Автор: Миленко В.Д.   Хлебина А.Е.  

Теги: всеобщая история   история российского государства   литературоведение   эмиграция   украинская литература   биографии писателей  

ISBN: 978-5-904962-28-9

Год: 2013

Похожие

Саша Черный. Печальный рыцарь смеха.

Дневник 1915 -1933. Книга 2. 1925-1933

«Да святится же, Родина, имя твоё!». Жизнь и творчество поэта русского зарубежья Ольги Скопиченко

1918 год. Революция, кровью омытая

Текст 
                    
Анна Хлебина
Виктория Миленко

АРКАДИЙ

АВЕРЧЕНКО
БЕЖЕНСКИЕ

И ЭМИГРАНТСКИЕ ГОДЫ
(1918- 1925)
издательство

Д м итрий
Сечин
МОСКВА 2013


ББК 63.3(2)
УДК 947(075.8)
М-бо

Хлебина Анна, Миленко Виктория. Аркадий Аверченко:
беженские и эмигрантские годы (1918—1925). — М.: Изд-во «Дмит­
рий Сечин», 2013. - 544 с. : ил.
ISBN 978-5-904962-28-9
Авторы книги впервые переосмысливают устоявшиеся мифы
биографии Аркадия Аверченко, используя малоизвестные данные
прессы 1918—1925 годов, материалы российских и зарубежных
архивов, редкие мемуарные и эпистолярные свидетельства. Дейст­
вительно ли писателю в Петрограде угрожал арест? При каких
обстоятельствах Аверченко эвакуировался из Севастополя и правда
ли, что в Константинополе его вызвали на дуэль? Почему книга
«Дюжина ножей в спину революции» получила такое одиозное
название? Чем объясняется восторженный прием, оказанный писа­
телю в Чехословакии? Каковы были на самом деле обстоятельства
его кончины? Отвечая на эти и многие другие вопросы, авторы
воссоздают маршруты, адреса, бытовые подробности жизни героя,
обеспечивая эффект причастности читателя к событиям давно
прошедшего. Книга богато иллюстрирована и впервые знакомит
с политическими карикатурами из петроградских журналов «Новый
Сатирикон» и «Барабан», константинопольских «Зарниц», а также
ранее не публиковавшимися фотографиями и документами из
архива Аркадия Аверченко.
Выходит в качестве дополнения к 13-томному собранию сочинений
писателя.
УДК 947( 075-8)
ББК 63.3(2)

ISBN 978-5-904962-28-9

Все права на рукопись защищены.
При цитировании разрешение издательства и ссылка на ис­
точник обязательны.

©
©
©
©

Хлебина А.Е., 2013.
Миленко В.Д., 2013.
Оформление И. Шиляев, 2013.
Издательство «Дмитрий Сечин»,
2013


Посвящается памяти
Игоря Константиновича Гаврилова


О Т А В ТО РО В
Я никому не подчиняюсь: я вольная пти­
ца, оторвавшаяся от гнезда, я гражданин
мира.

Аркадий Аверченко
Слова, которые мы вынесли в эпиграф, Аркадий Аверчен­
ко произнес в 1922 году в хорватском Загребе, объективно
оценивая те неожиданные жизненные машруты, что пре­
поднесла ему судьба после революции 1917 года. Писатель,
много и грустно шутивший над авантюрной перековкой
русского характера, «тараканьими бегами» и «бывшими»
людьми, иронизировал ведь и над собой тоже. Когда си­
туация сложилась так, что его журнал «Новый Сатири­
кон» остался воспоминанием, а книги выходить перестали,
Аверченко пришлось опереться на свой драматургический
опыт, приобретенный в сотрудничестве с театрами мини­
атюр. Факты упрямы: его беженские и эмигрантские годы
прошли в гастрольных турне театра «Гнездо перелетных
птиц», с которым Аверченко начинал работать во вранге­
левском Севастополе, а закончил лучшими залами Европы.
Возможно, это не самое подходящее занятие для писателя,
однако, по нашему мнению, это умнее, нежели опустить
руки и замкнуться в горделивой бедности.
Это уже характер.
Это оптимизм.
И жизнестойкость.
И это достойно уважения, поскольку ни перед кем в своих
скитаниях Аверченко не унижался и ни у кого ничего не

5


просил, ставя личную свободу и право на собственное мне­
ние превыше всего. У него просили. И даже в стесненных
обстоятельствах последних лет своей жизни он смог помочь
материально многим, а морально (поддержать, развеселить
и хоть на время утешить) — тысячам соотечественников,
оказавшихся в беде. Вынужденно став артистом, Аверченко
ни на минуту не переставал быть писателем, общественным
деятелем и патриотом в той мере, в какой ему эта роль
виделась в сложнейшей пореволюционной ситуации.
Отрезок жизни писателя после 1918 года — совершенно
самостоятельная тема, которую имеет смысл выделять из
общего биографического контекста. Это уже была другая
реальность и, разумеется, другой Аверченко, имевший
мало общего с тем ленивым барином, редактором «Нового
Сатирикона», каким его знали петербуржцы до революции.
Об этом новом Аверченко и будет наш рассказ.
Научное изучение биографии писателя насущно необ­
ходимо, ведь сегодня он стал современен и понятен как
никогда. Из дореволюционной России в Россию постсовет­
скую вернулись все его сатирические персонажи: думские
депутаты-скандалисты и циничные «желтые» репортеры,
мастера «черного пиара» и назойливые коммерческие аген­
ты, беспринципные книгоиздатели и авантюристы, рож­
дающие грандиозные концессионные схемы. Что касается
антисоветского творчества Аверченко, то чем дальше мы
будем отходить от века XX и чем меньше будет оставать­
ся тех, кто помнит СССР, тем сложнее потомкам будет
разобраться с происходившим в 1917—1920 годах. Книги
писателя в этом прекрасное подспорье, и мы уверены, что
им суждена долгая жизнь.
Аверченко сегодня охотно читают. О перспективности
издания его произведений свидетельствует повышенный
интерес публики и критики к подготовленному нами сбор­
нику «Русское лихолетье глазами “короля смеха”» (М.: По­
сев, 2011), а также факт выхода в московском издательстве
«Дмитрий Сечин» 13-томного собрания сочинений писателя,
дополнением к которому стал настоящий труд.
Возвращаются произведения писателя — оживает интерес
к нему самому. Каждому, кто прочтет эту книгу, станет оче­
видным, что Аверченко занимал в культурной и обществен­
6


