебность и неприязнь оккупированной
нации, веками вынужденной притворяться. (с.536)
Своей сатирой Гашек рубит гнилые деревья густых зарослей
казенщины. (с.541)
40

УРОКИ ТАНЦА ДЛЯ ГОЛЕМА И ГЛИНОЗЕМА

А под конец и вовсе заголосил, как первомайский рупор, ухнул в агитку, забухал призывом, рявкнул лозунгом:
Друзья беспокоились, чтобы я поскорей дописал эти мои заметки, надеясь, что они разбудят в других людях огонь воспоминаний о преданной, потерявшей всякую надежду, стране. (с.600)
Целая вереница друзей, умерших за эти годы от горя, доказывает, что Прага существует на самом деле. Сейчас, когда опять
там всем правят высокомерие доктринеров, полицейский произвол
и тавтологическая скука… (с.601)
Нет, это определенно не каменный цветок. Это трагедия. Трагедия художника. Поэта и богемиста, женатого на чешской писательнице Элизе Глоховой, ставшей со временем, конечно, Эли Рипеллино. Драма человека, мечтавшего состариться и умереть на
Малой Стране, под сенью Петршина. В городе Праге. Если не настоящей, то воображаемой. Рожденной словами из тлена, праха, боли
и пустоты, волшебной комбинацией из тысячи чужих псалмов, молитв, стихов, романов, пьес. Поэтому магической.
Кто виноват? Генерал Епишев и его танки? Подозреваю, что
не без этого. Сам ракурс рассмотрения — ночь, сама подмена
кнедликов, живых и хлебных, камнями, камешками, голышами,
взятыми с плит старого еврейского погоста — этих мертвых языков, гранитных жал, вырванных из пастей всех мыслимых чудовищ мира и друг на друга брошенных, ничем иным не может объясняться. И это понимание рождает сочувствие к поэту, переводчику и критику, но не рождает, не образует Прагу. Этот город c
немецкой строгостью и точность построенный по нерациональному и неопределенному, теряющемуся в чувствах и эмоциях,
плану загадочной славянской души.
Город, в котором есть все. Солнце, просовывающее утренний,
веселый, жадный луч, как руку шалуна из узкого тоннеля Увоза на
ветреный, в вечной гусиной коже мостовой Погоржелец. Полдень
велосипедными спицами изобретающий шипучий калейдоскоп из
листьев, водной глади и облаков на мосту Легии. День, выкидывающий цирковые, карточные фокусы сразу с полусотнею цветных
колод, летающих в широком рукаве Пршикопа от Мустека до
Прашной браны. И вечер, который солнечные пальцы, за день, сыгравшие сто тысяч нот всех мыслимых мелодий, ласково остужает
в холодной Влтаве у мельничного носа острова Кампа.
Такое чудо, да. А смотришь и видишь только кнедлик.
.

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ 31
Осенью этого 2016 года в пражском издательстве Махарт увидела свет книга с непочтительным совсем уже названием — «Пьяница с опухшими руками» (Opilec s buclatýma rukama). Впрочем, эта
непочтительность вполне уместна, если вспомнить, что автор
впервые собранных Ярославом Шераком и Йомаром Хонси под одной обложкой текстов однажды именно так сам себя представил
апостолу Петру у врат Небесных. По крайней мере, в своем собственном рассказе 1920-го «Душа Ярослава Гашека повествует»
(Dušička Jaroslava Haška vypravuje). Сначала, конечно, долго что-то
плела его бессмертная в ответ на простой вопросец о том, кем же
была в жизни земной. Что-то наивно лепетала, де, мыслила себя
писателем, рассказами да фельетончиками заполняла страницы
журналов и газет, была любима и читаема, купалась в славе и признательности… И лишь строго оборванная:
— Давай короче. Только правду.
Ответила, в кармане слегка лишь прошуршав сегодняшним
газетным некрологом:
— Прошу прощения. Пьяницей была с опухшими руками.
Это, с одной стороны. А с другой, само содержание книги Ярослав Гашек — Собрание стихов (под редакцией Ярослава Шерака и
Йомара Хонси): Пьяница с опухшими руками, Издательство Махарт, Прага, 2016, 224 с. (Jaroslav Hašek — Sebrané verše (Šerák
Jaroslav, Honsi Jomar): Opilec s buclatýma rukama, Machart, Praha,
2016, 224 s.) на мысли о чем-то вечном и великом, достойном
бронзы монументов и слов, равно высокопарных и величавых, не
наводит. Поскольку перед нами по большей части мусор. Хотя и
удивительный, достойный самого пристального внимания. Тот самый сор, из которого последовательно и постепенно вырос один
из главных романов двадцатого столетья, да и сам его автор. И
этот сор, среда питательная и материал, не что иное, как стихи. Такой обратный русскому кругооборот банального и не.
В общем, вирши. По-другому трудно назвать это рифмованное в основном наследие Ярослава Гашека, из слов, расположенных традиционно в столбик. Всего таких образцов слов грядочками с аукающимися окончаниями строк, опубликованных при
жизни или оставленных навечно в письмах, записках или чужих
дневниках, накопали в архивах Ярослав Шерак и Йомар Хонси девяносто четыре. Самый первый, вполне провидческий, можно сказать, установочный от десятилетнего школьника Ярды, сохранившийся в памяти приятеля юных лет Вацлава Менгера и
31

Опубликовано в журнале «Новый Мир», 2017, №1

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

цитируемый по его книге «Ярослав Гашек дома» (Jaroslav Hašek
doma, Sfinx, Praha, 1935):
Отче наш, еже си,
два немчика молились,
чтобы в чеха одного
блохи жадно впились.
За этим последовавшие плоды юности, довоенного возмужания и послевоенной зрелости, можно условно разделить на три
крупных блока. Поэтические фельетоны, порой довольно длинные, которые Ярослав Гашек писал в разные периоды своей жизни
порциями от двух до десяти в год, строки на случай, самый многочисленный и интересный раздел, включающий послания будущей
жене Ярмиле Майеровой и фронтовые зарисовки на память для
друзей, ну, и тринадцать стихов per se, то есть нечто такое, что силою самой природы и естественного уклада вещей предполагает и
«гений чистой красоты», и его «мимолетное виденье». Иными словами, нежные всходы того краткого периода жизни, когда юный
двадцатилетний Ярослав Гашек мыслил и ощущал себя поэтом,
членом литературного объединения, называвшегося, понятное
дело, «Свирель» (Syrinx), ну, или «Флейта Пана». Осенью 1902 частенько собиравшегося под сводами ресторана «У Ходеров» на
Фердинандовом проспекте, что ныне Национальный. Лирическая
атмосфера этого времени у Ярослава Гашека и его близкого друга
Ладислава Гайека с псевдонимом Домажлицкий претворилась в
совместный поэтический сборник с названием «Майские выкрики» (Májové výkřiky; vydal Josef Sölch, Praha, 1903). Фактически
эта первая книга молодого литератора с необыкновенным,
правда, чисто прозаическим будущим. Маленькая книжечка, с чередующимися страницами, на одной властвовал радостный дух
Гаека, на следующей — меланхоличный, как это и ни странно на
первый взгляд, Гашека. Вот кое-что из гашековского, того, что
чуть позднее он научился очень хорошо скрывать за маской балбеса и говоруна. Солдата веселого и безответственного. Перевод
здесь и везде далее, с вашего любезного позволения, мой собственный. Итак, о горькой шахтерской доле
ВЕСНА ШАХТЕРСКАЯ
Те, кто уголь добывали под землею,
меж собой о белом свете толковали,
потому что есть над ними поле,
луг зеленый, нива, воля,
обновляющийся воздух,
43

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

там вверху пришла весна опять.
Куст весна там осыпает цветом,
одевает ветви в листья снова.
И не выразить словами чудо это,
как прекрасен дивный наряд света
все как будто заново родилось,
триста метров над людьми в забое…
И ручей бежит в рощице свежей,
полной запаха первых фиалок,
и звенят крылатых песни те же
о великой тайне безнадежной,
что на свете есть и будет счастье,
триста метров над людьми в забое…
Затем о девичьей наивности и вере:
ФИАЛКИ
Фиалки ты несла в руке,
тебе их кто-то подарил,
сказав, что сам собрал у рощи,
на самом деле все купив
на улице, что проще.
А ты, укладываясь спать,
Фиалки гладила
И нежно целовала,
его ты видела в полях,
как это муза предрекала.
Тебе, наивной, невдомек,
что собирал фиалки эти
босой, несчастный паренек,
он за бродяжничество схвачен,
и обещает злым жандармам,
если отпустят, жить иначе.
Ну и наконец о собственной неясно различаемой судьбе:
ЭТЮД
Л.Г. Домажлицкому
Глядим мы из корчмы наружу в ночь весеннюю.
44

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

Там два любовника целуются в садочке,
Где шепчут тихо о весне листочки.
И словно гад блестящий ускользает в даль,
рой искр от поезда, что гаснут золотые,
как годы наши молодые.
Глядим мы из корчмы наружу в ночь весеннюю,
в которой нас никто не любит и не рад.
А под столом лежат те карты,
которыми весь вечер в фербл мы резались,
а на столе — те два, что между тем нарезались.
И на земле еще один из нас,
и носит пиво корчмарь неустанно,
мелодию кто-то ведет к финалу пьяно…
Глядим мы из корчмы наружу в ночь весеннюю,
в которой нас никто не любит и не рад.
Все очень трогательно, но явно не в духе нарождающихся веяний модерна, что и было прямо и нелицеприятно сказано товарищами по объединенью «Флейта» дружкам-соавторам Гашеку и Гаеку. Вполне возможно, что для Гашека эти насмешки слишком развитых и изощренных товарищей над тем, что ему самому, наверное, казалось, да и было простотой, искренностью и открытостью,
стали важным и познавательным литературным опытом. Формирующим. В частности, характер скрытный, а поведение лукавое.
Амбивалентное и безответственное. Нечто такое, что анализировать бессмысленно и в рамки вталкивать нелепо. А раз нельзя
определить, то нельзя и нападать на то, что неопределенное и бесформенное. Семь раз примерься или же семьдесят семь, с ударом
все равно промахнешься. Защита получается, и неплохая.
Иными словами, стихов per se, предполагающих самым естественным образом и «гений чистой красоты», и его «мимолетное
виденье» Ярослав Гашек после 1903 года больше не писал. Он просто пользовался техникой соединения слов посредством ритма и
созвучий для заработка или же потехи. Несмотря на то, что стишки
первого разряда, те, что для заработка — фельетоны, и составляют
основной корпус собрания издательства «Махарт» с названием
«Пьяница с опухшими руками», какого бы то ни было интереса, художественного или публицистического, они не представляют вовсе. Потому что попросту безличные. Написанные словно среднестатистической машинкой начала того века, прилежно кликающей при выплевывании в приемный лоток каждого нового четверостишья. Даже пара самых скандальных из всего фельетонного
45

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

вала, тиснутых в последнем, декабрьском номере 1917 года киевского журнала «Чехослован» (Čechoslovan 53/1917), в момент, когда Гашек подобно всем, и не без основания, считал большевиков
платными агентами немецкого генштаба:
Пришла погромов новая пора и эра,
Кончать друг друга можно без помех и меры
За Керенским едва лишь занавес свалился
Уж Ленин с Троцким управлять явился.
И по колено в братской крови море
Большевики — России покорители на горе
Народных комиссаров с властью скрепят
Чтоб вновь и в новом виде изготовить цепи.
Могли быть написаны любым беглым сатириконовцем в любом, еще не схваченном советами городе и городке юга России. В
общем, совсем необязательно будущим автором великого романа.
А вот строчек, срифмованных именно этим человеком и никем
иным в книге «Пьяница с опухшими руками», сугубо индивидуальных и неповторимых — не больше четверти всего объема. Но
именно они, сымпровизированные по большей части от нечего делать, для развлечения друзей, соседей, случайных собутыльников,
товарищей по камере или полку, главная ценность всего собрания.
В 1905 году будущий автор великой книги встречает молодую девушку по имени Ярмила Майерова. И начинается долгий роман, оставивший даже некое эпистолярное наследие, в котором
поэтические строки мелькают с завидной регулярностью. Причем
иной раз на родном нам русском языке. Общим коньком Ярослава
и Ярмилы была литература, в особенности русская, так что призывы Гашека к любимой овладевать наречием Онегина и Ленского
не удивительны:
Милая моя, жизнь, она грамматика,
склонять в ней нужно непременно и спрягать,
и обязательно инфинитивы помнить,
поскольку среди них «любить» и «обожать».
Сверяйтесь вы с примерами употребленья,
Лишь через них загадка прояснится,
что главный среди всех примеров:
«Учитель любит ученицу…»
Частенько это все перемешано с такими забавно выписанными цитатами, что и автору — нашему солнцу пришлись бы по

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

душе, известно, не любившему текст без помарок и детских ошибок:
Возбуждал улибку дам
огнём нежданных эпиграмм
И уж совсем приятно, когда рядом с этим оказываются совсем
бесстрашные и даже отчаянные попытки употребления кириллицы по собственному уже разумению и пониманию:
Всё это уже дорогая,
как сюда в Праге живу я,
вас, любезная, ожидаю...
Иль думаете на меня?
Это потешно, даже в известном смысле мило, но по-настоящему замечательны совсем другие строки, если и перекликающиеся с «Евгением Онегиным», то только своим дневниковым характером и духом. И еще тем, что впервые фиксируют то, чем будет
славен Гашек как художник и творец. Уменьем и способностью
чувства не выражать, а прятать. Не плакать над судьбой, а издеваться, и этим защищаться. И от нее, и от людей, и от самого себя,
конечно, бедолаги. Нечто, на самом деле, прямо противоположное
тому, что жаждет всякий сердцем горячий стихотворец. Ну, тот,
что как он есть, per se.
В сентябре 1907 за подстрекательство к насильственным
действиям во время демонстрации анархистов в Праге Гашек, оттесняемый жандармом, согласно протоколу, кричал своим товарищам: «А ну-ка, всыпь ему!» (Natři ho!), за что решением суда
направлен, не как это ему было привычно, на ночь в участок, а на
целый месяц в самую настоящую тюрьму (v kriminál). И оттуда, из
пражской Новоместской кутузки, что в башне на Карловой площади, пишет Ярмиле послания, естественно ладные и складные:
БЕЗ НАЗВАНИЯ
Эпиграф:
О сколько планов тут погребено,
легло на башни новоместской дно!
Было планов много … да теперь отпеты,
бросили в кутузку — грустен человек,
Сам себе внушает: «Планы уже где-то,
а тут только был бы дней быстрее бег.
Строг закон, друг милый, ничего не скажешь,
гражданина дело — подчиняться тут,
а уж коль преступит — слезы не отмажут,
хоть бы и не крал ты, а иди под суд.
47

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

Есть страшнее вещи, чем грабеж и кража,
очень страшен выкрик: — А ну, всыпь ему!
если парень юный вдруг такое скажет,
то тогда, Ярмилка, путь ему — в тюрьму.
И сидит поэзия, заперта в кутузке,
вот уже неделю грустен я и плох,
дни поэта длинны, нары очень узки
и поэт обязан есть один горох.
Но при этом в сердце, только ты, Ярмилка!
Mоn Amour! Хозяйка мыслей и души!
Слезы, знаю, льешь ты о поэте пылком,
что чужую песню слушает в тиши
Песню задушевную, песню лебединую:
«Как в пальто разорванном шел на дело я»,
шел по принуждению, шел с душой невинною
Ангел всяк здесь — ясно, лишь жандарм — свинья,
все тут как один, конечно, схвачены случайно,
я ведь невиновен, каждый говорит,
лишь проступок мелкий совершил нечаянно.
И святой огонь в очах у всякого горит.
Здесь немедленно вспоминается знаменитый пассаж из второй главы «Швейка»:
«На том разговор и окончился. С этого момента через каждые
пять минут он только громко уверял:
— Я не виновен, я не виновен!
С этими словами он вошел в ворота полицейского управления. И то же самое он будет твердить, когда его повезут в пражский уголовный суд. С этими словами он войдет и в свою тюремную камеру».
Вот оно значит, как. Вот откуда. В послании еще много забавных деталей, вожделенные бычки в коридоре на полу, вода, которой так много, что порой пропадает, кнедлик по выходным, к которому самостоятельно надо домыслить отбивную, нары и счастливые воробьи за решетчатым окном. В общем, еще строк сто, с таким финалом
За стихами день быстрее,
Вечер и в тюрьме настал
Я такой недели длинной
В своей жизни не видал
И с этим заключением несколько иное звучание и смысл приобретают знакомая речуга бравого солдата из романа:

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

«— Теперь сидеть в тюрьме — одно удовольствие! — похваливал Швейк. — Никаких четвертований, никаких колодок. Койка
у нас есть, стол есть, лавки есть, места много, похлебка нам полагается, хлеб дают, жбан воды приносят, отхожее место под самым
носом. Во всем виден прогресс».
Хочется дальше и больше, но самым обидным образом следующие восемь лет бурного, полного событий и происшествий земного существования Ярослава Гашека с 1907 по 1915 — тут и женитьба на Ярмиле, и скандальное редакторство в «Мире животных», рождение сына Рихарда и попытка самоубийства на фоне
уже расставания с Ярмилой — ни одной строкой не обогатили
рифмованную летопись. Во всяком случае их нет в архивах, и в
книге издательства Махарт «Пьяница с опухшими руками» находим на этом временном отрезке лишь дюжину самых заурядных
фельетонов с шаблонными зачинами и столь же рутинными финалами, как в этом о конфискации тиражей и журнальной цензуре из
ноябрьского 1912-го номера «Карикатур» (Karikatury):
Ну, наконец, на совещание суд удаляется,
из тягомотины иначе вырваться не получается,
обходят стол гуськом два раза за кулисами,
и возвращаются с лицом суровым и глазами чистыми.
Работу будто бы проделав необъятную
явились вновь сюда для объявленья внятного,
которое теперь всяк гражданин обязан
принять покорно, не моргнувши глазом,
в виду того, что торжествует вновь закон,
запрос истца судом решительно был отклонен.
Иначе говоря, порядок не меняется,
И конфискация, конечно, подтверждается.
Почему так, догадаться не слишком сложно. Гашек не только
бессознательно или сознательно с известного времени прятал сам
себя, но и любые ключи к своей душе старался оставить на самых
нестойких и быстро исчезающих носителях. Вроде воздуха в дымной пивной, в котором в три секунды растворяется и исчезает без
следа любая полночная словесная фантазия.
И стоит удивиться не тому, что никаких экспромтов с чередующимися мужскими и женским рифмами не принесло потомкам,
скажем, пребывание Гашека в сумасшедшем доме после попытки
сигануть во Влтаву с Карлова моста в 1911-м, а тому, что выжили
непостижимым образом строки, срифмованные Гашеком в самый,
наверное, драматичный и судьбу определяющий период его
жизни. В 1915-м. По дороге на фронт, и на фронте.

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

А вот так. Выручила, спасла сентиментальность товарищей.
Все до единой поэтические штуки той поры из тех, что нам — потомкам — достались, до нас дошли, были бережно записаны и сохранены его однополчанами, прообразами будущих романных
персонажей, поручиком Рудольфом Люкасом и фельдфебелем
Яном Ванеком. Или не упомянутыми в романе просто друзьями —
ефрейтором Тонцером или рядовым Масопустом. На память записали люди. Себе и детям показать.
Всего таких счастливых «листков из гашековского поэтического дневника» в книге «Пьяница с опухшими руками» чертова
дюжина. Ровно тринадцать. Первый особенно примечателен. Озаглавлен он всем любителям Швейка словом знакомым и родным
— «Кирай-Хида». И удивляет той долей искренности и тоски, которую Гашек, казалось бы, давно и хорошо научился скрывать. Но
тут, как будто ошарашенный внезапной и трагической переменой
всей своей жизни, неожиданно приоткрывается. В венгерском городе, где формируются марш-батальоны, и уже нет пути назад, совсем недавно, дома, в Будейовицах, теоретически и даже может
быть практически еще возможного.
КИРАЙ-ХИДА
Когда пришли сюда,
кругом цветы цвели,
жуки в аллеях шелестели и стрекозы.
Немного веры мы с собой несли,
здесь от нее остались только слезы.
Лишь закатилось солнце в первый день,
Как грусти и печали легла тень,
И каждый сам себе сказал: Ах вот она какая, эта Кирай-Хида.
На наш язык перевести —
Беда, беда, беда и с ней обида.
Вино плохое, еще гаже пиво,
ухымлочки евреечек за стойкой —
и сердце замирает сиротливо,
пропал ты, не поможет и попойка.
Давно слетел весь цвет у девушек местечка,
собрал свой урожай всяк проходивший полк,
и все равно кусты зовут к греху за Лейтой-речкой,
стремиться к ним — прямой солдатский долг.
Чтоб на рассвете обойдя нетвердым шагом
длиннющий плац, забыв на миг беду и с ней обиду,
50

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

уйти с ухмылкою довольной, вослед флагу,
чтоб никогда не вспомнить больше эту Хиду.
Но лирика не долго властвовала. Пыталась пановать. Раз нет
пути назад, то нечего об этом думать. Пускай другие умножают
тоску и безнадежность. И этим опасно обнажают самое ранимое и
уязвимое. Короче, все. Право на печаль заменяется правом на веселье. Поскольку для того, чтоб выжить, нужно бесстрашие, а оно
лишь у веселых. Веселием прикрытых, как панцирем или забралом. Вперед! Ура! И появляются на стенах казармы строчки Гашека, что в голову запали его командиру Рудольфу Люкасу. Позднее, в 1924-м, он рассказывал Яну Моравеку (Jan Morávek; «Jaroslav
Hašek — dobrý voják Švejk»; Večerní české slovo 1924), что солдаты
распевали эти слова на мотив народной песни «Оглянусь еще вокруг» (Já se ještě podívám)
Никакой отрады
Мне в бараке смрадном,
Лучше поскорее оторвите бошку,
Может веселее станет мне немножко!
Забавлять других — хороший способ выжить, пусть и без
башки. Болеть не будет. И страдать, и мучиться. И вот уже заносит
карандашиком в свой маленький карманный ежедневничек бывший аптекарь из Кралуп Ян Ванек новую серию веселых виршей:
ВОЕННАЯ ПЕСНЯ О ВШАХ
Вы, зверюшки малые, ни ночью вы, ни днем,
cолдату не даете почивать на лаврах.
На отдыхе, в походе, в воде и под огнем
он проверяет форму каждый час исправно.
В учебниках истории вам место обеспечено,
вы не даете караульным спать,
когда по телу ходите, ночь бдением отмечена,
и оттого, как не любить вас, и не обожать.
В бой самый страшный, самый беспощадный,
бросаетесь вы верно вместе с нами,
Вошки вы малые, как не любить вас ненаглядных,
Кто не сотрясся многократно перед вами?
И в мирную минуту с вами мы не знаем скуки,
когда вдруг смолкнет грохот пушек и гранат,
спасибо за забаву, ее просят, сами просят руки,
я до войны не знал эту отраду из отрад.
стянуть скорей ботинки, форму и белье,
51

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

всяк шов пройти, не суетись, не торопись,
вокруг перебирает каждый, пробует свое,
но после непременно спросит, что, тоже завелись?
Есть скромные, что ночи терпеливо ждут,
когда округа мирно засыпает
и зрить не может слез, что по щекам текут,
когда у малых сих жизнь разом отнимают.
А есть другие, что при всех, открыто,
себя осмотрят с головы до ног,
ни впадинка, ни складка не забыта,
везде рука прошлась и ветерок.
Рука, что убивает без стесненья и стыда,
и старую, и молодую, всех подряд,
А если одним пальцем не додавят иногда,
двумя другими тут же дело довершат.
Не знают жалости, гуманности не чтут,
им что семью приговорить, что бедную сиротку,
и спичкой на глазах у целой роты жгут,
Гнид беленьких, младенцев не рожденных, кротких.
Только напрасно все — лишь множатся ряды,
И маршем вновь идут по телу,
И истину печальную познаешь скоро ты,
Здесь продыху не ждать, готовься к вечному уделу.
Минуют годы, сядет внуков круг,
Начнет охотно о боях дед вспоминать,
и как дойдет история до вшей у речки Буг,
под мышкой не забудет почесать.
СКАЗАНЬЕ ОБ ОТХОЖЕЙ ЯМЕ
Есть кое-что немаловажное
в военном деле, как искусстве,
вот яма, вовсе не блиндажная,
но думаешь о ней с особым чувством.
Простая яма, ни мала, ни велика,
Какой рука трудолюбивая отрыла,
но, чтобы каждому была мила, близка,
бревно над ней любовно укрепила.
И на бревне, как будто бы на проводах,
По птичьи взвод за взводом сам садится,
и та же тяга в животе и головах,
Но только не на юг зовет стремиться.
Тут все плечом к плечу сидят,
товарищеских дух так честно укрепляя,
52

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

торжественно перед собой глядят,
по вздохам об успехах соседа узнавая.
Кто-то стремителен и быстр,
кому-то обстоятельность дала природа,
Один пред всеми весел, беззаботен, чист,
другому пуд стесненья отмерила порода.
Кто-то молчит, лицо его искажено,
страданье в нем заметно и печаль,
а человеку рядом - все равно,
посвистывая, смотрит легко вдаль.
С лицом философа иной вот замер,
как римский стоик он природе внемлет,
задумчиво глядит на то, что под ногами,
а рядом с ним спокойно кто-то дремлет.
Как много тех, кто убегает разом,
но скоро возвращается опять.
И сколько знатоков тут с острым глазом,
любителей чужие результаты обсуждать.
И как бывают споры горячи
По поводу того, что яму заполняет!
Но что не думай, не кричи,
ее ведь непременно закопают.
И грянет новый выстрел пушки,
солдаты двинутся походом к новой яме,
сюда же пчелки прилетят и мушки,
и будут властвовать жучки годами
Какое общество здесь будет, красота,
но победит всех землерой-навозник.
Его потомство будет вспоминать всегда
что не было времен богаче, грандиозней,
и будут золотой порою годы звать,
когда солдаты тут ходили и сидели.
А время будет между тем бежать,
Фасоль закроет ямки, горох затянет щели.
И сад тут зацветет, и майским воскресеньем
придет сюда лирический поэт за чистым вдохновеньем…
Эти строки военной поры, плюс еще полдесятка других, написанных чуть раньше или чуть позже, но точно так же в Венгрии
или Галиции — «Дорогою на фронт», «Плач ефрейтора», «Ура!», собранные все вместе и опубликованные Ярославом Шераком и Йомаром Хонси в книжке пражского издательства Махарт «Пьяница
с опухшими руками», конечно, не часть всемирной сокровищницы
поэтического слова. Но и не предполагалась. Есть вещи в поэзии и
прозе поважнее перлов. Алмазов и бриллиантов. Есть мусор. Особо
53

ЧЕШСКИЙ ВОПРОС

ценный, а часто просто драгоценный, литературный гумус — сердитый окрик, дегтя запах свежий, таинственная плесень на стене
— из которого вырастает позднее уже нечто действительно большое и настоящее, то, что не вырубается топором. Захватывает, поражает, изумляет. В случае Ярослава Гашека — бессмертный роман «Похождения бравого солдата Швейка». И в понимании этого,
в возможности процесс увидеть, пройти за шагом шаг, от неказистых зерен, потом смешных ростков, мелких побегов, первых неуверенных листочков и, наконец, цветов, есть своя прелесть и
наука. Из этого? Вот это? М-да!
«Мост-на-Литаве сиял огнями. С другой стороны Литавы сияла огнями Кирай-Хида, Цислейтания и Транслейтания. В обоих
городах, в венгерском и австрийском, играли цыганские капеллы,
пели, пили. Кафе и рестораны были ярко освещены. Местная буржуазия и чиновничество водили с собой в кафе и рестораны своих
жен и взрослых дочерей, и весь Мост-на-Литаве, Bruck an der Leite
/ Брук-на-Лейте (нем.)/ равно как и Кирай-Хида, представлял собой не что иное, как один сплошной огромный бордель».
«Итак, подпоручик Дуб надзирал за отхожими местами. Отхожее место в виде двухрядной длинной ямы вместило два отделения роты. Солдаты премило сидели на корточках над рвами, как
ласточки на телеграфных проводах перед перелетом в Африку.
У каждого из-под спущенных штанов выглядывали голые колени, у каждого на шее висел ремень, как будто каждый готов был
повеситься и только ждал команды.
Во всем была видна железная воинская дисциплина и организованность.
На левом фланге сидел Швейк, который тоже втиснулся сюда,
и с интересом читал обрывок страницы из бог весть какого романа
Ружены Есенской».
Хорошо!
Только не в этом очевидном, как мне кажется, главное достоинство только что вышедшего в Праге сборника стихотворных сочинений Ярослава Гашека. Главное достоинство в неочевидном. В
том, что под одной обложкой впервые собрано не только то, что
писатель и поэт явно и определенно не хотел сохранять, показывать и публиковать, но и то, что не хотел сам знать. Свою собственную душу. Безалаберностью, как и всеми прочими созвучными
своими без-, безответственностью, бесхарактерностью и бесчувственностью, защищая себя от любых попыток и понимания, и
объяснения. Вот только забыл, что, в общем-то естественно со
всеми его без-, о стихах per se, тех, что силою самой природы и
естественного уклада вещей предполагают и «гений чистой красоты», и его «мимолетное виденье». Тех самых, что, соединившись
под одной обложкой, благодаря воле редакторов-составителей
54

ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ

Ярослава Шерака и Йомара Хонси, с простыми виршами на случай,
от делать нечего, потехи ради, говорят о человеке и писателе
много больше, чем слово «говно» с усмешкой и явным вызовом
вложенное в уста трактирщика Паливца. Вот почему на прощанье
не это слово, любимое гвардейцами Гюго, а пятнадцать строк без
названия из книжки 1903 года «Майские выкрики».
Я шел по лесу. И весна звала.
Пара порубленных берез,
что по утру мальчишкам сок давала,
под вечер умирали, наклонясь,
как мои собственные идеалы.
Я шел по лесу. И весна звала.
Но видел я траву, прибитую ногами,
там, где цветы недавно собирали,
и вспомнил я как сам топтал в себе,
то, что не смел сказать словами.
Я шел по лесу. И весна звала.
И так под кронами прекрасно было,
и так земля за день прогрелась.
Все пахло сладко. И весна звала,
но почему-то плакать мне хотелось…

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

ЧЕТЫРЕ ВОПРОСА ЖУРНАЛА «ЛЕХАИМ» 32
1.

В СССР «Швейк» был очень популярен, его знал каждый, а
потом вдруг куда-то исчез, вернее, он переместился в регистр высокой литературы. Как вы думаете, почему так
произошло? Выход тома комментариев к произведению
— закрепляет этот процесс или, наоборот, поспособствует «демократизации» текста? Вообще, нужен ли
Швейк сегодня как тип персонажа?

У меня нет такого ощущения, что «Швейк» куда-то вдруг задвинулся. Ну, не далее и не более, чем весь худлит в наши дни клавиш и экранов. Иными словами, место романа Гашека в сознании
русской читающей публики все там же, и точно так же, как и
раньше, хорошо и празднично освещено. И сужу я об этом не по каким-то мистическим, астральным ощущениям, а по тому вполне
реальному измеряемому и видимому глазом интересу, который
вызывала сама достаточно продолжительная работа над комментариями. А вся она, надо заметить, от начала и до конца протекала
в Интернете. Блоговая платформа Живого журнала (Livejournal’а),
не знаю, кто ему дал такое русское название, возможно первооткрыватель тартуский профессор Роман Лейбов, позволяла публиковать и, что куда важнее, открыто обсуждать последовательно
фрагмент за фрагментом, и таким образом, помимо всего прочего
не только работать над материалом, но заодно увидеть и оценить,
например, ту социо-культурную среду, которой все это близко и
интересно. Сразу скажу, она обширна и необыкновенно многообразна в любую сторону русской души — тут на одном полюсе Сталин, а на другом — «За вашу и нашу свободу», здесь ценители поэзии высокого разбора с заветными цитатами и рядом педантичные знатоки военно-полевых уставов, с начищенными и всегда готовыми на выход кирзовыми сапогами. Короче, буквально весь
народ. В общем, не стоит волноваться. Персонаж нужен и любим.
2.

В русской традиции есть, своего рода, канонические комментарии к художественному тексту: комментарий С. Хоружего к «Улиссу», Щеглова — к «12 стульям». Учитывали
ли Вы этот или какой-либо другой опыт? Как Вы решили
заняться комментированием? Откуда пришел интерес к

Опубликовано в журнале «Лехаим», №290, май 2016.

ЧЕТЫРЕ ВОПРОСА ЖУРНАЛА «ЛЕХАИМ»

Гашеку? Что было самым сложным в работе? Есть ли чтото такое, что никогда и никем из исследователей не учитывалось ранее, возможно, какие-то архивные документы?
О, в русской традиции чего только нет. И комментарии Набокова к «Онегину» и Шпета к Диккенсу. Мы народ, любящий неспешно и основательно покопаться, и разобраться, особенно в
ком-нибудь ином, другом. Я не исключение. И это, наверное, достаточное объяснение моих мотивов как тайных, так и явных.
«Швейк» — с самого нежного детства одна из самых моих любимых книг и уже поэтому я был обречен рано или поздно все там до
самой последней точки выяснить. Но в этом смысле счастливым
оказался момент, когда я наконец созрел. Я уже упомянул о ЖЖ,
позволявшем в процессе работы обогащаться знаниями за счет десятков и сотен людей, носителей разнообразнейших специальных
сведений и специфического опыта. Кроме того, именно теперь,
благодаря таким чешским проектам, как Крамериус, например,
стало доступно, онлайн да с контекстным поиском, едва ли все
сразу богатство чешских библиотек и архивов. То же самое можно
сказать и о прогрессе в оцифровке венских культурно исторических богатств. Так что, человеку, которому вдруг стали в полном
виде доступны протоколы заседаний австрийского рейхсрата,
грех было не поделиться соображением о том, что бравый солдат
Йозеф Швейк слегка напоминает другого идиота с теми же самыми именем и фамилией. Прославленного депутата двух созывов от чешской партии аграриев.
3.

Расскажите о взаимоотношениях оригинала и перевода.
Насколько русский Швейк (Швейки) адекватны чешскому? Нужен ли новый перевод?

Уф, я уже столько раз об этом говорил и писал, что только у
следователя, уж простите, может возникнуть желание еще раз переспросить и уточнить. В общем, пытайте не пытайте, но буду держаться прежней версии. Перевод Богатырева абсолютно конгениален и времени, и месту, но выхолощен по разным и чисто техническим, и сугубо историко-культурным мотивам. Но став, ввиду
своей конгениальности эпохе, частью, причем неотъемлемой, уже
русской литературы, на уровне прямых и косвенных отсылок, цитат и перифразов, буквально вросший в ее древо, непобедим. Новый перевод, исходя из этого, бессмысленен и алогичен. Другое
дело, комментарии, устраняющие несоответствие оригинала и перевода, они равновесия в природе, как мне кажется, не нарушают,
скорее даже, утверждают. Оказываются и нужными, и
57

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

востребованными. И тому, наверное, прямым свидетельством продажи. Вполне благополучно расходится уже второе издание моей
книги.
4.

Насколько важна для понимания Швейка еврейская тема?
Что за люди — евреи Гашека и как к ним относится автор
и его герой? Гашек несколько раз акцентирует внимание
на пронемецких настроениях чешских евреев. Можете
рассказать об этом?