но-политической жизни русской интеллигенции Серебряного
века такое видное место, что замалчивание этого имени
и насильственное изъятие его из истории отечественного
литературного процесса были едва ли не преступлением.
Мы постарались сделать все возможное для того, чтобы
вернуть писателя на тот пьедестал, которого его некогда
искусственно лишили.
В своих изысканиях мы учитывали ранее созданные
работы1, опиравшиеся в той или иной степени на первую
биографию Аверченко, написанную американским славистом
Димитрием Александровичем Левицким2. Ценнейший труд
этого ученого, созданный свыше сорока лет назад, давно
нуждался в корректировке и переакцентировке. К тому же,
ориентированный, в первую очередь, на литературоведческий
анализ, он не воссоздавал причинно-следственных связей
событий жизни писателя, облика и биографий людей из
его окружения. Попытку преодолеть эти академические
ограничения предприняла в 2010 году один из авторов
настоящей работы, выпустив монографию «Аркадий Авер­
ченко» в серии «Жизнь замечательных людей» и впервые
опубликовав и осмыслив многие новые материалы, письма,
фотографии. Тем не менее, казалось, что вряд ли удастся
воссоздать в деталях константинопольские и пражские реа­
лии, совершенно темными рисовались и последние месяцы
жизни писателя, связанные с его пребыванием на чешском
курорте Подебрады и в пражской Всеобщей больнице. Те­
перь все это позади, и книга, которую вы держите в руках,
содержит ответы на очень многие вопросы.
Работать над биографией Аверченко и интересно, и не­
просто. Интересно потому, что соприкасаешься с его необык­
новенно обаятельной личностью и заражаешься его светлым
мироощущением, а сложно оттого, что писатель почти не
заботился о том, чтобы оставить внятные биографические
сведения о себе. Дневника не вел, не подписал ни одной фо­
тографии. Наоборот: намеренно вводил в заблуждение, путал
следы, сочинял сам о себе небылицы. Он наверняка думал,
что займется своим архивом когда-нибудь потом, «на покое»,
вдумчиво и скрупулезно, но это «потом» так и не наступило.
Учитывая обширную географию беженских и эмигрантских
лет героя, мы не справились бы с поставленной задачей

7


без помощников, которым хотим выразить огромную при­
знательность. Прежде всего, мы благодарим за содействие
сотрудников пражской Славянской библиотеки, увлеченно
продолжающих дело своих предшественников, собиравших
коллекцию русской эмигрантской прессы. Глубокие крае­
ведческие знания Михаила Борисовича Кальницкого поз­
волили восстановить детали киевских гастролей Аверченко
осени 1918 года. Виртуальное путешествие по «русскому»
Константинополю начала 1920-х годов нам помогли совер­
шить гид по Стамбулу Наталья Малофеева, председатель
русско-турецкого общества культуры и просвещения Римма
Айдыровна Ризаева и стамбульский бизнесмен-коллекци­
онер Сельман Сарыхан. Жизнь Аверченко в межвоенной
Чехословакии стала ближе и понятнее благодаря Анастасии
Васильевне Копршивовой, родившейся в Праге в русской
семье и являющейся в наши дни авторитетным специалис­
том в области истории и быта русской эмиграции в Чехос­
ловакии. Без участия Александра Александровича и Дины
Ивановны Муратовых, потомков киевских чехов и авторов
серии детальных и исключительно ценных исследований на
эту тему, мы не смогли бы обозначить ту роль, что сыграли
в судьбе Аверченко «российские чехи», ставшие в 1920-х
годах выдающимися деятелями Чехословацкой Республи­
ки. Некоторые недостающие фрагменты картины жизни
«русского Берлина» помог воссоздать Кирилл Иосифович
Финкелыптейн из Бостона. Благодарим также пражан Ольгу
Сидорову, Софию Осипову, Викторию Ручкину и Граждан­
ское объединение «Русская традиция» (Прага).
Самым удивительным помощником в нашей работе был
Игорь Константинович Гаврилов — родной племянник Арка­
дия Аверченко, знания которого позволяли путешествовать
в прошлое, не обращаясь к архивам.
Девятого января 2013 года, в возрасте 99 лет, Игорь
Константинович скончался.
Эту книгу мы посвящаем его памяти.

8


ПРОЛОГ.
ПЕТРОКОММУНА


Приступая к рассказу о странствиях Аркадия Аверченко,
хотелось бы задать им исходную точку, тот старт, от которо­
го мы намерены отсчитывать годы новой жизни писателя.
Какой по счету стала эта «новая жизнь», ведь судьба
заставляла нашего героя не раз и не два начинать с нуля?
Первой его жизнью было севастопольское детство, безоблач­
ное, провинциальное, готовившее ему спокойное будущее
продолжателя семейного купеческого дела; второй, оче­
видно, — годы мужания и обретения спасительного чувства
юмора на Брянском руднике Донецкого угольного бассейна;
третьей — богемный разгул молодого, начинающего харьков­
ского журналиста; четвертой — упорядоченный, благополуч­
ный, обеспеченный петербургский быт одного из ведущих
литераторов России. Выходит, та жизнь, что началась после
Петрограда, — пятая.
Когда же она началась?
Где та кульминация конфликта личности и среды, что
привела к судьбоносной развязке?
В какой момент Аркадий Тимофеевич понял, что в Пет­
рограде, «бок о бок с чудовищем» (так он называл больше­
виков) он больше не может дышать, работать, существовать?
Мы знаем ответы на эти вопросы, однако прежде чем
к ним перейти, — вынужденное отступление о принципе,
положенном нами в основу биографических изысканий.
В аверченковедении, которое вследствие отсутствия фактов
развивалось последнее время «ощупью в полдень», намети­
лась опасная тенденция говорить о самом писателе и том
рассказчике, что присутствует в его пореволюционном твор­
честве, как о некоем тождестве. Из одной работы в другую


переходят утверждения о том, что в 1918 году, после закрытия
«Нового Сатирикона», Аверченко хотели арестовать чекисты,
но он, предвидя это, сбежал из Петрограда; что во время
пересечения российско-украинской границы писателя едва
не расстреляла комиссар Фрума Хайкина; что в ходе вран­
гелевской эвакуации Аркадий Тимофеевич балагурил и не
собирался никуда ехать, и даже, что совсем уж немыслимо,
что в Константинополе он «держал тараканий тотализа­
тор»3. Одним словом, самому Аверченко приписываются
те коллизии, что претерпел герой его известного фельетона
«Приятельское письмо Ленину» (1921), а какова природа ис­
следовательского мифа о тотализаторе, мы объяснить и вовсе
не в силах, ведь тот скромный рассказчик, что поведал нам
о тараканьих бегах в книге «Записки Простодушного» (1921),
уж никак не мог сам их организовать, максимум — наблюдать
за ними и насмехаться. Маска Простодушного настолько
приросла к Аверченко, что в читательском сознании сфор­
мировалось представление о том, что он и сам был этаким
добродушным увальнем, наивным и мягкотелым. Ничего
подобного! — скажем мы. — Не был Аркадий Тимофеевич
ни «писателем Аверченко» из «Приятельского письма Ле­
нину», ни «кисельным» простофилей.
К такому выводу не сразу пришли и мы. Потребовались
годы кропотливого сопоставления данных, сообщаемых Авер­
ченко «о себе самом», с реальными фактами, зафиксирован­
ными в прессе, мемуарных и эпистолярных источниках, для
того, чтобы заявить: большинство произведений писателя,
которые на первый взгляд кажутся автобиографическими,
можно считать таковыми исключительно с приставкой «квази».
В нашем утверждении нет ничего сенсационного. Писатель
и в дореволюционном творчестве активно использовал повес­
твовательные маски («простодушный», «балагур», «чудак»,
«глупец», «трикстер», «богемец»4) и не собирался отказываться
от них. Не стоит забывать и о том, что Аркадий Тимофеевич
вполне владел маркетинговыми стратегиями своего време­
ни и нередко прибегал к литературным мистификациям.
В 1910 году, когда его популярность в Петербурге стреми­
тельно росла, в своей книге «Веселые устрицы» он поместил
собственный портрет работы Реми, с которого смотрел не
тридцатилетний человек (писатель родился в 1880 году), а
12


тот самый «толстый старый редактор
Ave», как он любил называть себя
в то время. Или более известный
пример: одна из масок Аверченко,
Фома Опискин, обрела настолько
осязаемую жизнь, что в «Новом
Сатириконе» мифическому Фоме
придумали биографию, включали
его имя в состав постоянных со­
трудников и даже выпустили от его
лица книгу «Сорные травы» (1914).
В рекламной компании же упирали
на то, что это книжка «с портретом
автора и с предисловием, любезно
написанным Аркадием Аверченко»5.
Да, портрет «автора» был: это сам
«любезный» Аверченко, закрыв
Аркадий Аверченко. Шарж
лицо руками6, сфотографировался
Реми. Шмуцтитул сборника
в ателье Карла Буллы, а в предис­
«Веселые устрицы». 1910.
ловии к «Сорным травам» сочинил
целую историю о том, как застенчи­
вого Фому толкали к фотоаппарату,
но тот в последний момент защи­
тился «целомудренным жестом».
Эта фотография символична,
поскольку то, что скрыто за рука­
ми, уловить сложно. Даже посвятив
изучению творчества и личности
писателя достаточно времени, мы
не отваживаемся сказать, что по­
а
няли его хорошо. У нас сложилось
ощущение, что и близкие друзья
«Фома Опискин» Шмуцтитул
сборника «Сорные травы»
считали его во многом личностью
1914
загадочной, так как Аркадий Ти­
мофеевич и их щедро снабжал ле­
гендами о себе. Например, никто из них не знал, сколько
ему лет. И в этой книге мы постарались «не доверять, но
проверять» — разумеется, не для того, чтобы уличить нашего
героя во лжи, а исключительно с целью создания его науч­
ной биографии. Довольно мифов. Будем исследовать факты.
13


Объяснившись, предлагаем теперь перенестись в лето
1918 года, в Петроградскую трудовую коммуну Союза коммун
Северной области — именно такое название великого города
на Неве было последним из тех, которое запомнил Аркадий
Аверченко. Несколькими штрихами набросаем фон: зако­
лоченные магазины и рестораны, нищие и шатающиеся от
голода «бывшие», залепленные декретами фасады особняков,
дохлые лошади посреди мостовых — так выглядела столица
бывшей Российской империи эпохи военного коммунизма.
Аверченко знает жизнь Петрокоммуны, что называется,
изнутри, потому что квартиру имеет в самом ее центре —
на Троицкой улице7, соединяющей «площадь Пяти углов»
с Невским проспектом. Роскошные апартаменты8 писателя
в знаменитом «Толстовском доме», украсившем своими
фасадами Троицкую (по которой он имеет № 15/17) и на­
бережную Фонтанки (№ 54), вот уже пять лет служат «шта­
бом» новосатириконцев. Здесь есть хозяйка, но это не жена
(Аркадий Тимофеевич по убеждению холост), а горничная
Надя, известная всему литературному Петрограду.
Аркадий Аверченко, редактор и основной автор журнала
«Новый Сатирикон», один из пайщиков (другие два — ху­
дожники Алексей Радаков и Реми) и директор одноименного
торгового дома, по рабочим делам обыкновенно принимает
дома, поэтому на Троицкой бывают многие. Времена теперь
такие, что богатством лучше не щеголять, однако как скро­
ешь дорогую мебель, посуду, огромную библиотеку, картины,
а все это у Аркадия Тимофеевича есть.
Писатель-сатирик Ефим Зозуля, работавший секретарем
редакции «Нового Сатирикона» в 1915—1917 годах и регу­
лярно бывавший у своего шефа, в мемуарах повторял, что
у Аверченко были «огромные деньги», что тот был «неве­
роятно богат», а к 1917 году приобрел «типичные черты
буржуазного выскочки» и неудержимо шел «к полному
буржуазному окостенению»9.
Дошел ли? Да и были ли в действительности «огромные
деньги»? Разумеется, Аркадий Тимофеевич не бедствовал,
однако для сравнения предлагаем вспомнить хотя бы Лео­
нида Андреева, имевшего собственный замок в Финляндии.
У редактора же «Нового Сатирикона» не было никакой
собственности, даже дачи, в страсти к которой его в ряду

14


М. Н. Колотило. Петербург. 1912.
других подозревали футуристы в манифесте «Пощечина об­
щественному вкусу» (Д9 1 2 )- По словам племянника писателя
Игоря Константиновича Гаврилова10, его дядя мечтал купить
дом «где-нибудь на юге», перевезти туда из Севастополя
свою маму и жить вместе с ней, но так ничего и не сделал.
У литераторов и журналистов, гораздо менее удачливых
и материально обеспеченных, чем Аверченко, представле­
ние о его колоссальном богатстве могло сложиться, прежде
всего, потому, что он принадлежал к той категории людей,
которые никогда не жалуются и не сетуют на жизнь; он был
внешне всегда благополучен и не жалел на себя денег —
прекрасно одевался, посещал самые дорогие рестораны.
А на что еще было ему тратить деньги? Семьи у него не
было, сильных страстей, в том числе пагубных (алкоголизм,
игра) за ним не наблюдалось. Заядлым путешественником
его тоже не назовешь.
Разумеется, у него был капитал, однако к лету 1918 года,
скорее всего, не осталось ничего (кроме мебели и, возмож­

15


но, драгоценностей, которые писатель любил). В одном
из фельетонов Аверченко сообщал, что у него был сейф
в петербургском Сибирском банке, из которого большевики
«украли» его «кровные 16 золотых десятирублевиков»11.
Вполне возможно, что эта деталь автобиографическая, так
как одно из отделений Сибирского банка располагалось
в здании на Невском проспекте, д — там же, где в 1908—
1909 годах была редакция «Сатирикона» (здесь следует учи­
тывать человеческие особенности Аверченко, не любившего
расстояний и подбиравшего все жизненно важные объек­
ты так, чтобы было «по пути»). Сибирский банк закрыли
в 1917 году. Никаких средств в заграничных банках Аркадий
Тимофеевич, по всей видимости, не имел, ибо, оказавшись
в Европе, начинал создавать свое благосостояние с «чистого
листа». Если бы ему удалось спасти какой-то капитал, то
его путь после революции был бы совсем иным и не стал
бы он размениваться на выступления в театрах и кабаре,
на жизнь «газетной лошади», ежедневно пишущей заметки
и фельетоны для, порой, сомнительных изданий.
Не думаем, чтобы процветал и его бизнес. Не может быть,
чтобы четырехлетняя война и две революции не ударили по
покупательскому спросу. До юмора ли было жителям гибну­
щей Российской империи? А инфляция? А перебои с бумагой?
Достаточно сказать, что в месяц вместо четырех номеров «Но­
вого Сатирикона», что было традицией, редакция в 1918 году
выпускала один, два, максимум три выпуска. Цена отдельного
номера выросла с 75 копеек в январе до 1 рубля 25 копеек
в июле, и сатириконцы оправдывались, что «за последний
месяц типографская работа и бумага достигли таких бешеных
цен, что эти бешеные укусы в некоторой мере отражаются
и на читателе»12. А ведь денежные вложения в развитие
дела должны были быть значительными: в заработную плату
сотрудникам журнала и типографским служащим, в опла­
ту конторы на Невском проспекте, в рекламу и так далее.
Невольно возникает предположение о шатком финансовом
положении ТД «Новый Сатирикон» к лету 1918 года.
Оставшись без банковского счета, Аверченко теперь опа­
сался за свое имущество: 3 августа 1918 года Совнаркомом
было принято Постановление о разрешении местным Со­
ветам реквизировать и конфисковывать мебель в частных
16