Еврейская тема для понимания собственно «Швейка» совершенно неважна, ну, то есть, она не добавляет никаких новых смыслов к основополагающей идее о том, что идиотизм бытия — всепобеждающая его основа и суть. Другое дело, что сама по себе еврейская тема приобретает забавные и даже поучительные оттенки, если рассматривать ее в связи и по поводу романа Гашека о
бравом солдате. Да, евреи настоящие, живые, знакомые Гашеку, не
по анекдотам, которые он мастерски, как вспоминают его полковые товарищи, травил капитану Адамичке в будейовицких казармах, отчасти из любви к актерству, отчасти, ради всяких послаблений и поблажек, совершенно от немцев не отличались. И самое потрясающее свидетельство тому — один из весьма заметных и примечательных романных персонажей — кадет Биглер. Памятник
австрийскому патриотизму в его самом чистом и романтическом
виде, то есть обделанном с ног до головы. Прелестно то, что прототипом этого замечательного персонажа послужил реальный человек по имени Ганс Герман Густав Биглер (25.12.1894 —
13.10.1962) — вот даже такие точные сведения имеем, благодаря
тем самым данным и архивам, что нам открылись и доступны) на
самом деле, довольно храбрый и не лишенный юмора господин,
ведший свою родословную от дедушки с бабушкой из городка Колодеи над Лужницей (Koloděje nad Lužnicí), такого, скажем, эквивалента Бердичева в Южной Чехии. Но вот несмотря на то, что уже
родители Ганса Густава перешли в лютеранство, и он сам был христианином, это второе по счету поколений омовение в купели не
могло ничего сделать с его внешностью. Выраженно еврейской, о
чем, между прочим, оставили заметки те, кому довелось служить в
1915 в том же 91-м будейовицком полку и учиться в школе вольноопределяющихся вместе с Гашеком и Биглером. Но Гашек об
этом не говорит ни слова. Просто не упоминает. Вот вам и вся его
позиция по еврейскому вопросу. Весьма, скажем так, отличная от
взглядов автора другой популярной книги 20-го столетия, и также
бывшего ефрейтора. Соответственно, евреи в тексте у Гашека появляются и идентифицируются только там и тогда, когда они уже
не немцы. В Галиции. Но крайне интересно и другое, то, что и на
58

ЧЕТЫРЕ ВОПРОСА ЖУРНАЛА «ЛЕХАИМ»

второй, уже восточной стороне Буга, евреи у Гашека, лишившись в
очередной раз кип и пейсов, теперь уже русские. К сожалению, эта
его особенность восприятия народов «не по морде, а по паспорту»
не нашла своего должного отражения в романе просто потому, что
книга не была закончена и, соответственно, и ее действие там, где
предполагалось изначально, в Иркутске или Владивостоке. Но в
виде компенсации нам предъявлены бесчисленные свидетельства
знакомых и друзей о том, что главным русским большевиком в сознании Ярослава Гашека до самых его последних дней был и оставался Лев Троцкий. В общем, творчество и жизнь автора «Швейка»
на фоне еврейской темы — это свидетельство того, каким бы мог
быть мир подлунный, не будь в нем такой чушни не в строчку, как
дело Дрейфуса или же Бейлиса.

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

СВЯТОЕ ПРАВО33
В начале 20-х годов прошлого века два ветерана Первой мировой, два бывших подданных императора Франца-Иосифа, на небольшом расстоянии друг от друга и с очень небольшою разницей
во времени, практически одновременно, диктовали и надиктовали два толстеньких фолианта. И оба об одном и том же. Об идиотизме. О его тождественности самому нашему миру. Но с разницей в подходе, причем принципиальной. Первый ефрейтор — да,
еще одно совпадение — писал о том, как в этом, всеобщем мировом
бульоне глупости, счастливо жить, а второй, напротив, как сдохнуть. Причем, оба думали, что пишут о другом. О своем народе и о
себе.
Один иронизировал, когда припоминал нечто из солдафонской логики эпохи. Предполагающее будто некто может точно и
определенно знать, зачем все в этом мире и к чему.
«Maul halten und weiter dienen» [Держи язык за зубами и служи
(нем.)]
Другой просто благоговел перед мистическою правотой того,
что ему виделось судьбой и волей Провидения.
den Mund zu halten und so gut als möglich seine Pflicht an dieser
Stelle zu tun.
В традиционном русском переводе (соратника Ульянова-Ленина Г.Е. Зиновьева):
Ничего не оставалось делать, кроме того, как держать язык за
зубами и добросовестно выполнять свои скромные обязанности.
Первого веселого писателя звали Ярослав Гашек. И он умер в
1923, так же беззаботно, как и жил. Поэтому, наверное, у него есть
могила. Над ней и камень, и цветы. Второго, серьезного, как насекомое, Адольф Гитлер. И у него могилы нет. Можно считать его
лежащим в любом месте, где приседают кошки и собаки.
Не сохранился, в общем, для клонирования биологический
материал. Только литературный. Тот самый, что охраняется законом об авторских правах. Впрочем, его, кажется, мало кто в этом
мире соблюдает в отношении двухтомника Адольфа Гитлера с
названием «Моя борьба», ну, разве только немцы. Но в декабре
этого, 2015 года, и они, законопослушные, освободятся, ровно
семьдесят лет спустя, после того как фюрер, еще не старое по меркам биологии двуногое, но с неработающими, как у замшелого советского генсека уже всеми до одного внутренними органами, сам
33

Первая редакция была опубликована на сайте Колта (http://www.colta.ru) 23 ноября 2015.

СВЯТОЕ ПРАВО

в себя выстрелил. Ожидается, что в январе 2016, упреждая издателей, желающих нагреть руки на первых разрешенных тиражах,
немецкое государственное учреждение — Институт Современной
Истории (Institut für Zeitgeschichte) само выпустит в свет опус покойного мыслителя на языке оригинала с подробными построчными комментариями. Люди, близкие к процессу, называют даже
точную цифру — 3700 поясняющих статей и обещают, что сложится это в талмуд ничем не уступающий объему собственно источника.
Такая обстоятельность в отношении интеллектуальных
останков некой особи, не сумевшей осилить даже курса средней
школы, в австрийской не слишком придирчивой провинции, откровенно потешает. На кого, собственно, рассчитана эта научная
подкладка к классическому, как по форме, так и по содержанию,
монологу на сельской завалинке энтузиаста беспорядочного чтения и самообразования? Этого оратора, мучительно напоминающего какого-нибудь кривого и говорливого персонажа В. Шукшина? На некую публику, что может взволноваться, увидев этот не
изящный, не слишком правильный и грамотный немецкий, оттиснутым на бумаге? Но времена Лютера прошли, и слово, став печатным уже давно ничего не освящает и не узаконивает. А нелепость
мировоззренческих теорий протравленного маслом тракториста,
пардон, художника-оформителя из клуба при совхозе им. Менжинского, была очевидна сразу любому мало-мальски здравому, чемулибо систематически обученному человеку, а любому иному открылась со всей ясностью всего лишь после пары пятилеток опытного применения.
Куда и как в наш век многообразных и всеми способами удовлетворяемых потребностей пристраивать сермяжнейшую из сермяг мессии слегка подпивших голодных безработных насчет того,
что главное на свете сытость? И ничего народу, по сути, кроме пропитания не надо. Для силы, мощи и здоровья. Побольше только либенсраума для высева озимых с яровыми и нация по самому определению уже непобедима. В Гонконге или в Сингапуре, заплатках
глобуса, ага, не знали. Нет, в самом деле, что делать все побеждающему человеку дня с корейскою мобилою в кармане американских
джинсов, летящему в японской тачке по европейскому хайвею, с
фундаментальнейшим из постулатов о том, что «только мир, основанный на победах меча… под руководством народа-господина»,
способен обеспечить высший расцвет творческих сил производительного разума? И как быть под луной и солнцем современности,
видя каким бесконтактным способом «нокию» съедает «айфон», а
к самому «айфону» украдкой подбирается «самсунг», с руководящей мыслью мюнхенского уличного просветителя о том, что движущая прогрессом конкуренция народов и миров возможна
61

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

исключительно и только в кровавой форме межчеловеческого
мордобоя, а вот никак не в виде соревновательных процедур
иного рода? Но главное, как к этой цепочке прямого и обратного
поступательного движения идей и технологий «нокия»-«айфон»«самсунг» прикладывается сам принцип рас качественных и некачественных? На фоне Кореи и Тайваня, а? И вытекающий из него,
в виде прямого следствия, вывод о дегенерирующих результатах
всякого смешения? А, впрочем, куда и как все это может приложиться, если в обосновании железной обусловленности самой
природой закона и воли расовой чистоты, кладется такой вот лепет даже не сварщика гаражного, а завучихи из начальной межрайонной школы с правами третьей ступени.
«Уже при самом поверхностном наблюдении нельзя не заметить тот почти железный закон, что хотя жизненная энергия природы почти безгранична, формы размножения и продолжения
рода и вида очень ограничены. Каждое животное спаривается
только со своим товарищем по роду и виду. Синичка идет к синичке, зяблик к зяблику, скворец к скворчихе, полевая мышь к полевой мыши, домашняя мышь к домашней мыши, волк к волчице
и т.д.»
Какова убийственная сила аргументации. Лирическая прямо.
И странно только, что не в рифму каким-нибудь капустным амфибрахием. Так вот в чем дело, оказывается фундаментальность
естественного закона несмешения крови, сама природа и Господь
во всей наглядности явили человечеству на веки заказав возможность совокупления лис и волков. Слонов и кошек. Плач, Дарвин.
Что же при этом демонстрируют все та же пара всемогущих, махнув рукой на брачные маневры простых собачек породы такса и
чихуахуа, остается тайной. Ослов и лошадей даже не вспоминая. По
всей видимости, всю глубину коварства еврейских коммунистов и
банкиров. Нет, нет, определенно, целый институт на госпайке не
нужен, чтоб вдоволь оттянуться над этими изысками несчастной
жертвы неумолимого желанья дойти до всего только своим собственным умом. Упрямого мыслителя с больным кишечником и
недоразвитой мошонкой, явившегося, выпавшего вдруг из темного закоулка давно прошедшего.
На деле, единственный комментарий, который уместен по
случаю законного, свободного издания «Mein Kampf», должен
быть предельно лаконичным, как предупреждение Минздрава на
пачке сигарет — Слепая вера опасна для здоровья. Как общества,
так и отдельного индивидуума.
Да, именно слепая вера. И не важно, во что. В превосходство
арийской расы или в то, что нет другого бога кроме моего бога. Отдельному самоуверенному гражданину из баянистов, таксистов
или профессоров можно позволить нести какой угодно вздор,
62

СВЯТОЕ ПРАВО

наговорить каких угодно несообразностей и чепухи. В конце концов идиотизм — это базовый элемент, те непосредственные кубики, из которых слагался, слагается и будет мир людей. Как эта
естественная элементарная материя, подобная огню и воде, может
не проявлять себя? Не в этом проблема и беда. Мир существует не
борьбой одной правды с другой, такой субстанции попросту нет в
той среде, что окружает человека. Миром движет вечная битва
глупостей. Сражение тупого с недалеким. Дебильного с придурочным. И покуда, как в «Швейке» Гашека, один идиотизм в честном,
свободном столкновении уравновешивает другой, мир цел и
невредим. Совсем другое дело и последствия, когда слепая вера самоучки с самомнением волею исторических обстоятельств становится всеобщей. Абсолютным, превалирующим, все подавляющим
в одном отдельном обществе идиотизмом, единственно верным
ученьем, тогда действительно, пропало все. И даже слонов не выручит их расовая, самой природной освященная, чистота.
Иначе говоря, по сути дела, нужен не академический синклит,
а врач. Тот самый, врач-общественник, которого упоминал один
литературный весельчак, легко менявший имя, подданство и даже
гражданство. Персонаж абсолютно дегенеративного в расовом
плане союза авторов. А почему? Потому что, не сами давно изъеденные временем, покоцанные жизнью убеждения Адольфа Гитлера по-настоящему страшны и актуальны. А метод. С редким цинизмом и прямотой изложенный им способ того, как собственные,
любой степени узости, безграмотности и нелепости представления о мире и судьбе сделать представлением и убежденьем масс.
Верой. Тут ему не откажешь в собачьем нюхе и кошачьей ловкости.
Он просто гениален, как шимпанзе с повязкой на глазах, что в темной, изолированной комнате всегда и неизменно умудряется
найти запрятанный исследователями в черном шкафу банан. Воля
безумца — инстинкт самосохранения шиворот-навыворот. В мутных и многословных недрах внешне враждебного, а по сути, прямо
породившего его марксизма, Адольф Гитлер сам, лично, торжественно отыскивает, собирает и формулирует принципы, с помощью которых можно целые общества, народы, страны сподвигнуть на героическое, тотальное самоубийство.
«Широкие массы народа состоят не из профессоров и не из дипломатов. Народные массы обладают лишь очень небольшим количеством абстрактных знаний. Для них решает область чувства.
Положительное или отрицательное отношение народной массы к
тому или другому явлению определяется больше всего чувством.
Масса восприимчива прежде всего к выражению силы. Ей нужно
сказать да или нет, иного она не понимает. Но именно потому, что
масса управляется чувством, ее трудно поколебать. Поколебать
веру труднее, чем поколебать знание; любовь более прочна
63

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

нежели уважение; чувство ненависти прочнее чем простое нерасположение.
Движущая сила самых могучих переворотов на земле всегда
заключалась в фанатизме масс, порой доходившем до истерии, но
никогда эта движущая сила не заключалась в каких-либо научных
идеях, внезапно овладевших массами. Кто хочет завоевать на свою
сторону широкие массы народа, тот прежде всего должен отыскать ключ, открывающий двери к сердцам народа. Этот ключ —
воля и сила, а отнюдь не “объективность”, т. е. не слабость.
…
Притягательная сила социал-демократии и всего марксистского лагеря в значительной части объяснялась тем, что они обращались именно к определенной публике, к определенному лагерю. Идеи социал-демократии были достаточно ограничены и тупоумны, но тем легче воспринимали их те массы, умственный уровень которых вполне соответствовал таким идеям.
…
В больших народных собраниях, где собираются широкие
народные массы, лучшим оратором будет не тот, кто в духовном
отношении ближе всего стоит к присутствующей интеллигенции,
а тот, кто умеет завоевать сердца массы.
Тот интеллигент, который, присутствуя на таком собрании,
станет критиковать речь оратора несмотря на то, что она имела
громадный успех у массы, докажет этим лишь то, что он совершенно не понял подлинных целей нашего движения и, стало быть,
не представляет для него никакой ценности. Для нашего движения имеет цену лишь тот интеллигент, который настолько понял
задачи и цели движения, что умеет оценить пропаганду исключительно под углом зрения ее влияния на массу, а вовсе не под углом
зрения того впечатления, которое она производит на него самого.
Ибо наша пропаганда имеет целью не “развлечение” людей и без
того уже национально настроенных, а завоевание тех слоев
народа, которые по крови принадлежат нашему лагерю, но по
своим убеждениям пока еще относятся враждебно к нашим идеям.
…
При этом мы не должны упускать из виду следующее. Так
называемая программа нашего движения по своим конечным целям совершенно правильна и абсолютно незыблема; но формулировка тезисов учитывала также ряд чисто психологических моментов. Многим теперь может показаться, что тот или другой отдельный тезис можно было бы сформулировать более удачно, и
такие заявления не раз нам делались. Однако мы должны сказать,
что всякая попытка улучшить формулировки большею частью
приносит только вред. Нельзя делать предметом дискуссии то, что
должно быть чем-то незыблемым.
64

СВЯТОЕ ПРАВО

…
Миллионы сторонников из числа рабочих марксизму дали не
печатные произведения марксистских отцов церкви, а неутомимая и поистине грандиозная пропагандистская работа десятков
тысяч неутомимых агитаторов, начиная с самых крупных апостолов травли и кончая мелкими чиновниками профсоюзов, мелкими
секретарями и дискуссионными ораторами.
…
Искусство истинно великого народного вождя вообще во все
времена заключается прежде всего в том, чтобы не дробить внимания народа, а концентрировать его всегда против одного единственного противника. Чем более концентрирована будет воля
народа к борьбе за одну единую цель, тем больше будет притягательная сила данного движения и тем больше будет размах
борьбы. Гениальный вождь сумеет показать народу даже различных противников на одной линии. Он представит дело своим сторонникам так, что эти различные противники, в сущности, являются врагом одной и той же категории. Когда народ видит себя
окруженным различными врагами, то для более слабых и нестойких характеров это только дает повод к колебаниям и сомнениям
в правоте собственного дела. Как только привыкшая к колебаниям масса увидит себя в состоянии борьбы со многими противниками, в ней тотчас же возьмут верх “объективные” настроения
и у нее возникнет вопрос: может ли быть, чтобы все остальные
оказались не правы и только ее собственный народ или ее собственное движение были бы правы.
Но это уже означает начало паралича собственной силы. Вот
почему необходимо взять за одну скобку всех противников, хотя
бы они и сильно отличались друг от друга, тогда получится, что
масса твоих собственных сторонников будет чувствовать себя
противостоящей лишь одному единственному противнику. Это
укрепляет веру в собственную правоту и увеличивает озлобление
против тех, кто нападает на правое дело».
В общем, не важно, что ты сам несешь, важно, что самого тебя
несут. Подхватили. Важно то, что ты заткнул рот всем, близким и
далеким, и стая крепких парубков с окраин заботится о том, чтоб
монолог никогда не стал диалогом. Идиотизм одного стал и
остался исключительным и единственным.
«Никогда наш председатель не унижался до того, чтобы просить противников дать нам свободно говорить. Во-вторых, наш
председатель ни в коем случае не обещал заранее безграничной
свободы дискуссий на нашем собрании, а только заявлял, что хозяевами собраниями являемся мы, что поэтому все права на этом
собрании принадлежат нам и что каждый, кто посмеет сделать
хотя бы один только цвишенруф, сейчас же будет безжалостно
65

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

удален из зала. Далее наш председатель считал необходимым тут
же заявить, что никакой ответственности за ту судьбу, какая может постигнуть скандалистов, мы на себя не берем. Если останется
время и если мы будем считать это полезным, то мы откроем некоторую дискуссию, если же нет, то не откроем. Затем председатель без дальних слов объявлял собрание открытым, и наш докладчик тотчас же приступал к докладу».
Сначала это в масштабах одного пивного зала, затем большого цирка, следом уже безразмерной городской площади и
дальше, дальше, вперед. Со знаменами и символами, что будоражат железы и сфинктеры. А мысль только одна — мессия всегда
прав. И никаких цвишенруфов. По-русски говоря реплик, по поводу того, что с задом короля, прикрыт он или не вполне. Только
так. Только так, только так можно убиться героически. Об стену
или об стол. Как в одиночку, так и со своим народом вместе. И это
будет называться торжеством одного отдельно взятого идиотизма в одном отдельно взятом месте. Вот, собственно, о чем на
самом деле книга «Моя борьба». И вот, что в ней и ныне актуально.
Не жалкие в свете сегодняшнего дня, до невозможности убогие
рассуждения об истории, геополитике или антропологии, а четкие
вневременные инструкции, как любому безумию собрать критическую массу сторонников. Давлением на психику, истерикой
вкупе с насилием. Собрать своих, сбить в дружную ораву и сдохнуть, прихватив с собою как можно больше окружающих. Что ж,
это бесценно, такие откровенья из-под глыб. И редкость. Андрей
Чикатило, во всяком случае, на наше горе и беду не был так последователен и откровенен, и, главное, публичен в изложении принципов своей борьбы и способов ухода от подозрения и преследования. А тут все по полочкам, черным по белому, и ключевое слово
названо самим преступником и злоумышленником. Имя лекарства
и антидота — Zwischenruf.
Да, не гордые французские слова Liberté, Égalité, Fraternité —
святые на этом свете, совсем другое, смешное до невозможности,
немецкое. Цвишенруф. Реплика. Реплика и все ее возможные синонимы по алфавиту. Возражение, высказывание, замечание, комментарий, ответ, реприза и тирада. И это только в самом первом
ряду. А сколько во втором, и третьем, и четвертом. Право на цвишенруф — это единственное право, существование которого гарантирует существование и торжество всех остальных, включая, в
частности, тех славных, что обещают свободу, равенство и братство. Прав не убийства с самоубийством, а постоянного рожденья
и продолженья жизни.
И в этом смысле, кажется, естественным закончить эти рассуждения о способах сохранения общественного и личного психического здоровья в этом прекрасном мире единства и борьбы
66

СВЯТОЕ ПРАВО

идиотизмов, примером замечательнейшего в высшей степени художественного цвишенруфа. Реплики одного ветерана первой мировой, веселого возражения по поводу идей и убеждения другого
ветерана, серьезного, как вошь. Речь о Ярославе Гашеке, сделавшего в своем романе о Швейке — эпическим образом яростного
немецкого националиста австрийского еврея. Кадета (в русском
переводе) Биглера. Еще прекраснее и то, что, собственно, ярко выраженную, явственно неарийского происхождения внешность реального Ганса Германа Густава Биглера, послужившего прототипом романного героя, отмечают в своих воспоминаниях все сослуживцы Гашека по 91-му пехотному полку, но только не сам автор
«Швейка». Для него это было не столько даже не важно, сколько
естественно. То, что этот выкрест во втором поколении, лютеранин, приписанный, однако, по отцовской линии к мобилизационным спискам городка Колодеи над Лужницей — исторического
центра южно-чешской еврейской общины, был вдохновенным, искренним и страстным немецким патриотом. В романе, правда,
лишь в речах. А вот в реальной жизни и на поле брани. Из кровавой
мясорубки под Сокалем (25 - 31 июля 1915) Ганс Биглер вышел с
новым званием (файнрих) и серебряной медалью за храбрость.
Это надо было и вправду отличиться. Реальный его армейский командир чех Винценц Сагнер, судя по сохранившимся рапортам
эпохи, также не любил и презирал назойливого немчика (а кто же
он еще!) Ганса Германа Густава, как и романный капитан Сагнер
кадета Биглера. За что? Да за патриотизм и страстное желание
жизнь положить на алтарь великого германского отечества.
Смешно. Не слишком. Зато поучительно. Отличный цвишенруф. Просто классический. В общем, если однажды Вам вдруг предложат на любом из сотен языков мира:
Maul halten und weiter dienen
Ответьте сразу же по-чешски. Скромно, но без малейших колебаний:
Tak polibte mi prdel
И пусть на страже святого права каждого так сделать и сказать стоит вся мощь общественных и государственных машин всех
без исключения на этом свете народов и государств. И хорошо изученная, по косточкам разобранная книжка «Моя борьба». Как бы
при этом гнусно ни воняло.

ВОПРОС ВОПРОСОВ

БЫЛ У НАС В МОНПЕЛЬЕ НА РЮ ШАЛЮ… 34
Ярослав Гашек и его роман о бравом солдате сродни вечному
Риму. Куда не двинься на этом свете, куда не направь стопы –
непременно закончишь в царстве безумия, в мир торжествующего
идиотизма... В стране Швейка. И так везде. Что на местности, что в
литературе…
Вот, например, Камю. Альбер. Что может быть дальше, на
этом празднике жизни, где кому-то дана маска кролика, другому
слона, а третьему алкоголика, чем философ-экзистенциалист и комиссар-интернационалист? И что может быть между ними общего? Вообще? Ну, если только физиология. То есть, медлительность.
А между тем, исследователи говорят, да, все! Один вырастает
из другого. И один другого продолжает. Дорога экзистенциалиста
и дорога коммуниста, путь совершенно отвлеченного философа и
с головой вовлеченного комиссара ведут в один Рим. Точнее, Будейовицы.
Поверить невозможно. И тем не менее. В общем, начнем с цитаты. Из романа Альбера Камю «Посторонний»:
«Некий чех уехал из своей деревни, надеясь нажить себе состояние. Он действительно стал богатым и через двадцать пять
лет вернулся на родину с женой и ребенком. Его мать и сестра содержали в родной деревне гостиницу. Желая сделать им приятный сюрприз, он, оставив жену и ребенка в другой гостинице,
явился к матери. Она не узнала сына. Шутки ради он вздумал снять
номер. Он показал свои деньги. Ночью мать и сестра убили его молотком и, ограбив, бросили тело в реку. Утром пришла жена и, ничего не зная, открыла, кто у них остановился. Мать повесилась,
сестра бросилась в колодец.
Эту историю я перечитывал тысячи раз. С одной стороны, она
была невероятна. С другой — естественна. Во всяком случае, я считал, что этот чех в какой-то степени получил по заслугам: зачем
было ломать комедию?»35

34
Опубликовано
в
сетевом
журнале
«Горький»
15.03.2023.
https://gorky.media/context/vechnye-budejovitsy/ Здесь с авторским названием и в авторской редакции.
35
Перевод Н.И. Немчиновой

БЫЛ У НАС В МОНПЕЛЬЕ НА РЮ ШАЛЮ…

Загадочный, мало уместный, и главное назидательный кивок
куда-то в самый центр очень телесной Европы, в общем потоке
очень отстраненного и очень равномерно текущего текста о
жизни и смерти в некой вневременной внутренней или внешней,
как Монголия, Африке. Однако, между тем, похожего, чертовски
напоминающего…
С одной стороны, где все просто и очевидно, конечно… будущую пьесу самого Камю «Недоразумение», на свет явившуюся через два года после «Постороннего» в 1944. Имеем этакий ее анонс.
Краткое содержание. Литературный продакт плейсмент, иначе говоря.
Ну, а с другой, где не все уже так просто… это напоминает,
очень напоминает…
Впрочем, пропустим вперед ученого. Профессора Еврейского
университета в Иерусалиме Мартина Родана, рассуждающего о
том, почему главного героя пьесы Камю «Недоразумение» зовут
Гашек:
«Марта . … Однако мне нужно записать вашу фамилию и имя.
Ян . Гашек, Карл.
Марта . Карл — и все?
Ян . И все»36.
«Я полагаю, что выбор [имени героя] является со стороны
Камю отсылкой к роману «Похождения бравого солдата Швейка»
Ярослава Гашека….
…Гашек – достаточно редкая чешская фамилия, а имя славянского происхождения Ярослав — созвучно имени Карл. Накануне
Второй мировой войны Камю упоминает роман «Похождения бравого солдата Швейка» в журнале «Вечер республики», редактором
которого он был в Алжире, и рекомендует читателям, настроенным антивоенно…
… Вместе с тем не пытаясь искать трудно обнаруживаемое
сходство между этим длинным, так и оставшимся неоконченным,
романом Ярослава Гашека и трагической [короткой] пьесой Камю,
обратим лишь внимание на то, что оба литературных произведения пропитаны сходной атмосферой тотального абсурда. В частности, глава с названием «Будейовицкий анабасис Швейка», а
также эпизод с неузнаванием Швейка (la non-reconnaissance de
Chvéïk), ради шутки переодевшегося в форму русского солдата,
могли вдохновить Камю на написание «Недоразумения» 37
По-моему, просто великолепно! Один из очень редких в природе случаев абсолютной гармонии объекта, субъекта и метода.
36

Перевод М. Ваксмахер.
Martin Rodan. Camus et la Tchécoslovaquie, pays du rire mal-entendu. В кн. Le Sourire d'Albert Camus: actes du Colloque d'Aix-en Provence, 8-11 novembre 2017. Ed. David H.
Walker. «CreateSpace Indipendent publishing», 2018.280 s. Перевод мой, СС.
37

ВОПРОС ВОПРОСОВ

Иными словами, тождественность одного совершенно абсурдного
художественного текста другому, воспевающему в свою очередь
победительное торжество абсолютного идиотизма, доказывается
и обосновывается с использованием самых анекдотически нелепых из всех возможных и несуразных аргументов. Красота наикрасивейшая.
Гашек — в Чехии редкая фамилия. Имя Карл — для уха славянина, оказывается, созвучно имени Ярослав. А эпизод с «неузнаванием» переодетого здесь и сейчас рождает эпизод с «неузнаванием» состаренного долгим течением временем. Ну, это, если
только потому, что и то, и другое «неузнавание» в равной степени
банально. Абсурд, конечно, же. Бессмыслица. Но самое замечательное, что, тем не менее, работает. Субъект, объект и метод рассмотрения. И не подводят профессора из Иерусалима Мартина Родана.
Оказавшегося буквально конгениальным своим объектам и субъектам.
Именно так. Тождество странного и всякой логике чужеродного включения в текст «Постороннего» Камю анонса будущей
пьесы «Недоразумение», как способа по ходу дела прочесть мораль, как раз тому самому художественному методу и способу, который для этой же совершенно цели использует в романе «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослав Гашек — абсолютное. И
не банальное. Это полный аналог всегда как будто бы неродных
логике развития сюжета и романного повествования рассказов
Швейка «о жизни».
Стоит дать только волю, не чистому абсурду, а соположенным
ему фантазии и выдумке, и тогда не только сработает нелогичное,
как метод, но и рациональное, как способ. Итак, пастиш:
Поручик Лукаш только пожал плечами.
— Валять комедию в боевой обстановке может только совсем
уже идиот.
— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, — убежденно сказал Швейк, – валять комедию и в домашней обстановке
никому не рекомендуется. Некий Сливовичек из Тршебони уехал в
Аризону и хорошо там устроился. Так хорошо, что через двадцать
пять лет вез домой деньги в двух чемоданах. Но он при этом так
внешне изменился, что даже сестра и мать, когда он явился к ним
в гостиницу, которую они как и прежде держали в Тршебони, его
не узнали. От подобного оборота дела Сливовичек так развеселился, что не стал ни в чем им признаваться, а только притворился
обычным гостем. Он думал поразыгрывать своих родных немного,
а когда назавтра приедут его жена с его ребенком, то разом взять
и все выложить: — Сюрприз. Только ничего не вышло. Потому, что
в ту же ночь, польстившись на его два чемодана с деньгами, сестра
и мать прибили этого Сливовичека из Аризоны молотком, а тело
70

БЫЛ У НАС В МОНПЕЛЬЕ НА РЮ ШАЛЮ…

выбросили с плотины в канал между Новой рекой и Лужницей. Когда же наутро жена с ребенком приехала и все на месте выяснилось, то мать сейчас же удавилась, а сестра бросилась в колодец.
Жена же этого Сливовичека сошла с ума и все сидит на той плотине между Новой и Лужницей и ждет, что тело ее мужа выловят
сетями рыбаки. И все эти несчастья в одной семье, господин оберлейтенант только потому, что захотелось этому Сливовичеку из
Тршебони, произвести эффект, какие бывают лишь на бенефисах
Ружены Крупковой в Национальном театре.
Как будто бы недурно? На уровне инструментария и художественных приемов – тонкое восприятие идей одного мастера другим. На уровне воздействия на читателя – та же самая тоска от
неизбывности абсурда. Его повтора. Вездесущности. Одни и те же
грабли. Опять!
«И самая ужасная из всех армейских горестей —
Страшлипка с очередной какой-нибудь историей»38
Как это описывал сам Ярослав Гашек в шуточном стишке периода его воинской службы в австро-венгерской армии, приглядываясь к реальному денщику поручика Рудольфа Люкаса Франтишеку Страшлипке. Прикидывая от кого, и что заимствовать для
многогранного образа героя будущего великого романа.
И, наверное, только краткостью вещицы Камю «Посторонний» можно объяснить то, что этот прием возведения идиотизма
и абсурда в квадрат, в куб, в четвертую, пятую степени, прием
длинного, буквально бесконечного романа Гашека, использован
всего лишь один раз.
Впрочем, и этого хватило для эха. Переклички. Литературной
редистрибуции и продвижения продукта. Всеобщего безумия. Как
будто форточка открылась на мгновенье в тот вечный, неизбывный зоосад жизни, где неизменно «одетые животными, с двумя же
бегемотами». Где вечный Рим, в который попадаешь, куда ни
двинься, ни нацелься, ни шагни… И потому, наверное, и не случайно первым рабочим названием пьесы Альбера Камю «Недоразумение», где имя друг у друга пытаются узнать сестра и брат,
Марта и Ян, было совсем иное. Да.
«Будейовицы».
.

Jaroslav Hašek - Sebrané verše (Šerák Jaroslav, Honsi Jomar): "Opilec s buclatýma
rukama", Machart, Praha, 2016, 224 s

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ВЕСЕЛЫЙ ГОРОД39
Бывают города, которым везёт: они существуют не только
сами по себе, но и как литературные образы. Праге везло несколько раз. Есть Прага Кафки, Мейринка, Цветаевой. Но в сегодняшнем выпуске «Поверх барьеров» речь пойдёт о Праге Швейка
и его создателя Гашека. Мой собеседник — писатель, эссеист, автор «Комментариев к русскому переводу романа Ярослава Гашека
"Похождения бравого солдата Швейка"» Сергей Солоух. Он будет
нашим гидом по Праге и тексту романа.
Игорь Померанцев: Сергей, предположительно, Швейк
пражанин. Известно даже, на каких улицах он жил. Почему Гашек поселил его на этих улицах?
С абсолютной уверенностью утверждать, что Швейк — пражанин нельзя. Его призывной округ в Будеевицах, а полк — 91-й.
Пражский — 28-й. Иными словами, либо сам Швейк, либо его отец,
родом откуда-то с юга, как это было и у Гашека. В самом романе
Швейк упоминает небольшое местечко, Дражов, когда говорит об
отце и матери, — это как раз на юге. Между Страконицами и Ческим-Крумловом. Поэтому, где он точно родился, мы не знаем.
Равно мы на самом деле не знаем улиц, на которых он жил, – тут
вообще вопрос, вызывающий много споров. Мы лишь имеем доказательство того, что в романе это где-то в Новом Месте. Просто потому, что газетные объявления тех времен однозначно указывают
местонахождение медкомиссии для призывников из Новего Места
— Стрелецкий остров. Тот самый, на который пани Миллерова и
везла на коляске своего жильца. Ну, и пивная «У калиха» такую
уверенность лишь укрепляет. Известно ведь, что ни один нормальный чех больше двух, максимум пяти, минут на поход от дома
до пивной тратить не будет. А это значит мы и тут где-то в Новом
Месте, где-то в районе улицы На Бойиште. И путь коляски с новобранцем-ревматиком на Стрелецкий остров очень хорошо отсюда
39 Разговор с Игорем Померанцевым, автором вступительного абзаца, прозвучал в
эфире радио «Свобода» 10 декабря 2020 года, как часть передачи «Поверх барьеров».
Здесь он в счастливом виде, который у цекистов времен НЭПа назывался исправленной
стенограммой. Увы, умение хорошо и быстро говорить – искусство не писательское. Радио «Свобода» признана Роскомнадзором иноагентом.

ВЕСЕЛЫЙ ГОРОД

рисуется. Во всяком случае с той же улицы На Бойиште так бы и
ехали — восточная часть Вацлавака, мимо Водичковой и так далее.
Собственно, это родные места Гашека, который родился на Школьской улице. В общем, думаю, с гашековской географией дело обстоит примерно так.
Сергей, Прага – город пива. Какие пивные любил Швейк,
какие сорта пива предпочитал?
Вы знаете, я, наверное, сделаю тут небольшой кульбит.
Швейк — это вообще-то Гашек. Я даже написал небольшую
книжку о любви Гашека и Ярмилы Майеровой, в которой пытаюсь
это тождество показать и доказать. Поэтому мы можем смело оперировать не только привычками Швейка, но и склонностями самого Гашека, ставя между ними с известным правом на то знак равенства. А Гашек, как и Швейк в романе, всегда не прочь поесть, но
что именно, он может и не заметить. Главное — результат. Сытость. Так же и с выпивкой. Гашек, как отмечали его приятели и
разной степени близости знакомые, будет пить все, кроме очевидных помоев. Лишь бы утоляли жажду. Наверное, так же и Швейк. И
не случайно в романе никогда не упоминается ни один конкретный сорт пива. Единственное исключение — момент знаменитого
расставания, которое увековечено советским фильмом Ивана Пырьева «В шесть часов после войны». Там сапер Водичка кричит
Швейку: «А какое пиво "У калиха"?». И тот ему отвечает: «Смиховское». Но и тут интересуется «что будем пить» не Швейк, а Водичка. Совсем другой человек.
Швейка комиссовали из австрийской армии за «слабоумие». Он лежал в психбольнице? В какой, где?
Вы знаете, нет. Роман – это третья инкарнация, даже четвертая образа солдата-идиота. Всё началось с рассказов, один из первых 1911-го года, называется в наиболее известном русском переводе «Решение медицинской комиссии». Собственно, там впервые
признаком человеческом безумия и объявляется страстное желание служить императору. Страдающего беднягу сначала осматривает обыкновенная медицинская комиссия, а потом уже судебная,
и суперарбитрует. Выгоняет из армии. В процессе герой какое-то
время действительно проводит в лазарете, но не в психушке, а в
обыкновенной больнице. То же самое происходит и в повести
«Швейк в плену» 1917-го года. Там примерно та же канва. Что касается романа, то его герой в самом деле угодил в сумасшедший
дом, но не из-за любви к императору, а потому, что добрый следователь его пожалел и решил провести не по разряду
73

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

преступников-предателей, а безобидных кретинов. И на тот момент герой гражданский человек. Здесь, кстати, вспоминая о недавнем объявленном равенстве Швейка и Гашека, можно вспомнить, что и сам Гашек был в сумасшедшем доме, и тоже как человек вполне гражданский. И по поводу психического расстройства
вполне бытового. Ну, или имитации такового. Будущий автор
«Швейка» угодил в психушку после знаменитой попытки самоубийства. И провел там несколько дней. Или недель. И это продлило почти на год его непростую семейную жизнь. Очень его любившая жена Ярмила была не слишком сентиментальной женщиной, слабости не прощала, но болезнь, физическая или душевная
немочь, ее трогали. Находили понимание и желание помочь. А
равно и у ее совсем уже несентиментальных и очень прагматичных родителей, с простым и очень ясным пониманием причинноследственных связей. Болезнь в отличие от характера и судьбы,
нечто такое, что, может быть, и лечится. Поэтому тесть Гашека дал
деньги на то, чтобы зять полежал в больнице. Избавился, как от
депрессии, так и неумеренной тяги к алкоголю. Но и та, и другая
запись в истории болезни самого Гашека, в отличие от его героя,
ни от армии, ни от фронта не избавили.
Мне кажется, что в романе упоминается психбольница на
Катержинке.
Абсолютно верно, именно там были и Гашек, и сам Швейк, но
последний только в романе. И не поводу «врожденного кретинизма». А по милости судьбы. Что касается рассказов и повести,
где кретинизм стал причиной и поводом выбраковки бравого солдата, то сумасшедший дом, как я уже говорил, не потребовался. Йозефа Швейка без долгих и сложных больничных церемоний просто
по ходу дела суперарбитровала дежурная врачебная комиссия.
Для Швейка Прага – это город казарм и полицейских
участков. Какая атмосфера, какой интерьер этих учреждений?
Как раз это описано в романе, и стены, и вид, как и те люди,
что в этих интерьерах обнаруживались, и очень подробно. На самом деле Прага не была, если говорить о Праге довоенной, до Первой мировой войны, каким-то особым военно-полицейским городом. Это было добродушное место с очень мягкой, несмотря на
бунты и прочее, атмосферой, где многое прощалось, где многое допускалось. Тот же Гашек отличался необыкновенной агрессивностью, особенно в подпитье, известны и запротоколированы случаи, когда он бросался на полицейских с кулаками — и это все ему
сходило с рук. Отводили, проспался, выговаривали, отпускали,
74

ВЕСЕЛЫЙ ГОРОД

максимум оставляли еще на денек. В общем, это был город с таким
приятным климатом — пивные, лавочки, бордели, шантаны,
рынки, зимой коньки на Влтаве, летом — рыбалка, очень расслабленная, очень милая атмосфера. Полицейские становились настоящими полицейскими, только если шалили совсем уже какие-то
неуемные революционеры. И мешали нормальной циркуляции
трамваев.
Пражские казармы чем-то отличались, например, от прусских или петербургских?
Мне сложно об этом судить. Сам я был только в одной бывшей
австрийской казарме — и не в Праге, а в Будеевицах. Казарме, где
служил и сам Гашек, и спустя годы будущий первый президент Чехии Вацлав Гавел. Очень похожа на школу — просторные коридоры, довольно светлые, большие комнаты, где люди жили, и даже
учились, те же вольноопределяющиеся, огромный двор, чтобы
маршировать. Думаю, что и пражские казармы были такими же.
Высшая и последняя стадия развития идеи всеобщего и окончательного воспитания и образования. Но точно могу сказать — казарм в Праге было очень много. Очень много. Если в Будейовицах
одна или две, то в столице начала века просто десятки. Всех видов
войск Австро-Венгрии, регулярных, территориальных, ополченцы, артиллеристы, кавалеристы — все, кроме моряков. Хотя и
эти, наверное, были.
До службы в армии Швейк был торговцем краденых собак, причем с поддельными документами. Какую роль играет
Прага в жизни собак времен Швейка?
Скорее не до службы, а между службой по призыву и службой
в действующей армии. Вы знаете, Прага — вообще очень собачий
город, там всегда было очень много мохнатых и четвероногих, которых пестовали и любили. Есть старые газеты. Кстати, Чехия дивная страна, где оцифрована вся старая публицистика, вы можете
рыться в какой-нибудь «Национальной политике» за 1905 год, так
вот там море всяких объявлений, связанных с собаками, с потерей
собак, с покупкой собак. Находкой. И не удивительно, что в таком
собачьем царстве бизнес на нечистокровных, ворованных, с какими-то неясными корнями и родословными псах был обыденным делом. Сам Гашек не гнушался. И если Швейк только свою домохозяйку вовлекал, то Гашек и жену умудрился припутать. Ярмилу. Едва в тюрьму не загремела. Помогли отползти знакомые и
друзья. А вот предшественник Гашека на посту редактора «Мира
животных», Карел Кукла, тоже известный чешский публицист,
75

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

писатель, за точно такую же не очень чистую деятельность в кутузку попал. Впрочем, всего лишь на 15 дней. Это еще раз к разговору об атмосфере, обстановке, отношениях людей в Праге тех
времен. Всего две недели за злостное мошенничество. И такая
снисходительность наблюдалась во всем. Мило. Все свои. Поговорили — выпили.
Для Швейка Прага город австрийский, имперский, или
чешский, или одновременно австрийский и чешский?
Смесь. Сам Гашек, безусловно, был чешским патриотом,
немецкий неохотно употреблял, избегал, во всяком случае, это делать. Но при этом и игнорировать и «дер», и «дас» не мог. Правда
жизни просто требовала. Поэтому-то и роман естественным образом мультиязычен. Как и люди тогдашних времен. Да и нынешних.
В Европе. Я люблю слушать подкасты чешского радио, как правило, об истории современности, ХХ века, совсем недавно мне попался какой-то подкаст о том, что творилось в Чехословакии после
убийства Гейдриха. И вот в современных передачах немецкий
язык идет без переводов, без пояснений, смешанный с чешским.
Предполагается, что и люди наших времен, чехи, способны какието базовые вещи понимать. Ну, а во времена Гашека Прага не просто понимала, но и говорила на нескольких языках одновременно.
А сам язык предпочтительного общения, или родной, был фактическим общественно-политическим и социальным маркером. Вы,
без сомнения, знаете, что национальная принадлежность в Австро-Венгрии определялась языком, если вы говорили, что ваш
родной — чешский, то вы чех, а если вы говорили, что родной —
немецкий, то немец. Поэтому парадоксальным образом многие
евреи из-за близости немецкого и идиша, и идентифицировались
теми же чехами, да и сами себя причисляли, к немецкой или
вполне уже онемеченной части населения. А еще отдельный феномен — это словаки, которые, конечно, говорят на очень понятном
чехам языке, но очень своеобразном. И обратите внимание, они
всегда говорили на своем, в Чехии, на словацком, тот же Дубчек,
будучи секретарем ЦК, продолжал употреблять родной. Это, как
если бы Никита Сергеевич Хрущев, будучи первым секретарем
МГК, продолжал объясняться, да, что там объясняться, речи говорить на украинском. Такая традиция мультиязычности, давняя,
уходящая корнями в века. В геологические наслоения эпох, одна
из которых безусловно швейковская. Ну, или гашековская, если хотите.

ВЕСЕЛЫЙ ГОРОД

Прага Швейка хоть чем-то напоминает Прагу Йозефа К, героя романа Кафки «Процесс», или Прагу романа Мейринка
«Голем»?
Мне очень трудно говорить о Кафке, поскольку я его вещей не
читал. Такой пробел в образовании и дефект личности. Но на вопрос о связи между ним и Гашеком приходится регулярно отвечать. Почему-то всем кажется, что два знаменитых человека, совпавшие по времени и месту существования, могли встречаться. Но
это были настолько разные люди, что не соприкасались и не
могли, как две планеты в одной солнечной системе. Все мои исследования и исследования других людей приводят только в одно место в Праге, где они оба точно однажды были — это бордель «У
Шугов». Тот самый, что многократно упоминается в «Швейке». И у
Кафки в дневниках есть запись о посещении этого заведения. Вообще, приобретение собственно любовных утех — не было обязанностью посетителей борделя. Для многих это был скорее клуб. С
разными опциями. Можно было просто сидеть, смотреть, разговаривать. Изучать жизнь и человеческую натуру под расстроенное
фортепиано. Не знаю, чем конкретно занимался Кафка «У Шугов»,
в дневниках он просто описывает атмосферу, хозяйку и прочее. То
есть скорее всего как раз именно что изучал жизнь, а раз так, то
видел там героев Ярослава Гашека. В остальном Кафка, как я понимаю, был человеком средневековой Малой Страны, а Гашек преимущественно буржуазного Нового Места и Виноград.
Может быть, Кафка и Гашек пользовались услугами той
же проститутки?
Я в этом не уверен. Гашек, известное дело, был совершенно
безразличен к такого рода утехам. Бесчисленные воспоминания о
нем пестрят лишь разговорами. Вот это Гашек обожал — поболтать с девушками разной степени легкости поведения. Ну, а штаны
после этого снимать, даже пальто для начал расстегнуть свое или
чужое — этого не было его манерой и способом закончить вечер. Я
подозреваю, по описаниям, которые мне попадались, что Кафка
тоже не относился к любителям показывать кому-то свое нижнее
белье. Но вот одну и ту же девушку они могли, конечно, разговорить. Такое очень даже вероятно. Или же мамку. Матрону у тех же
«Шугов».
Сергей, в романе Кафки «Процесс» образ Праги – это образ
мрачного города.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Я думаю, что у Гашека это веселый город, город надежды, как
и весь роман. Ведь «Швейк» — роман надежды, какого-то вечного
чудесного спасения. Так же и в Праге, я думаю, в конечном счете,
несмотря на какие-то мрачные дома, закоулки, казармы, о которых вы говорили, полицейские управления и прочее, в конце концов вы обязательно окажетесь в пивной или в винарне. Где можно,
если не выпить, то просто поспать в уголке. От людей и проблем в
стороне. Забыться. На час, на два, на целую ночь. И никто не тронет. Ни хозяин, ни полиция. Поэтому Прага, конечно, веселый город, в нём всегда можно обмануть судьбу.

УХОД

УХОД40
А вот, что предлагается — совершить двух-трехчасовую прогулку по тем местам, где Гашек мог стать вполне респектабельным
человеком с собственным домом и семьей, но не стал. И в связи с
этой маленькой неудачей совсем в другом районе, и даже в ту пору
другом городе пытался спрыгнуть с моста в порожистую Влтаву,
но не сумел, поскольку вовремя был схвачен за руку и тут же препровожден в сумасшедший дом.
А началось все замечательно.
Весной 1905 года веселый двадцатидвухлетний Ярослав Гашек в какой-то очередной компании знакомится с совсем юной восемнадцатилетней Ярмилой Майеровой. Молодые люди сначала
понравились друг другу, потом влюбились, и наконец так привязались, что никакие усилия добропорядочной семьи домовладельцев Майеров не могли уже отвадить от всеми любимой дочери Ярмилы, пробавляющегося случайными заработками, голодранца и
анархиста Ярослава. Сил и влияния хватало только на последнюю
черту — категорический отказ благословить женитьбу. То есть,
судьба как будто бы не предполагала логического венца взаимному чувству. Лишь дружбу до гроба. Иначе говоря, литературный
талант влюбленных обещал навеки заморозить нежный роман на
стадии сугубо эпистолярной. Надо сказать, довольно бурной, но
явно не целью бывшей, а всего лишь средством.
Чудо и перемена участи случились в 1909. Главная преграда к
алтарю, поставленная папашей-архитектором, Йозефом Майером,
пала. Несерьезный претендент на руку дочери чего-то время от
времени стрелявший то в той, то в другой редакции каких-то разнообразных, но несолидных юмористических листков, вдруг, в одночасье, стал мужчиной, ну, то есть, сначала, июль 1909, получил
место соредактора, а в марте 1910 — и вовсе пост главного редактора солидного и популярного семейного журнала «Мир животных» (Svět zvířat).
Поспособствовала сама любовь, но не Ярослава и Ярмилы, а
Ладислава и Жофиньки. Ладислав Гаек, ближайший, еще со времен
студенчества, приятель Гашека, в ту пору главред «Мира животных», а Жофинка Фуксова — дочь владельца и издателя все того
же журнала для любителей разнообразной живности. Пан Фукс по
соображениям примерно тем же, что и пан Майер, не считал литератора достойной партией для своей дочери. Обиженный
40

Первоначальный вариант в моем блоге (ukh.livejournal.com) 7 июня 2015. Без
явного благословения, но при полной поддержке maps.google.com

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Ладислав хлопнул дверью, предприимчивый Гашек немедленно
занял его место. Сто восемьдесят крон ежемесячно, убедили отца
Ярмилы, что Ярослав встал на путь давно обещанного исправления, и долгожданное родительское благословение снизошло.
Счастливый Гашек был готов на все и даже вернулся в лоно
католической церкви, которую, как анархист и вольнодумец,
гордо покинул в сентябре 1905-го. Случилось это в смиховском соборе Св. Вацлава 22 марта 1910, а через два месяца, 23 мая, Ярмилу
и Ярослава, повенчали в соборе Св. Людмилы в Краловских Виноградах. Будущее казалось лучезарным, и даже не слишком огорчало то обстоятельство, что с выдачей хорошенького приданного
папаша Майер не спешил. Его условие казалось зятю простым и исполнимым. По меньшей мере год не пьянствовать, и тем доказать,
что в самом деле завязал.
Ну, а почему бы и нет? Ведь вся жизнь менялась, должна была
заполниться работой и семьей, причем вдали от тех ужасных мест,
где демоны вечно толкали Ярослава на приключения. Людных и
шумных пивных точек в центре Праги и Краловских Виноград.
Действительно, парк Кламовка, на границе тогда самостоятельных городков Смихова и Коширже, располагался на более чем достаточном удалении от самых опасных ареалов вечерней Праги. На
верхнем северо-восточном плече зеленого массива в уютной небольшой вилле находилась собственно редакция «Мира животных», а на юго-западном — только что снятая в прекрасном новом
доме квартира молодоженов. Пешая прогулка вечерком домой или
ранним утром на работу из пивной «У Брейшков» или веселой
«Бендловки» могла занять пару часов, ну, а трамвайная с бесконечными пересадками, если и была быстрее, то не принципиально.
Особо тут не пошляешься. В общем, вроде бы не так уж и много работы ангелам-хранителям.
Увы. Легкость и простота не помогли. А все потому, что мина
под счастье и благополучие нового семейства была заложена изначально, едва ли не в первые же дни лета 1909, сразу после ухода
Ладислава Гаека и вступления Ярослава в должность главного.
Именно, в ту пору начали появляться в солидном семейном журнале заметки о неизвестных науке животных, сернистых китах и
дрессированных оборотнях, но, главное, сойка, обыкновенная, любимая всеми сойка (sojka) была поименована желудевкой
(žaludník). В общем, пошла крутиться и разворачиваться, вся та история, которую в красивой художественной обработке поведал
вольноопределяющийся Марек бравому солдату Швейку на будейовицкой гауптвахте.
Вслед за сернистым китом я открыл целый ряд других диковинных зверей. Назову хотя бы “благуна продувного” —
80

УХОД

млекопитающее из семейства кенгуру, “быка съедобного” — прототип нашей коровы и “инфузорию сепиевую”, которую я причислил к
семейству грызунов.
С каждым днем у меня прибавлялись новые животные. Я сам
был потрясен своими успехами в этой области. Мне никогда
раньше в голову не приходило, что возникнет необходимость
столь основательно дополнить фауну. Никогда бы не подумал, что
у Брема в его “Жизни животных” могло быть пропущено такое
множество животных. Знал ли Брем и его последователи о моем
нетопыре с острова Исландия, о так называемом “нетопыре заморском”, или о моей домашней кошке с вершины горы Килиманджаро под названием “Пачуха оленья раздражительная”?
Разве кто-нибудь из естествоиспытателей имел до тех пор
хоть малейшее представление о “блохе инженера Куна”, которую я
нашел в янтаре и которая была совершенно слепа, так как жила на
доисторическом кроте, который также был слеп, потому что его
прабабушка спаривалась, как я писал в статье, со слепым “мацаратом пещерным” из Постоенской пещеры, которая в ту эпоху простиралась до самого теперешнего Балтийского океана.
По этому, незначительному в сущности, поводу возникла крупная полемика между газетами “Время” и “Чех”. “Чех”, цитируя в
своем фельетоне — рубрика “Разное” — статью об открытой
мною блохе, сделал заключение: “Что бог ни делает, все к лучшему”.
“Время”, естественно, чисто “реалистически” разбило мою блоху
по всем пунктам, прихватив кстати и преподобного “Чеха”. С той
поры, по-видимому, моя счастливая звезда изобретателя-естествоиспытателя, открывшего целый ряд новых творений, закатилась. Подписчики “Мира животных” начали высказывать недовольство.
Поводом к недовольству послужили мои мелкие заметки о
пчеловодстве и птицеводстве. В этих заметках я развил несколько
новых своих собственных теорий, которые буквально вызвали панику, так как после нескольких моих весьма простых советов читателям известного пчеловода Пазоурека хватил удар, а на Шумаве
и в Подкрконошах все пчелы погибли. Домашнюю птицу постиг мор
— словом, все и везде дохло. Подписчики присылали угрожающие
письма. Отказывались от подписки.
Я набросился на диких птиц. До сих пор отлично помню свой
конфликт с редактором “Сельского обозрения”, депутатом клерикалом Йозефом М. Кадлачаком. Началось с того, что я вырезал из
английского журнала “Country Life” /Сельская жизнь (англ.)/ картинку, изображающую птичку, сидящую на ореховом дереве. Я
назвал ее “ореховкой”, точно так же, как не поколебался бы
назвать птицу, сидящую на рябине, “рябиновкой”.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Заварилась каша. Кадлачак послал мне открытку, где напал
на меня, утверждая, что это сойка, а вовсе не “ореховка” и что-де
“ореховка” — это рабский перевод с немецкого Eichelhaher / Eichel
— желудь (нем.)/.
Я ответил ему письмом, в котором изложил всю свою теорию
относительно “ореховки”, пересыпав изложение многочисленными
ругательствами и цитатами из Брема, мною самим придуманными.
Депутат Кадлачак ответил мне передовицей в “Сельском обозрении”.
Не удивительно, что хозяин «Мира животных» пан Фукс в
этой ситуации цугцванга счел потерю дочки меньшим злом, чем
утрата вместе с подписчиками собственно кормящего его печатного органа. В общем, буквально через месяц после свадьбы Ярослава и Ярмилы на свое место из подебрадской добровольной
ссылки вернулся в «Мир животных» Ладислав Гаек, а вот молодожен, так много надежд и обещаний подававший, Ярослав Гашек
оказался на улице. В результате, за семейное гнездышко, шикарную двухкомнатную квартиру напротив трамвайного кольца, на
углу современных У Демартинки и Пльзенской, а в ту пору на
улице Под Кламовкой, оказалось нечем платить.
Впрочем, в этот ужасный момент игра еще не казалась окончательно проигранной. Какой-то шанс все выправить, поставить
на зло фортуне с головы на ноги, давало собственное дело, которое
Ярослав с разрешения пана Фукса затеял, еще в свою бытность редактором «Мира животных». В вольерах все той же редакционной
виллы над Кламовкой Гашеку было позволено заняться разведением и дрессировкой псов на продажу. Новоявленный заводчик
даже придал делу официальный статус. В ноябре 1910 зарегистрировал на имя своей жены Ярмилы Гашковой целый «Институт собаковедения» («Kynologický ústav»). Но, увы, то ли потому, что и на
предпринимательской стезе будущий автор «Швейка» оставался в
первую очередь юмористом, то ли потому, что нанятый им спец по
фамилии Чижек (Čížek) на любом месте был пройдохой и мошенником, но слава о новом предприятии сразу пошла дурная. И среди
слухов о махинациях с документами, о подкраске, подчистке и искусственном омоложении племени и даже, Боже мой, отдельных
ворованных особях, весь торжественно освященный и гордо нареченный бизнес благополучно лопнул за пару месяцев. Оставив в
виде памяти о себе лишь горечь недоумения в романе о бравом
солдате:
Так нет же, каждому подавай родословную, вот и приходилось
печатать эти родословные и из какой-нибудь коширжской
82

УХОД

дворняжки, родившейся на кирпичном заводе, делать самого чистокровного дворянина из баварской псарни Армина фон Баргейма.
В реальной же жизни горечь была иного свойства, то есть,
смешная, но не очень. В начале 1911 формальную хозяйку сомнительной конторы с пышным названием «Институт собаковедения» Ярмилу Гашкову привлекают к суду. За неуплату долгов и недобросовестную практику, заключавшуюся в «сознательном доведении дела до банкротства». На этой во всех смыслах трагической
ноте и закончилось одновременно как семейное, так и деловое
счастье Ярослава Гашека. Девятого февраля 1911 года около двух
часов ночи его, уже перелезшего через перила Карлова моста, схватил за руку проходивший мимо парикмахер Эдуард Брауер
(kadeřnik Eduard Bräuer) и держал, пока не подбежали другие добрые люди, по большей части в форме жандармов.
Такая вот история, приглашающая любителей Ярослава Гашека и его солдата Швейка, или же просто ценителей свежего воздуха и пасторальных пригородов, на прогулку в пражские районы
Смихов и Коширже.
Мое предложение начать ее у розария на Петршине. (Красные
звездочки на карте ниже — места имеющие непосредственно отношение к жизни и деятельности Гашека в 1909-1910, а зелененькие — просто интересные объекты из мира швейковской эпохи, а
то и всей сразу мировой культуры)

Дорожки замечательного, достойного отдельного визита
парка Кинских (Zahrada Kinských), по северной границе которого
83

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

нужно пройти, чтобы выйти на улицу На Гршебенках (Na
Hřebenkách), если есть время и желанье отклониться к югу, могут
привести к большой белой скульптуре актрисы Ханы Квапиловой
(Hana Kvapilová) работы Яна Штурса (Jan Štursa). Ваятель Штурса
— старый добрый знакомый всех поклонников бравого солдата.
Именно его восседающими и возлежащими дразнит несчастного
начальника конвоя злой на язык вольноопределяющийся Марек в
поезде.
— Простите, господин капрал, а вы не служили ли моделью
скульптору Штурзе?
Этот конкретный монумент, австрийского капрала напоминающий лишь отдаленно, был открыт в 1914 и с тех пор так и
стоит у летнего домика Кинских, давно уже не барских дачных хоромов, а места, где хранятся и представляются разнообразные этнографические коллекции.

А если не отклоняться, а идти к цели, туда, где жил и редакторствовал в надежде на счастливый брак Ярослав Гашек, то довольно скоро можно выйти на красивую шпильку улицы На
Гршебенках (Na Hřebenkách).

УХОД

Смело двинувшись по тихой и тенистой нижней ветке этой
улицы, буквально на втором перекресте с зеленым треугольным
островком посередине можно остановиться и посмотреть налево.
На желтый домик у самого устья улицы Шведской (Švédská).

Номер у строения 51/1373. И под его крышей без малого год
с сентября 1923-го до конца мая 1924-го жила русская поэтесса,
или поэт, как принято говорить в наше просвещенное время равенства всех полов, Марина Цветаева.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

На фасаде домика есть памятная доска. А в Интернете разнообразные странички с рассказами о Праге Марины Цветаевой, все
очень красивые со стихами и картинками.
Наш же путь дальше в сторону Коширже по улице На
Гршебенках. Она, как и многие другие в Праге, не раз меняла свое
название, и даже была, как раз в этом своем течении, одно время
Шведской. Отсюда кажущиеся противоречия и нестыковки в разновременных воспоминаниях о Ярославе Гашеке или биографических описаниях. Но все это мелочи, в сравнении с той неожиданностью, которая судьбой приготовлена на том самом месте, где наконец улица На Гршебенках, для нас начавшаяся шпилькой у выхода
из парка Кинских, в свою очередь упрется в шпильку улицы Подбелогорской (Podbělohorská).
На этой картинке, собственно, шпильки пока не видно, она
впереди, там, куда торопится черная машина. Зато справа хорошо
видна стройка.

УХОД

Еще лучше видна стройка уже с самой шпильки на Подбелогорской. Смотрим на устье той самой На Гршебенках, по которой
сюда пришли.

А всего лишь пару лет назад, в 2012-м, тут было все еще примерно так, как при Гашеке.

Вилла с красной крышей и круглым окошком на чердаке, там,
где теперь уже зияет яма — это и есть тот дом, где некогда располагалась редакция журнала «Мир животных», ну а поблизости, в
саду прятались и собачьи вольеры красиво Гашеком задуманного,
но не задавшегося с первого же дня «Института собаковедения».
Домик на старой гугловской картинке, конечно, хорош, но не
вполне тот самый. Тот самый, точнее его кусочек, а именно крышу,
что была приютом редактору и бизнесмену Гашеку, можно углядеть на старой открытке.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Как это принято в Праге, да и, вообще, на белом свете, каждый
следующий хозяин что-то приделывал к строению, менял или удалял, но все-таки долгие годы преемственность и главное трогательная память сохранялась. Чего, увы, от нынешнего котлована и
будущего стеклобетонного строения, ожидать уже не приходится.
Ну, а когда стены стояли на родном фундаменте, то имели вот такой вид со стороны короткой улицы У Окроуглику (U Okrouhlíku).

Этот тупичок, подобно своим собратьям, широким пражским
улицам и проспектам, тоже неоднократно переименовывался. И
88

УХОД

даже какое-то время, чтобы запутать всех будущих исследователей, назывался совершенно также, как современная длинная и параллельная ему улица На Гршебенках. А в 1909-1910, во времена
Гашека и «Мира животных» это слепое ответвление — часть Белогорского шоссе (Bělohorská silnice).
В 2012-м, когда на месте современной стройплощадки еще был
дом, на его боку, нам путникам, притопавшим по улице На
Гршебенках, открылась бы между ветвей такая вот памятная
плашка.

Где она теперь и на чем висит или повиснет, никто не знает,
зато все остальное относительного и места этого, и этого дома
можно
найти
в
блоге
Ярды
Шерака
—
http://www.svejkmuseum.cz/. Ко всему написанному и сфотанному
Ярдой, а также (заметим в скобках) Йомаром Хонси можно добавить лишь фрагмент из воспоминаний Венцеслава Швиговского
(Věnceslav Švihovský, 1875—1957). Издателя и главного редактора
киевского журнала «Чехослован» (Čechoslovan). Швиговский «русский», то есть волынский чех, на исторической родине, стране
предков, бывавший лишь наездами и тот наслышан был о разнообразных дурачествах Гашека на посту главреда «Мира животных». Мировая, считайте, по тем временам слава.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Ну, а нам вперед и влево. К тем стенам Смихова и Коширже,
что еще стоят именно там, где их знал и видел Гашек. Отсюда совсем уже недалеко. Сначала по улице Подбелогорская вдоль северной границы парка Кламовка, а потом вниз по живописным ступенькам улицы У Демартинки к широкой Пльзеньской.
Бросим последний, прощальный взгляд на шпильку Подбелогорской, сверху слева тупичок У Окроуглику, снизу вправо улица
На Гржебенках, и все, скорее прочь от ужаса бытия и забытья, синонима забвения.

Пройдем, вдыхая свежий, легкий воздух, вдоль северной границы
парка Кламовка по деревенской, успокаивающей и взор, и нервы
улице Подбелогорской

УХОД

И повернем налево на перекрестке, где на Подбелогорскую
выходят елочкой сразу три проулка У Кликовки, Над Кликовкой и
Над Будянками II. (U Klikovkу, Pod Klikovkou, Nad Buďánkami II).

Нам в самую левую ветку с названием Под Кликовкой, ту, что
прижалась непосредственно к зеленому массиву парка Кламовка.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Еще пятнадцать метров и открывается лестница, ведущая
вниз к улице У Демартинки. Нырнем.

И вынырнем.

Под горкой финиш, еще десяток, другой шагов от лестницы
вниз по самой обыкновенной мостовой, и мы у цели. Но, если и
время есть, и настроение можно и не спешить. То есть, увидев
справа по ходу небольшие юго-западные воротца в парк Кламовка,
быстренько шмыгнуть в никем не охраняемый проем.

УХОД

И оказавшись на аллейке, мигом дойти до небольшого паркового ресторанчика. Он замечателен не столько выбором пива и закусок, сколько тем, что в этом доме во времена Гашека был один
из первых гимнастических залов чешского спортивно-патриотического общества «Сокол». Ну, того самого, члены которого, соколы, никогда своих не продадут.
— Идемте в “Куклик”,— предложил Швейк,— ружья вы оставите там на кухне. Хозяин в “Куклике” — Серабона, сокол, его нечего
бояться. Там играют на скрипке и на гармонике, бывают уличные
девки и другие приличные люди, которых не пускают в “репрезентяк”.
Современный дом, конечно, перестроен, но несмотря на то,
что обзавелся в результате изваяниями соколиков с распростертыми крылами по обе стороны новодельного фронтона, имеет все
же мало общего с тем самым, где отжимались и подтягивались,
мечтая о свободе и независимости родины, будущее члены Чешской дружины и легиона. Сравнить, как было и как есть, можно
легко на соответствующей страничке замечательного блога Praga
Magica http://www.praga-magica.blog.cz/ Ханы Фиаловой. Вот,
например, слева оригинальный модерновый вид спортзала, а рядом, справа, перестроенный с геральдическими птичками, не
очень вяжущимися с общей конструктивистской идеей.

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Между тем, спорт, хотя и имеет в своем народно-освободительном изводе вполне очевидную связь с личностью и творчеством Ярослава Гашека, но все же непрямую. А вот самую непосредственную уже точно и безусловно вагон трамвая, поскольку
скорее всего это он, тот самый, в котором под действием сил физических, а также, иной раз, и физиологических, трясся и не раз, дорогой в Прагу и обратно на Коширже через Смихов, будущий автор
«Швейка».
94

УХОД

И на этом еще раз поблагодарив за картинки несравненного
блогера Хану Фиалову, продолжим путь к углу Пльзенской и
улицы У Демартинки, где счастье ждало, ждало, и не дождалось писателя и юмориста.
А каким укачивающим, сладким, бидермайеровским и бюргерским, оно могло бы быть, легко судить по паре восторженных,
можно сказать, восклицаний из дневников Вильмы Вараусовой
(Wilma Warausová) приятельницы Ярмилы Гашковой, воспроизведенных в прекрасной и полезной книжке Радко Пытлика (Jaroslav
Hašek — Data — fakta — dokumenty, Emporius, Praha, 2013, 239 s.)
U Klamovky čekal je v novostavbu byt s moderním příslušenstvy.
Kuchyně bílá, ložnice z kanadské břízy s mosazným proužkem a pánský
pokoj z černého mořeného dubu a proužky měděnými
Возле Кламовки их (молодоженов) ждал только что построенный дом с самыми современными службами. Белая кухня, спальня
с мебелью из канадской березы с латунными вставками и кабинет
с обстановкой черного моренного дуба со вставками уже медными.
С улицы, конечно, описанные блеск и роскошь теперь не рассмотреть. Но все же работа воображения беспокойного любителя
достопримечательностей здесь, где дом, а не большая яма с краном, требуется куда как менее напряженная. Стены при всем при
том те же, те же окна, карнизы, финтифлюшки — все, в общем, как
в начале 20-го века, как при Гашеках. Ну, только улица, по которой
95

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

мы спустились, У Демартинки, тогда, давным-давно звалась то У
ремизу, то Под Кламовкой, но зато кадастровый номер, собственно
строения, отметив уже целое столетие, остался неизменным Смихов 1125.

Приятное, в общем и целом, место жительства, с двойной, как
и положено угловому дому нумерацией, U Demartinky 2 или
Plzeňská 161, вот только у молодых жизнь в нем не сложилась. Уже
в августе 1910, через два месяца после вселения стали звучать
угрозы выселить за неплатеж. Боролся Ярослав, боролась и Ярмила, но подвели собачки. Драма, тогда казалось. Никто не ведал,
что десять лет пройдут, всего-то навсего, и эти самые злосчастные
собачки родят великого героя бессмертного романа. Впрочем, случались за очень непродолжительное время жизни тут молодого
семейства Гашеков и события повеселее суда и выселения. Например, обыск, в декабре 1910, приятный хотя бы тем, что на фоне
всей мелкой, анекдотической уголовщины, что в тот момент образовывала контекст времени, это было событие политическое. В
квартире у бывшего бунтаря и анархиста Я. Гашека искали
96

УХОД

подрывную литературу и документы. В тот момент под рукой
чего-то серьезно компрометирующего еще не было, но чуть позже
появилось все, что надо в похвальном изобилии, и в том числе рассказ об этом самом происшествии с названием «У кого какая
окружность шеи» («Kolik kdo má kolem krku» — «Čechoslovan»,
1917).
Bylo to časně zrána, když všichni pořádní lidé ještě spí nebo jdou
spáti, když se ozval elektrický zvonek u mého bytu. Současně se ozvalo též
silné kopání do dveří, bušení pěstmi do výplně a jakési hlasité klení, které
vyburcovalo mou zvědavost.
Šel jsem ke dveřím a s umělou lhostejností optal jsem se, co si kdo
přeje. Odpověděli mně známým vyzváním: „Jménem zákona otevřte.”
Následovalo chvilku ticho, které přerušil ženský hlas: „Milostpane, jsou tu
pro vás páni od policie.”
Было это ранним утром, когда все приличные люди еще спят
или как раз идут спать, когда в моей квартире зазвонил электрический звонок. Сопровождали его пинки ногами в дверь, стук кулака
по косяку и какие-то громкие ругательства, что, безусловно, разбудило мое любопытство.
Я подошел к двери и с деланным равнодушием поинтересовался, кто это там так беспокоится. Ответом мне было знакомое
повеление “Именем закона откройте”. Потом на мгновенье наступила тишина, которую нарушил женский голос: — Милостивый
государь, это к вам из полиции.
Но, это уже потом, в 1917-м, поглядывая назад, через плечо из
России, а в 1911, в начале февраля Ярослав, пытается прыгнуть с
моста, но попадает не в воду, а в сумасшедший дом. Ну, а в конце
все того же прохладного февраля 1911 в квартирку, не без придыхания, описанную Вильмой Вараусовой в прекрасном доме на углу
современных У Демартинки и Пльзенской, благополучно выехали
другие наниматели. И таким образом уже официально будущий
автор «Швейка» на долгие годы сделался женатым, но бездомным.
Такая непердуха. Кстати, отличное современное трамвайное
сообщение Коширже-Смихов дает нам самим возможность финишировать не там, где все так грустно завершилось, а там, где все
только лишь счастливо намечалось. У храма Св.Вацлава. Трамвай
любого номера — 6, 9, 10 и т.д., идущий по Пльзенской в сторону
центра, минут за десять довезет до остановки Андел. Ангел, между
прочим, по-чешски. В трех шагах от остановки с таким прекрасным, светлым именем на площади 14 октября (náměstí 14 října)
стоит вот такая вот прелесть с часами, синхронно тикающим, на
каждой из двух колоколен. Тут Гашек снова стал католиком и оставался им до самого конца, и даже в пору, когда трезвый, словно
97

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

младенец ходил с большевистским партбилетом в кармане
френча.