квартирах нетрудовых элементов и частных конторах для
нужд советских учреждений. Писатель понимал, что с точ­
ки зрения Петросовета он как раз «нетрудовой элемент»,
поэтому вполне мог ожидать, что за мебелью придут. Впос­
ледствии он расскажет о забавном случае, произошедшем
якобы с одним его петроградским приятелем, к которому
«пришли двое», потоптались, потоптались, заметили вслух,
что у того «хорошая обстановочка», и завели спор о том,
каким революционным термином нужно обозначить ее кражу:
«— Ну что, товарищ... — обратился один к другому. —
Социализнем ее?
Другой возмутился:
— Как это вы, товарищ, еще не научились правильной
терминологии... Какой же дурак говорит: социализировать
обстановку? Обстановку можно только национализировать...
— Здравствуйте, я ваша тетя! Он собирается “национали­
зировать квартирную обстановку”. Какой же это осел может
санкционировать “национализацию обстановки”?!!! Причем
тут национализация?!! Тогда уж лучше просто реквизируем.
— “Просто”. Это он называет “просто”! Да вы знаете,
что такое реквизиция? Ведь за реквизируемые предметы
полагается оплата их стоимости, а вы...
— Да, это не то... — задумчиво согласился первый. И до­
бавил нерешительно: — Тогда не будет ли более уместным
термином: конфискация...».
На робкое замечание жертвы — мол, раз забираете, так
не все ли равно, как называть, — пришедшие возмущенно
закричали, что этот «буржуй сваливает в одну кучу все
завоевания революции: национализацию, реквизицию и со­
циализацию!»13
Сам Аверченко в этих терминах разбирался и наверняка
понимал, что стоит за национализацией «Толстовского дома»,
где он жил, которая произошла в 1918 году. Мог ли представить
он себе, покупая летом 1913 года здесь квартиру и радуясь
этому первому в жизни собственному углу, что ровно через
пять лет будет бояться подселения посторонних людей?
А «организованный голод» мог ли ему привидеться
в страшных снах? Однако д мая 1918 года Аркадий Тимо­
феевич с ужасом читал Декрет о государственной монополии
хлебной торговли, запрещающий частную торговлю хлебом,

17


а потом испытал на себе технологию продовольственной
диктатуры. «В Петрограде легально ничего нельзя достать:
ни хлеба, ни масла, ни сахару — все из-под полы, все через
большие связи», — будет вспоминать писатель14.
Эти «связи», похоже, некоторое время позволяли ему
держаться на плаву. Иначе как объяснить следующее мес­
то в известном фельетоне «Моя симпатия и сочувствие
Ленину. Сочувствует — Аркадий Аверченко» (июнь 1918
года): «Обедал я в кавказском ресторанчике. Прихватил
приятеля — ели шашлыки, осетрину на вертеле, и мошен­
ник кавказец дал даже недурное винцо. Дорого только
очень, н уда ничего — этим фельетоном покрою»15? Значит,
в июне какой-то «кавказский ресторанчик» еще имел запасы
продуктов и даже поставщика осетрины. Разумеется, мы
помним о том, что имеем дело с художественным произве­
дением, однако в данном случае как раз склонны прирав­
нивать героя фельетона к его автору, ибо неоднократное
упоминание кавказского ресторанчика и в других текстах
писателя позволяет предположить, что таковой не просто
существовал, но и был любимым. В 1921 году Аверченко
вспомнит это заведение как место, где он познакомился
с Маяковским:
«Как-то сотрудники нашего “Сатирикона” передали мне,
что со мной жаждет познакомиться Маяковский.
— Хорошо, — согласился я. — Сегодня я буду завтракать
в Кавказском погребке на Караванной. Пусть приходит»16.
В 1923 году ресторан воскреснет в одной из глав первого
романа Аверченко «Шутка Мецената»: «В уютном, увешан­
ном восточными коврами и уставленном по стенам тахтами
отдельном кабинете кавказского погребка на Караванной
улице заседала небольшая, но очень дружная компания под
главным председательством и руководством Мецената»17.
Узнаем мы и о том, что здесь подавали «чудное винцо»
и шашлык «карский — большим куском»18.
Определить адрес этого ресторана нам помогли мемуа­
ры знаменитого в начале XX века певца Юрия Морфесси,
который назвал владельца заведения — князь Макаев19.
Остальное было несложно: фирме «Кн. Бр. Макаевы» при­
надлежал в числе других винный погреб и ресторан на
Караванной улице, 14.
18


Итак, мы нашли заведение,
увековеченное в фельетоне «Моя
симпатия и сочувствие Ленину»
и в романе «Шутка Мецената». Пок­
лонников Аверченко, знающих его
как завсегдатая ресторана «Вена»,
просим не удивляться. После того,
как в июле 1913 года Аркадий Тимо­
феевич переехал жить на Троицкую,
а основанный им «Новый Сатири­
кон» разместился на Невском, 64, он
подыскал себе ресторан за углом от
редакции, так как принципа «иметь
все нужное под рукой» придержи­
Один из последних
вался свято. А за углом дома № 64
петроградских портретов
писателя.
по Невскому как раз и находилась
Петроград. 1917—1918.
улица Караванная.
Пиры Аверченко на Караванной
наверняка закончились где-то к июлю 1918 года, когда на
Петроград обрушился окончательный голод. Характерная
нотка: в последнем номере «Нового Сатирикона» писатель
поместил фельетон, герой которого явился в пустынный рес­
торан, подозвал лакея, велел тому слушать и не перебивать
и, распаляя сам себя, попросил принести ему «маленьких
растегайчиков с икрой и соус из бараньей печенки с луком»,
«провесного балыка, царского студня», а также «щи суточ­
ные с кашей, форель кольчиком, филе миньон, перепелок
парочку, ну там спаржу лесную или артишок» и так далее.
Лакей послушно не перебивал. Выговорившись, герой, вздох­
нув, распорядился: «...дайте мне парочку котлет из конины,
картофелинку размером побольше и бутылку ситро»20.
Петроградский голод Аверченко наблюдал, в частности, на
перекрестке «Невский — угол Владимирского», расположен­
ном на пути от его дома к редакции «Нового Сатирикона»,
которая в феврале 1918 года переехала на Невский, 88:
«Стоят у бывшего Пал кина21 под балконом бывшие чи­
новники, бывшие кадеты, бывшие студенты и торгуют с рук:
кто продает сиротливо лежащие в коробке от гильз два
кусочка пожелтевшего сахара (весь его магазин!), кто —
загадочные серые лепешки, кто — крохотные котлетки из