На этом попрощаемся

В ИРКУТСКЕ

В ИРКУТСКЕ41
Ярослав Гашек частенько был весел, а вот счастлив, по-настоящему, вдохновенно — ну, может быть, пару раз в жизни. Совсем
недолго, месяц, другой в 1910-м в Праге, когда после долгих пяти
лет ухаживания Ярмила Майерова в мае согласилась стать Ярмилой Гашковой. И целых полновесных полгода во второй половине
1920 года в Иркутске, формально после того, как Александра,
Шура Львова, после года с какими-то копейками знакомства, решила расписаться с Ярославом, но в браке фамилию не менять. Так
и остались Гашеком и Львовой. И опять это был май, только число
другое. Не 23-е, а 15-е. И не Прага, а Красноярск. Перед самым переездом в тогдашнюю столицу Восточной Сибири Иркутск. Но это
простое бракосочетание было событием необыкновенной важности в жизни Ярослава, тогда Романовича, Гашека. Потому что на
вопрос о своем гражданском состоянии, он, женатый человек, отец
десятилетнего сына, не моргнув глазом, сказал во Втором отделе
красноярского ЗАГСа: — Холост. По-чешски: svoboden! Свободен! И
сам он в это верил. Наконец!
Потому что сколько он себя помнил, он хотел стать другим. Не
чехом, а русским. Не глупым шутником, а пламенным агитатором.
Не пьяницей, а трезвенником. И вот это случилось. Еще в марте
1918-го в Москве он был среди людей, которые его прекрасно
знали по Чехии, по Украине, и ни в какое его перерождение, возможное или невозможное, нынешнее или будущее, не верили. Эти
люди, буквально только что, как и он сам, проклюнувшиеся из русской бури чехи-коммунисты с порога его отвергали, не верили и
выпнули в конце концов в Поволжье, в первую грядущую мясорубку Гражданской. К чужим. И это был подарок. Судьба. Попасть
к чужим, ничего не знающим о краденых собаках и неоплаченных
сосисках с пивом, дурацких розыгрышах жандармских вахмистров
и гостиничных портье, о неизменно грязных воротничках, всегда
обтрепанных штанинах, о пьяной партии какого-то прогресса,
бродяжничестве, радикулите, разрыве с Ярмилой и попытке однажды прыгнуть от всей этой непреходящей тоски и безысходности
с моста во Влтаву. Здесь, между Самарой и Уфой, Гашек получил
заветный шанс родиться снова. И он им воспользовался.
После волнений и неопределенности лета 1918 с осени начинается непрерывное движение красных на восток, и с ним шаг за
шагом уходит Гашек. Все дальше от тех людей и мест, где его держат за алкоголика, к людям и местам, где видят в нем исключительно и только работоголика. Человека слова и дела. Опрятного,
41Первоначальный

вариант в моем блоге (ukh.livejournal.com) 28 июня 2017. Без
явного благословения, но при полной поддержке maps.google.com

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

выбритого, подтянутого борца за новый мир. Изломанный, порочный круг его богемной прошлой жизни разорван, и перед взором,
как мысленным, так и устремленным вдаль ясного дня, — прямая.
Прямая на восток. Все дальше и дальше уводящая от знакомого,
тоскливого, безнадежного, к незнакомому, незнаемому, но счастливому. Другому. Совсем другому. И гордо, с законным правом он
пишет теперь свою фамилию не с мягкого, безвольного, как целых
тридцать лет до этого «Х», Hašek, а с новой, решительной и твердой буквы «Г» Гашек. И рядом, легкое и свистящее «с». Svoboden.
Он не вернется никогда туда, где краденные псы, долги за выпитое, ботинки рваные и стоптанные, ночевки на полу в чужих квартирах, стишки за три копейки и фельетоны по рублю, где жизнь
без будущего. И до того Ярослав, в шинели комиссарской, длиннополой и в фуражке с красной звездой, в это все верит, что даже решает необратимость и невозвратность закрепить формально. То
есть, не просто отрезать прошлое в мечтах и планах, а сделать возврат невозможным с гражданско-правовой точки зрения, иначе
говоря, жениться еще раз. Во всех бумагах зафиксировать, что нет
ему пути туда, где у него когда-то был, да и остался по всему законам божьим и человеческим, дом, сын, жена. Решил сжечь и этот
мост, последний, в прошлое, и сжег. И так не стало для Ярослава
Романовича — да, Романовича — больше запада, только восток.
Все новое. Бескрайние возможности. Ура.
Вот какой человек и вот в каком настроении, с новой женой
— товарищем по партии, кухаркой, медсестрой и другом в одном
лице появляется в первых числах июня 1920-го в Иркутске. Разделавшийся со всем, что было в прошлой жизни, раз и навсегда. Весь
устремленный в будущее. В то, что грядет. В Бурятию, Монголию,
Китай. Туда, где всходит солнце. Лично для него.
Красиво, хорошо. Так почему бы не прогуляться, не проверить, хранят ли до сих пор дома и улицы Иркутска отсветы и блики
этого душевного огня, подъема и горения столетней давности?
Что, в общем-то, несложно. Во-первых, источников, трудов разных
исследователей иркутского и, вообще, русского периода жизни Гашека хоть отбавляй. А во-вторых, дома, во всяком случае, многие,
стоят. Стоят на тех же самых местах, и внешне не слишком изменились с колчаковских времен. А сетка улиц уж точно та же самая,
которой следовал на митинг в народный сад или на службу в политотдел, товарищ Гашек. Только названия другие. Зато у речки
неизменное, такое же, как и во времена декабриста Трубецкого,
так и в эпоху генерал-губернатора Муравьева. Ангара. К ней-то и
нес каждый вечер, редактор и комиссар, это свое светящееся сознание уже свершенного и окрыляющее предвкушенье еще только
предстоящего, прекрасного и счастливого. Потому что жил, квартировал, у самой речки. Там, где современная улица Российская,
100

В ИРКУТСКЕ

упираясь в Бульвар Юрия Гагарина, составляет с ней букву «т».
При Гашеке это были, соответственно, Дегтевская и Набережная,
она же ул. Береговая. Фото деревянной двухэтажки с клубным
крылечком можно найти в книжке Санжиева: Б. Я. Гашек в Восточной Сибири. — Иркутск, 1961.

В наши дни на этом месте (Дегтевская, 4), Российская 4, большая композитная многоэтажка с претензией на оригинальность в
пределах, допускаемых позднесоветской унификацией (Отсюда и
далее, во всех случаях, кроме приближения к мемориальной доске
на доме, будем благодарить прекрасный Google Maps).

101

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

А если развернуться, сменить восток на запад, то и обещанная
водная гладь Ангары мелькнет. Вся в солнечном, небесном масле,
если день хороший, летний.

А за углом гостиница «Иркутск», она же «Интурист». За углом
и весь, собственно, гашековский, вполне себе инт-, но не туристический, а интернациональный, красный, коммунистический Иркутск. Все рядом. Глянем на карту, и в самом деле, почему бы нет,
пройдемся гашековскими маршрутами, предполагаемыми или
очевидными. Начнем от точки 1, ул. Дегтевской (Российской) и закончим точкой 6 на современной Карла Маркса, что при Гашеке
называлась Большой. А, впрочем, нет. Есть еще в запасе и точка 8.
Чертово (не от слова черт, дьявол, а от слова черта, граница, линия) озеро, но для нее понадобится карта другого и вида, и масштаба. Пусть она будет на десерт. Итак, вперед.

102

В ИРКУТСКЕ

От дома на Дегтевской два шага (700 метров) по широкой и
тенистой набережной к дому, где слово агитатора, горлана, главаря, обретало вечность. То есть, сначала отливалось свинцом, а
потом оттискивалось краской на бумаге. Хотя и не факт. Дело в
том, что сведения о месте нахождения типографии, сообщаемые
замечательным советским исследователем Сергеем Никольским в
его книге (Никольский С.В. История образа Швейка. Новое о Ярославе Гашеке и его герое. — М.: Изд-во «Индрик», 1997) прямо скажем, противоречивые.
«Отсюда он ходил в политотдел … и в типографию (семь минут ходьбы; сейчас дом 36 на берегу Ангары — на углу набережной
и Тихвинской улицы). В этой типографии издавались газеты, которые редактировал Гашек, печатались листовки и воззвания.
Здесь, по воспоминаниям сослуживцев, Гашек вел оживленные беседы с писателем Зазубриным».
Загвоздка в том, что Тихвинская, ныне улица Сухэ-Батора на
берег Ангары не выходит, и не выходила никогда. На Тихвинскую
площадь — да. И на улицу Большая — да. А на Набережную — нет,
чисто сухопутная, внутренняя городская артерия. Но в то же
время, дом номер 36 на Набережной есть. Это угол современного
бульвара Гагарина и улицы, ну конечно, Ярослава Гашека, и если
допустить, что Тихвинская — это ошибка, а 36 на Набережной, как
раз правильный номер, то тут, согласно Никольскому, в 1920-м и
располагалась подведомственная политотделу Пятой армии типография. Тогда это был, правда, угол Набережной и Юнкерского переулка. Да, собственно, вот карта все той же местности, но не 2017103

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

го, на сто лет пораньше, 1917-го. (Все наши точки, по-прежнему
красными цифрами, черными — метки родной легенды 1917-го и
они нам тоже пригодятся).

Дом сохранился. И выглядит вот так. В советские времена и
после Гашека здесь еще долго не утихали идеологические страсти
— в здании располагалась типография Иркутского университета.
Да и сейчас все там же.

Одно смущает. Согласно иркутским хроникам (Летопись Колмакова, май 1920, http://irkipedia.ru/content/1920_may), типография Политотдела 5-й армии находилась все-таки на Тихвинской,
нынешней Сухэ-Батора:
104

В ИРКУТСКЕ

«16 мая. Издание газеты «Красный стрелок», органа ПОАРМ5, перенесено в Иркутск. Адрес редакции и издательства: ул. Тихвинская, 8 [12] (типография И. А. Белоголового).
…
[12] Улица Тихвинская (ул. Красной Звезды) до 1940 г. имела
нумерацию домов от улицы Большой к Ангаре. Редакция и типография газеты «Красный стрелок» находились в доме № 8 (бывшая типография И. А. Белоголового), ныне это надстроенное здание по улице Сухэ-Батора, 13».
А это точка 7. Внеплановая. То есть, совсем другое место.

И это кажется, при всей внеплановости, куда как более вероятным, чем дом номер 36 Никольского, тот, что на Набережной.
Другое дело, что у берега, где золотые рыбки полудня средь волн
и водных гребешков, все очень и очень по-гашековски. Ширь,
гладь и благодать одна тысяча девятьсот двадцатого. Поэтому
возвращаемся к зданию университетской типографии.
Да и по праву не только эстетическому, но и фактологическому. Иными словами, по Б. Санжиеву, которому и верить много
легче, чем Никольскому, поскольку наш сибирский гашековед, в
отличие от московского, всегда ссылается на конкретные документы из архивов, Иркутский универ, сам только что родившийся
(в 1918-м), не был чужим и Ярославу Гашеку. Весь устремленный
на восток, туда, где солнце, он, цитирую:
«10 сентября 1920 г. Ярослав Гашек был зачислен советом
курсов восточных языков Иркутского университета в число слушателей японского отделения, о чем было ему выдано удостоверение за № 23».
Вот только ходил ли на эти курсы горящий на работе Ярослав
Романович, неизвестно. И куда именно, в какой дом, на какую
105

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

улицу? Вообще, понятно, эти наши точки, раз-два-три-четыре, на
самом деле лишь малая часть красненьких цифр, которыми по-хорошему должна была бы пестреть вся карта гашековского Иркутска. Все-таки полгода жизни, много чего происходило между исходящими в Губком и входящими из Иркутского исполкома 42 . Чтото мы знаем точно, о чем-то догадываемся, во что-то не слишком
пока верим, но есть, конечно, события совершенно уж определенно имевшие место, и вполне конкретное. К ним относятся митинги на берегу Ангары в Александровском сквере (в 1920-м, конечно же, сквер Парижской коммуны). Точка 3. Об одном таком,
двухтысячном «китайских граждан» у Санжиева, «китайских бойцов» у Дунаевского (см.: Дунаевский А.М. Иду за Гашеком: Документальная повесть. 4-е издание, дополненное. — М.: Советская
Россия, 1983) упоминает и Радко Пытлик (Pytlík R. Jaroslav Hašek
— Data, fakta a dokumenty. — Praha.: Emporius, 2013) и даже называет конкретную дату — 04.08.1920. И вновь, кажется, не вполне
проверенную. Во всяком случае, неутомимые хроникеры иркутской жизни, хотя и не соглашаются друг с другом, но даты приводят близкие, правда, иные, чем Пытлик.
( http://irkipedia.ru/content/1920_iyul)
Романов:
«13 июля митр[ополит] Иаков и двое епископов выехали в
Омск.
…
Политотдел Н[ародной] армии устроил митинг китайск[их]
граждан (до 2000), вынесших резолюцию о желании союза с
Росс[ийской] Сов[етской] республ[икой] для избавления от интервент[ов] Япон[ии], Анг[лии] и всего иностра[нного] капитала.
Калмыков:
12 июля. Состоялся большой митинг китайских граждан в Иркутске, на котором от ПОАРМ-5 выступил Я. Гашек».
Так или иначе, но пройти надо еще шагов триста, четыреста
или ровно километр от домика на Дегтевской. Сейчас это прекрасное место с бронзовым пятиметровым императором Александром
III на высоком постаменте выглядит вот так.
42

В 1920 году Иркутский Губернский комитет партии большевиков занимал бывшее здание гостиницы «Гранд Отель» (ныне улица Литвинова,1, угол К.Маркса и Литвинова), а Иркутский Губисполком заседал в здании бывшего Русско-Азиатского банка
(ныне ул.Ленина, 38, угол Ленина и К.Маркса), это и вовсе наискосок от дома Политуправления (бывшей гостинцы «Централь») Можно с уверенностью сказать, что и тот,
и другой адрес относятся к учреждениям, в которые Ярослава Гашек регулярно наведывался.

106

В ИРКУТСКЕ

Почти как в 1908, год, когда впервые русский царь взорлил
над гражданами (и будущими бойцами), а вот к приезду в Иркутск
Гашека постамент был уже пуст. В майские праздники 1920-го, за
пару месяцев до появления в Иркутске комиссара чешского извода, государя сдернули и оттащили во двор расположенного рядом, через дорогу (и по сей день там прибывающего) Географического музея (тогда, заметим, Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества). Так что не пришлось Гашеку и начальнику его по политотделу 5-й армии Моисею
Вольфовичу под царственной, суровой дланью звать братьев-китайцев в светлое будущее. Под чистым благорасположенным в ту
пору к коммунистам синим сибирским небом.
От Александровского сквера всего два шага, вверх по главной
тогда Иркутской улице Большой, что ныне Карла Маркса, до места,
где Гашек работал не стоя, а сидя. И большую часть своего времени. Точка 4. Юго-восточный угол на пересечении Большой и
улицы Амурской (в наше время Ленина). От сквера 500 метров,
впрочем, есть сомнения, что Гашек мог ходить на службу по Набережной и Большой, гораздо короче был бы путь от домика на Дегтевской по Троицкой, Юнкерскому переулку и Луговой (ныне ул.
5-й армии, Ярослава Гашека и Марата). Но в любом случае, вот он
дом-красавец эпохи русского модерна. Так выглядит он в наши
дни.

107

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Похоже, что за эти кованые ограждения балконов и лепнину
вдоль фасада и то, что находилось в доме, кое-какие гашековеды
предпочитают именовать «гостиницей «Модерн» (Никольский,
Pytlík). Но, увы, согласно легенде к карте г. Иркутска 1917-го,
«пункт номер 21», это гостинца «Централь». Впрочем, без «Модерна» все же не обошлось. Был в том же огромном здании еще и
первоклассный ресторан с таким как раз названием «Модерн», а
еще киноконцертный зал «Глобус» и даже зимний сад. В общем,
много чего с намеком на аэропланно-футуристическую Европу.

Главное — другое. То, что здесь все и ныне очень близко к
тому, как было при Ярославе Гашеке, о чем свидетельствует замечательный снимок лета 1918-го. По улице Большой мимо гостиницы «Централь» на улицу Амурскую выходят, победоносно маршируя, чехословаки (белочехи, от суда которых писатель Гашек
бежит и прячется как раз ту пору в поволжских деревнях), а во
главе колонны верховой, чрезвычайно напоминающий самого Радолу Гайду.
108

В ИРКУТСКЕ

Хорошо. Прекрасно. Но, вновь заковыка. Увы, есть среди исследователей расхождения и сущностного порядка. Повыше уровнем малозначительной, конечно, оппозиции гостиница или кабак.
Нет общности мнения о том, что же, собственно, находилось в здании бывшей гостиницы «Централь» на углу Большой и Амурской
в 1920-м. Штаб Пятой армии или же Политуправление этой армии,
сотрудником которого и состоял Ярослав Гашек. Никольский и Дунаевский уверены, что Политуправление, с чем не согласен Радко
Пытлик, он полагает, что все же штаб, а само Политуправление
располагалась дальше на юг по улице Амурской, в здании Общественного собрания (нынешний ТЮЗ, наша, кстати, точка 5), но
109

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

при этом спешит уточнить, что в здании бывшей гостиницы на
Большой отдельно пребывал гашековский Иностранный отдел
Поарма. Так или иначе, но какую из версий ни принимай, все сходится к тому, что рабочее место Гашека было в доме с красивыми
балконами и мордочками на фасаде, а не в нынешнем театре —
здании мрачноватого, острожно-изоляторного склада. Не яснооком, гашековском. Во всяком случае, воспоминания Н. Е. Кузьяна,
секретаря Иркутского губкома РКСМ в 1920 г., цитируемые в книге
Б. Санжиева (Приложение) не оставляют место спорам:
«Осенью 1920 г. мне пришлось быть на приеме у тов. Гашека
в политотделе 5-й Армии, который размещался на втором этаже
нынешнего здания «Дворец труда». Кабинет Гашека был в комнате, где сейчас библиотека Олпрофсовета».
То есть, плохо читаемая при любой погоде мемориальная
доска на желтой штукатурке прибита не по ошибке и не случайно.

110

В ИРКУТСКЕ

Ну, и чудесно, огромный угловой дом от полудня и до заката
купающийся в лучах небесного светила — это как раз оно! То, с чем
и должен был ассоциироваться Иркутск Гашека. С теплом и верой
в свет. Так и поныне.
Что же касается штаба 5-й армии, то согласно иркутским хроникам (http://irkipedia.ru/content/1920_iyun ; Летопись Романова:
3.VI. Для штаба 5-й Армии предложено очистить помещение,
занимаемое контрольной палатой в д[оме] фон Люде (три этажа).
Летопись Колмакова:
3 июня. Штаб и Политотдел 5-й Отдельной Армии передислоцировались из Красноярска в Иркутск. Штаб (ШТАРМ-5) — начальник В. Е. Гарф, командарм М. С. Матиясевич и член реввоенсовета
Б. П. Позерн — разместился в бывшем доме фон-Люде, Политотдел
(ПОАРМ-5) — начальник Литкенс, заместитель Вольфович,
начальник интернационального отделения Я. Гашек — занял помещения бывшей гостиницы «Централь»).
Современный адрес этого дома (бывшего фон-Люде): проспект Маркса 19, угол Маркса и Сухэ-Батора. Можно с уверенностью сказать, что и здесь Гашек бывал. Во всяком случае, проходил
каждый день, если типография ПОАРМа была на Тихвинской (нынешней Сухэ-Батора). Тоже светлое место, окна на юго-восток.
Пойдет.

111

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Ну, и разобравшись с этим, самое время вернуться к еще одному утверждению Радко Пытлика. Тем более, что пришло время
точки № 5. Вот что пишет один из самых плодовитых и не знающих покоя знатоков как творчества, так и непростой жизни автора
«Швейка», в своем уже однажды упомянутом фундаментальном
подневном жизнеописании, год 1920, день 02.07:
«Zahraniční odbor Politického oddělení 5 armády, v nemž působil
Hašek, byl v Irkutsku umíštěn v Domě práce (dnes ulice Jaroslava
Haška). Politické oddělení působilo tehdy v domě, kde je dnes Divadlo
mladého dováka. V sale Sibiřské filharmonie vystoupil Hašek s
referátem O pařížské komuně».
Иностранный отдел Политического отдела 5-й армии, в котором служил Гашек, расположился в «Доме труда» (нынешняя
улица Ярослава Гашека). Само политическое отделение располагалось в доме, где ныне Театр юного зрителя. В зале Сибирской филармонии выступил Гашек с докладом о парижской коммуне».
Так вот, друзья, читающие наш скромный путеводитель по
дивному Иркутску Гашека с помощью гугл-транслейта, легко перепускающему русский в чешский, норвежский и немецкий, или
же, из чешского в русский, если непосредственно книгу Пытлика,
тут все, увы, не так. «Дом труда» никак не мог быть на улице Гашека, что вполне, думаю, наглядно объяснялось выше. На улице
Гашека в лучшем случае могла располагаться связанная с работой
писателя и комиссара типография и то едва ли. Ну, и точно связанный с ним университет с его не идентифицированными еще пока
точно тогдашними строениями поблизости. Что же касается ТЮЗа,
теснейшим образом спаянного с залом самой Иркутской филармонии, как у Пытлика, так и в наше горячечное время, то их следует
точно разделить, если речь о 1920-м. И вот почему. Тогда, когда
формировались географические представления о Сибири у Радко
112

В ИРКУТСКЕ

Пытлика, то есть, задолго до перестройки с последовавшими за
ней девяностыми и нулевыми, Иркутский ТЮЗ пребывал не там,
где сейчас. Не в бывшем доме Общественного собрания с суровым
фасадом КПЗ. ТЮЗ находился все в том же «Доме труда» (современный адрес: Маркса, 22). Вернее, в северном крыле этого сложносочиненного здания в плане похожего на мирную улитку или
немирный, ракетный комплекс «Град». В том самом коленце, где
до революции сиял киноконцертный зал «Глобус» (тот же дом, но
адрес: Ленина, 13).

В любом случае, речь не о современном здании ТЮЗа (Ленина,
23), которое, чтобы все окончательном запутать стоит парой кварталов дальше на юг по улице Ленина от бывшего «Дома труда», но
смотрит прямо на стадион «Труд». Однако, примыкает, да, к зданию филармонии, у которой в свою очередь фасад выходит на соседствующую ул. Дзержинского (в 1920-м ул. Арсенальная). И тут,
в своем апофеозе, как и положено, путаница и даже сама ее возможность заканчиваются. Потому что реферат «О парижской коммуне» в зале филармонии Гашек вполне мог и читать. Как мог и
сквозь двери современного ТЮЗа, а в двадцатом входа в Народный
дом (бывшее Общественное собрания) вбегать в единственный
тогда с этим входом и фойе связанный зал — зал современной филармонии (ныне, путаница, говорили, кончилась, да?, от него отделенный), и выступать на бесконечных в ту пору в этой аудитории
собраниях и митингах. Поэтому, вот вам вид и того здания, и другого. Всего в паре кварталов от Дома труда (Маркса, 22/Ленина,
13)
Нынешний ТЮЗ (Ленина, 23).
113

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

И филармония Дзержинского, 2 (прекрасно виден красно-бурый угол ТЮЗа и белый — стадиона Труд)

Наш угол, полный сини, воздуха, надежды. Гашековский. И
даже красный тюремный кирпич тому не может быть помехой.
Жизни с перспективой и мечтой. Факт, подтверждаемый А. М. Дунаевским и его конфиденткой. Женой начальника ПОАРМА-5 Моисея Вольфовича Афанасией Афанасьевной. Да-да. Если, конечно,
я вас совершенно еще не замотал. И вы, сквозь все мои «если» и
«но», каким-то чудом еще помните, что Народный дом – это некогда Общественное собрание, и он же ныне ТЮЗ им. Вампилова. То
есть, Ленина, 23.
«В жизни армии, да и города Иркутска не было ни одного значительного события, в котором не участвовал бы наш чешский
друг. Проходил ли митинг китайских бойцов в общественном саду
у Ангары — он в числе главных ораторов; устраивался ли
114

В ИРКУТСКЕ

открытый диспут в Совпартшколе на тему «Есть ли бог?» — и
здесь Гашек развенчивал местного архиепископа Антония; шла ли
ожесточенная дискуссия в Народном доме, выясняющая суть разногласий между большевиками и распоясавшимися меньшевиками, — Вольфович вместе с Гашеком громят своих идейных противников».
И тут, как будто ненароком, коснувшись митинговой, ораторской активности Гашека, мы возвращаемся к давнему замечанию
о том, что наши точки, красненькие циферки на карте — это так,
капля в море реального красного, коммунистического красноречия, бурлившего и разливавшегося в ту пору в любом помещении
с крышей, где можно было поставить лавки, или же месте, просто
площадке под чистым небом, где людям вольно было встать компанией, как с семечками, так и без. Покоя, во всяком случае, язык и
горло Гашека не знали. Вот, например, типичнейшее объявление
из главного пролетарского листка Иркутска 1920-го “Власть
труда”, 08.08.1920 (спасибо, кстати, свои фонды оцифровавшей
Иркутской областной государственной универсальной научной
библиотеке имени И. И. Молчанова-Сибирского)

Где это место в «Глазково (желдор. уч)», в котором речь держали «тт. Гашек и Богданов»? А на другом, на западном, правом берегу Ангары, в ту пору диком, малонаселенном, но, в отличие от
левого, железнодорожном. Ну, то есть технически как раз продвинутом, если и вовсе не сказать, передовом. В котором смена кадров
— естественная потребность, а непрерывная учеба жизненная
необходимость, и в результате вот что возносится само собой на
бережку над жд путями, в виду вокзала (цитируем сайт современного наследника традиций):

115

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

«Январь 1906 года. Открыто одноклассное училище для детей
железнодорожных рабочих. В него принято 160 учеников. Третьего февраля состоялся молебен по случаю открытия училища.
18 мая 1907 года выходит постановление Управления железной дороги № 754 о преобразовании Иркутской одноклассной
школы в двухклассную. К началу нового 1907 учебного года насчитывается уже 350 учеников. Заведующим училищем назначен И.В.
Буренин.
1915 год. Вестник Иркутского городского общественного
управления сообщает: «Техническое железнодорожное училище,
удовлетворяя социальные потребности МПС, в то же время имеет
общегосударственное значение и, вместе с тем, будет служить и
развитию, и укреплению Иркутска, и отчасти удовлетворению потребности его в технических силах». В конце 1915 года было завершено строительство начального железнодорожного училища и 14
ноября 1916 года оно было освящено. Здание стало одним из самых красивых памятников архитектуры г. Иркутска».
Картинка при этом должна быть вот такая

Картинка при этом должна быть вот такая.
Современный адрес: Улица Профсоюзная, 3, угол Маяковского и Профсоюзной, а в 1916-ом — Понтонной и Александровской. Но прежнюю красоту и величие, ныне, увы, не разглядишь
особо ни с Маяковского,

116

В ИРКУТСКЕ

Ни с Профсоюзной.

А 1920-ом, во времена пребывания Гашека, это была доминанта пейзажа, и направляясь с левого берега к ней на правый, по
набережной и дальше по понтонному мосту "красный Ярда" видел
цель вполне отчетливо перед собой. Вот тут, на холме слева
вверху. Хороша!

117

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Теперь же, когда и Ангара другая и пейзаж иной, нужен орлиный глаз, чтоб насладиться, да просто углядеть, какой-то хотя бы
элемент архитектурной роскоши начала прошлого века.

118

В ИРКУТСКЕ

Но в любом случае, еще одна точка на карте гашековского Иркутска. Номер 8.

И будем надеяться, что не последняя. Ведь где-то есть еще,
например, и тот клуб, в котором Гашек буквально поразил умы товарищей-партийцев искрометной, по всей видимости, пантомимой, бичующей социал-предателей эсеров? В воспоминаниях одного из старших по положению сослуживцев Гашека Арношта
Кольмана (Кольман Э. Я. Мы не должны были так жить / предисл.
Ф. Яноуха. - New York : Chalidze Publications, 1982) это «армейский
клуб»:
«Все это время Гашек жил полностью жизнью нашей армии,
радовался каждому успеху и печалился, когда что-нибудь у нас не
удавалось. Помню, как в Иркутске, по поводу какого-то революционного праздника, мы устроили в армейском клубе вечеринку. После
официальной
части
началась
художественная
119

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

самодеятельность — музыка, пение, чтение стихов. Внезапно Гашек поднялся на сцену и заявил, что он сейчас наглядно продемонстрирует, как эсер борется сам с собой: обещает дать деревенской
бедноте землю, но в то же время не желает отнять ее у помещика
и кулака. К величайшему удивлению собравшихся, Гашек быстро
сбросил с себя одежду и остался в одних трусиках. А потом начал
сам с собой классическую борьбу. Да так, что через несколько
мгновений весь зал корчился от смеха».
А по Санжиеву (у которого источником — более ранний устный рассказ все того же Кольмана) речь о клубе уже «городском».
А, может быть, это и вовсе бывший Театр миниатюр, который Гашек выбил для всяческих мероприятий своего отдела летом 1920го? (Еланский Н. П. Ярослав Гашек в революционной России
(1915—1920 гг.). — М.: Издательство социально-экономической
литературы, 1960):
«Однако вплоть до перемещения на должность начальника
организационной части Гашек продолжает прежде всего выполнять свою основную задачу по руководству Интернациональным
отделением. Он старается организовать в Иркутске интернациональный клуб. В адресованном начальнику политотдела заявлении о предоставлении для этой цели театра «Миниатюр» Гашек
писал: «Прошу Вашего ходатайства о передаче «Миниатюр», там
играют только какие-то совсем идиотские кинодрамы. Помещение нужно все и с комнатами».
Летопись Колмакова (http://irkipedia.ru/content/1920_iyul):
«Июль. Помещение Театра миниатюр передано под клуб Интернационального отдела, а 4—11 июля. В Иркутске проходила
вторая неделя помощи Западному фронту».
Тогда клуб «интернациональный». Но вот, где? Где расположенный, не сознается пока что ни один из доступных письменных
источников. Ну, вот разве что только все то же объявление из
«Власти труда» обещает центр (Городской район).

120

В ИРКУТСКЕ

Хотя, кто знает43 ? Упомянутый в том же городском секторе
театр «Фурор» — это довольно унылый закоулок (угол СреднеАмурской и Мастерской улиц тогда, Седова-Кожова теперь), дикость с запустением сейчас, а в 1920 нечто невнятное под брюхом
у тогдашнего Иерусалимского кладбища. Места, ныне ставшего
Модным кварталом. Ну, или частью его. В общем, что получается?
Все равно, свет, воздух, а ночью и вовсе любой пустырь — хрустальный купол неба в звездах. То есть, Гашек рулит и год его
1920-й тоже. Даже при неполном знании.
И отлично, это нам обещает неплохие шансы уже при полном
незнании. Буквально тьме предположений, легенд и чисто апокрифических рассказов. Итак, точка номер 6. Нам ее в гашековском Иркутске подарил прекрасный в своей простодушной, буквально
швейковской, готовности легко соединять сказку и быль советский гашековед Сергей Никольский. Готовый ради вдохновенной
гипотезы принимать неподходящую дату за описку, а устный рассказ современника за истину, не требующую подтверждения ни
документами, ни свидетельствами третьей стороны. В общем,
охотно запускающий в свои солидные, научные тексты людей, которым место, ну, разве что в художественных. Например, ленинградского художника Я.С. Николаева, возможно даже служившего
вместе с Гашеком в ПОАРМе-5, как будто бы уже в Иркутске в 1920м читавшего (по-русски!) «Швейка», да больше того, предположительно к тому же жившего в одном доме с Гашеком, и вовсе не по
тому адресу, который сохранился в архивных списках ПОАРМа. Уф.
Да. Три допущения в одном пассаже. Короче, вот что выведал Сергей Никольский через посредство Йржи Сейдлера (J. Seydler. Napsal
Hašek Švejka v zemi bolševiků? // Svět sovětů, 1967, 23.8, s. 14) у человека, который в шестидесятых годах прошедшего столетия не
брезговал в разных собраниях и клубах срывать аплодисменты
рассказами о своей давней — не-разлей-вода — дружбе с Гашеком:
«Николаев помимо всего прочего назвал адрес Гашека в Иркутске, неизвестный до тех пор. Он рассказывал: «Сотрудники агитационного отделения, так же, как и командование, были размещены в гостинице “Модерн” или по соседству с ней. Гашек и я жили
в домике пастора на углу Амурской и Большой улицы. Жили мы и
работали в соседних комнатах. Это нас, естественно, еще больше
сблизило. Я участвовал в пропаганде и агитации средствами изобразительного искусства. Гашек — прежде всего искусством слова,
43 Иркутский краевед и знаток фондов областной библиотеки Максим Куделя уже
после написания этого текста помог однозначно определить помещение, которое занимал с мая по июль 1920-го (т.е., до его реквизиции Гашеком) Театр миниатюр. Это современный кинотеатр «Художественный», Карла Маркса, 24. Дом, непосредственно
следующий за гостиницей «Централь» на улице Большой.

121

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

печатного и устного. Двери между нашими комнатами были постоянно открыты, так что мы часто разговаривали и во время работы».
То есть, присутствие жены Шуры и тещи Анны Андреевны
(большой семьей жил Гашек в Иркутске, большой, факт всячески
задокументированный) общаться не мешало. Не требовало даже
двери держать закрытыми. В общем, можно всласть поязвить и поиронизировать, но мы не будем, потому что есть свидетельство по
поводу домика на углу Амурской и Большой еще одного человека,
знакомство которого с Ярославом Гашеком, в отличие от близости
Николаева, подтверждается множеством архивов и газетных фондов. Это Афанасия Афанасьевна Вольфович, жена начальника политотдела 5-й Красной Армии Моисея Вольфовича. И вот что она
поведала однажды автору книги «Иду за Гашеком» А.М. Дунаевскому:
«Штат политотдела был небольшим. Каждый работник на
учете. Гашек — на особом. Был двужильным. И как он только успевал! И в политотделе, и в райкоме партии, и в редакции, и в губкоме... Когда Вольфович уезжал в длительную командировку, на
посту начальника поарма оставался Гашек. Моисей надеялся на
него, как на самого себя.
По характеру это были разные люди: Моисей — темпераментный, подвижный. Гашек же удивлял всех своим великолепным
спокойствием. Но это не мешало им дружить и на работе, и домами. Жили мы тогда рядом с поармом, в небольшом одноэтажном
холодном домишке. Здесь родилась у нас дочь; новорожденную
назвали Розой, в честь погибшей Розы Люксембург. Гашек любил
маленькую. Подходил к кроватке, напевал ей чешские песни, качал, когда плакала».
Где точка пересечения? Одноэтажный домик вблизи ПОАРМа
(гостиницы Централь) — это как раз, очень даже может быть, домик пастора из рассказа Николаева. Во всяком случае, подобное
строение совершенно точно существовало. Его можно увидеть на
старых открытках рядом с самой кирхой (а как же без нее, раз пастор).
Вот как при взгляде от Дома труда (тоже уже практически и
фактически бывшего) смотрелось то место, где в наши дни маячит
В.И. Ленин посреди скверика его же имени.

122

В ИРКУТСКЕ

А если с балкона углового дома (судя по всему это здание Русско-Азиатского банка), как это удалось захватить фотографу во
время похорон большевика-анархиста Н.А. Каландаришвили 17
марта 1923, то домик в ограде евангелического храма, где Ярослав,
по всей видимости, встречался по делу и просто так с Моисеем, а
заодно и с женой его Афанасией Афанасьевной и вовсе, как на ладони.

Вид дня сегодняшнего для сравнения.

123

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Одноэтажный домик слева в ограде храма, как будто то, что
мы ищем. И гостиница “Централь” (она же Политуправление армии) напротив. Как вчера, так и сегодня.

124

В ИРКУТСКЕ

И что же из сопоставления текстов и картинок следует? Некоторое укрепление веры в людей и само человечество, при всей его
любви к легендам и былинам. То есть, наверное, и в самом деле соприкасался по службе в 1920-м т. Николаев с т. Гашеком, возможно
даже в том доме, где жили тт. Вольфовичи. Доме, который, очень
может быть, был домом пастора в ограде кирхи на Большой. И, может быть, порою ночевали сотрудники ПОАРМа, тезки, кстати,
Ярослав Гашек и Ярослав Николаев, там, где-нибудь на полу у
печки в коридоре, ленясь глубокой ночью после дебатов с махоркой и чаем, идти по темным улицам из гостей домой. Если, конечно, новорожденная т. Роза не слишком беспокоила. Почему
нет? Фантазия, чуть более отвечающая фактам и документам, чем
уже совсем буйная художника из Ленинграда. В общем, считаем,
что точка 6 на месте, пусть даже теперь о прошлом в его центре ни
зелень сквера, ни серый угол панельной хрущевки и не напоминают.
Ну, и самое-то главное, раз мы художника частично реабилитировали, то есть, решили считать его истории тем дымом, без которого нет пламени, огня, то финал нашей прогулки по Иркутску
Ярослава Гашека нас окончательно и бесповоротно уведет в те
окрыляющие дали, где оказаться бывший пражский пьяница, балбес и непоседа, мог только полностью и абсолютно переменившись духом. Став обстоятельным, спокойным, вдумчивым. Счастливым. Другие ведь не ходят на рыбалку.
О том, что Ярослав Гашек очень полюбил в Иркутске это духоподъемное занятие людей, которые часы не наблюдают, не вспоминает ни один из его современников, даже жена, Шурочка Львова
(Lvova-Hašková, A.G. Jaroslav Hašek. Vzpomínky Šury Lvové-Haškové.
Připr. Jiří Častka. Průboj 17, 1965, č. 21—37, vždy na posl. dvou s.
každého čísla, 24.1. — 12.2. 33 s.). Ей памятны лишь долгие прогулки
на природе, что тоже в строчку, но не вполне то. Но это обстоятельство нисколько не смущает ни художника, ни его интерпретатора
Никольского. Рассказ рассказывается и пересказывается, он полон
деталей и подробностей:
125

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

«Одним из наших общих развлечений была рыбалка. Удочки
мы держали снаружи дома за наличниками — в доме они не умещались. Мы накапывали в садике у церкви червей, брали с собой
старый чайник, варили вкрутую яйца, накладывали каши из пшенной крупы, которую выдавали тогда в любом количестве, а если
представлялась счастливая возможность, то захватывали и “китайские” калачи, которые были очень дороги. Мы выменивали их
на “Манчжурке” (т. е. на станции железной дороги 44 . — С. Н.) на
рубашки или кофе — в зависимости от того, что удавалось достать.
С этими запасами около двух часов ночи мы отправлялись к Чертову озеру. В нем, правда, водились только караси, но нам здесь
нравилось. Придя на место, — а к этому времени уже начинало светать, — мы раскладывали маленький костер и закидывали удочки.
Гашек был малоразговорчив, только иногда мурлыкал чешские
песни».
Не очень, конечно, просто поверить, что красный комиссар
мог в неспокойном 1920-м с целым чайником провизии без дела и
охраны спокойно шляться в пустынных пригородах по ночам, особенно припоминая рассказ Шуры о том, что и днем, случалось, пытались политработника из чехов пристрелить:
«Chodíme nyní na dlouhé procházky v okolí Irkutska… Na jedné z
nich po něm dokonce někdo vystřelil, kulka ho škrábla do krku a měl ne
něm pak trvale jizvu.
Теперь мы ходим в долгие прогулки по окрестностям Иркутска… На одной из них в него [Ярослава] кто-то однажды выстрелил, пуля обожгла шею, и там долго была не заживавшая рана».
Но мы договорились верить и дыму. Для красоты и счастья.
Особенно, если сладок. И так, и для отечества. И таким образом
оказываемся в месте, которое Никольский абсолютно верно и
точно описывает вот так:
«Чертово озеро расположено на левобережье Ангары, между
рекой Иркут и впадающей в нее речкой Кая, у подножия лесистого
холма, который носит название Синюшина гора. В давние времена
с этими местами были связаны легенды о разбойниках. Но название озера происходит отнюдь не от слова «черт», а от слова
«черта». Здесь проходила пограничная черта, разделявшая владения деревень Мельниково и Смоленщино. Позднее я обнаружил,
что озеро все же обозначено и на некоторых туристических планах
Иркутска — рядом с железнодорожной станцией Кая. Но сейчас

44 Сергей Никольский, судя по всему, заблуждается. Маньчжуркой (именно так, с
мягким знаком) в 1920-м иркутяне звали не жд.станцию, а Хлебный базар, располагавшийся там, где сейчас корпус Центрального рынка, между улицами Дзержинского, Литвинова, Тимирязева, и Чехова (в прошлом это Преображенская, 6-ая Солдатская, Арсенальная, и Малая Блиновская)

126

В ИРКУТСКЕ

оно обмелело и по-настоящему наполняется водой главным образом в сырую погоду».
Да, точка 8. Финальная.

Такой она открывается ныне взору человека, стоящего на
насыпи дороги (ул. Маршала Конева).

Кубышки — желтые кувшинки, и белые — нимфеи не видны.
Только хардкор мечтателя из нержавейки. Аркадия с энерготрубами, Эдем с железнодорожным сообщением. Действительно,
седьмое небо коммунизма. И что же, что могло выманить из этого
рая Ярослава Романовича? Товарища Гашека, с твердой, самой
твердой буквы «Г»? Преобразившегося и перековавшегося? Что
же? Обман. Иначе говоря, все тот же коммунизм. Но это история
совсем другая. Печальная. Однако, миру давшая одну из самых развеселых книг «Похождения бравого солдата Швейка».
127

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ 45
А просто, попытаемся рассказать, как и где начал принимать
свою бессмертную форму и вид главный текст Ярослава Гашека
«Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны».
Что в свою очередь совершенно невозможно без рассказа о событиях, в очередной раз с ног на голову перевернувших жизнь Ярослава Гашека. Решительным и бесповоротным образом выкинувшим его из ровной и прямой сибирской комиссарской колеи с ее
прекрасным, вечно новым горизонтом, на давно и безнадежно истоптанные, исхоженные, унавоженные, без всякой перспективы и
надежды перекрестки пражской журналистики.
Тучки нависли над головой ничего еще в свой уютной Сибири
не подозревавшего политотдельца Красной армии в конце зимы
1919—1920 года, когда далекую от него Москву стали усиленно
посещать посланцы чешской левой социал-демократии, сторонники III коммунистического Интернационала. Эмануэл Вайтауэр,
Иван Олбрахт, доктор Богумил Шмерал (Emanuel Vajtauer, Ivan
Olbracht, Dr. Bohumír Šmeral), но, главное, прекрасно знавший Гашека со времен Киева, его приятель и редактор Бржетислав Гула
(Břetislav Hůla). Каждый по отдельности и хором они информируют московских товарищей из Чешского бюро пропаганды и агитации при РКП(б) о том, как быстро и неумолимо грядет на западе
великая социалистическая революция и с нею власть советов со
столицей в чешском шахтерском Кладно (Kladno), и просят, очень
настойчиво и требовательно, без всякого промедления, как можно
скорее для предстоящих решительных и окончательных боев,
направить на родину проверенных и закаленных на фронтах гражданской большевиков-ленинцев чешского происхождения. Особенно владеющих, как пламенным пером, так и зажигательной речью, то есть, в первую очередь, не кого-нибудь вообще, а конкретно Ярослава Франтишка Матея Хашка. Перековавшегося в Сибири и преобразившегося всем на удивление. На тот момент Ярослава Романовича Гашека. И так все это звучит убедительно и
веско, что летят в Сибирь и лично Ярославу Романовичу, а равно
его начальству в политотдел 5-й армии, письма и запросы за подписью председателя Чешского бюро c двойной фамилией СалатаПетрлика (Salát-Petrlík), что, кстати, пару лет спустя хвостовой

Первоначальный вариант в моем блоге (ukh.livejournal.com) 16 мая 2016. И снова
с дружеским участием maps.google.com

128

ВОЗВРАЩЕНИЕ

своей частью задействуется в «Швейке», с предложениями и
просьбами. Срочно снарядить, отправить, командировать.
Но только сам Ярослав Романович откликнуться на зов товарищей по борьбе не слишком спешит. Возможно, не очень-то верит
в запад и его перспективы. И главное в свои собственные, в той
стороне, где помирает солнце. Взгляд Гашека в ту пору определенно устремлен на вечно молодой восток. Да, восток и только он.
В Иркутске Гашек основывает и редактирует бурятский революционный листок, совершает путешествие в монгольские пределы,
приглядывается к китайско-русским словарям и поступает на
курсы японского при местном университете. Но товарищи из Чешского бюро не успокаиваются. Они уверены, что присутствие на
родине пламенного агитатора и несгибаемого бойца за новый мир
Ярослава Романовича — та самая соломинка, что сломит раз уже и
навсегда хребтину еще молодого, но уже насквозь гнилого чехословацкого буржуазного верблюда. Заворга международного отдела в политотделе 5-й армии продолжают самым настойчивым
образом требовать и вызывать в Москву. Тем более, что по докладам с мест осень и зима 1920—1921 обещает горячие классовые
бои. Богемская советская республика не за горами. Так это, по
крайней мере, видится чешским коммунистам-интернационалистам в Москве и Праге. Какие были предчувствия на этот счет в Иркутске, трудно сказать, но совершенно точно возникло ясное понимание того, что, если добровольно не сдать дела и не поехать,
рано или поздно то же самое вынудят сделать, только уже обидным и даже унизительным партийным приказом. И в октябре, не
выдержав давления, Гашек сдается. Оставляет благословенный
восток и начинает путь назад. Туда, откуда он так счастливо, и казалось, уж навеки смылся. На запад.
Путь долгий, с задержками и остановками. Красноярск, Уфа,
Москва, Петроград, Нарва, Ревель. И чем ближе родина, Кладно и
Прага, тем неспокойней, тем больше смуты в душе, у человека еще
недавно чистыми руками на чистом месте, возводившего новый
строй и быт, а теперь вот едущего с фальшивым паспортом на имя
бывшего военнопленного Йозефа Штейдла (Josef Steidl) в кармане,
туда, где все несвежее и старое. На пароходе новая русская жена
Шура впервые увидела своего мужа, в ее наивных представлениях
воинствующего трезвенника, под мухой. После польского Щецина
Шуру Львову-Гашкову ждет сюрприз еще занятней — муж просто
пьяный вдрабадан. Но все это казалось еще пока дорожным наваждением, следствием вагонной и морской болезней. Скорее бы добраться, влиться в ряды борцов, а и там, в горячих боевых буднях,
все станет на свои места.
Увы, во время краткой остановки в Берлине, Гашек узнает из
газет, что 9 ноября полиция захватила «Народный дом» (Lidový
129

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

dům) — здание ЦК чехословацких социалистов-интернационалистов в Праге на Гибернской (Hybernská), а руководство Кладенской советской республик арестовало прямо по месту нахождения
в городе Кладно. Всех тех, кто так настойчиво манил и звал. Гула,
Запотоцкий… Мысль о том, не ждет ли его самого наряд с коляской
прямо на вокзале в Праге, сама собой приходит в голову, впрочем,
как будто бы объявлена всеобщая забастовка, она-то наверняка
поднимет пролетарскую волну по всей стране и отвоюет временно
проигранное, а после и вовсе одолеет всех и вся. И вновь не выгорело, за день до того, как Ярослав и Шура, завершили свое обязательное пребывание в пардубицком карантинном лагере, 15 ноября 1920, все забастовщики распущены, а все зачинщики, из
числа тех, что раньше не почикали, взяты под стражу. Революция,
на которую так тяжело и долго, так неохотно собирался Гашек
окончилась, отговорила, отзвенела, даже не дав ему в нее неосторожно всунуться. Такое вот везение, от которого можно в петлю, а
можно и под поезд. Но Гашек пока еще не в курсе. Что-то, конечно,
знает, о чем-то, в общем-то, догадывается, но полной, ясной картины пока нет. Одни предчувствия.
Поэтому вот так, описывает в своих воспоминаниях русская
жена Шура въезд в родной город своего чешского мужа. Хмурая
вторая половина декабря 1920-го:
«Když jsme vystoupili na hlavní nádraží, nastala otázka: kam teď?
Jaroslav prohlásil, že musí nejprve prozkoumat terén, a že ví kde.
Zavolal fiakr, řekl kočimu něco česky a vůz se dal do pohybu.
Drobně pršelo. Ukazoval mi Museum, Václavské náměstí a vykládal
o Ferdinandce a radostně říkal: Naše národní třída. Na ni fiakr zastavil
před budovou s nápisem Kavárna Union. Vzali jsme svá zavazadla,
prošli průjezdem a po schodech stoupali vzhůru.
Когда мы вышли из поезда на главном вокзале, возник вопрос, куда теперь? Ярослав объявил, что первым делом он должен
оценить обстановку, и даже знает где. Позвал фиакр, что-то почешски сказал кучеру и экипаж поехал.
Сыпал мелкий дождик. Ярослав показывал мне Музей, Вацлавскую площадь и рассказывал о Фердинандовке, радостно говоря, теперь это наш, Национальный проспект. Здесь фиакр остановился перед зданием с надписью «Кофейня Унион». Взяли мы
свои чемоданы, прошли подворотней и стали подниматься вверх
по лестнице».
Этот коротенький, еще с надеждою и верой, путь в полтора с
небольшим километра от Главного пражского вокзала (см. ниже
пункт 1) до угла (пункт 2) Национального проспекта (Národní) и
улицы На Перштине (Na Perštýně) легко проделать и сегодня.

130

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Хотя, конечно, виды будут несколько не те, что представлялись сто лет тому назад недавним сибирякам. Площадь перед
Главным вокзалом превратилась за счет Садов Врхлицкого (тех самых, через которые Благник очень скоро побежит с украденным
тут же на Сеноважной, тогда Гавличковой, псом) в кусок бетонной
Америки — скоростной автострады север-юг, ну, а точка назначения здание кафе «Унинон» и вовсе испарилась. На месте знаменитого приюта поэтов и журналистов, художников и беллетристов
средней Европы вновь Америка, на сей раз только из стали и
стекла.
А если уж без всяких преувеличений и красот, то просто уличный асфальт. Куб бизнес-центра с окнами цвета морских глубин на
углу Национального проспекта и улицы На Перштине не занимает
место собственно «Унионки». Он на том месте, где был ее задний
двор. Попросту говоря, не только знаменитое кафе, где кто только
не сиживал, включая братьев Чапеков, а вся левая линия улицы, со
всеми домами и фасадами, стали жертвами столь любимых в
Праге, как и везде на свете улучшений, в данном случае расширения Национального проспекта.
Вот так это все выглядит теперь.

131

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

А так было при Гашеке. Общий ориентир — башенка справа
вверху у дома на углу Национального проспекта и Спаленой
(Spálená).

А это скромная любительская попытка несовместимые эпохи
совместить.

132

ВОЗВРАЩЕНИЕ

По воспоминаниям Шуры в кафе «Унион» Гашек прежде всего
отдал еще довоенный долг старшему официанту со смешным прозвищем Патера (у Кудея в его воспоминаниях вариант похлеще
даже имени московского цекиста Салата-Петрлика — PateraEuvropa), а потом действительно до самой ночи говорил с подваливавшими и подваливавшими к нему в приватный уголок друзьями. Один из них дал неплохой совет, пока все не определится и
как-то не устаканится, пожить денек, другой в отельчике
«Нептун». И предложенье было принято. Географически это означало возврат к исходной точке сегодняшнего пражского дня. Попятится, то есть, подняться опять едва ли не к самому Главному
вокзалу. (На схеме ниже, вокзал все также пункт 1, а вот гостиница
новая точка — пункт 3).

Ни улица, ни самом здание, в котором находилась гостиница
«Нептун», по счастью не попало в планы облагораживания чешской столицы ни во времена Первой республики, ни Протектората,
ни социалистического государства чехов и словаков. Бархатная революция и реституция этот кусочек Праги тоже не затронули. Все
133

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

здесь примерно также, как в 1921. И даже современный адрес Сады
Челаковского (Čelakovského sady) 1580/4, все тот же, что и сто лет
тому назад.
А здесь вид со стороны шумной Легеровой (Legerova). И в
этом ракурсе все там же, где и предполагалось.

Ну, только деревья разрослись за эти годы в саду между бывшей гостиницей и Музеем. А Гашека, легко предположить, могла
повергнуть в легкое недоумение смена названия знакомой с детства улицы. До 1919 это была не Легерова, а Таборская (Táborská).
Впрочем, можно с уверенностью сказать, случившееся не станет
самым большим и неприятным потрясением из подготовленных
ему судьбой, как в этой, так и других точках обзора, в городе Праге
зимой 1920–1921. Об этом собственно рассказ.
Можно словами русской жены Шуры. Простыми и наивными,
но именно поэтому суть разворачивающейся драмы обнажающими, как ничто иное.
«Druhého dne Jaroslav dlouho vyspával. Kolem poledne se začal
strojit. Vzal si rubášku, kterou opásal řemenem, kalhoty zastrakal do
vysokých holinek, občansky zimník, který dostal v Moskvě a na hlavu
čepici se štítkem. Políbil mě a řekl, ře přijde brzy. A skutečne. Asi za tří
hodiny byl zpátky. Vypadal smutně a praštil čepici na postel.
Tak jsme všechno prohráli, Šuro. Přijeli jsme pozdě. Ty, které jsem
se měl obrátit, pozavírali. A ti, kteří zůstali, mi vůbec nevěři a tvrdy, že
o ničem neví. Že prý jsem redaktor Hašek, co psával takové srandičky a
ne soudruh Gašek
Vypadalo to, že se dá do plače
134

ВОЗВРАЩЕНИЕ

На следующий день Ярослав хорошенько выспался. Около полудня стал одеваться. Надел сорочку и подпоясался ремнем,
брюки засунул в высокие сапоги, надел зимнее гражданское
пальто, которое ему выдали в Москве, а на голову фуражку. Потом
поцеловал меня и сказал, что очень скоро вернется. И в самом деле.
Примерно через три часа пришел. При этом выглядел расстроенным и с порога зашвырнул фуражку на кровать.
— Шура, все проиграно. Мы приехали слишком поздно. Те, кто
меня ждал, арестованы. А те, кто на свободе, не верят мне и утверждают, что ничего вообще не знают. Дескать, я всего лишь тот самый журналист Хашек, что писал разные юморески, и никакой им
не товарищ Гашек.
Казалось, что он сейчас заплачет».
Вот получается что! Несмотря на все знаки и предзнаменования, газетные сообщения и предупреждения приятелей, Гашек все
верил, все надеялся, что будет тут бить в колокол и поднимать на
бой, последний и решительный. Который все сметет, очистит память и спишет долги. Как материальные, так и моральные. И будет
на сердце и в душе, так же чисто и вольно, как в Иркутске.
Увы, на сердце и в душе обещает быть еще гаже и противнее,
чем в Праге до войны. Тогда он, Гашек, был всего лишь пьяницей,
балбесом и бумагомаракой. А теперь вдобавок к этому предатель,
дезертир и двоеженец. Двоеженец, — да, обстоятельство, которое
он и вовсе во внимание не принимал в виду грядущего и неизбежного «до основания, а затем».
— Как так? — не может понять потрясенная Шура, — почему,
почему ты мне в России этого не сказал? Что у тебя жена и сын...
— Да вот, — разводит руками Гашек, — я думал, что к старому
возврата нет... не будет никогда... Все с чистого листа...
Но нет. Планета оказалась та же. И лист все тот же, довольнотаки засаленный и рваный.
Шура предлагает бежать. Уехать, вернуться в благословенную страну Советов. Но Гашек объясняет ей, что это невозможно.
Отсюда его не выпустят, а там не примут.
«Já jsem zdejší poměry neznala a tak mu řekla, že jestli neni
skutečne žádná možnost, ať jedeme do Ruska. Ale nechtěl o tom ani
slyšet. Uřady vědi, že se vrátil a tak nás již pryč nepustí. Museli bychom
utikat. Naši situaci by sovětšti soudruzi nepochopili, viděli by v něm
zrádce, který utekl z boje. A byl přece do něho vyslán.
Я, всей здешней ситуации не зная, сказала ему: «Ну если здесь
и в самом деле сделать ничего больше нельзя, давай вернемся в
Россию». Но он и слышать об этом не хотел. Властям уже известно,
что он вернулся, и отсюда они его не выпустят. Нужно будет бежать. Но это полбеды. Нашу ситуацию советским товарищам не

135

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

объяснить, он будет для них предателем, который бежал с поля
боя. Того самого, на которое был направлен».
Возможно, кто знает, последнее было самым ужасным для Гашека в этом, казалось бы, самом естественном варианте. Грядущее
и неминуемое раскрытие, разоблачение самого удачного из всех
маскарадов и переодеваний в его жизни. Необходимость объяснять в России товарищам по партии, что он совсем не тот, за кого
себя так долго и с такой безукоризненностью выдавал — человек
без прошлого, с одним лишь славным и счастливым будущим. Нет
пути на восток. И нет жизни на западе. Ах, не зря, не просто так
первым же делом в московском поезде какая-то собака умыкнула
любимый, и сердцу такой дорогой, китайско-русский словарь. А
может быть, и не собака то была, а попросту судьба? Своя? Родная?
Короче, дверь захлопнулась. Даже за гостиничный номер с парой простеньких кроватей и с водой не в кране, как в приличных
уже домах, а в старом кувшине, надо платить. Работать надо. И не
агитатором, горланом, главарем, каким в России был. А борзописцем и кафешантанным клоуном, которым видели и видят все на
родине. В Праге.
Какая оскорбительная насмешка жизни и судьбы. Какую, может быть, последнюю черту надо было в себе переступить, чтоб в
омут этот кинуться, начать паясничать за деньги и не где-нибудь,
а в кабаре «Семерка червей» (Červená sedma). Том самом, что на
улице Hybernská, дом номер 1001/10, прямо напротив другого
дома, Народного (Lidový dům). Как раз того, в котором всего-то парочку недель тому назад скрутили и похватали ЦК чехословацких
большевиков. Адрес Hybernská 1033/7. Но Гашек этот последний
шаг делает. Пятого января он уже на подмостках.
Улица Гибернская, на которой Гашек начал духовно и физически резать себе все пути к отступлению, не слишком изменилась
за эти годы. Стоят и оба дома. Один напротив другого. И тот, в котором давались, гремели веселые ревю (тогда и ныне гостиница
Централ, какая ирония судьбы, издевка после иркутского «Централа» — Дома Труда) и тот, где пелся исключительно и только
Интернационал.
Ориентироваться на местности, лучше всего, танцуя, как и
прежде от Главного вокзала (пункт 1). Гостиница Централ (пункт
номер 4)

136

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Здесь на него показывает стрелочка. А дом через дорогу, с
флагами над подъездом, местный Смольный. Довольно мирный, в
общем-то, на вид. Сейчас, по крайней мере.

Впрочем, это бравое самоуничижение глаза в глаза с живой
публикой продолжалось не слишком долго. Всего пару недель. Гашек не оправдал надежд ни зрителей, ни антрепренеров. На сцене
шутил мало, вяло и, главное, не по тому поводу. Все ждал насмешек
над большевиками и феерических рассказов о подноготной их режима, а Ярослав унылым протокольным голосом читал собравшимся гулякам лекцию O čínských a mongolských mravech a
obýčejích — О китайских и монгольских нравах и обычаях. Как
137

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

розыгрыш совсем неплохо, но с неизбежно из него проистекающей
суровой и естественной необходимостью искать заработка в другом месте.
А оно, по счастью, приплыло к Гашеку практически одновременно с кабаре. Редакция газеты «Чешское слово» (České slovo). Во
всяком случае, то место, где он мог всегда найти бумагу, стол и чернила. И писать для всех, кто готов был брать то, что из-под пера у
него выходило. Фельетоны для «Чешского слова» и «Вечернего
чешского слова», рассказы для «Трибуны» (Tribuna). Этот дом поденного труда сохранился. И стоит на том же месте. Два шага от
угла Водичковой (Vodičkova). Адрес — Вацлавская площадь 36
(Vávlavské náměstí, 793/36). Пункт 5 на карте ниже, на ней же для
удобства ориентирования все тот же пункт 1 сегодняшнего путешествия — Главный вокзал.

Так здание бывшей редакции и издательства выглядит в
наши дни. Называется дворец Мелантрих (Melantrich), а в гашековском 1921 это был дворец Звезда (palác Hvězda). О первом, как и о
втором, не просто догадаться, поскольку крышу ныне украшает
универсальная во всех пределах мира наднациональная и внеконфессиональная надпись Marks & Spencer.

138

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Работа в «Чешском слове» не только обеспечила Гашеку необходимым писательским инструментарием. Кто-то из коллег порекомендовал супругов Ярослава и Шуру жижковской ответственной квартиросъемщице Павле Скокановой(Pavla Skokanová) и в результате они перебираются из гостиницы в жилье подешевле. На
улицу, в то время, когда Жижков (Žižkov) еще был самостоятельным отдельным от Праги муниципальным образованием, называвшейся Ригрова (Riegrova, 36/687), теперь — это невыговариваемая без специальной подготовки Борживойова (Bořivojova, 90).
Место не слишком духоподъемное, как и весь насквозь пролетарский Жижков. Там же, в редакции, Гашеку и Шуре выдали талоны
на питание в ресторанчике «У Панков» (U Pánků), что расположен
был в паре шагов от дома Павлы Скокановой. Буквально за углом.
Сейчас это улица Вита Нейедлова (Víta Nejedlého 509/15), а в 1921
— Велеславинова (Veleslavínova)
На карте циркуль нашей сегодняшней любознательности, все
также упираясь острой ножкой в пункт первый - Главный вокзал,
вторую, блестящую и вездесущую, плавно уводит на восток. Очерчивает узкий сектор — пункт 6 — Борживойова, и пункт 7 — Вита
Нейедлова.

139

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Такое тут тоскливое однообразие в рабочих жижковских
кварталах, что честное слово, эти 6 и 7, помеченные нами, не просто различать, да и, вообще, дифференцировать.
Вот это Борживойова, 90, то место, где квартировали.

А это, уже «У Панков», Вита Нейедлова, 15. Пункт питания.

140

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Определенно не слишком радовали глаз благодеяния редакции и не сулили особых перспектив. Вернее, впрочем, будет — сулили, но самые нерадостные. Поскольку питающая, в прямом и переносном смысле слова, редакция «Чешского слова» негаданно,
нежданно оказалась не просто рабочим кабинетом, а еще одной, и,
может быть, самой тоскливой и безнадежной в Праге 1921 года западней для Ярослава Гашека. В этот же самый красивый дом-дворец на Вацлавской площади с такой же точно ежедневной регулярностью ходил не кто-нибудь, а тот, с кем встречи Ярослав хотел бы
избежать вообще. Ну, то есть, не тот, а, прямо скажем, та. Его собственная жена. Единственная законная. Ярмила. Спасало поначалу
только то, что вольный Гашек там валандался с утра и до обеда, а
Ярмила, сотрудница Торгово-промышленной палаты (Obchodní a
živnostenská komora), являлась ближе к вечеру, лишь оттрубив
первоначально служебные часы в конторе. И выдавала она там серию за серией что-то вроде «Денискиных рассказов», художественно обработанные анекдоты из жизни собственного сына
Ярослава Гашека — Рихарда. Название у штуки с продолжением
было такое — Román malého buržoa — История маленького буржуа.
Но, впрочем, едва ли это было самым неприемлемым и страшным пусть и для сломленного, но несомненного большевика
141

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Гашека. Самым страшным оказалось, как это всегда у Гашека бывало, нечто совсем простое. Бытовое и закрепощающее, прямо противоположное освобождение несущим бурям социальных перемен. Записки, которые ему стала оставлять Ярмила. О любви и верности. И не светлому будущему всего человечества, а всего лишь
навсего к жене и сыну. Собственно говоря, переводя на самые простые слова, о самом жутком и пугающем, что в своей жизни мог
себе представить Ярослав Гашек — об ответственности. О своей
личной, персональной, за кого-то другого лично и непосредственно. Ужас, в сравнении с которым предполагаемая необходимость объяснять свою мифическую трусость товарищам в Москве
— просто пустяк и ерунда. Вот, где поистине замкнулся круг. И то,
отчего бежал он, уходя все время на восток и на восток, и кажется,
совсем ушел, неумолимо ждало и дождалось его на западе. Прав Галилей-подлец. Земля определенно круглая. И жуть поэтому на бедной и несчастной ее поверхности конца иметь не может по определению.
Вот, собственно, в каком душевном тупике спасеньем, возможностью не ополоуметь и не рехнуться, стало погруженье в роман о полной безответственности. В мечту о счастье. Но, впрочем,
вначале, в первых числах марта 1921, когда поехала-пошла за
строчкой строчка рождаться первая глава «Швейка», Гашек еще не
вполне понимал, что сам себе начал ваять счастливую реальность.
Принялся во спасение отгораживаться. Строить художественное,
самое надежное из всех, укрытие от ужасов внезапно на него всем
необъятным стопудовым брюхом навалившегося физического бытия. Текущего, так сказать, подитога собственной жизни. Ему еще
казалось, что это не попытка спрятаться, бежать, а всего лишь возможность отбиться от всех. Поиздеваться, посмеяться над теми,
кто отнял его свободу, убил его мечты. Остался на своих местах и
процветает. И его нового не принимает и не понимает.
Vysměju se všem těm pitomcům a zároveň ukážu, jaká je naše
pravá povaha a co dokáže
Я посмеюсь над всеми этими тупицами и покажу, какая наша
истинная природа и чего она может добиться.
Так объяснял Гашек своей Шуре, второй, в России законной, а
в Чехии не вполне уже жене, замысел романа о бравом солдате.
Устрою им! Покажу! Они узнают! Но, судя по всему, это последние
борцовские месяцы его жизни, дорого ему стоили. Ничего не приносило Ярославу радости и облегчения. Отбиться не получалось.
Буржуазный мир душил, хоть смейся, хоть не смейся. Из квартиры
на Ригровой поперли за долги, в пивной на Велеславинова больше
не наливали. Ну, а каждая новая встреча с Ярмилой, свято верившей, что весь российский анабасис мужа, лишь помраченье разума,
нечто такое, что может быть без всяких опасений, как мерзкая, но
142

ВОЗВРАЩЕНИЕ

доброкачественная опухоль, ампутировано, попросту убивала Гашека. Эта их любовь, которую нельзя было забыть, и от которой
невозможно было отказаться, превратилась для него в самый
навязчивый символ той катастрофы, какой обернулось его возвращение из благословенной и свободной во все стороны души Сибири в тюрьму всех чувств и помыслов — Чехию. Мало ему было
крушения идейного, общественного и социального, его теперь загнали еще и в семейный, приватный, личный угол и тут сурово и
неотвязно давили обручем вторым — моральным и этическим.
Вот уж действительно na kvadrát — так на kvadrát. И blbost, и
mučení. И несвобода! Ярослав Гашек буквально умирал. Не получилось. Ничего из него не получилось! Ни русского, ни коммуниста,
ни трезвенника, ни знатока восточных языков… да, господи, самый простой, обыкновенный отец и муж не вышел. Ничего.
Вот характерное перечисление событий и состояний в записках и воспоминаниях, взятое из хроники той самой весны, когда
рождался «Швейк» (стр.203, Radko Pytlík. Jaroslav Hašek. Data-FaktaDocumenty, Emporius, Praha, 2013)
Отписка:
«31.05 Drahá Jarmilko! Včera jsem nemohl přijít, ponevadž jsem
se tak nastydl, že jsem myslil opravdu, že dostanu zánět plic. Dnes je
mně lepší, ale mám kašel a trochu ještě horečku...
31.05 Дорогая Ярмилочка! Вчера я не мог прийти, потому, что
очень простыл, в самом деле так сильно, что думал, будет воспаление легких. Сегодня, мне получше, но все еще есть жар и кашель ...»
Воспоминания:
«3.7 V neděli se uskutečnil společný výlet Jarmily a Haška do
Dalve... Zašli do vedlejší vesnice na návštěvu k Warausovům. Po oběde
se Jaroslavovi udělalo nevolno, silně zvracel a říkal “Já mám raka”.
Vypadal jako nemocný, člověk byla mu zima a Jarmila mu půjčila svůj
svetr.
3.7. В воскресенье, Гашек вместе с Ярмилой едет за город в
Далвы... По пути заглянули в соседнюю деревню, где жили Вараусовы. После обеда Ярослава тошнило, потом тяжело рвало и он все
говорил: — У меня рак. Выглядел он совершенно больным, его знобило, и Ярмила одолжила ему свой свитер».
Не лучше было ему и в закрытом помещении, в доме, что расположен в самом низу нижнего Жижкова. Затрапезном тогда, в
1921-м, и ныне, сто лет спустя, оставшемся не слишком презентабельным. Здесь в комнате на четвертом этаже с окнами на Гусов
проспект (Husova třída) Гашек начал писать «Швейка». И написал
первую книгу и полторы главы второй. Вот само здание, суровое,
как скальный выход над северной рекой. Угловое. Не тронутое ни
бомбами союзников, ни социалистическими нормализаторами, ни
новой
волной
застройщиков-инвесторов.
Стоит
пока.
143

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Современный адрес Jeronymová, 8. Комнату Ярославу и Шуре в
своей большой квартире предоставил предприимчивый приятель-собутыльник, любитель глупых шуток и проказ, Франта Зауер (Franta Sauer).

Он же снабжал бумагой и чернилами. Сносился с типографиями, а после раздавал распространителям свежие тетрадки, поскольку первая часть «Швейка», как настоящий бульварный роман, издавался последовательно, одна за другой, мягкими тетрадками в десяток или два страниц, и в каждой заключительная фраза
обрывалась буквально на полуслове. Такой маркетинговый ход,
надо полагать, начала прошлого века. Ищите следующий выпуск.
Копите денежки. Трудно сказать, как это получалось у читателей,
но у автора Гашека и его издателя Зауэра не слишком. Вот как процесс воспринимал третий участник той исторической швейковской концессии, секретарь с обязанностями прислуги за все, Иван
Сук (в книге Sauer Franta, Suk Ivan. In memoriam Jaroslava Haška.
Nákladem autorů, Praha, 1924, стр.102). Все через тот же постоянный дискомфорт — болезнь и мрачность.
«Kdo viděl Haška psáti nějakou humoresku v hospodě, když neměl
ani haléře, mohl by říci, že Hašek psal lehce. Byl by to však omyl. Psal
pouze tehdy, měl-li chut. Nevšímal si toho, že tiskárna, v níž byl dosti
velký obnos dubiosní, láteřila, že Sauer věšel smutně hlavu. Hašek se
smál a pil. Pak se opět vzchopil a napsal několik stránek.
Bylo to i důsledek jeho choroby. Leckdy byl skleslý tak, že nedovedl
napsati řádky, že nesvedl vtip, kterými jindy jen sršel, nestače je vykládati. Tehdy sedával malomyslně a smutně. Kdo by byl tušil, že je to
předzvěstá jeho smrti
Тот, кто видел Гашека, пишущего какую-нибудь юмореску в
господе, ради пары крон, мог бы сказать, что он писал очень легко.
144

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Но думать так — ошибка. На самом деле писал Гашек только тогда,
когда на это был настроен. Его не трогала типография, у которой
было куча сомнений по поводу этой затеи [романа о Швейке], и
там злословили, не трогал его и Зауэр, ходивший, нос повесив. Гашек лишь пил, да посмеивался. И вдруг внезапно собирался, и выдавал несколько страниц.
Наверно, все-таки виной тому была его болезнь. Иногда он
был настолько удручен, что не мог написать вообще ни строчки,
да просто даже пошутить не мог, это он-то, человек, который в
другое время шутками просто фонтанировал. Он мог теперь подолгу сидеть с лицом понурым и печальным. Кто бы мог думать
тогда, что это были предвестники его смерти».
Предвестниками чего, были такие настроения у Гашека, прижатого к последней стенке людьми и обстоятельствами, в отличии
от Ивана Сука гадать не станем. Вспомним только, что описывается год 1921, а Гашека не стало в 1923. И это время между летом
1921 и зимой 1923 будет для него последним, по-настоящему
счастливым. Просто потому, наверное, что, сидя в угрюмой комнате угрюмого дома на Иеронимовой, и описывая бесчисленные,
спасительные круги Швейка между Табором и Будейовицами, он
наконец понял, осознал, в чем и его собственное спасение. Не в
том, чтобы бороться и сражаться. А в том, чтоб сдаться. Самому
себе. Да, именно так. Шагнуть из этого на сто процентов враждебного мира в мир собственный, комфортный и уютный. Художественный. Где Гашек, Ярослав Матей Франтишек, мог наконец спокойно стать самим собой. Только собой. Веселым, абсолютно безответственным, ничем и никому не обязанным балбесом и сачком,
но полным веры в победу над обстоятельствами, судьбой и фатумом. Svoboden. Другого не дано. Не надо больше русского, не надо
коммуниста, отца и мужа, и знатока всех азиатских языков… К
черту китайско-русский slovník. Достаточно, осмелюсь доложить!
Poslušně hlásím. Ich melde gehorsam. Вполне.
И так сам для себя решив, в одно свежее июльское утро 1921
года, ровно через шесть месяцев после такого несчастливого возвращения на запад, Гашек вышел в чем был, как есть из дома
Франты Зауэра и больше в него не вернулся. Уехал снова на восток.
Не слишком, правда, далеко (86 км по прямой от Иеронимовой до
Липнице), но теперь уж точно навсегда. Благословенное место над
Сазавой, где, как в старые, добрые времена, после любой жрачки
его не выворачивало и не тошнило, а после выпивки хотелось просто и естественно лишь только опохмелится, а не залезть в петлю.
И главное слова... слова являлись сами, клещами тянуть уже не
приходилось. Поел, попил — и вот. Такое счастье.
И вместо чешки Ярмилы, всегда как будто бы грозящей пальцем, русская Шура, спокойно и неизменно на все смотрящая сквозь
145

ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ

пальцы, как и положено жене испытанного и не сдающего своих
позиций революционера. Да, Липнице. Да, над Сазавой.
Ну, а мы у Влтавы, в Праге. И потому еще раз глянем на не
слишком вдохновляющий, но судьбоносный для Гашека и его
книги уголок столицы. Последнее его пристанище в родном городе (хотя технически, конечно, в ту пору город был еще другой,
соседствующий — Жижков). Угол современных Иеронимовой и
Гуситской (Husitská), вид со стороны Прокоповой (Prokopova).