19


конины. Мне всегда казалось, что со стороны никто у них
ничего не покупает, а просто сахароторговец продает свои
два обшарпанных кусочка грязного сахара лепешкопродавцу, а лепешкопродавец скупает и тут же съедает весь товар
котл етовл ад ел ьца...
Съев же все — они, вероятно, заходят куда-нибудь за
угол и там, тихо вытянувшись, умирают»22.
Аркадий Тимофеевич категорически не желал «вытянуть­
ся». Более того, нам кажется, что, пережив петроградский голод,
он, подобно известной героине Маргарет Митчелл, поклялся
себе никогда, ни при каких условиях больше не голодать. Не
всегда это будет от него зависеть, но, тем не менее, биться
за каждую копейку он станет поистине героически. Пока же
он изучал постановление Наркомпрода от 27 июля 1918 года
о введении повсеместного классового продовольственного
пайка с разделением населения на категории и понимал,
что попадает в несчастную третью категорию, к которой
отнесены «все лица мужского и женского пола, получающие
доход от наемного чужого труда; лица свободных профессий
и их семьи, не состоящие на общественной службе; лица
неопределенных занятий»23. Нет никаких сомнений в том,
что он лицо «свободной профессии», поэтому Декрет сулил
ему следующее: «Мне на 18 дней отпустили по карточке
шесть лотов хлеба, а чтоб я не ел мяса, то его ... взяли на
учет для надобностей первейшей категории, а чтобы я не
ел картофеля, его просто реквизировали, а чтобы я не ел
контрабандного хлеба — целому ряду мешочников всадили
по пуле в живот»24. Несложно подсчитать, что шесть лотов
(l лот равен 12,8 граммов) — это около 77 (!) граммов хлеба...
«Шесть лотов хлеба на 18 дней, и ничего другого — да ведь
это смерть для меня, большого, здорового человека, весящего
пять пудов с излишком, верная смерть!» — восклицает далее
писатель и, наконец, сообщает, что он обхитрил большевиков:
«сначала поддерживал свою жизнь ужиленными у коммуны
старинными макаронами, а, доев все до крошечки, — убе­
жал»25. Заметим, что 77 граммов хлеба на 18 дней — это
смерть для любого человека, не только для того, кто весит
«пять пудов с излишком».
В другом случае Аркадий Тимофеевич описывал бо­
лее богатый, но снова «ужиленный» рацион: то герой его
20


фельетона чай «выпил с белой лепешкой, которую ужи­
лил у петроградской коммуны», то поужинал «ужиленной
у коммуны телятиной и сыром, запил доброй бутылкой
контрабандного пива»26.
Суммируем: денег нет, есть нечего, никакого ощущения
личной безопасности. К этой данности писатель морально
готовился еще весной 1917 года, вскоре после прибытия
в Петроград Ленина и Троцкого. Аверченко как-то сразу
все понял, не питал никаких иллюзий относительно жизне­
стойкости Временного правительства и пытался представить
себе ситуацию: что, если большевики когда-нибудь заберут
у него все и выгонят на улицу «в одном пиджачишке»?
Тогда, год назад, он успокаивал себя так: «Я сейчас же
побреду в редакцию любого приличного журнала и попро­
шу десяток листов бумаги и уголок стола в редакционной
комнате, и через три часа вручу редактору журнала рас­
сказ, и получу за него двести рублей, и снова найду себе
комнату, куплю ... новую крахмальную рубашку, а через
три дня у меня уже снова будет хорошее драповое пальто,
и котелок, и пенсне, и палка с серебряным набалдашни­
ком», через месяц — новая квартира, через год — «довольно
симпатичная» чековая книжка27.
Как видим, Аркадий Тимофеевич более всего в жизни
рассчитывал на свой талант, который не даст ему погибнуть.
Не мог же он предвидеть, что настанет момент, когда все
«приличные журналы» закроются и заработать двести рублей
ему станет просто негде. А момент этот был не за горами,
да и детище Аверченко — «Новый Сатирикон» — давно
уже не являлось единым организмом, поскольку сотрудни­
ков разбросало: кого в поисках куска хлеба, кого в другой
идеологический лагерь.
Коллектив «Нового Сатирикона» был кладом для дела
агитации и пропаганды: фельетонисты, поэты, художники. Ре­
волюционные эпохи ведь не нуждаются в романистах и авторах
любовной лирики, но немедленно выносят на поверхность и
делают имя тем, кто оперативно, по возможности талантливо
может служить нуждам «текущего момента». Вот и получи­
лось, что некоторые подчиненные Аверченко оказались в том
стане, который он считал враждебным, — у большевиков.
Этот раскол писатель ощущал даже на бытовом уровне, ибо
21


вместе с ним в «Толстовском доме»
жили сатириконцы, вставшие по
разные стороны баррикад.
На одной лестничной клетке
с Аверченко, дверь в дверь28, — квар­
тира сатирика Владимира Алексан­
дровича Азова, с которым Аркадий
Тимофеевич дружен и «по работе»
и «по соседству». Азов, «элегантный
петербуржец, немного сноб»29, соби­
Василий Князев во дворе
«Толстовского дома». ЦГАКФФД.
ратель старинного русского фарфора,
Петроград. 1918.
знаток французской и английской
литературы, разумеется, солидарен
с Аркадием Тимофеевичем в противлении большевикам. Их
имена будут стоять рядом на страницах «Нового Сатирикона»
до самого конца существования этого журнала. Тем более ин­
тересно, что происходило в тот момент, когда Аверченко с Азо­
вым встречались во дворе с третьим известным сатириконцем,
живущим в «Толстовском доме», — с Василием Васильевичем
Князевым30, ставшим теперь знаменитым пролетарским поэтом,
«правой рукой» редактора большевистской «Красной газеты»
и одновременно комиссара по делам печати В. Володарского.
Легко догадаться, какой поток желчной иронии обрушивался
на Князева при встречах, ведь издеваться сатириконцы умели
мастерски. Может быть, говорилось что-то вроде того, что
появлялось на страницах «Нового Сатирикона»:
«Одного простоватого человека спросили:
— Ты рад, что “Красная газета” — единственная, которую
не закрыли?
— Очень рад.
— А почему ты рад?
— Да я всему красному рад.
И все засмеялись, и он тоже засмеялся»31.
«Перебежчиков», подобных Князеву, пока еще было
мало (мы будем говорить о них ниже) и, разумеется, не
они окажутся рядом с Аверченко в эмиграции. Сейчас нам
хотелось бы сказать несколько слов о тех, кто шел с ним
плечом к плечу до конца, и для этого обратимся к фактам:
посмотрим два последних выпуска «Нового Сатирикона»
(№ 17 и № 18 за 1918 год).
22