Могильной фактуры дом Зауэра слева вдали под стрелкой. А
вот вторая стрелка, ближайшая, показывает на другой, тот, в котором, по всей видимости, была пивнушка Карела Шнора (Karel Šnor)
с названием «У каменаче» (U kamenáče). Гуситская, 74/39, именно
там бессовестно кормились во время написания романа сам Гашек,
его русская жена Шура и друг семьи Франта под будущие, естественно, дивиденды от романа. Те самые, что доверчивый Шнор,
так никогда и не увидел, хотя и получил раньше всех пачку первой
тетрадки первой части романа. И даже реализовал, но только для
того, чтоб убедиться, старые долги писателя с издателем выручка
никак не покрывает, зато свое первоначальное обещание с честью
выполнив, они рассчитывают на расширение кредитной линии,
ну, то есть, спектра рома и сосисок. Короче, ничего другого не оставалось бедному меценату, как лавочку скорей сбыть с рук и делать
ноги в Америку со всем тем скромным, что удалось слупить за
стойку с кранами, да банку с огурцами, недолго, но торжественно
украшавшую витрину «У каменаче».
На карте, с привязкой неизменной к точке входа в этот, так
счастливо вдруг разрешившийся ужас, Главному вокзалу (пункт
1), дом Франты Зауэра — пункт 8, и господе «У каменаче» — пункт
9.
146

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вот, собственно, и вся прогулка. Но закончить ее хочется и
символически, и исторически, не в Праге 1921-го, а в том, другом
совсем мире, в который из нее выскользнул, нырнул, чтоб раствориться полностью и без остатка Ярослав Гашек. На таборском вокзале времен благословенной Австро-Венгрии. Смотрите. Красавец
совершенный!

Ať žije císař František Jozef první!

147

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА46
В год чертовой дюжины, и даже пары — 2 по 13, — непременно должны иметь место странные и неожиданные происшествия. К подобным, несомненно, можно отнести две книги, двух
романистов, не о деньгах и смерти, и даже не о любви, как это предписывают законы ремесла, а о бумаге и словах, буквально о чужих
текстах. Речь идет об Андрее Тургеневе (он же Вячеслав Курицын),
авторе среди разнообразных прочих таких художественных книг,
как «Любовь и зрение: Повести» (1996), «7 проз: Рассказы, повести» (2002), «Месяц Аркашон» (2003), «Спать и верить. Блокадный
роман» (2007)и Сергее Солоухе — «Шизгара» (1993). «Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева» (2001), «Игра в ящик (2011). Первый из упомянутых сочинителей опубликовал в 2013 свою работу
«Набоков без Лолиты. Путеводитель c картами, картинками и заданиями. М. Новое издательство, 2013» — подробный с микроскопом и циркулем анализ всего корпуса текстов русского гения, а
второй, в свою очередь, книгу «Ярослав Гашек. Швейк. Комментарии к русскому переводу. NY, Franc-Tireur USA, 2013» — не менее
подробный и скрупулезный разбор, но всего лишь одного текста,
зато какого, гениального романа гениального чеха, ставшего такой же частью русской культуры, как Лужин и Лолита. Неудивительно, что подобные подвиги на ниве родной словесности
должны и могут сближать, и с этой точки зрения вполне естественным кажется желание одного автора поговорить с другим.
Итак, Вячеслав Курицын пишет Сергею Солоуху, а Сергей Солоух
отвечает Вячеславу Курицыну, и результатом становится уже совместный текст, не только о том, как книга, равно своя или чужая,
нам строить и жить помогает, но и о том, какие удивительные
формы сама по себе, в плане видов издания и способов

46 Текст был одобрен и согласован интервьюером, но опубликован в несогласованном и неприятном ему месте – На сайте веб-журнал «Перемены»
(http://www.peremeny.ru/) Ноябрь, 8-ое, 2013. А родился всего лишь из пары,
тройки
фраз, однажды присланных Вячеславом Курицыном обыкновенной электронной
почтой. Вот они:
- А какие еще преимущества у принт-оф-д?
- Публикация в жж - много отзывов-помощи-поправок?
- О любви к Швейку... когда впервые прочли?
- Есть ведь, наверное, иноязычные комментарии, чем Ваш отличается?

148

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА

распространения, может принимать в современном мире, как одинарных, так и двойных чертовых дюжин.
Вы говорите, что книжка спасла вам жизнь. Можно поподробнее?
Можно, хотя рассказ будет отдавать профанацией. Разбалтыванием чего-то вроде интимного откровения. Но попробую какнибудь поаккуратнее.
Дело в том, что книга издана как бук-он-деманд, американским издательством с очень походящим названием «Вольный
стрелок» (Franc-Tireur) моего друга и замечательного писателя
Сергея Юрьенена, а одно из множества достоинств подобного способа публикации — возможность многократного корректирования, добавления, исправления, обновления.
Первый, очень спешный, февральский тринадцатого года
тиск, вызвал много нареканий у тех (большое, спасибо, всем,
кстати), кто книгу купил, особенно на неудачную и неудобную
верстку.
С начала марта макет был принципиально изменен и вот тут
мы подходим к событию, которое вполне законно можно определить отличным чешским словом с ударением на первое «а» — катастрофа.
Рано утром 19 марта, часов в пять, когда я встал и начал привычно собираться в обычную для моих вторников поездку в Новокузнецк (туда 230 км и столько же обратно) в телефонном мэйлере
обнаружилось письмо от неутомимого Юрьенена с приложенной
промежуточной версткой (ему пришлось решать проблему с
наслоением букв в словах с надстрочными знаками, каковых в
чешском каждое второе) и просьбой добить, собственно форматирование.
Этот его ранний привет буквально означал следующее — до
публикации (начала продаж на сайте новой редакции) каких-нибудь пара-тройка часов моей собственной работы. Но именно в это
утро я ничего не мог сделать. Ехать все равно надо, надо — это мой
хлеб, долгие и утомительные поездки. И я уехал, со слабой надеждой хотя бы вырваться пораньше, но и этого не получилось.
Вернулся даже позже обыкновенного, уже после девяти вечера. Но с таким страстным желанием не сдать Москву, то есть,
увидеть завтра книгу в продаже, что не лег немедленно после
ужина спать, как было у меня заведено годами после таких путешествий, а, к изумлению моих родных, включил бук и принялся пахать. 460 км за рулем и восемь часов всяческих переговоров — это
много, поэтому, несмотря на весь мой несомненный, стахановский
энтузиазм, без нескольких минут одиннадцать, закончив примерно половину всего объема требующих ревизии абзацев, я
149

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

встал, зашел в соседнюю комнату и честно сознавшись своим болельщикам, что сдался и добью завтра, пошел чистить зубы.
А еще через пару минут случилось вот, что. Той самой комнаты, в которой я в тот вечер выявлял сильные стороны характера, а мог бы просто по обыкновению спать, после наконец отгоревшего трудового дня, не стало.
Это вы фигурально выражаетесь или пожаром занялся
ваш текст?
Нет, снесло крышу. Буквально. То есть, годами выдавливая и
наконец продавив все-таки перекрытия, в комнату ввалилась, попутно снеся и пол, и квартиру моего соседа снизу, декоративная
башенка шикарного сталинского ампира.
Потом неунывающие сотрудники МЧС мне сообщили, что
ставшее вдруг авиабомбой произведение архитектурного искусства, почти 70 лет украшавшее мой дом с царским курдонером, весило 35 тонн. Извлеченный дня через три из завала бук был похож
на меланхоличный кусок древнего известняка с берега Томи, но,
правда, винчестер, добытый из его нутра, данные в конце концов
отдал.
Что касается меня самого, то, окажись я не в ванной с зубной
щеткой, а под простыней, просто уставшим водилой после межгора, то, думаю, едва ли от этой простыни особо отличался толщиной и синевой. И данные из моей плоской головы, какой уж там
никто не ведает формат, наверняка бы, уже не выгрузились.
Вот и получается, что именно благодаря рассказам Швейка о
том, как по известным всем причинам форменные брюки прилипают к телам павших в бою воинов, меня самого от диванчика по
тем же физиологическим причинам отклеивать и не пришлось.
Он, кстати, диванчик, согнулся от прямого попадания буквой
«г» и был засыпан примерно тремя метрами плотного утрамбованного строительного мусора. Его пришлось выбросить, как и почти все, что было в доме. Кроме нас, трех выживших теплокровных.
Могу только поздравить. Но возвращаясь к началу вашего
рассказа, а какие еще преимущества у принт-он-деманд?
Кроме функций оберега и ангела хранителя того, кто обращается к этому благословенному и самому современному из всех в
2D-возможных способу издания?
О, ну это длинный разговор. Причем не без привычно набухающей слезы по поводу родных осин у милой сердцу завалинки. То
есть упоминания о фактическом исчезновении в России наших
150

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА

дней привычной, вековой модели взаимодействия творец-продавец в сфере словесности.
Грубо говоря, авторская чечевичная похлебка при уступке
прав стала с некоторых пор слезой — умыться еще можно, а жажду
или голод утолить уже никак. То, собственно, за что некий творец
традиционно соглашался поступиться своей свободой распоряжаться собственным творением, а именно, издательский кредит
доверия, с его авансами всех видов и капвложениями в раскрутку,
ну, или чище говоря, продвижение автора и его текстов, как нынешних, так и грядущих, не выдается больше ни под какие поручительства.
Издательства из категории толстосумов и предпринимателей
перешли в разряд, таких же ловцов удачи, что и голозадый автор с
дырой в кармане. Фактически все они предлагают и давно уже разнообразным сочинителям среднего звена и ниже, к которым я, безусловно, должен себя отнести, за посредничество лишь одно, не
деньги и не лавры, а тавро. Именно так. Что-то вроде заветной печати ювелира, штампика, ага, не сомневайтесь, это и вправду 999я проба, не подзаборная какая-нибудь медь, мы, всей нашей историей собраний сочинений, это подтверждаем.
Таким образом, чтобы признать свою фактическую, самими
обстоятельствами данную свободу и независимость в этой ситуации нужно совсем немного, забыть о тщеславии. Даже не так. Просто понять, что со всей традиционной схемой литературного бизнес и быта пошла на слом и вся его система мер и весов. Мир перешел на метры, так к черту аршины и золотники.
А что на счет шкалика и четвертинки?
Нет, меры жидкого как раз оставляем. Потому, что естественны и натуральны в случае бук-он-деманд, с его основным,
очень русским, между прочим, принципом — налил и выпил.
Ну, например, я ведь не только за полгода смог трижды исправить, дополнить, даже обложку разок поменять у вольно-стрелковского издания «Комментариев» к «Швейку», мне удалось, за
год всего лишь, благодаря энтузиазму и, главное, бук-он-демандовскому инструментарию Сергея Юрьенена, взойти на то, на что
я и вовсе при жизни не надеялся — переиздать все мои прежние
романы, включая больше-букериата «Игру в ящик» с полной авторской ревизией текста и плюс в обложках, которые мне по душе,
а не в той, например для «Самой мерзкой части тела» какой однажды стошнило в приступе, наверное, самой жесточайшей его мизантропии и ненависти ко мне лично писателя и по совместительству дизайнера издательства «Геликон Плюс» Дмитрия Горчева.

151

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

Иными словами, бук-он-деманд делает автора современным,
как хороший гаджет, быстрым, легким и свободным. Меняет базовые и фатальные, похожие на смертный приговор, принципы классического книгоиздания: семь раз отмерь — один отрежь, потому
что слово не воробей, не вырубишь топором, и это по одной простой причине, потому что текст в бук-он-деманде фактически никогда от автора не отчуждается.
Автор всегда остается его единственным и полновластным
хозяином. Каким был и всегда будет, ну, скажем блогер в своем
«Живом Журнале».
Да, очень, кстати, насколько помню, вы и в ЖЖ публиковали комментарии. После этой публикации отзывов-помощипоправок, наверное, и потребовались переиздания?
Нет, свежее третье переиздание этого лета потребовалось изза новых документов, этой весной обнаруженных в пражском Центральном военном архиве (Vojenské Ústřední Archiv). А в ЖЖ я работал. То есть, буквально создавал книгу.
Это было чем-то вроде открытой лекции-семинара в Московском университете времен Грановского и Герцена. Очень бодро
стартовав 28 июня одиннадцатого года, я за восемьдесят шесть
шагов, то есть последовательно выкладываемых для обсуждения
фрагментов, уже героически, как лошадь в шубе мыла, поставил
точку 25 июля двенадцатого.
На самом деле, таким образом, путем открытой дискуссии, обсуждения и правки, делаются хорошие программные продукты.
Например, операционная система Линукс, ныне всем и каждому
знакомая по нику из мира мобильности — Андроид. Отец и вдохновитель Линукса Линус Торвальдс, однажды, шутя, говорил о
том, что в случае, когда честно и открыто делишься своим результатами с другими, эти, другие, сами легко отдают свои, не претендуя даже на авторство общего продукта.
Еще лучше сказал его товарищ Эрик Реймонд: «При достаточном количестве глаз все ошибки лежат на поверхности». Все эти
постулаты прекрасно были подтверждены в моем собственном
опыте открытого любительского литературоведения.
Так что же, получается, вы первооткрыватель такого метода литературного исследования, блогоприобретательства?
Смешно, сказали, блогоприобретательства. Хорошо. Но нет,
конечно, нет, я не был вовсе первооткрывателем такого способа
наращивать жирок, были у меня примеры и предшественники из
мира и самого литературоведения.
152

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА

Писатель Андрей Левкин году в две тысячи девятом или восьмом публично, именно в ЖЖ, довольного долго и занятно разбирал рассказ Ивана Алексеевича Бунина «Чистый понедельник». Ну,
а ученый и педагог Олег Лекманов47, чуть позже Левкина, но точно
также в ЖЖ, совершенно сходным способом создавал свою книгу
комментариев (кстати, ставшую потом вполне себе бумажной) к
«Египетской марке» Осипа Мандельштама.
В общем, не слишком я был и оригинален, но, точно, очень активен и эффективен. В результате диапазон тех, кто помогал мне
самым разнообразным образом от доброжелательной критики до
строго совета, включал все культурные и социальные старты любителей романа, буквально, от небожителей — больших филологов Олега Проскурина и Михаила Безродного или поэта и публициста Натальи Горбаневской, до самых простых русских бизнес-экспатов в современной чешской глубинке, охотно меня, сибирского
выскочку, наставлявших насчет особенностей чешского разговорного в пивной и на футболе.
А вы-то сами, когда вошли в круг любителей... когда впервые прочли «Швейка»?
Я думаю, тут правильнее говорить не о контакте на уровне
второй сигнальной системы, чтения, а на уровне первой, то есть,
самых простых чувств, зрительных и тактильных. Иначе говоря, с
бравым солдатом в крови я, видимо, уже родился. Да-да.
Квартира моих родителей больше напоминала библиотеку,
чем место для жилья, и на одной из плотно забитых полочек широкой самодельной этажерки в моей детской комнате в общем
ряду всегда и неизменно выделялись два розовых томика огоньковского, пятьдесят восьмого года издания «Швейка». Так это розовое, мясо-молочное, с детства мне и светит, манит и ведет. А почему, я узнал, то есть прочел наконец и первый, и второй том, мне
думается, впервые классе в шестом или седьмом, лет в тринадцать-двенадцать получается.
Но тогда, конечно, осознал еще не вполне ясно, что же именно
должен был продемонстрировать Швейк и, главное, зачем, когда
пани Вендлерова ему скомандовала: «Снимите башмаки и брюки.
Покажите...»
А когда стал и такие нюансы просекать, уже был, по счастью,
способен находить гораздо более смешным то обстоятельство, что
бравый поручик Лукаш считал чехов чем-то вроде подпольной организации. То есть, я, можно сказать, как дерево, чтобы обзавестись новым годовым кругом мудрости, перечитывал роман
47

Признан Роскомнадзором иноагентом

153

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

Гашека раз в год, и в конце концов, лет в двадцать пять, пришел к
мысли, что должен рано или поздно с языка перевода перейти на
прячущий, определенно, совсем уже конечный код всей правды
жизни, язык оригинала.
Жил я тогда, будучи аспирантом Института горного дела, в
Москве и даже успел сделать первый шаг к мечте — а именно на
втором этаже бука в Столешниковом купил большой и толстый
«Чешско-русский словарь».
В Столешниковом? Там, помнится, два было букинистических. Один напротив магазина «Вина», а второй у кафе «Красный мак». Вам у какой отравы счастье привалило?
У традиционной. Наискосок от винного.
Так вот, эта была потрясающая книга, как ничто иное иллюстрирующая всю суть западнославянского взгляда на абсурд бытия, как нечто естественное и само собой разумеющееся. В моем
экземпляре книги из-за какой-то накладки в типографии отдельные тетрадки, а их десятки в таком талмуде, оказались сложены и
сшиты в произвольном порядке.
Иначе говоря, за любой буквой в самый непредсказуемый момент, могла последовать любая, с полным презреньем, как к русскому, так и к чешскому алфавиту, то есть, с крыжиками и без,
буквы вначале слов и в середине буквально выпрыгивали одна за
другой в совершенно швейковском веселом, идиотическом и безалаберном беспорядке.
В общем, это был скорее благосклонный знак судьбы, очередной перст указующий, нежели подспорье в будущем чтении на
языке оригинала. Которое, собственно, началось реально гораздо
позже, тогда, когда уже существовал в природе прекрасный продукт компании ABBYYLingvo.
Другое дело, что избавление от посредника, в виде не менее
бравого, чем сам Швейк, переводчика Петра Григорьевича Богатырева, принеся само по себе и чувство законной радости и чувство
глубокого удовлетворения, однако, вопреки всем ожиданиям, не
сделало немедленно все тайное знание явным. Задачу не решило.
Наоборот, то, что казалось прежде не важным, взаимное расположение улиц или героев (у стойки или в зале пивной) вдруг
стало ощущаться, как требующее немедленного и полного разъяснения.
И вот однажды отчаянно пытаясь посредством гугла установить связь со старым, используемым у Гашека названием улицы
Краловска и неким (еще неведомым, но, несомненно, существующим) современным (как выяснилось Соколовска), я наткнулся
счастливым образом на именно в ту пору, я думаю, это 2007-й,
154

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА

буквально на глазах рождавшийся сайт пражанина Ярослава Шерака о романных дорогах Йозефа Швейка.
Сообразуясь с логикой уже упомянутых программеров, создателей победоносно шагающего по планете Линукса, если хочешь
сам написать операционную систему —поучаствуй в создании чужой — я немедленно отправил Ярославу письмо, с предложением
взяться и перевести все уже созданные и все будущие страницы
его сайта на два более или менее мне известных языка — русский
и английский.
Ярда обрадовался необыкновенно и дал мне доступ ко всем
своим материалам — вот так, с этой счастливой инициативы, с
участия в чужом, но идейно близком деле, и начались уже мои собственные комментарии к роману.
Но есть ведь, наверное, иноязычные комментарии, чем
ваш отличается?
Конечно, есть, и, прежде всего на чешском. Хотя тут надо
сразу сказать, что Гашек — пария чешского литературоведения.
С легкой руки патриарха чехословацкой национальной литкритики и литобразования Арне Новака автор «Швейка» еще в
двадцатых годах прошлого столетия был заклеймен как фигура
абсолютно вне поля изящной словесности и благородных форм,
достойных не то что внимания, простого интереса серьезного исследователя.
Соответственно, занимались и занимаются писателем и комиссаром Бугульмы, по большей части, энтузиасты и любители,
вроде меня или электрика на пенсии Ярды Шерака.
Таким же, просто неравнодушным человеком был и Бржетислав Гула, редактор по профессии и контрактник издательства Синека, который в смутное послевоенное время составил первые
развернутые комментарии к роману, 170 страниц машинописного
текста.
В конце сороковых вместе с коммунистической национализацией издательства Синека и обобществлением прав на гашековский роман присвоенными оказались и неопубликованные еще к
тому моменту комментарии Гулы. Они появились за подписью
коммунистического пастыря чешской культуры Здены Анчика в
первом издании романа в стране уже народной демократии. Это
1953 год.
Потом был огромный перерыв, книга на родине переиздавалась, но сама по себе, без приложений и дополнений, и только в
1968 появился вариант с комментариями Милана Янковича, очень
бедными и краткими, то есть, если и добавляющими что-то к облаку обширных пояснений Гулы, то такой микроскопический
155

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

мазок, который англичане не без презрения называют silver lining.
Искра радости.
Вот, собственно, и все, в разделе чистых комментариев. Песенка спета. Из того же, что рядом, гораздо больше всякой и разнообразной всячины.
В 1998–99 годах в пражском издательстве «Академия» вышла
двухтомная швейковская энциклопедия Милана Годика и Павла
Ланды. Но это уже совсем другая опера. Разбор не столько текста,
сколько самого времени, контекста.
Прочие авторы, бравшиеся за что-то сходное с анализом романа, например, англичанин Сессил Пэррот, работали и вовсе в малопродуктивном хотя и очень нам всем знакомом русле разбора
образа Печорина, как ненужного человека.
В любом случае, первоисточники у всех, базовый исторический материал, не выходили по большей части за пределы тех, что
были введены в оборот еще во времена Бржетислава Гулы. Топтались, получается, на месте, ходили кругами. Одно и то же пережевывали.
И в этом смысле, счастливой для меня была вторая встреча в
Интернете, на этот раз, с норвежским разработчиком программного обеспечения Йомаром Хонси. (И вновь привет Линукс — плод
финского шведа!)
Концептуально, между прочим, у нас с вами беседа складывается. Есть ощущение, что вы методом, действительно,
худо-бедно владеете.
Да я бы сказал, скорее он владеет мной. Судите сами, вот Йомар, он сам нашел нас с Ярдой Шераком, по ставшему тогда, благодаря упорным нашим трудам, уже трехъязычному сайту о романных дорогах Швейка.
Этот чудесный человек из бесконечно негашековского Осло,
прошедший сходный со мной путь любви от английского перевода
Перрота к оригиналу, но гораздо раньше, как оказалось, все свое
свободное время тратил на работу в пражских и венских архивах,
или же походах по швейковским местам. И это не в пионерском
смысле колбасы с белой за километр от конечной остановки автобуса. Нет.
В 2010 Йомар натурально повторил романный анабасис, то
есть прошел там, где прошел Швейк, или проехал там, где проехал
Гашек от Праги с Табором до города Иркутска. Именно введенный
этим фантастическим потомком викингов щедро и бескорыстно в
оборот нашего скромного любительского круга, причем весь
оцифрованный, обширнейший объем документов (от редких текстов ранних рассказов Гашека до армейских формуляров
156

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА

романных прототипов), сложившись с тем, что накопил и собрал
Ярослав Шерак (целой библиотекой газетных вырезок, церковных
записей и копий полицейских протоколов), позволил уже мне создать качественно иной продукт.
Достаточно будет сказать, что в моей книжке сейчас чуть
больше миллиона двухсот тысяч знаков48, это в машинописных
страницах что-то в районе 660-ти, вес явно набран, если считать
исходными 170 Бржетислава Гулы.
Во всяком случае, мне было очень приятно увидеть на фотографии, сделанной во время юбилейных торжеств в гашековской
Липнице, прошедших весной этого года и посвященных сто тридцатилетию со дня рождения и девяностолетию со дня смерти автора «Швейка», мой скромный голубой вольно-стрелковский томик на столе президиума, прямо под руками у старейшины всех
гашковедов мира Радко Пытлика и внука Ярослава Романовича —
Рихарда Гашека.
Впрочем, не менее приятно было видеть и другое фото —
моей чудесной лапушки, раскрытой между парой бокалов пива на
столике господы «У чешской короны» и двух людей, что-то активно обсуждающих, возможно даже найденное в моем труде. Может быть, точный рецепт морского грога Швейка?
Думаете? Ну, что же, неплохо закруглились, по-моему.
Спасибо.
Да, думаю, все получилось. Тема раскрыта. И на нужной странице.

48 В нынешнем томе, выпуска 2023 года, этих знаков уже больше полутора миллионов (Комментарии к русскому переводу романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» / Сергей Солоух. — NYC.: Lulu, 2023. — 5-е изд., испр. и доп. —
741 с.)

157

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ49
Иван Толстой: Швейк под микроскопом. Московское издательство «Время» выпустило вторым дополненным и исправленным изданием комментарии к русскому переводу знаменитого романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». Автор комментариев объемом в 860 страниц — писатель Сергей Солоух. Я начну с цитаты из этой дотошной и одновременно вдохновенной работы, которую только и можно написать, если глубоко
знаешь и любишь свою тему. Комментарий к предисловию: «В
наше время вы можете встретить на пражских улицах бедно одетого человека, который и сам не подозревает, каково его значение
в истории новой , великой эпохи...
...Если бы вы спросили, как его фамилия, он ответил бы просто и
скромно: «Швей к».
Чешское написание имени главного героя Š vejk весьма занятно
само по себе и не без значения: дело в том, что использование славянского й отированного «j» вместо чистого тевтонского «i» делает
это как будто бы немецкое имя скорее чешским. Как пишет по
этому поводу Cecil Parrott:
«Даже Брехт писал “Schweyk” с “y”, чтобы создать ощущение чешского имени. В его пьесе “Schweyk in the Second World War” Швей к
говорит: — Повезло мне с фамилией , потому что я Schweyk с “y”. Писался бы с “i”, считался бы немцем и меня бы сразу призвали».
Столкновение двух языков, чешского и немецкого, заключенное в
самом имени героя, замечательным образом характеризует тот этнокультурный конфликт, который был не просто характерен для
повседневной жизни довоенной Чехии, но и во многом эту жизнь
определял и формировал. И не случайно взаимопроникновение и
взаимоотталкивание языков, родного и неродного, оказалось одним из самых заметных и ярких стилевых элементов романа об
этой жизни. Остается лишь сожалеть о том, что способа передачи
49 Это скрипт, то есть запись передачи с подчищенным эканьем, меканьем и прочим вокальными несообразностями, впервые прозвучавшей на радио «Свобода» 25 октября 2015 года в 22:05, время наконец-то синхронизировалось. Стало гашековским,
пражским. А пригласил меня на разговор Иван Толстой после того, как я просто написал
ему письмо, взяв адрес непосредственно на страничке редакционного сайта. Раз и два. Я
всего лишь спросил, любит ли Иван книгу о «Швейке» и видел ли мои «Комментарии»?
Для ответа «да» и «да» потребовалось всего лишь десять навсегда меня потрясших минут. В тот момент объем книги уже составлял 860 страниц и это было второе ее издание
уже в России. Спасибо издательству «Время». Интервьюер признан Роскомнадзором
иноагентом. Радио «Свобода» признана Роскомнадзором иноагентом

158

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

этого базового фонетического, морфологического и синтаксического противостояния переводчик на русский̆ не нашел или вообще не посчитал необходимым искать.
К этому безусловно стоит добавить, что сама по себе не слишком
распространенная фамилия Швей к, согласно авторитетному мнению составителя первого этимологического словаря чешских фамилий Антонина Котика скорее всего восходит к славянскому
корню «шуй » — левый . В одной из своих работ 1897 года, процитированной̆ Ярдой Шераком, Котик пишет, обсуждая более частую и
ходовую в Чехии фамилию Швей нога. Швей — ничто иное, как
«шуй» — левый, а также кривой, косой, Швейнога таким образом
Кривоногий.
То есть, если бы вдруг какой-нибудь чудак пожелал, как, скажем,
Владимир Набоков со своей̆ «Аней̆ в стране чудес», при переводе гашековского романа полностью русифицировать имя главного героя, то самым верным был бы вариант — бравый̆ солдат Осип
Шульга. Впрочем, с общеславянской̆ левизной̆ не все согласны.
Исследователи, склонные к домашней̆ , менее научной̆ и, соответственно, идеологически выдержанной̆ лингвистике, например автор швей ковской энциклопедии Милан Годик, вполне допускают и
немецкое происхождение от слова schweig (schweigen) — молчи,
молчать. Как это молчание увязывается с ногами в случае куда более популярной̆ , чем Швей к, фамилии Швей нога, при этом не говорится ничего. А равно и о том, как пристраивается к целому набору
явно однокоренных, перечисляемых Антонином Котиком —
Š vejnož ka, Š vejnoch, Š vejnar, Š vejla, Š vejch, Š vejkar и Š vejda. Так или
иначе, в своем творчестве к образу Швей ка Гашек обращался трижды. Впервые в 1911 году, когда были написаны и опубликованы в
нескольких номерах популярного пражского журнальчика «Карикатуры» один за другим пять антимилитаристских рассказов».
Так пишет в своем комментарии к роману Ярослава Гашека писатель Сергей Солоух. Сегодня Сергей гость нашей программы.
Сергей, давайте начнем с разговора о вас. Расскажите, пожалуйста, о своей литературной карьере и судьбе, как вы стали писателем и что, собственно говоря, вы пишете?
Сергей Солоух: Вы же не можете объяснить, как это. Это примерно, как родиться, вас родили. Когда вы начинаете это делать —
это достаточно трудно объяснить. Наверное, Стивен Кинг знает,
как он стал писателем, я не знаю. Это произошло от того, что оно
стало появляться.
Иван Толстой: А когда оно стало появляться?
Сергей Солоух: Вы знаете, очень смешно, очень рано — в институте. То есть я, как и все такие ненормальные люди, начинал со
стихов, я писал стишки, и это был буквально первый, наверное,
курс. Семнадцать лет. Достаточно долго я себя мыслил даже
159

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

поэтом. Потом пришло другое какое-то ощущение. Я думаю, оно
связано с тем, что мне очень близка организационная деятельность. Я очень долго работал как программист, системный администратор, а это всегда связано с построением и организацией
сложных систем. Поэтому, конечно, проза, роман меня естественным образом привлекает, как структура, и мне хочется создать
что-то многосвязное, помимо всего прочего. Но, тем не менее, метод моей работы совершенно поэтический несмотря на то, что я
написал три романа, даже четыре, они все сработаны по совершенно поэтическому принципу. То есть я никогда не готовил планов, никогда не записывал, как Достоевский: необходимо показать, как то-то и то-то разрушает душу, а вот это возвышает ее. У
меня всегда, говоря слишком может быть патетическим языком,
это именно была работа с магическим кристаллом в чистом виде.
То есть, я всегда иду от слова, от звука, от рифмы.
Иван Толстой: И это было оценено литературной общественностью, потому что вы выдвигались, номинировались на самые разнообразные престижные премии.
Сергей Солоух: Да, это правда. И «Букер», и «Анти-Букер»,
«Большая книга». Но я не очень много снискал собственно лавров,
я только был лауреатом «Большой книги» за последний роман
«Игра в ящик» в 2011 году, то есть я вошел в короткий список, и он
автоматически делает тебя лауреатом, даже вручают цветы, но денег не дают. Я, кстати, получал премии и как рассказчик. Премию
«Независимой газеты». И три года подряд мои тексты был в коротком списке Казаковки. Много смешного случалось с моими словами. Да. Но все-таки, мне кажется, для меня более естественны не
рассказы, что по своей природе все же род карточных фокусов, а
нечто более многослойное и близкое по степени организации к
ткани самой жизни. Многоуровневой и многосвязной структуре.
То есть, романы. В этом смысле, наверное, «Игра в ящик», роман
2011 года, он с точки зрения архитектуры вещь, которая мне в
наибольшей степени удалась, она красиво организована, так мне
кажется.
Иван Толстой: А под «ящиком» что именуется — зомбоящик
или гроб?
Сергей Солоух: Там много всего именуется и подразумевается. Для начала люди работают в НИИ.
Иван Толстой: Еще один «ящик».
Сергей Солоух: Люди работают на большой ЭВМ ЕС-1022 —
это тоже ящик. Там очень много ящиков. Ящики в столах и ящики
в шкафах. Ящики, в которые бросают письма в партком. Кое-кто
просто играет в ящик, включая Брежнева, Андропова и Черненко,
все происходит между этими тремя ящиками. Та самая, мной

160

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

упомянутая, многосвязанность и многовариантность в самом понятии ящик как раз прекрасно и выражается.
Иван Толстой: И, как мы видим, вам свойственна склонность
анализировать большие, сложные модели, произведения — это
видно по вашему комментарию к знаменитому роману Ярослава
Гашека. Все-таки от собственной прозы, от собственных построений к изучению чужого построения какая-то достаточно продолжительная дистанция. Расскажите, пожалуйста, как вы взялись за
Швейка и когда?
Сергей Солоух: Я просто начну с того, что я думаю, помимо
всего прочего у меня есть определенные задатки обыкновенного
исследователя, я как Швейк официальный, только не идиот, а ученый, то есть, кандидат технических наук, я им стал в 28 лет — это
мне не пригодилось в жизни вообще, очень небольшое время, когда я был доцентом, достойно зарабатывал и мог о чем-то размышлять. Потом перестройка удачно отменила эту советскую синекуру. Поэтому в принципе, да, у меня есть к этому, я думаю, определенные наклонности, желание копать и находить, меня тянет к
этому. Я получаю огромное удовольствие от того, что я что-то открываю, узнаю, от того, что у меня что-то складывается, то есть
такие типичные признаки академических патологий, которые у
меня явно наличествуют. И еще есть одно обстоятельство, я совершенно не коммерческий писатель, в чисто техническом смысле, то
есть человек, который просто каждый день садится и создает чтото для того, чтобы жить, в любом диапазоне. Бунина тоже можно
назвать коммерческим писателем, потому что ему приходилось
писать, хотелось ему или нет. Он, конечно, это делал с удивительным изыском и мощью, но тем не менее. Я же не пишу из-за денег,
не должен, мне повезло, я могу это делать только тогда, когда считаю нужным, когда само высказывание созрело, между тем собственно желание писать, составлять слова, и этим порождать
смыслы сохраняется, даже когда вам не о чем писать, когда вы чувствуете, что вы не готовы на что-то стоящее. И вот вы хотите каким-то образом освободиться от этого чисто физиологического
томления, поэтому находится какая-то еще работа по складыванию слов. Я время от времени пишу разнообразные эссе, какие-то
статьи именно в такие периоды, когда я не пишу ничего художественного. Как я сказал, поскольку меня тянет к чему-то связанному, к чему-то логически выстроенному, то отсюда и берутся такие толстенькие книжки-исследования. Я автор среди прочего
первой русскоязычной биографии такого американского композитора, как Фрэнк Заппа. И истории проектирования московского
метрополитена. Всякая такая всячина. Я думаю, что Швейк в том
же ряду, я очень люблю его, я его читаю, кроме того, меня тянет
складывать слова и узнавать что-то новое, и результат
161

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

естественный — все это превращается в некий законченный труд.
А поскольку я опять же люблю все доделывать до конца, получается вот 800 страниц. Почти 900.
Иван Толстой: И все-таки, Сергей, тут элемент некоего лукавства с вашей стороны. В конце концов, вы превосходно знаете
чешский язык, как можно убедиться любому читателю, раскрывшему вашу книжку, то есть это такое вхождение, такая дотошность в изучении, в чтении романа Гашека, что она предполагает
не просто какое-то комментирование русского текста, но это комментирование и собственно чешских реалий, и чешского оригинала, и чешской топографии, пражской и иной топографии этого
произведения. То есть здесь есть нечто большее, чем просто изучение какого-то текста, переведенного столько-то раз на русский
язык. Как у вас случилось это богемолюбство?
Сергей Солоух: Я думаю, в первую очередь через Гашека всетаки. Я где-то писал об этом и с удовольствием повторю — я родился под Гашеком. Дело в том, что квартира моих родителей была
больше похожа на библиотеку, чем на жилое помещение, соответственно, книги оккупировали все, они и в детской все стены занимали. Как результат, розовое «огоньковское» издание двухтомное
1958 года сопровождает меня с того момента, когда я начал различать предметы. Рано или поздно я смог не только видеть, но и дотягиваться, в 11 лет или 12 я прочел первый раз. Тогда совершенно
не понял, для чего Швейк должен был снимать штаны по просьбе
знакомой поручика Лукаша пани Вендлеровой, но мне все равно
очень понравилось. Лет в 16 я уже понял, зачем эта операция требовалась и что в этом такого забавного. Но уже к тому времени я
находил еще более забавными совсем другие вещи, например, то,
что Лукаш считал чехов подпольной организацией. В общем, процесс взаимного поглощения меня и текста был медленным, но
неумолимым. И вот, я хорошо помню, сейчас моя жена мне часто
напоминает и смеется, мне было 22 года, когда мы познакомились,
и я ей при каких-то обстоятельствах вдруг сказал, что я собираюсь
непременно однажды прочитать «Швейка» по-чешски. Она рассмеялась, просто как любящий человек: ну хорошо, конечно, кто же
тебе может отказать иметь такое желание. Оно, видимо, крепчало.
Исподволь жило во мне и набирало силу. Я помню, я аспирантом
был в Москве, любимая часть моей тогдашний жизни — это было
колесить по московским книжным, главным образом по совершенно исчезнувшим теперь букинистам. Был такой замечательный букинистический напротив «Вин» в Столешниковом, он был
двухэтажный, на втором этаже продавались иноязычные книги,
была такая скромная полочка, вообще он считался учебно-просветительским магазином, что-такое, там можно было купить разрозненные тома Брокгауза, чудесное место, там просто было хорошо,
162

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

там даже пахло хорошо, много лучше, чем в винном напротив, тем
более в соседней подворотне. И вот там на втором этаже я как-то
увидел словарь, он стоял на кассе, я тогда не понял, почему он
стоял на кассе, чешско-русский, я его немедленно купил, считая,
что я делаю еще один шаг к давно намеченной цели. Потом выяснилось, что это был словарь как будто бы из издательства самого
Яры Циммермана. Потому что буквально все тетрадки в результате типографского недосмотра были перепутаны, за любой буквой, в середине буквенного раздела могла быть любая другая, потрясающий был словарь, ничего нельзя было найти. Только любоваться и вдохновляться. То есть, такой провиденческий брак. Нечто приготовленное мне самой судьбой для знакомства с чешской
ментальностью. С естественностью и повседневность здешнего
всепроникающего вольно или невольно абсурда. Я вообще думаю,
что какая-то необходимость, которая движет этой жизнь, они
меня никогда не отпускала, всегда подталкивала в нужно направлении. Даже присматривала. Есть такая трагикомическая история:
когда я готовил первое издание, оно выходило в издательстве
Franc-Tireur Сергея Юрьенена в Америке, я ему очень благодарен
за это, я должен был ему послать верстку, последние правки. Это
был рабочий день, вторник, по вторникам я всегда очень далеко
езжу, это был день, когда мне нужно было 230 километров туда,
230 обратно, это был март, не очень хорошая погода в Сибири для
езды ночью. Я всегда ложусь спать, когда приезжаю. Но тут мне так
хотелось, а у Юрьенена это же так быстро: вечером ему пошлешь
верстку, завтра увидишь книгу, по крайней мере, увидишь ее в магазине. И я не удержался, сказал дома, что я буду править, я сяду и
добьюсь этого. Все смеялись, потому что все знали, в каком состоянии я приезжаю после пяти часов за рулем и восьми часов служебных упражнений. Но я сел, стал делать, делал-делал и не смог.
Зашел в соседнюю комнату к моей жене, говорю: «Ты знаешь, я
сдаюсь. Завтра доделаю». И пошел чистить зубы. И через три минуты произошло совершенно невероятное происшествие — в
нашем доме упала крыша. Башня сталинская, я живу в таком сталинском доме со всяким излишествами, она ждала 45 лет, и наконец, как бомба прошила весь дом. И именно ту комнату, где я пару
минут тому назад сидел и работал. Если бы я не занимался «Швейком», а спал, то не было бы ни меня, ни «Швейка», ничего. То есть,
когда приехали эмчээсовцы, все мне жали руку и поздравляли с
днем рождения — это было 19 марта 2013 года. Получается, комуто зачем-то нужно было, чтобы это осталось. Вместо отправки
большого файла мне пришлось написать Юрьенену с какого-то телефона маленькую записочку. Но диск остался. Диск потом вытащили из ставшего черт знает чем ноутбука, все сохранилось. А
сама башня, по-моему, она весила 45 тонн, она пробила два слоя
163

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

перекрытий и уперлась в потолок квартиры на втором этаже, я
живу на четвертом.
Иван Толстой: Кто-то погиб в доме тогда?
Сергей Солоух: Потрясающе повезло всем, потому что подо
мной жил больной человек, он умер через полгода, у него был лейкоз, он практически не выходил из этой комнаты, что под моей, а
тут он вышел на кухню попить воды. «Швейк» не только меня уберег, но и ему подарил лишние месяцы. Весну и лето.
Иван Толстой: Такие истории я слышал только от ленинградских блокадников, когда они выходили на минуточку, а там
бомба упала.
Сергей Солоух: Надо сказать, что Сергей Юрьенен так хотел
мне помочь и вообще меня в этой ситуации поддержать, что он сам
доделал то, что я не смог доделать, и через неделю книга была в
его электронном магазине. Это, конечно, укрепляло веру в то, что
все получится, все как-то обойдется. Очень много было таких удивительных происшествий, которые каким-то образом доказывали
необходимость этой книги и ее существование на белом свете, что
зачем-то она в этой общей взаимосвязи всего на свете — мышки,
птички, червячки, тоже должна как-то существовать для того,
чтобы мировой баланс материи и не материи сохранялся. Ну, а технически, надо вернуться к теме, чтобы вы опять меня не упрекнули в желании уйти от сути, видите ли, в чем дело, это помимо
всего прочего, эта книга, самое ее существование и возможность
появления — прямое доказательство того, что действительно современные технологии, современный мир позволяет, сидя в Кемерово, писать книгу о чем-то совсем не местном, узком, ну, например, не о чешских легионерах, которые прошли буквально в ста километрах от меня по Транссибу, оставив в наследство предметы и
людей, у меня в институтской группе был парень-чех, внук.
Иван Толстой: Легионера.
Сергей Солоух: Да, или перебежавшего, как Гашек, в Руду армаду чеха. Жил в Осинниках и выписывал «Руде право». Мир поиному теперь связан и соединен. Вы просто, сидя в Кемерово, можете разговаривать с такими же как вы гашековедами в Чехии, в
Норвегии, или Соединенных Штатах, вы имеете доступ к газетам
через «Крамериус», через сайт Австрийской национальной библиотеки. Все в вашем распоряжении от карт разных времен до протоколов заседаний венского рейхсрата. Круглые сутки. С контекстным поиском. Поразительные вещи. Надо особо отдать должное чехам, всем их сайтам, посвященным чешскому языку, грамматике, словарям, все это онлайн, все это доступно, быстро, удобно.
Ну, а непосредственно все стартовало так: я уже съездил в Чехию,
я накупил несколько текстов Гашека разных видов, пытался читать. Я помню, это был, наверное, 2006 год, все уже созрело и
164

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

только отсутствовал какой-то очень сильный, последний и решающий, мотивационный импульс. В этот момент, есть такой чудесный пражак, его зовут Ярослав Шерак, Ярда Шерак, он в этот момент стал писать, сайт делать, назывался он «Пути Швейка», где он
карту создавал и Праги, и всего движения его до Галиции. Все это
с пространными цитатами и комментариями. Я увидел его сайт, я
понял, что у меня есть чудесный шанс не только прочесть книгу,
но и кое-что вдобавок выяснить и уяснить. И чтобы у меня не было
пути к отступлению, я написал письмо Ярде: я такой-то сибирский
валенок, живу тут, у Транссиба, но более-менее знаю два языка —
русский и английский, я могу перевести ваши чешские страницы
для всех. Естественно, ему показалась идея прекрасной, он еще не
знал, что, самое главное, чешский я едва-едва. Но ничего. Все получилось. Я перевел все его 50 или 60 страниц и параллельно для
того, чтобы перевести, поскольку там обильнейшее цитирование,
а он человек очень педантичный и очень въедливый, не пропускающий ничего, имеющего хоть какое-то отношение к делу, одолел
и сам роман, потому что я не мог переводить Ярду, не зная и не
видя текста оригинала — вот так я первый раз прочел роман, переводя его 50-60 веб-страниц путеводителя. Ну, плюс раза на два
учебник Широковой и грамматический справочник Обуховой.
Иван Толстой: Вы имеете в виду по-чешски первый раз прочли?
Сергей Солоух: Конечно. И перевел страницы Ярды уже на
русский и английский. После чего произошло еще одно чудесное
событие в моей жизни и в жизни Ярды Шерака. Ярде пришло
письмо, он мне его переслал: «Ты знаешь, тут один норвежец, который долго жил в Ливерпуле, говорит, что может посмотреть, нет
ли в твоем английском тексте каких-нибудь неуклюжестей или
неточностей». Я, конечно, очень удивился, это, конечно, приятно,
он, наверное, жил в Ливерпуле и лучше меня обращается с английским, но причем здесь «Швейк»? В дальнейшем выяснилось, что
это такой же безумец, как я, только норвежец. Он тоже в достаточно юном возрасте познакомился с книгой «Швейк», прочел ее,
стал ездить сюда в Чехию. Искать, читать и в конце концов и нас
нашел и теперь, я думаю, с 2008 года мы все вместе, обмениваемся
всем, чем можем. Он тоже такой же программист, как и я. Поэтому,
для нас естественна технология, которая используется при разработке хорошего программного обеспечения: все друг другу свободно дают информацию, все на друг друга ссылаются, все друг
другу помогают. Я могу рассказать типичную историю того, как
это происходит. Взаимообмен и взаимопомощь. Как-то читая какие-то новые страницы у Ярды, потом их стало много больше, чем
изначальных 50-60, уже не связанных напрямую с картами и путями, я увидел у него ссылку на книгу Карела Куклы «Конец
165

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

болота Праги», я очень заинтересовался и в очередной свой приезд
нашел ее в каком-то антиквариате и купил, потому что «Столета
каварна» меня интересовала, там целая глава, и Йозефов, Еврейский город. Собственно, все это, все что первоначально хотел, я
прочел или просмотрел, и книгу отложил. На самом деле их две.
Это двухтомник. Он стояла у меня на полке, как-то я снова полез
что-то посмотреть, кажется, опять связанное с Еврейским городом. Совершенно случайно открыл не там, где нужно, на последних каких-то страницах, где были какие-то странные фотографии
или что-то еще, я по какой-то причине туда не смотрел раньше —
это был вообще второй том, до которого у меня сразу и руки не дошли. И вдруг я вижу фотографию какого-то очень смешного маленького человечка с подписью «Венца Выскоч». Конечно же, тут
же зазвонили все звонки, которые могут быть, потому что все помнят Пепку Прыгни или по-чешски Выскоч, который мычал и прыгал у Гашека в Путиме. Я тут же стал листать весь том и нашел
очень небольшой фрагмент у Куклы, где он описывает, что это за
господин на фото. И в самом деле, был такой известный попрошайка, только не в Путиме, а в Праге, который ходил по местным
господам, особенно к «Флеку», где часто бывал и сам Гашек. Звали
его Вацлав Комперт. Работал он необычайно просто, подходил к
какому-нибудь столику и ждал пока какой-нибудь нетрезвый дурак ему не скажет: «Венца, выскоч!» — «Венца, прыгни». Тогда
Венца прыгал и мычал, ему давали денег, а потом он еще мог допить пиво, которое оставалось в бокалах у благодетелей. Откуда и
прозвище «Венца-Прыгни». Я тут же понял, что это, похоже, оно.
Источник гашековского вдохновения. Прототип. Я все у Куклы отсканировал, отослал Йомару и отправился спать, потому что у нас
разница 6 часов. Утром я просыпаюсь и нахожу в почтовом ящике
от него письмо, он не поленился и, пока я спал сном победителя,
нашел в «Национальных листах» в электронном архиве «Крамериуса» некролог, который абсолютно все, описанное у Куклы подтверждал, описывалась вся история Вацлава Комперта — ВенцыПрыгни и как он умер. Оказывается счастливо, на Малой стране
под Петршином в доме призрения. Он долго прожил, допивки
пива, оказывается, для здоровья очень полезны, в 30-х годах умер,
до немцев, до протектората. То есть начальный толчок, какая-то
ссылка в работах Ярды, он просто сказал: есть такая книга, она
имеет отношение к Гашеку, к тому, чем мы занимаемся. У Ярды,
кстати, был электронный вариант. Я ее нахожу живую, книгу уже,
и дальше вдруг мне везет, я попадаю, открываю ту страницу, которую почему-то Ярда не открыл, может быть, потому что листать
электронные книги не очень удобно, здесь возникает Йомар, который большой специалист по поиску в электронных архивах, особенно в таком хитроумном, как «Крамериус», и мгновенно все
166

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

разом становится на свои места. Уже окончательно. И то, что казалось выдумкой, художественной фантазией Гашека, находит свой
источник. Пепка-Выскоч — это, оказывается, Венца.
Иван Толстой: Еще одна цитата из этого труда: «Во всех случаях неизменно волнующим гашековедов всего мира остается вопрос о том, кто из современников Гашека и при каких обстоятельствах если и не стал прообразом, то подарил будущему романисту
сочетание имени и фамилии Йозеф Швей к. Существует красивая
гипотеза, выдвинутая чешским журналистом Ярославом Весели
(Jaroslav Veselý ) и позднее развитая советским славистом Сергеем
Никольским, о том, что сочетание Йозеф Швей к — результат случайной̆ встречи в мае 1911 года 28-летнего Гашека с 18-летним
юношей̆ , носившим именно такие имя и фамилию, а проживавшим, еще одно совпадение, рядом с пивной̆ «У чаши» На Бой ишти,
дом 463. Неувязка лишь в том, что в соответствии с записью в
книге учета полиции (policejná př ihlá ška), которую нашел и опубликовал у себя на сайте Ярда Шерак, отметка о вселении семьи
Швей ков (мама Катержина, год рождения 1853, и два брата Йозеф
(1892) и Индржих (1896) в дом номер 463 по улице На Бой ишти
сделана 3 июня 1912 года, ровно через год после публикации первого рассказа Гашека о бравом солдате Йозефе Швей ке. Еще одну
вполне правдоподобную гипотезу выдвинул Милан Годик, предположивший, что имя и фамилию Гашек попросту занял у известного депутата-агрария австрийского парламента (Рейхсрата) Йозефа Швейка (1869—1939). Анализ чешской и немецкой периодики, а также стенограмм парламентских заседаний, начала прошлого века такую возможность отчетливо и недвусмысленно допускает. Действительно, Йозеф Швейк из местечка Свата Катержина (Svatá Kateřina) у Кутной Горы (Kutná Hora), депутат Рейхсрата двух созывов 1907 и 1911 годов, на заре столетия был прекрасно известен в Чехии. Его политическая деятельность началась
с шумного, первополосного скандала в 1903 году, когда вдруг выяснилось, что сторонники кандидата-аграрника Швейка публично
звали его оппонента и, кстати, будущего победителя выборов в
округе Хрудим социал-демократа, пана Удржала (Udržal) «первосортной собакой» (rasovým psem) (Národní Listy 14.09.1903). Сам
кандидат и политик Швейк в борьбе за доверие избирателей себя
тоже не слишком сдерживал, все те же «Национальные листки»
(Národní Listy 12.04.1907) в заметке под заголовком «Беспрецедентный террор аграрного кандидата Швейка» (Neslýchaný teror
agrárního kandidáta Švejka) сообщали, что на очередном митинге во
время предвыборной кампании уже 1907 с трибуны прозвучало:
Всякие типы на побегушках тут бы еще распоясывались и портили
нам митинг (2 свидетеля), Мы челюсть-то тебе поправим (2 свидетеля), О бошки-то ваши бороны расколотим (2 свидетеля)
167

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

И просто многократно совсем уже невинное в порядке, так сказать,
ведения деревенского собрания:
«Эй вы, заткнитесь» (Drž hubu, chlape!)
Но к чести господина Швейка из Свата Катержины надо заметить,
что с политической победой над социалистами, которая пришла
наконец в 1907 году, вся его энергия и агрессия были обращены
уже на настоящего, по его мнению, врага чешского крестьянства.
Военную машину Габсбургской монархии.
Иными словами, предположение о депутате-доноре фамилии в армейском контексте и ореоле народной речи, выглядит очень даже
убедительным. Но несмотря на эту убедительность, вопрос об источнике все же окончательно не закрывает».
Сергей, к какой первой фразе из этого романа вы написали
комментарий?
Сергей Солоух: Прямо к первой. Я очень хорошо помню, как
это произошло. То есть, я какое-то время готовился, опять о неслучайности всего происходящего, готовился, чувствовал, что созрел
морально и физически, но мне не хватало каких-то материалов,
например, комментариев к чешскому двухтомнику 1953 года, и
вот мы в очередной раз поехали — это был точно 2009 год, потому
что это год моего 50-летия, мы поехали в Прагу. У меня был длинный список книг, которые я хочу купить, в том числе этот двухтомник с комментариями Здены Анчика. Это отдельная потрясающая
история. На самом деле это комментарии Бржетислава Гулы, но
неважно, тогда я этого еще не знал. Мы жили на Нерудовой, спустились на Кармелицкую и пошли просто какие-то обходить антиквариаты один за другим, они, как известно в Праге на каждой
улице в центре, и сразу же, прямо за «Малым Гленом» на другой
стороне Кармелитской попался, он закрылся потом, маленький такой антиквар.
Иван Толстой: Разве он закрылся?
Сергей Солоух: Его нет теперь. На Кармелитской остался еще
один дальше, он работает, но там продают в основном всякие художественные издания, гравюры, открытки, а это был классический букинист, московского типа, где были только книги, художественные. Прямо напротив Йезулатко. Мы туда зашли, такой был
смешной старичок-хозяин и первое, что я вижу — стоит этот двухтомник. Он был в неплохом состоянии, но с рванным совершенно
супером. Я говорю: да ну, сейчас найдем получше, и я куплю. Мы
обошли всю Прагу, мы потратили весь день и с каждым новым антиквариатом я стал понимать, что я сделал какую-то роковую
ошибку, и жена моя понимает. Мы оба начинаем бежать. Мы
несемся, откуда-то уже с другого конца Праги, с Хибернской,
наверное, прибегаем в этот магазин и обнаруживаем, что она есть,
эта книга. Стоит. И магазин открыт. Мы ее тут же и покупаем.
168

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

Потом выясняется, что это невероятная редкость, ее не было у Йомара, который обшарил до меня за пять лет все антиквариаты, но
ему не везло, а мне, вот, пожалуйста, на первом же углу. И вот Йомар, он редко бывает суровым норвежцем, но тут он мне просто
приказал, как настоящий викинг-завоеватель: «Сканируй прямо
сейчас, я должен это иметь». Мне пришлось сесть, сканер дома у
моей жены, она археолог, ей нужен сканер, она занимается
наскальными изображениями, она меня пустила на свое рабочее
место, я сел это все сканировать. И опять же в результате Йомар
наконец увидел эти комментарии в чистом виде и стал доискиваться до истории их возникновения. Это такая тема, которую не
очень любят касаться гашековеды, особенно чешские, работавшие
при коммунизме. Но, при этом не отказываются помогать, нас, во
всяком случае, навел на след не кто-нибудь, а сам Радко Пытлик.
Он сказал Йомару, что стоит в связи с комментариями Анчика полистать материалы в Национальном литературном архиве, это на
Страгове, в архиве Гулы, Йомар туда пошел и нашел рукопись
Гулы, сфотографировал, прислал мне. Тогда уже я сверил комментарии Анчика с рукописью Гулы и обнаружил, что Анчика под
своим именем опубликовал работу Гулы. Это очень печальная история, очень характерная для 50-х годов. Гула был коммунистом,
коминтерновцем. Это был, кстати, тот самый человек, который
вернул Гашека из Иркутска в Прагу. Тут та же история, однажды
всегда к нам благосклонный Пытлик, корифей современного чешского гашековедения, отдал нам в помощь свои записки, которые
он вел, когда ездил в Россию в шестидесятые. В частности, у него в
этой записной книжке, такой толстенькой, мелко исписанной, есть
заметки, выписки из протоколов заседаний Международной секции, по-моему, тогда называлась Международная секция РКП(б).
Там написано то, о чем не говорится ни в одной книге, но Пытлик
выписал на будущее, для себя, именно Гула, Бржетислав Гула, и никто иной, предложил в связи с революцией в Чехии послать несколько коммунистов на помощь, в частности, вызвать из Иркутска Гашека. Гула был его редактором в чешских изданиях, выходивших в России до и сразу после большевистской революции, он
очень хорошо знал Гашека лично. Сам он тоже поехал делать революцию в Кладно вслед за Гашеком, но дело, как известно, не выгорело. Потом он был журналистом и также работал по контракту
после войны в издательстве Синека — это был владелец всех прав
на тексты Гашека до их национализации в 1948 или 49-м, собирал
во всех журналах, идентифицировал, что важно, он мог это сделать, идентифицировал подписанные самыми разнообразными
псевдонимами материалы Гашека, ну и параллельно готовил комментарии к роману. Но когда пришли коммунисты в 1948 году,
Гула в двадцатых был троцкистом, после и вовсе отступником, и
169

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

они, естественно, его очень давно хотели достать, этого оппортуниста, и вот за какие-то, на мой взгляд, совершенно безобидные
материалы, во время войны он работал в газете, что-то такое пересказывал, какие-то вполне нейтральные материалы немецкой
прессы, и за этого его обвинили в том, что он недостаточно боролся с коллаборационизмом, фактически пособничал оккупантам, и его должны были просто посадить. Это был старый не очень
здоровый человек, и он, понятно, просто насмерть перепугался.
Анчик ему пообещал помощь, платой за эту помощь были все гашековские, годами собранные, материалы Гулы, которые он отдал
Анчику, и тот, не стесняясь, публиковал всю жизнь под своим именем. Анчик был близок к Копецкому, тогдашнему коммунистическому министру информации и культуры, и сделал так, чтобы Гулу
оставили в покое, его помиловали, его осудили, но потом помиловали. Это был совершенно несчастный человек, читать его письма
Анчику, он очень больной из санатория писал все время, так вот,
это настоящая душевная мука, он так был благодарен за свое невозможное практически при том режиме спасение, этот несчастный душевно и физически сломанный человек, что до самого
конца своей жизни посылал Анчику какие-то новые гашековские
материалы, которые находил. Это очень трагичная история, история Бржетислава Гулы, которую мне первому удалось рассказать,
посчастливилось, если тут уместно такое выражение, она есть в
моей книге. Такой вот среди прочих комментарий не к тексту, а к
самой жизни уже.
Иван Толстой: Скажите, между ними в то время было какоето, естественно, неофициальное по тем временам, какое-то объяснение, какое-то было дано обещание?
Сергей Солоух: Да, есть прямо письма. Нигде не говорится о
том обмене, который произошел, а говорилось о том, что можно
помочь, нужно написать письмо Копецкому, то сделать, это.
Иван Толстой: Нет-нет, я как раз имею в виду литературную
судьбу Гулы. Анчик нигде не обещает, что он раскроет эту историю?
Сергей Солоух: Нет, ничего такого я не видел. Естественно,
никогда ничего об этом не говорилось при коммунизме, или, как
здесь говорят, при социке, вся эта история оставалась неизвестной
публике, что естественно, но после его падения, какие-то условности, традиции, что-то по-прежнему лежало поперек дороги, продолжало мешать. Но, как бы там ни было, именно самый традиционный из всех традиционных гашековедов Радко Пытлик навел
нас на след, совершенно сознательно помог, и вся эта печальная
история наконец рассказана.

170

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

Иван Толстой: Скажите, а как вы раскрыли эту историю, почему вам стали доступны какие-то сведения, которые недоступны
или нежелательны?
Сергей Солоух: Я думаю, нам просто повезло, время пришло
вот и все. Потому что это всегда было в архивах. Кому-то они не
открывались, или частично, или на особых драконовских условиях, а нам открылись настежь. Стали свободными, как раз к тому
моменту, когда мы захотели и смогли туда прийти. И мы сами уже
не были чем-то особенно связаны, в отличие от многих и многих
замечательных предшественников, которые все это наверняка
могли прочитать, да, и наверняка, прочли, но только не могли передать свои знания ни косвенным образом, ни прямо. В общем,
еще один пример той, как мне кажется, природной необходимости
и благосклонности судьбы, которая нас, меня в особенности, все
время сопровождает в моей возне со «Швейком».
Иван Толстой: Сергей, какое место в романе Гашека далось
вам труднее всего как комментатору?
Сергей Солоух: Очень сложное, просто невероятной сложности дело — восстановление пути самого Швейка на фронт, тесно
связанное с восстановлением пути самого Гашека из Брука на
Лейте в Галицию. Из воспоминаний Климента Штепанека, литературного секретаря Гашека, известно, что со второго тома Гашек
сам уже не писал, а только диктовал, мы знаем, что карты были у
Гашека в Липнице, он иногда смотрел в них, но, в общем, путь
Швейка на фронт это плод фантазии, в том числе Перемышль, в
котором сам Гашек никогда не был, хотя и описал в романе. С чьихто слов, наверное. Или, пользуясь журналом чешских путешественников «Туриста», который он очень любил и выписывал.
Кстати, издается до сих пор. Но возвращаясь, к гашековскому Перемышлю, там все не сходится. Не сходится и в маршрутном листе.
Если вы попробуете подсчитать, там в некоторых случаях, когда
он описывает пешие переходы, скорость должна быть 20 километров. Я уж не говорю про знаменитый всеми любимый Будейовицкий анабасис — это невероятно, то есть там человек отмахивал
концы по 50 и больше километров в день. Но сам Будейовицкий —
это легко, очень просто восстанавливается, рисуются те восьмерки, которые Швейк писал между Вражем и Чижово. А вот кусок
из Венгрии в Галицию — это да, задачка, но и здесь нам очень
много помогали самые разнообразные люди. Ну, например, семья
аптекаря Ванека, важного действующего лица романа, это абсолютно реальный человек, этот аптекарь из Кралуп-над-Влтавой.
Сразу после того, как Гашек попал в плен, буквально через несколько месяцев, два месяца, если мне память не изменяет, уже в
октябре или сентябре там на восточном фронте обстановка стабилизировалась и 91-й полк был переброшен в Италию, где тогда
171

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

начались бои с итальянцами. Очень серьезные. И до самого конца
войны 91 полк уже был в Италии. И этот вот человек, Ванек, реальный человек, Ян Ванек, он все пережил, и при этом вел дневники,
вел всю войну, они сохранились, его родственники нашли нас,
нашли Ярослава и Йомара, и передали эти записи. Ярослав сумел
этот мелкий, рукописный текст, написанный простым карандашом в маленьком блокнотике, восстановить, потом мы все его прочли и многие вещи, по крайней мере, стали яснее. Без такой помощи, без таких документов, понять что-то было очень сложно. Гашек сам путал названия. Представляете себе солдата, который ночью проходит через деревню, потом он ее затащил в роман. Кроме
того, он смотрел на послевоенные карты, где все перекроили, то,
что называлось по-немецки, стало называться по-польски, то, что
называлось по-венгерски, стало называться по-словацки. Очень
сложно было все это свести. По крайней мере, я не думаю, что мы
установили истину в последней инстанции, но более-менее правдоподобно вычислить, я бы так сказал, смогли. Нужно много людей с разными умениями и знаниями, а когда ты с ними вместе,
получается, что ты можешь все это впитать в такую огромную толстую губку на 860 страниц, и все говорят, какой ты молодец, а на
самом деле ты просто работаешь с огромным множеством людей,
и главное, умеешь организовывать этот процесс взаимодействия.
Иван Толстой: Сергей, расскажите, пожалуйста, о взаимоотношениях чешского Швейка и русского Швейка, то есть о переводах. Насколько нам доступно адекватное понимание того, что
написано у Гашека? Что такое русские переводчики Швейка,
насколько они конгениальны? Или они все-таки делали русскую
книжку из этого всего?
Сергей Солоух: Было несколько переводов, первый вообще с
немецкого, его делал Зуккау (1926—1928). Второй и первый уже с
языка оригинала — это как раз Богатырев. Часть первая (1929) и
вторая (1930). А параллельно с ним и тоже с чешским работал человек такого рода, который обычно интересует не швейковедов, а
исследователей авангарда прошлого века, например Андрея Устинова, потому что был связан с чешским «Девятисилом» (Devětsil) и
с русским новаторами стиха несмотря на то, что потом, а может
быть и из-за этого, оказался просто осведомителем ГПУ. Это Михаил Скачков. Он пленным попал в Чехию, некоторое время здесь
жил и активно участвовал в литературной жизни. Перевести Скачков успел, правда, только первую часть. Она была опубликована в
«Роман-газете» (1930), с предисловием изобретателя этого пропагандистско-просветительского формата и, соответственно, самого
издания, Арношта Кольмана, чешского коммуниста, естественной
жертвы грядущих сталинских чисток и будущего советского диссидента. Кольман был мастером говорить гадости не только о
172

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

«совке», но и прочих в данный момент ему неприятных предметах
и явлениях. Не всегда справедливые и верные. В частности, в поздних диссидентских мемуарах «Мы не должны были так жить» (NY:
Chalidze Publications, 1982) Кольман писал, что Михаил Скачков относился к той категории умельцев чешского, что путают русские и
чешские слова похожего звучания, и у которых всегда «тальяны»
не «сосиски», а «итальянцы». Ну, а то, что он, Кольман, как издатель и автор напутствующего слова, подобное не вычистил, объяснялось, конечно, отчаянной комиссарской занятостью. Бурей и
натиском эпохи. Я читал этот перевод и с критикой Кольмана согласиться не могу. Ошибок у Скачкова не больше, чем у Богатырева, но зато много больше и бойкости, и литературного дара. В
любом случае, Скачков успел перевести с чешского только первую
часть. Продолжение, вторая и третья во все той же «Роман-газете»
1930 — это немецкий Зуккау. Скачков так же переложил какое-то
количество рассказов. В частности, он переводчик рассказов 1911
года о Швейке, где впервые это имя появилось у Гашека. Эти переводы со всеми их достоинствами и недостатками много раз переиздавались, в частности во время войны, но уже без упоминания
переводчика, потому что к этому времени сам Скачков был расстрелян. После войны, в пятидесятые ранние рассказы о Швейке
еще раз перевел с чешского Горбов.
Говоря о переводчиках, отдельно нужно еще упомянуть Виктора Григорьевича Чернобаева, которого почему-то любят причислять их числу. А он на самом деле был всего лишь типичным
советским редактором, считавшим, что авторский текст его собственность, и потому вставлявшим в перевод Скачкова стишки из
перевода Богатырева, затем легко пристегивавшим к этой
упряжке недостающие части романа работы уже Зуккау и завершавшим дело вольных манипуляций с чужими текстами последними главами авторства вообще Карела Ванека. Но, к чести Виктора Григорьевича, он и не скрывался. На обложке томиков 1936–
1937 так и написано «перевод под редакцией В. Г. Чернобаева».
Просто под редакцией. А чей перевод не важно. Надо полагать, сам
набор слов Скачкова-Богатырева-Зуккау к тому моменту уж считался колхозным и обобществленным, так что никто из этой троицы нигде не упомянут.
В общем, такая ситуация была с переводами и переводчиками
Гашека до войны. До появления уже полного перевода с чешского
Петра Богатырева в пятидесятых.
Иван Толстой: До Второй мировой войны, вы хотите сказать?
Сергей Солоух: Да, конечно. Надо заметить, что во времена
Сталина книга очень активно печаталась, потому что считалась
мощным антиимпериалистическим памфлетом, поэтому она
173

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

всемерно популяризировалась. Говорят, что и сам вождь любил,
почитывал. Но возвращаясь к переводам. Практически параллельно с Зуккау и Скачковым делал свой вариант и Петр Богатырев, который до войны сумел опубликовать только первые две части. Причем первая часть, невзрачный такой карманный томик, с
переплетом сырого, грубого картона, необыкновенно редка, ее
просто уничтожали во всем известные времена, потому что предисловие было на несчастье написано Антоновым-Овсиенко. Мне посчастливилось, это еще раз о железной детерминированности
всей этой моей швейковской затеи, найти этот томик на «Алиб.ру»
у какой-то женщины в Питере за 60, что ли, рублей. Ну, естественно, такой с виду заморыш, желтая бумага, обтрепанные края.
А кругом прекрасные современные переиздания. Но я-то сам понимал, что это такое, и у меня было состояние полуобморочное, я
вообще не знал, что делать, куда бежать, кому звонить, я в Кемерово, а она в Питере, у нее книга, наложенным платежом она не
пользуется, пластиковой карточки у нее нет, она просто хочет 60
рублей. А я не знаю, как эти бумажки ей поскорее вручить, чтобы
книжка стала моей, немедленно, сегодня. Я вспоминаю по порядку
всех своих питерских друзей, выбираю наконец кого-то, звоню: ты
можешь прямо сейчас, сегодня поехать, купить эту книгу? А этот
такой философ, вальяжный человек, он начинает рассуждать: «Зачем?». «Ты не спрашивай, купи ее мне, пожалуйста, и пришли». В
конце концов я его как-то урезонил, и он мне сказал, чтобы я ему
прислал 120 рублей на сотовый телефон на саму книгу и пересылку. Ну, я, конечно же, немедленно. И потом ходил весь день
смотрел — есть смска? Она пришла: «Купил». Второй том легко купить, а первый нет. А без него, без этого варианта, заметно отличающегося от всех за ним последовавших, никакой сравнительный анализ вариантов богатыревского перевода просто невозможен. И вот он у меня. Счастье. С тех пор я оставил на «Алиб.ру» заявку, они фиксируют, если книга появится, вы получите письмо. С
тех пор четыре или пять лет ни одного появления первого тома.
Между прочим, когда упала башня, нашли все мои швейковские
книги, кроме этого маленького томика. Кстати, книги совершенно
не убиваются пылью и кирпичами, главное — вода. Ее не должно
быть. Остальное бумага переживает. Фактически все наши книги,
вся библиотека моя, к ней потом прибавилась родительская, моей
жены, она у меня ученый, можете себе представить, сколько у нее
на полках корешков, все осталось цело. Я потом понял, как выкапывали люди слова после бомбардировок, книги и рукописи остаются, лишь бы не было воды. Ну и огня, понятно. Правда, многие
обнаружились в ужасном состоянии, те, в которые непосредственно ударил бетон. В частности, у меня была книга, которая
мне нравилась чисто полиграфически, Солженицын «Бодался
174