Имен здесь не так много, но они громкие.
В первую очередь, это компаньоны Аверченко и ведущие
художники журнала — Николай Ремизов-Васильев (Реми)
и Алексей Радаков. Темы карикатур, подписанных этими
именами, не оставляют никаких сомнений в политическом
самоопределении их авторов. Не оставляют таких сомнений
и рисунки художников Бориса Антоновского и Казимира
Груса. (Впрочем, сложится так, что и Алексей Радаков и Бо­
рис Антоновский останутся в РСФСР и станут классиками
советской сатирической графики).
Теперь об авторах.
Пропустим вперед даму: последний выпуск «Нового Са­
тирикона» порадовала своим участием32 Тэффи, не нужда­
ющаяся в рекомендациях. Надежде Александровне суждено
будет разделить с Аверченко тяготы путешествия из красной
Москвы в гетманский Киев, поэтому мы еще встретимся
с ней в следующей части книги.
Неоднократно станем мы встречаться и с Аркадием Сер­
геевичем Буховым — одним из самых известных писателей-сатириконцев, близким другом Аверченко. В последних
номерах журнала Бухов не только печатался, но и выступал
соредактором, то есть нес ответственность за их содержание
наряду с Аверченко.
Далее назовем уже знакомого читателю Владимира Азова,
поэта Владимира Воинова (останется в Петрограде и будет
сотрудничать в «Окнах РОСТА»), фельетониста и приватдоцента Петроградского университета Бориса Мирского
(Миркин-Гецевича). Есть и курьезы: странным образом на
страницы журнала занесло одессита Якова Соснова, «дядю
Яшу», — одного из авторов песни «Как на Дерибасовской /
Угол Ришельевской».
Это те, кто были единомышленниками Аркадия Тимофее­
вича. Но назовем и тех, кто поставил свой талант на службу
советской власти: Василия Князева, Владимира Маяковского,
фельетониста О.Л. Д’Ора. Особенно тяжело Аверченко пережи­
вал уход последнего: О.Л. Д’Ор (Иосиф Львович Оршер), мно­
голетний товарищ и коллега-сатириконец, в апреле 1918 года
взялся редактировать пролеткультовский «еженедельный
журнал сатиры и юмора» «Гильотина». Аркадий Тимофее­
вич этим фактом был настолько потрясен и раздавлен, что
23


даже годы спустя считал нужным
оправдываться перед читателями:
«..Долженпризнаться, что среди
сатириконцев нашелся один сотруд­
ник — О.Л. Д’Ор, который, презрев
общую совместную восьмилетнюю
товарищескую работу в “Сатирико­
не”, соблазнился большевистским
золотом, взял у большевиков круп­
ную субсидию и — приступил к из­
данию журнала “Гильотина”.
И вот тут блестяще оправдалось
правило, что все можно купить, кро­
ме смеха: я не видел журнала более
бездарного, нагло улюлюкающего
и, вместе с тем, бессильного и без­
зубого <...>
Жалко было читать когда-то блестящего, неожиданного
в своей сатире О.Л. Д ’Ора: бледно, вымучено, грубо <...>
Несмотря на все “возможности”, журнал “Гильотина”
проскрипел всего лишь три недели33 и, прошамкав что-то
в последнем номере совсем уж невразумительное, — отдал
Богу или, что возможнее, — черту — душу»34.
Злорадство Аверченко совершенно объяснимо. Он присталь­
но следил за попытками советской власти наладить выпуск
издания пролетарской сатиры, потому что не мог ей простить
гибели своего собственного начинания — журнала «Барабан»,
который издавал с апреля 1917 года наряду с «Новым Са­
тириконом». Редактировал журнал талантливый художник
Михаил Семенович Линский (Шлезингер), известный в те
годы представитель семьи одесских карикатуристов. Аркадий
Тимофеевич был в «Барабане» многолик, появляясь и под
своей фамилией, и под хорошо известными псевдонимами
(Волк, Медуза-Горгона, Покойный Фома), и под новыми (по
нашему мнению, ему же принадлежат маски Ямбо, Красная
борода, Марк Великолепный и Лодырэ). Хотя к сотрудничеству
были привлечены Аркадий Бухов, Владимир Азов, Валентин
Горянский, Лидия Лесная, Александр Флит и другие, Аркадий
Тимофеевич впоследствии всегда называл журнал «Барабан»
«своим». Это понятно: большая часть материала, включая

24


БАРАБАН

мрачную рубрику «Пирожки с чело­
вечьим мясом» — аналог «Волчьих
ягод» — была написана им.
Под бодрый гимн, помещенный
в первом номере («Эй, барабанщи­
ки, вперед! / Раз-два, раз-два, раздва! / Свергая иго, встал народ /
И власть царей мертва!»35), «Ба­
рабан» прошел знаковые идейные
зигзаги: начал с послефевральских
настроений (карикатуры на Нико­
лая II, анекдоты о Распутине), за­
тем, как и «Новый Сатирикон»,
включился в профилактическую
борьбу против большевиков, а после
их прихода к власти стал активно
Обложка журнала «Барабан»
сопротивляться. Сопротивлялся он
(Петроград). 1917. Июнь. № И .
до февраля 1918 года и погиб, по
Карикатура неизвестного
автора.
словам Аверченко, так:
« Перелет ленинских ласточек.
«Нарисовал я в своем журнале
— Им-то, пролетариям,
“Барабан” карикатуру на Брест-Лихорошо... Пролетел над Россией
товский мир — хлоп! Так двинули
из Германии и назад! А нам тут
ногой по “Барабану”, что одна зи­
оставаться!».
яющая дыра осталась»36.
Или более подробно:
«“Барабан” — был ...закрыт за две карикатуры: Радаковскую и мою.
На первой — Вильгельм II сыплет золото в жадно подстав­
ленные руки Ленина и Троцкого. Подпись: “Единственный
тайный договор, который большевиками не опубликован”.
На втором рисунке — пергаментный свиток за печатью
“Брестский мирный договор”. Свиток густо обрызган кро­
вью. Подпись: “Самый прочный в мире договор — скреплен
кровью... генерала Скалона. (Как известно, большевистский
представитель ген. Скалой не мог вынести позора этого
беспримерного мира и тут же, в другой комнате, по под­
писании мира — застрелился)»37.
В последней цитате две серьезных неточности. Во-первых,
генерал-майор Владимир Евстафьевич Скалой застрелился
не после подписания мира, которое произошло 3 марта
25


1918 года, аза несколько месяцев до
этого события, 29 ноября 1917 года.
Во-вторых (и это главное), обе
карикатуры, описанные Аверченко,
мы нашли, но отнюдь не в послед­
нем номере «Барабана» и даже не
в предпоследнем, а в № 28, дека­
брьском, за 1917 год, после которого
вышло еще три номера в 1918 году.
Как же так? Видимо, выражаясь
словами самого Аркадия Тимофее­
«Скреплен кровью генерала
вича, его «резвое перо не в ту сто­
Скалона». Карикатура
рону заскакало»38. Писатель, как мы
Аркадия Аверченко. Барабан
уже отмечали, мало заботился о до­
(Петроград). 1917. Дек. № 28.
стоверности сообщаемых фактов.
Брал эмоционально выигрышные
и броские темы — и отдавал в на­
бор. Здесь нет ничего удивитель­
ного: журналистская школа этому
быстро учит. Однако мы намерен­
но задерживаемся на этой первой
встретившейся нам несостыковке,
дабы подчеркнуть: доверять све­
дениям, сообщаемым писателем,
и воссоздавать из них его биогра­
фию ни в коем случае не следует.
Их нужно проверять. И мы будем
*
! • was*
проверять их и впредь.
«Барабан» же, скорее всего, был
«Смольные институтки
запрещен в исполнение декрета
иДушка-Вилли Единственный
Совнаркома «О революционном
"тайный договор" который не
трибунале печати», принятого
был опубликован». Карикатура
28 января 1918 года и узаконившего
Алексея Радакова. Барабан
карательные меры за «сообщения
(Петроград). 1917 Дек. № 28
ложных или извращенных сведе­
ний о явлениях общественной жиз­
ни». Последний выпуск журнала (№ 3, февраль 1918 года)
в условиях военного времени вообще мог стоить издателю
жизни, поскольку злостно дискредитировал государствен­
ную власть. На его обложке была изображена на фоне
ичстхтугю