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

теленок с дубом», YMCA-PRESS, очень красивая обложка, с названием, обтесанным словно рожками бычка. Вы не представляете, ее
смяло, в нее врезалось острым углом несколько тонн. Она вся разорвалась, смялась, но слова выжили, их можно читать несмотря на
то, что по ним проехалась буквально глыба.
Иван Толстой: Я бы такую хранил.
Сергей Солоух: Она у меня осталась, конечно. А, вообще, это
была ужасная грязь, у нас вся семья вспоминает, как мы чистили,
нам помогали все наши друзья. Все книжки собрали и увезли от
нас к моему близкому знакомому, у которого свой дом за городом
и там можно было стоять и под деревьями чистить. Это была сумасшедшая работа. А эта книга, первый томик первого издания богатыревского «Швейка» я уже свыкся с тем, что ее не стало. Не раскопали. Все уже разобрали, оставались какие-то последние коробки, какая-то там ерунда лежала, в доме же много всякого, все,
что находили, складывали, надо, не надо. Потом разберем. Всетаки жизнь наша, хоть и разбившаяся. Так вот, в какой-то из этих
коробок, в одной из самых последних, где лежали какие-то безделушки, грязный мусор, я буквально из мрака вытаскиваю ее. Она
есть. Я помню, ребенок был дома, я кинулся к ней с криком: «Вот,
вот, смотри!». То есть, могу только повторить в очередной раз, какой-то закон в этом мире требует существования меня и того дела,
которое я делаю, он все время обнаруживает себя разными проявлениями, демонстрируя, что возня эта естественная и необходимая, требуемая для сохранения устойчивости мира. А может быть
и всеобщего счастья.
Иван Толстой: И все же, русское соответствие с чешским, что
сделали с Гашеком русские переводчики, куда они его направили?
Насколько они ставили перед собой задачу сохранить подлинность звучания, а насколько им важнее было сделать из этого русскую прозу?
Сергей Солоух: Зуккау, про него трудно что-либо говорить, он
переводил с немецкого, правда, с совершенно гениального перевода Греты Райнер. Естественно, это не Гашек. Ну, а Петр Григорьевич Богатырев замечательный человек с удивительно счастливой, совершенно швейковской внешностью. Я думаю, что он очень
хотел, очень старался перевести ее хорошо, но он все-таки не был
писателем, да и переводчиком не был в том смысле, в каком были
знаменитая переводчица Астрид Линдгрен Лилианна Лунгина
или Воннегута Рита Райт-Ковалева, у него просто не было литературного дара. Он создал подстрочник. Но, как оказалось, для текста такой силы и универсальности, как «Швейк» этого, даже подстрочника, без особых литературных достоинств, вполне достаточно. Вполне достаточно, чтобы стать частью нашей культуры и
литературы. Богатырев совершил подвиг, главный подвиг любого
175

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

переводчика, а именно, он сделал частью русской литературы Ярослава Гашека. Смог передать роман и его суть. И памятником ему
все те цитаты, которые мы употребляем, сами образы Швейка, Гашека, которые стало частью нас всех. Поэтому, думаю, Богатыреву
следует низко поклониться. Об этом я пишу. Но он не сумел передать всю художественную прелесть Гашека, он не смог передать
всего австро-венгерского аромата, особенно очаровательного. Он
все-таки добился того, что должен добиваться любой писатель,
любой переводчик — создать мир автора, он это сделал, безусловно, но он его создал свой, богатыревский, такой очень русский, гимназический что ли. И может быть, это тоже очень способствовало популярности. Я же попытался под сенью именно Богатырева, уже на его лаврах, максимально приблизить читателя,
если он хочет, к миру оригинального текста, да просто миру, в котором реально был Гашек, который по-своему очарователен, то
есть мир Австро-Венгрии, мир Богемии.
В общем и целом, Гашек помимо «Швейка» не выходит за
рамки того, что можно было бы назвать европейским Марком Твеном. Это прекрасно, это здорово, это по-своему хорошо, но это не
делает эту прозу великой и универсальной, а в Швейке это произошло. Принципиально другая химия. То есть произошло это чудо,
когда он смог создать, он писал о чем-то своем, о чем все говорят
— война, определенная эпоха, определенные события, определенные вещи, а написал совсем о другом. Почему эта книга вне времени и эпохи, почему совершенно универсальна, потому что она
реально об идиотизме мира вообще, любого, не только австро-венгерского, а советского, европейского, американского, любого. О
вневременной константе. Как говорил Фрэнк Заппа, ученые ошибаются, мир не состоит на 90% из водорода, он состоит на 90% из
идиотизма. И вот это и смог передать Гашек. Его герой просто говорит: я идиот, я и есть главная частица этого мира, я вот этот водород, вы может быть этого не поняли. Но я первооснова, вы мною
каждый день дышите и будете дышать. И Гашек, может быть,
этого не понимал, о чем он, собственно, пишет. Но это именно то
чудо, когда писатель начинает писать об одном: напишу-ка я о
своем детстве, напишу-ка о своей матери, напишу-ка о своей лошади. И получается абсолютно гениальная «Жизнь Арсеньева» Бунина, пантеистическая энциклопедия мира. Гимн земному существованию. Взаимопроникновению живых и неживых. Но с другой
стороны, представьте себе, чтобы осталось от Бунина, если бы ктото решил пересказать только саму суть слияния со всем сущим?
Небом, рекой и деревом. Откинул музыку? На деле, сравнение
очень грубое и не вполне точное, но нечто схожее с гашековским
текстом и сделал Богатырев, сведя его к добротному подстрочнику. Я очень часто слушаю Бунина в машине. Бывают такие
176

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

моменты, когда я отвлекаюсь, особенно в городе, отвлекаюсь на
движение, не слушаю, о чем сейчас, но понимаю, что это Бунин, потому что он звучит, такое впечатление, что музыка играет. И даже
неважно, что он именно в этот момент совершенно чудесным образом передает, как дождь хлещет по лошади или как грязь летит
— это просто музыка. Музыка.
Иван Толстой: «Из-под копыт лошади в передок брички летели мерзлые глудки».
Сергей Солоух: Да, такого очень много в большой литературе.
Эта химия происходит, она произошла у Гашека. Очень много писателей, которых мы любим, которые сели за стол с какой-нибудь
вполне банальной, даже низкой мыслью: а я вот вам сейчас расскажу, как я вас всех ненавижу. А получилась в результате универсальная книга о неизбывности человеческого страдания, как то же
«Путешествие на край ночи» Луи Селина.
Иван Толстой: Новый русский перевод «Швейка» нужен?
Сергей Солоух: Я думаю, что нет. Как вы не можете вытащить
из себя гены деда, прадеда и воссоздать, я понимаю, что звучит
двусмысленно в вашем присутствии, я хочу сказать, что все равно
вы не можете достать и воссоздать человека той эпохи, чтобы он
опять был, чтобы его увидеть, как он есть. Швейк — давно уже
часть русской литературы, часть ее генотипа, он уже там. И все, что
вы будете создавать — это будет просто ваша версия. Я не уверен,
что она нужна другим, потому что Богатырев сделал то, что должен сделать великий переводчик, он книгу растворил, сделал частью русской культуры. Повторить это уже нельзя, это одноразовое дело и оно уже произошло. Кстати, хороший пример ненужности новой попытки — это четвертый русский вариант «Швейка»,
сделанный через десять лет после богатыревского в конце тридцатых Виктором Чернобаевым. Где он, ни следа не осталось ни в
памяти, не в сердцах? Ни слова, ни цитаты. Никого не восхитила
произведенная редактором Чернобаевым в порядке стилевой
игры замена пердуна на шептуна. А почему? А место уже занято.
Чернобаев опоздал. Так что, я думаю, вариант Петра Григорьевича
Богатырева — это на все времена для нас, говорящих и думающих
по-русски. Другое дело, что есть люди, которые спрашивают: а я
хочу еще увидеть, я хочу окунуться в чешский вариант. Оказалось,
их очень много, ведь это второе издание моих комментариев, первое издание распродано. И тем не менее, несмотря на этот явный
интерес к моей работе, могу лишь еще раз повторить, для тех, у
кого на полке стоял и стоит «Швейк», для тех, кто цитирует его,
живет им, никакой новый перевод не нужен. И это правильно, он у
них уже есть, он такой же состоявшийся, как «Я помню чудное
мгновенье» или «Улица, фонарь, аптека» — это уже все, ничего с
этим не сделаешь, вы не напишете новое стихотворение Блока, вы
177

ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ

не напишете нового стихотворения Пушкина, ни нового рассказа
Чехова, ни повести Гоголя. Готово.
Иван Толстой: Сергей, книга ведь не закончена. Какие были
мысли у Гашека по продолжению этого замысла?
Сергей Солоух: Да, это действительно так, книга не закончена. Первое объявление, когда первые издатели сам Гашек с другом Зауэром ее рекламировали, оно так и обещало: Приключения
во время Первой мировой войны и в большевистской России.
Именно так и виделось Гашеку. Очень длинная книга. Гашек вообще не склонен был в своих высказываниях закругляться, он
даже свои рассказы короткие, часто мучился, не знал, как и, главное, зачем завершать. Он говорил своей жене Ярмиле, которая
сама баловалась женскими рассказами, он говорил: «Допиши, Ярмила». И она дописывала. А здесь такое счастье, он вообще был абсолютно счастлив. Представляете, он мог писать три тома, четыре
тома, пять томов и не заканчивать. Другое дело, что замечательный человек и историк Ярослав Шимов не так давно, рассказывая
о чешском взгляде на Швейка, говорил о том, что это большая
удача, что книга осталась незаконченной, если бы Гашек стал ее
дописывать, Швейк стал бы большевиком, и все это бы в результате непременно обернулось чем-нибудь из разряда «Поднятой
целины» с дедом Щукарем и так далее. Но я не могу согласиться с
Ярославом по одной простой причине. На самом деле наметки
того, что бы произошло со Швейком в большевистской России, мы
знаем. Потому что до «Швейка», непосредственно перед тем, как
сесть за роман, той же весной 1921-го, Гашек написал цикл рассказов «Комендантом города Бугульмы», и там живой и ироничный
протагонист совершенно не дед Щукарь. Несмотря на то, что Гашек, безусловно, был коммунистом, крепким таким последователем Троцкого, своего рабоче-крестьянского военно-политического руководителя, и, тем не менее, чувство юмора ему не изменяло ни в каких случаях. Он не воспринимал свою литературу как
пропагандистское нечто. Он всегда оставался художником, поэтом, чего бы сам себе иного ни воображал. Это в нем главное. По
этой-то причине, я думаю, что он совершенно борозды не испортил бы. Мы можем себе представить, как и почему, «Швейк»
остался бы все той же универсальной, вечной книгой случись ему
волей судьбы прийти в двадцать пятом или же двадцать шестом к
своему логическому, вполне возможно, и красноармейскому
концу. Я, кстати, не уверен, что есть полный русский перевод всех
бугульминских рассказов Гашека. В Чехии они при коммунистах
точно особенно не тиражировались. А если и издавались, то не на
родине автора, а в Канаде, в знаменитом чешском эмигрантском
издательстве Sixty-Eight Publishers. И это, кстати, еще одно свидетельство того, что прав скорее я, а не Ярослав Шимов. Все за то, что
178

РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ

нет, не была бы это пропаганда и дед Щукарь вместо бравого солдата, скорее всего книга и в Бугульме или Иркутске текла бы так
же прекрасно и хорошо, как и в начале, где описание Праги, пивных, больниц и тюрем. Поэтому, в том числе, я думаю, это очень
грустное происшествие, что однажды в Липнице Гашек произнес
знаменитую фразу: «Швейк умирает». И умер сам.

179

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

САМОЕ СМЕШНОЕ50
Есть книги, к которым писатель идет всю свою жизнь. Копает,
то маленьким совком, то огородным заступом, а то и острием
штыка все ту же землю. Вокруг и под собой. Без осознания и понимания. Для развлечения или для прокорма, из любопытства или
просто механически, с усердием или с ленцой, за годом год, за годом год, чтобы однажды, перелопатив без видимого смысла и
дерн, и чернозем, и суглинок, и глину, и ткнувшись в коренной песчаник, внезапно открыть ход. Лаз, ведущий в анфилады темного и
светлого, высокого и низкого, далекого и близкого, но, главное,
прочь уводящего. Сулящего спасение. Таким, наверное, был путь
евангелистов. Матфея, Марка или же Луки. Можно предполагать, а
вот с уверенностью утверждать нельзя. Века нам не оставили черновиков и вариантов. Череду первых набросков и кипу промежуточных редакций. Тысячелетняя еврейская история не открывается, зато каких-то сорок лет одной славянской жизни, все на виду.
И точно, совершенно точно, можно сказать, что весть благая для
всех нас дураков, растяп и недотеп, с названием бессмертным «Похождениями бравого солдата Швейка» рождалась фигурально выражаясь, да и буквально, в песочнице.
С ранней весны 1911-го в Европе пахло далекой и смешной
войной. Италия собиралась идти на Турцию. Отъесть у Оттоманской империи кусочек Африки. Нынешнюю Ливию. Собиралась в
Африку, а готовилась к войне дома, на Апеннинах. Что не могло не
беспокоить вечного врага Италии —Австро-Венгрию. Кто, в самом

Этот заключительный текст должен был на самом деле стать вступительным.
Буквально. То есть задуман был и написан как предисловие к новейшему 2017 года переизданию бессмертного гашековского романа. Но, увы, не потянул. То есть, по моим
представлениям, оказался в результате слишком абстрактным, а также возвышенным и
нежным, чем разрешается предисловию к дешевой массовой книжке, задуманной благородным и благодетельным издательством «Время». Это было убийственное открытие,
потому что писался этот текст очень долго, а срок сдачи — буквально завтра — уже не
предполагал нового полноценного творческого усилия. И тогда, гонимый долгом и сжигаемый совестью, я впервые в жизни сам себя скомпилировал. Взял три текста из вот
этой самой книги, пару из раздела Путеводителя, поработал ножницами, перемешал, а
потом клеем к получившемуся присобачил завершающий абзац уже из этого, прекрасного, но не имеющего, увы, практического применения трактата о бессмертии. Результат
устроил заказчика. Предисловие получилось. Ну, а читатель этой книги имеет возможность насладиться первозданной картиной мира. То есть, увидеть все как есть. Ну, или
должно было быть. Когда бы миром не управляли ножницы и клей!

180

САМОЕ СМЕШНОЕ

деле, знает их, вечно поддатых макаронников, с патриотически
настроенными компасами и буссолями? Собирались на юг через
море, а попрут на север через горы. В общем, кто мог, шутил, а
люди, что серьезнее, в порядке мирного предупреждения постреливали ночами через границу. У Монфальконе и Гориции.
Двадцативосьмилетний Ярослав Гашек относился к категории самых легкомысленных австрийских подданных. С ранней
юности, с тех пор как перестал два раза в день прислуживать во
время мессы и петь в церковном хоре, жил Ярда словно понарошку. С какой-то удивительной, ничем не объясняемой уверенностью, что ничего ему и ни за что не будет. Все с рук сойдет. И
никакое слово во спасение ему не нужно. Не требуется укрытие из
букв и путеводная звезда в виде героя. Поэтому и промышляет он
исключительно юмористикой. Самой бездушной и механистической отраслью словесности, в которой зачин связан с финалом, как
зубчик первый с зубчиком последним на валике шарманки. Заранее и раз навсегда предопределенным образом. Маленький мальчик в обществе взрослых людей, собравшихся немного посюскать
с ним, безжалостно бомбит их всех словами вчерашней газетной
передовицы; неандерталец, на машине времени явившийся из
тьмы веков прямо на вернисаж кубистов, оказывается самым рафинированным и непещерным из всех присутствующих; оратор,
громя порок и зло, невольно делается его адвокатом запутавшись
в формулировках. И так до бесконечности. Как разноцветные вагончики на ярмарочных горках — вверх, вниз, вверх, вниз…
Ранний Гашек — великолепный, уровня Марк Твена или Аркадия Аверченко, мастер такой беспроигрышной механики, манипулирующей простыми схемами и функциями, плюс-минус, вне
поля реальной сложности и, главное, непредсказуемости чувств,
мыслей и движений живого человека. Соответственно, и его
Швейк 1911-го года, рожденный на естественном противоходе,
противотоке, на волне официальной антиитальянской милитаристической лихорадки, всего лишь торжество приема. Беспроигрышного, как тихо выдвинутый стул из-под садящегося. Бац. Что
такое армия — это регламент и дисциплина, ну, а если найдется
идиот, который будет в любой ситуации следовать исключительно и строго параграфу и букве регламентов и наставлений?
Наверное, животик надорвешь. И точно.
Пять рассказиков серии «Бравый солдат Швейк» с подзаголовком «Занимательные похождения честного солдата» и без него
(Dobrý voják Švejk. Zajímavé příhody poctivého vojína) выходят один
за другим в юмористических журналах, сначала это «Карикатуры»
(Karikatury), а в завершение «Весельчак» (Dobrá kopa), в мае, июле
1911 года и смех на самом деле вызывают. Ну и, собственно, все.
Ничего иного и не предполагала, ни мотивная сторона дела, ни
181

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

инструментальная. Повеселиться самим и посмеяться над другими. Какой-то путь душе, дорожку в вечность, где спасение или,
как минимум, забвение, ни демонстрировать, ни освещать не требовалось. А значит, не требовался и фонарик. Дымящийся, как
кровь, горячий лучик личного, мучительного опыта. Сам Гашек,
несмотря на строгости австро-венгерской всеобщей воинской повинности, в императорской и королевской армии не служил. Он
был еще в начале прекрасной своей молодости комиссован, по состоянию здоровья отправлен сразу в резервисты, и все его представления о военщине и ее атмосфере, необходимые для антуража
побасенок о солдате — живому претворении устава, составлены из
россказней его дружков, свое уже оттарабанивших в полках, тогдашних соратников по Партии (скорее театру-кабаре) умеренного прогресса в рамках закона, Карела Марека (Karel Marek) и Йозефа Махи (Josef Mach). И не случайно последний оказался соавтором еще и водевильного воплощения смешного образа идеального
воина и патриота. Сценок Гашека и Махи «Крепость» (Pevnost) с
успехом исполнявшихся тем же летом 1911-го в пражских богемных кабачках самими же партийцами по совместительству артистами. То есть, легко все отдавалось, переделывалось, использовалось и казалось обычной шуткой минуты, каких рождала без числа
и счета голова Ярослава Гашека. Очень большая и очень круглая
из-за чего его, за минусом последних двух, трех лет болезненной
малоподвижности, скорее плотного, чем толстого человека с ростом выше среднего традиционно принято считать этаким Санчо
Панса. Грибком-боровичком.
Такое же легкое, вполне утилитарное отношение к герою и
сюжету, сохранилось и в 1917-м, спустя шесть лет, уже наполненных и кровью, и несчастьями и неподдельными, неводевильными
страданиями. А все ж таки отчаяния не было. Не ощущалось. Счастливо верилось — все как-то обойдется, как проносило, так и пронесет. Никто не спросит и к ответу никогда не призовет, и можно
колбасить себе и колбасить, покуда скатертью дорога сама как
будто стелется. И вот опять же в мае, ну, или в самом начале июня,
в редакции еженедельника «Чехослован» (Čechoslovan), выходившего на чешском в Киеве, между его главредом и издателем Венцеславом Швиговским (Věnceslav Švihovský) и рядовым, но боевитым сотрудником Ярославом Гашеком происходит беседа. Короткая и деловая. Речь идет об очередной потешной перекройке. О
возможности полузабытым шуткам о пунктуальном, не рассуждающем солдате дать новую, пропагандистско-агитационную, на подвиги мобилизующую жизнь (под чем, конечно, понималась немедленная сдача всех австрийских чехов русским):
«Hašek: — Jistě. «Švejk v zajetí» mně musí pomoci zbavit se všech
dluhů a umožnit mi, abych se oblékl a nechodil jako šupák
182

САМОЕ СМЕШНОЕ

Švihovský: — Nechtěl byste se vyjádřit přesněji
Hašek: — Především chci, aby se mi škrtly v administraci zálohy.
Dále chci vyrobnat soukromé dluhy, neboť mojí věřitelé jsou na tom
stejně špatně jako já. Pokud se týče obléknutí mám prádlo i uniformu v
tak bídnem stavu, že potřebuji vyměnit všechno od hlavy až k patě
Гашек: — Конечно. «Швейк в плену» должен помочь мне избавиться от всех долгов и дать возможность хоть как-то приодеться, чтоб не ходить бродягой.
Швиговский: — Не хотели бы вы выразиться определеннее?
Гашек: — Во-первых, я хочу, чтобы в конторе с меня списали
все авансы. Во-вторых, я хотел бы рассчитаться со всеми персональными долгами, потому что мои кредиторы живут ничем не
лучше меня. Что же касается одежды, то мое белье и также форма
находятся в настолько плачевном состоянии, что мне нужно сменить все с головы до пят».
Швиговский принял условия Гашека, нашел ему в редакции
отдельный кабинет, повесил на дверь табличку «не беспокоить» и
получил обещанное. 10 сентября 1917-го в №37-м «Чехослована»
появляется часть первая из будущих пяти, составляющих повесть
«Швейк в плену» (Dobrý voják Švejk v zajetí). Чуть позже и все вместе уже отдельной книгой в «Славянском издательстве» (Slovanské
nakladatelství) все того же Швиговского.
И опять закапывался Гашек неглубоко. Так, вполовину и
штыка, и локтя. Вполне оправдывая целью средства. Иными словами, основой построенья новой вещи — не горстки связанных
рассказов, а небольшой повести — в очередной раз выступает чистая, без примеси большого смысла или идеи, техника. Правда
иного рода, чем простые провороты шпульки на шпинделе,
столько характерные для юмористики. Агитация и пропаганда —
это скорее работа с электричеством, чем с язычками, рычажками и
шпильками на валике. В науке убеждать нужно уметь нагнетать и
поражать, создавать огромный дисбаланс плюса и минуса, разность потенциалов и яркие разряды с молнией и громом. И в этой
отрасли манипуляции собой и ближним, где главным является
гальванический эффект — способность мышц живых и мертвых
непроизвольно сокращаться от пробегающей искры, Гашек показывает себя мастером. Бескомпромиссным, как А. Ф. Керенский и
В. И. Ленин. Но это целеуказание момента и целеполагание минуты, как правило прямо противоположны, тому, что требует
душа и смысл ее зачем-то вечного существования. И в этой своей
противоположности, совсем уже не требуют фонарика и лучика.
Тепла, чего-то пережженного в себе самом. Ничто поэтому и в этот
раз не вдохновляет, и не согревает текст о Швейке. Армейские реалии, ныне уже не заимствованные, навеянные чужими разговорами, а свои собственные, родные, не оживляют, не одухотворяют
183

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

текст, а только добавляют ему достоверности. Правдоподобия.
Названия краев и городов — Галиция и Кирай-Хида, всего лишь
крестики на карте, топографические обозначения, фамилии Лукаш и Биглер, лишь метки, маркеры, отличающие чеха от немца. И
сам, конечно, Швейк так и не вышел за рамки голой схемы, автоматизма функции чистого идиота, все понимающего и исполняющего буква в букву, без задней мысли и передней. Только теперь
не на службе шутке и юмору, а славянской идее. Ничего человеческого, вызывающего сочувствие и жалость или презрение и ненависть, не воплотилось в нем, в таком прямом и одномерном, не
проявилось. Ну, разве что впервые герою было дано имя. Собственное. Йозеф.
Да и то, сугубо по необходимости. Повесть открывает постановление суда и в нем, как и во всякой несмешной бумаге, будь то
свидетельство о смерти или рождении, неясности не допускаются.
Загадка или вымысел.
Или же розыгрыш и шутка, воплощением которых с юношества и до самого начала тысяча девятьсот восемнадцатого года все
так же, как и прежде, представлялась и сама жизнь Ярослава Гашека, до самых своих тридцати пяти успешно и безостановочно валявшего дурака, с невозмутимостью актера и паяца готового принять любую роль, что подвернется, лишь бы не скучать, ну, и конечно, выпить. Австрийского солдата в тылу — пожалуйста. Срок,
пусть и условный, но срок за дезертирство. Австрийского солдата
на передовой — и тоже никаких проблем. Медаль за храбрость и
производство в ефрейторы. Солдата чешского уже на русской
службе. И это без каких-либо усилий. В уютном Киеве, в тылу —
дерзкие выступления против парижского и петербургского
начальства, против людей самого Масарика. А на безжалостной передовой, под Зборовом, в обычной пулеметной роте, опять медаль.
Теперь уже георгиевская. От Временного русского правительства.
Не человек, а пластилин. Все время предлагающий другим сформировать себя и обстоятельства. И потому не отвечающий по самому определению за результаты и последствия. И кажется, так
будет до бесконечности. Покуда меж собою не договорятся белая
горячка или возвратный тиф, кто же его, Ярду, в конце концов забирает.
Ну, да. Так бы и шло, от чего-то необязательного, к чему столь
же случайному, но вдруг внезапно определился не человек, а целый век. Переломился об большевистскую коленку. И все вмещавшееся в нем, все наполнявшее, хотело ли оно шутить, дурачиться
или желало стрелять на поражение боевыми, эпоха разом подвела
к общему знаменателю. За этот перелом, подписывался он или же
нет, ответит теперь каждый современник. Не сможет отвертеться
просто по определению. Свидетелей у катастрофы, у крушенья не
184

САМОЕ СМЕШНОЕ

бывает. Все лица действующие, и уж тем более Ярослав Гашек, которого очередной, как водится, не собственный, а его маленького
круга выбор — коммунизм, поставил первым в очередь на предъявленье счета. Но он не понял этого. Он вместо ужаса охвачен радостью. Он больше не шутник и выпивоха, а трезвенник и комиссар. Не чех, а русский. И, главное, копать не должен. С землей возиться, суглинком, песком. Доискиваться, понимать, с чего и почему к нему вдруг привязался солдат-судьба, с отцовским именем
Йозеф.
Путь от Уфы до Иркутска и жизнь в Иркутске, период с апреля
1918-го по октябрь 1920-го — единственно, может быть, по-настоящему счастливый и свободный в жизни Ярослава Гашека. С приходом видимой серьезности и важности сиюминутной, он на два
года забывает о своем даре. Даре художника зачем-то ему данному
и до сих пор ни с чем не сочетавшемуся, кроме глупостей, дурачества и баловства. Он ходит в фуражке и шинели и повторяет не
свои, а чужие, расхожие слова. Как хорошо и просто. И главное
легко, жить под прожектором, всегда зажженным, ни ночи нет, ни
дня, одно лишь благостное ослепление, ни лучик, ни фонарик
здесь не нужен. И лаз зачем искать, какой-то выход, когда дорога
впереди? Путь столбовой.
Увы, с той же простотой с какой эпоха отвесила немного счастья, она же предложила рассчитаться. В случае же Ярослава Гашека необыкновенно и бесцеремонно быстро. Решительно. И, кажется порою, зная итог и результат, что заправляли всем этим вовсе не коммунисты из Чешского бюро пропаганды и агитации при
РКП(б), вырвавшие Гашека из благостного мира Восточной Сибири и пнувшие по направлению к Праге, назад, на запад, а какойто неодолимый естественный закон, ломающий эпохи, а вместе с
ними судьбы тысячами, легко, без жалости и трепета, но в то же
время, не забывающий в урочный час осыпать цветочный куст бутонами и лунную дорожку выстелить серебряными звездочками
веры и надежды. Как будто намекая вновь и вновь, есть варианты,
варианты в это мире есть. А также есть и те, кто докопаться должен. Хотя бы до одного. Не бросить штык, кирку, лопату и радоваться минуте, случаю, нет, должен поработать для других. Обязан, в силу лишь того, что награжден талантом. Даром. Так вот пускай попляшет. И немедленно. Чего тянуть, времени у него в запасе
всего три года. Очень недолгих. Короче, нечего тут рассусоливать.
Пора.
Трагедии, драмы — вот чего не хватало шутнику и балагуру
Ярославу. И век ему ее охотно подкатил. Как и обещал. Гашек, подписавшийся под «Интернационалом», с его «до основания» и «построим», и вместе с флагами и песнями, забравшийся в даль светлую, на восток, где новое, казалось с солнцем рождалось и
185

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

воплощалось каждый день, злой логикой того же коммунизма и
«Интернационала», внезапно был отброшен туда, где все, как
прежде, как всегда, вполне национально «mezi Čechy domov můj»
— «Среди чехов дом мой», и очень, очень основательно и разрушению не подлежит. Казалось, только казалось из Иркутска и даже
из Москвы, что «весь мир насилия» висит на волоске и заждался
лишь того, кто ловко перебьет последнюю соломинку, решительного и решающего бойца, проверенного огнем русской Гражданской, но, увы… поезд Гашека опоздал. Пока он окружными путями,
с поддельными документами, но с новой русской женой, через
Польшу и Германию, пробирался в Чехословакию, все те, кто ждал
его, как выкованного в горниле русской революции и гражданской
нового человека, оказались в тюрьме. А те же, кто остались, лишь
помнили его как, шутника, пьяницу, ну, и бумагомараку, конечно.
Юмориста. Но мало этих, появились и новые, вернувшиеся, как и
сам Гашек из России, только с другими знаменами и песнями, они
же его помнили еще и как гнусного заговорщика, предателя и дезертира. И все при этом, все до единого, каких бы ни были убеждений, верований и взглядов, каждый к своему списку непростительных грехов и злодейств Гашека, глумливо и с удовольствием прибавляли — а еще двоеженец! Двоеженец!
То, что ему казалось там в России, на новом месте, в новом
мире, прекрасном и сияющем, знаком единения с ним, слияния,
тут, в старом, вовсе не собиравшемся, чего бы там в Сибири не мнилось, в ящик играть и отдавать концы, оказалось малопочтенным
и особо презираемым преступлением. Убогой бытовухой. Аморалкой. Просто жену бросил и сына, и девушку при этом юную, неопытную обманул. Подлец. Ну, и, конечно, при этом еще шут, пьяница, предатель, заговорщик, дезертир. А также… также бумагомарака. Для легкомыслия и беззаботности далекой юности не стало
места. Но в то же время и не стало места для веры и надежды недавней поздней зрелости. Ну, или видимости ее. Перевоплощение
не состоялось. Только тоска пришла и безнадежность. И чувство
тупика. Безвыходности. Со всеми его атрибутами, мнительностью,
злобой, головокружением, блевотиной и мыслями о смерти. Неотступными. Страшная человеческая смесь, та самая, из которой одной и может, и должна вырасти книга. Настоящая. Причем комическая. Да, очень и очень смешная. Потому, что надежда на спасение
всегда смешна. И ищется вслепую.
Не средствами сатиры или юмора, наскока и напора, или же
беллетристики, размеренной, ремесленной. Только поэзии.
Наугад, наощупь. Впервые в жизни отдавая тексту себя самого.
Свои собственные собачьи аферы, свой собственный радикулит и
свою собственную суперарбитрацию, адреса, имена, напитки, свое
детство — мальчика-министранта из храма Святого Игнатия
186

САМОЕ СМЕШНОЕ

Лойолы и свой опыт тридцатилетнего солдата в вагоне, всегда готовом гостеприимно проглотить шесть лошадей или же сорок восемь человек. И все это через не хочу. Через не хочу. Никогда еще
Гашеку не было так тяжело писать. Осталось множество свидетельств. Переворачивать, перелопачивать, искать. И никогда он
так не медлил, не откладывал, не выжидал. Но, главное, да, главное доказательство того, что он впервые в жизни работал как поэт,
творец, — это полное непонимание зачем. Зачем он это делает? В
очередной раз, в третий, вызывает к жизни солдата-идиота, Йозефа Швейка. Сам незаметно превращает его в себя, а себя в него.
Просто копает и все, как человек в завале, в западне. Засыпанный
и погребенный.
Гашек твердил, я отомщу им, покажу, они попляшут… (понятно, все те, кто его из России выгнал, и те, кто в Чехии не ждал),
они узнают… а на деле, на деле, узнает он, в один прекрасный и
долгожданный момент, когда заблещет, замерцает последний
свет в его невероятной жизни… иначе говоря, придет, таинственным путем возгонки, пережигания, самого пошлого, банального
посыла, в лирическое откровение, благая весть. Открытие. То самое, что заиграло, засветилось в момент, когда Швейк под пером
Гашека двинулся из Табора в свой незабвенный будейовицкий
анабасис. И формулируется это спасительно благовещение совсем
просто, буквально по-евангельски, не надо думать — надо принимать. И именно что буквально! Плыть и верить! Не ускоряться, и
не замедляться, а просто сдаться на милость воде и ветру, земле и
небу. Пусть цель одна и предрешен итог, но, если бы Иисус Христос
в Иерусалим шел так же, как Йозеф Швейк в Чешские Будейовицы,
возможно сын плотника из Назарета и по сей день был вместе с
нами.
Переводчица «Швейка» на иврит Рута Бонди рассказывала,
что в крепости Терезин, последней остановке чешских евреев перед Освенцимом, роман Гашека был самой любимой и самой цитируемой книгой, не трудно догадаться почему. Ярослав Гашек придумал для себя и для всех тех, кому не сладко, героя, не верящего
в смерть. Он миру подарил надежду, с которой нестрашно умереть
— надежду на то, что все как-то, потихоньку обойдется. Да, обойдется, несмотря ни на что. И это, конечно, самое смешное и главное
в его великой книге.

187

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВСТУПЛЕНИЕ .................................................................................................... 5
ОДНА КОРОТКАЯ РЕЧЬ.................................................................................... 6
ПРОИЗНЕСЕННАЯ ЯНОМ МАХОНИНЫМ ОТ МОЕГО ИМЕНИ НА ОТКРЫТИИ
БЮСТА ЯРОСЛАВА ГАШЕКА В ЗЕЛЕНОМ САДИКЕ ВГБИЛ.................................... 6
РУССКИЙ ВОПРОС............................................................................................ 9
СТИХИ ОБ ИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ ................................................................ 9
АБСУРД, КАК СПОСОБ СУЩЕСТВОВАНИЯ, ИЛИ ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО
............................................................................................................................. 11
В ЗВОНЕ КАЖДОГО ДНЯ, КАК Я СЧАСТЛИВ, ЧТО НЕТ МНЕ ПОКОЯ! ......... 14
ЧЕЛОВЕК-ГИМН .......................................................................................... 18
ЧЕШСКИЙ ВОПРОС ........................................................................................ 23
В ТЕПЛОМ КРУГЕ НАСТОЛЬНОЙ ЛАМПЫ .................................................. 23
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СВОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК ................................. 30
УРОКИ ТАНЦА ДЛЯ ГОЛЕМА И ГЛИНОЗЕМА ............................................. 39
ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ ................................................................................ 42
ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС ..................................................................................... 56
ЧЕТЫРЕ ВОПРОСА ЖУРНАЛА «ЛЕХАИМ» ................................................. 56
СВЯТОЕ ПРАВО ........................................................................................... 60
ВОПРОС ВОПРОСОВ ...................................................................................... 68
БЫЛ У НАС В МОНПЕЛЬЕ НА РЮ ШАЛЮ… ................................................. 68
ВОПРОС МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ или ПУТЕВОДИТЕЛЬ ................................... 72
ВЕСЕЛЫЙ ГОРОД ........................................................................................ 72
УХОД ........................................................................................................... 79
В ИРКУТСКЕ ................................................................................................. 99
ВОЗВРАЩЕНИЕ ......................................................................................... 128
ВОПРОС К АВТОРУ или ДВА ДЛИННЫХ ИНТЕРВЬЮ ................................ 148
РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ДЕСЯТИ СЛОВ ВЯЧЕСЛАВА КУРИЦЫНА...................... 148
РОДИВШЕЕСЯ ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА ИВАНУ ТОЛСТОМУ ....................... 158
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ............................................................................................... 180
САМОЕ СМЕШНОЕ .................................................................................... 180

188