26


зловещего полнолуния умирающая женщина, полуголая
и простоволосая; над ней склонила окровавленную пасть
гиена. Подпись: «Россия в их власти...». А вот афоризм из
рубрики «Восточные мудрости»: «Избегай льва в обеденное
время, а Льва Троцкого — во всякое». Пародийный скетч
«Ленин в обществе (Кусочки “Ревизора”)» с такими, к
примеру, хлестаковскими пассажами:
« Л е н и н. <...> Моих много есть сочинений: декрет
о захвате банков39, декрет о скалывании льда буржуями40,
о гражданском браке41 <...>. Представьте, в один вечер все
написал и всех изумил. У меня легкость необыкновенная
в мыслях. Коммуна — извольте! Социалистическое государс­
тво — извольте. О-о-о, я им всем показал».
Или шуточка:
«— А вы подчиняетесь декрету народных комиссаров об
уборке льда и снега?
— Еще не решил. Окончательно этот вопрос думаю ре­
шить к июлю»42.
Думаем, достаточно.
Закрытие «Барабана» могло иметь и определенный под­
текст: дескать, берегитесь, господин Аверченко, этот ваш
журнал ликвидируем, «Новый Сатирикон» пока терпим.
Подумайте, как жить дальше.
Так исчезали одни издания и появлялись другие, «про­
леткультовские»: та же «Гильотина» О Л . Д 'Ора или журнал
«Пламя», который в мае 1918 года начал выпускать Анато­
лий Васильевич Луначарский. Отдавая последнему должное
уважение, Аверченко читал «Пламя» и искренне пытался
понять, о чем там идет речь, и что же такое, наконец, про­
летарская литература, за развитие которой ратовал нарком
просвещения. Понять не смог, поэтому в июне 1918 года
выпустил тематический «пролеткультовский» номер «Нового
Сатирикона», который открывался его фельетоном «Русские
калифорнийцы». Сюжет таков: на большой дороге шайка
сотрудников «Пламени» во главе с редактором нападает
на экипажи и под страхом смерти заставляет пассажиров
ночь напролет читать то, что написано в их журнале. Так,
одному бедняге велели вслух оглашать такую абракадабру:
«Социал-предатели. Которые соглашатели и которые корни­
ловцы это не те, что, скажем, авангард русской революции,

27


который краса и гордость!..»43. Когда он это пробормотал,
разбойники возликовали.
« — Все он прочел? — спросил Луначарский у секретаря
редакции.
— Все прочел <...>
— Он читал “Пламя”?
— Да <...>
— Значит, он читатель “Пламени”?
— Да <...>
— И других, которые слушали, тоже можно считать чи­
тателями “Пламени”?
— Да <...>
— То-то, — облегченно, полной грудью, вздохнули Луна­
чарский и секретарь. — Пусть же эти проклятые буржуазные
газеты заткнут глотки и не кричат, что “Пламени” никто
не читает. <...> Неужели они и теперь будут спорить, что
пролетарская литература существует?»44
Аверченко и в дальнейшем посвятит Луначарскому немало
ернических строк, однако он скорее удивлялся сотрудни­
честву этого человека с большевиками, чем ненавидел его.
Юморист сознает несовешенство мира, но не впадает
от этого в отчаяние. Так и Аркадию Тимофеевичу многие
годы удавалось сохранять философскую сбалансированность
суждений. Теперь же обстоятельства изменились коренным
образом: в его поле зрения появились фигуры, над которы­
ми он не мог отвлеченно иронизировать. Ему хотелось их
уничтожить, и он принялся убивать их смехом. Мы говорим
о Ленине и Троцком.
Отношение к этому дуэту формировалось у писателя на
протяжении всех последних лет его жизни и отразилось
в целом сатирическом цикле, который условно можно на­
звать «ленинианой-троцкинианой». Конечно, понятия «лениниана» Аркадий Аверченко не знал — он не дожил до
его появления. «Троцкиниана» — термин, вводимый нами
по аналогии с «ленинианой». Тем не менее, тот корпус
текстов о Ленине и Троцком (либо сразу об обоих), что
Аверченко создал в 1917—1921 годах, правомочно называть
именно так и непременно брать в кавычки, поскольку речь
идет не о высоком пафосе, а о травестировании и карна­
вальном низвержении.
28


ЛОВЛЯ КРАСНОЙ РЫ ВКИ

ВЪ МУТНОЙ водишь

С и глубочайшие^» отвр&щктеът* по: мшавтся Зиеоздову и Л«им#у*

«Ловля красной рыбки в мутной водице С глубочайшим отвращ ением
посвящается Зиновьеву и Ленину» Анонимная карикатура, техника
исполнения которой позволяет предполагать авторство Аркадия
Аверченко
Барабан (Петроград) 1917 Июль № 13

2 9


Подробно этот цикл мы станем рассматривать не здесь,
так как в Петрограде 1918 года его еще не было. Тем не
менее, отдельные идеи, ставшие устойчивыми, а также пор­
третные черточки, ситуативный комизм, стилистика «ленинианы-троцкинианы» возникли уже в это время, и по
«Барабану» и «Новому Сатирикону» легко проследить, как
они формировались.
Аркадий Тимофеевич забил в набат немедленно по при­
бытию Ленина в Петроград:
«...Ленин, которого привезли нам немцы в запломбиро­
ванном вагоне.
Как говорится: дорого яичко к Христову дню.
И мы боимся: дорого оно нам обойдется»45.
Далее у него возникло острое беспокойство по поводу
захватнических инстинктов вождя социал-демократии:
«— Послушайте, говорят, что вы теперь живете в шикар­
ном особняке и ездите в автомобилях. Как это случилось?
Наследство получили или выиграли на бирже?
— Ничего подобного. Просто я объявил себя левее Ленина»46.
Наконец, у Владимира Ильича появились трикстерные,
авантюрно-демонические черты — ходит Ленин по горо­
ду и недоволен: «Революция не нравится. Месяц прошел,
а социалистическим строем и не пахнет... По-моему так:
три дня на конституцию, четыре на республику, а к субботе
социалистический строй к примерке»47.
Отметим одну особенность всех «ленинских» текстов этого
времени: в них нигде нет его портрета. На новосатириконских
и «барабанских» карикатурах Ленин тоже странен: то он
топорно срисован с какой-то фотографии (сходство весьма
отдаленное), то изображен безликим толстяком в котелке,
то калмыком с раскосыми глазами и высокими скулами. Не
правда ли, это интересное бытовое подтверждение канони­
ческого пропагандного тезиса о том, что Владимир Ильич
не любил сниматься и фотографироваться? Вот и в Петрог­
раде никто его не видел, никто не знает, как он выглядит
и существует ли он вообще... Герой одного из фельетонов
Аверченко бродит по Невскому в надежде увидеть Ленина:
«Недавно на Садовой на митинге все допытывались, кто
видел Ленина. Никто. Даже лениницы не видели <...> Стран­
ная судьба у этого Ленина. Он неуловим. Его почти никто

30


не знает, никто не видит. Но уже одно его имя вызывает
всюду рознь, раздражение и скандал... Ах, какая странная
и страшная судьба у этого человека!»48 Вот эта атмосфера
гоголевского «кто такой этот Чичиков?» и определяла на­
чальную фазу отношения Аркадия Аверченко к Ленину.
С Троцким другое дело. Тот брутальный антураж, в ко­
тором он появился уже в петроградских текстах, останется
неизменным и в дальнейшем: это взводы солдат, «примкнутые штыки, пулеметы, броневик»49. Карикатуры на Троцкого
в журналах Аверченко тоже были очень похожими: узна­
ваемые черты лица, упрямый хохолок, пенсне. Его знали.
Уже в первые пореволюционные месяцы у Аркадия Ти­
мофеевича формируется и представление о том, что в этом
союзе Троцкий — активное начало, а Ленин — скептик,
ведомая фигура. Вот, например, один забавный диалог —
заготовка для будущей «ленинианы-троцкинианы», напеча­
танный в «Барабане» вскоре после Октября:
«Т р о ц к и й. А знаешь, Ленин, со мой иностранные
послы уже разговаривают...
Л е н и н . Наконец-то! Кто именно?
— Английский. Сэр Бьюкенен50. Я проходил мимо него,
нечаянно толкнул его, а он говорит: “повежливее!”»51
Как мы увидим ниже, мотив самозванства в «ленинианетроцкиниане» Аверченко будет развивать как один из основных.
Он же станет определяющим в фельетоне «Моя симпатия и
сочувствие Ленину. Сочувствует — Аркадий Аверченко», по­
явившемся в «Новом Сатириконе» в июне 1918 года. Мы не
станем детально анализировать этот текст, он общеизвестен.
Однако задержаться на нем стоит, прежде всего, потому, что
его можно рассматривать в качестве первого открытого вызова
на словесную дуэль, последовавшего от лучшего сатирика
страны — ее руководителю. Второй вызов поступит три года
спустя, в Константинополе, и Владимир Ильич его примет.
О чем, собственно, «Моя симпатия...»? О том, что Ленин
занимается не своим делом. О том, что быть «председателем
Советской республики» — это «скучно и для самолюбия нет
никакого удовлетворения», о том, что «все равно все идет
вкривь и вкось и все недовольны»52.
Потрясающая гражданская отвага, не правда ли? Особенно
учитывая тот факт, что в июне 1918 года, когда был напе­

31


чатан этот фельетон, жители Петрограда уже хорошо пред­
ставляли, что за учреждение расположилось на Гороховой, 2
и кто такой Моисей Соломонович Урицкий, работающий там
в комнате № 56. Сам же Аверченко прекрасно знал историю
злоключений своей близкой подруги, известной артистки
разговорного жанра Марии Семеновны Марадудиной, которая
в петроградской ЧК побывала дважды. Мы располагаем рас­
сказом самой Марадудиной о том, что с ней там случилось,
и считаем нужным привести из него фрагменты, из которых
Аркадий Тимофеевич мог составить представление о нравах
на Гороховой, в том числе, и с ее слов.
По словам Марии Семеновны, зимой 1917 года она вы­
ступала в петроградском «Современном театре» с рассказа­
ми Аверченко и Тэффи, за что и попала на допрос в ЧК.
Небезынтересно процитировать выдержки из ее диалога со
следователем, который высвечивает некоторые человеческие
качества Марадудиной, не выдавшей на допросе товарищей
(используем это штамп):
«Главное обвинение, тяготеющее надо мною, это рассказ
Аркадия Аверченко “Задачи театра”, а самый неприятный
вопрос: — Чей рассказ?
Сказать, что Аверченко, я (одно слово нрзб. — А JC., В.М.)
не могла, сказать, что мой — усугубить свою вину.
Прибегла к уловке:
— У меня невероятное количество поклонников, они при­
сылают мне рассказы и счастливы, если я их читаю. А кто
эти поклонники, я понятия не имею. И инкриминируемый
мне рассказ я взяла из числа анонимно присланных».
После допроса Марадудина вернулась в камеру, куда
вскоре доставили всю редакцию эсеровской газеты «Воля
народа», а на следующий день к ней явился «сам председа­
тель комиссии Дзержинский», набросился на нее «с руганью
и кулаками», угрожал и строго указал впредь «не сметь на
сцене появляться». Потом Марадудину отпустили, а «Сов­
ременный театр» оштрафовали на пять тысяч.
После того как «комиссия Дзержинского с Петерсом,
Пинесом и иже с ними» уехала в Москву, а в «петро­
градской коммуне была образована другая комиссия под
председательством Урицкого», Мария Семеновна вновь
рискнула выйти на сцену «Современного театра». И вновь

32


была арестована в начале мая 1918 года. В секретариате ЧК
она попала к вооруженным латышам, которые, «приставив
револьверы» к ее виску, потребовали драгоценности. Затем
она оказалась в камере. В это время родные актрисы пыта­
лись узнать ее судьбу и получили ответ, что на Гороховой
ее нет. «Это обычный прием при намерении расстрелять —
потом дают объяснение, что при следовании на Гороховую
пыталась бежать и убита во время преследования», — по­
ясняет Марадудина.
Опускаем подробности пребывания в камере (не кормили,
обращались грубо, угрожали расстрелять и проч.). Только
на третьи сутки в два часа ночи Марадудину вызвал к себе
«сам Урицкий», который сказал, что за Мария Семеновну
хлопочет группа петроградских журналистов, и он не может
к этому не прислушаться. Вообще Моисей Соломонович был
любезен, однако сообщил, что арестована Марадудина по
доносу районного комиссара и обвиняется она в том, что
ругает со сцены советскую власть, возбуждает одну часть
населения против другой. Такие деяния по советским за­
конам наказуемы 20 годами каторги. Затем Урицкий вдруг
посетовал: в последнее время так занят, что не до театров.
Не могла бы Мария Семеновна повторить те рассказы, что
вызвали подозрения районного комиссара?
Это было «самое необычайное» выступление в жизни
Марадудиной — в стенах Чрезвычайки. Урицкий слушал
с удовольствием, хохотал. Прощаясь, заметил:
«— Это очень талантливо, но этого нам не нужно — вы
ведете за собой публику. В следующий раз нам придется
в театре арестовать вас со всей публикой, пока же мы пере­
дадим дело в трибунал, а с вас я возьму подписку о невыезде
<...> А как вы думали, что мы с вами сделаем?
— Уверена была, что к стенке приставите и расстреляете
<... >
— По отношению к вам возможен один расстрел — сло­
весный, но в этом смысле вы нас расстреляете, — заявил
Урицкий, войдя очевидно окончательно в роль любезного
остроумного властелина»53.
Не стоит считать этот сюжет правдой документальной
и абсолютной, ведь Марадудина и по-женски, и по-актерски
не обошлась без художественного преувеличения. Однако

33
2 Аркадий Аверченко


обратим внимание на то, что на Гороховую, 2 можно было
попасть уже только за одно публичное чтение рассказа Авер­
ченко. Мы располагаем и другими фактами, которые должны
были беспокоить писателя: летом 1918 года большевиками
была запрещена к представлению его миниатюра «Рыцарь
индустрии» за то, что в ней «выводится еврей — комисси­
онер Цацкин»54.
Так мы подходим к финальному акту петроградской драмы
Аркадия Аверченко — мифу о том, как его хотел арестовать
Моисей Урицкий. В этой истории много тумана, поэтому
попытаемся в ней разобраться, обращаясь к элементарной
логике. Начнем же с того, что обозначим ключевые слага­
емые мифа, выбрав их из фельетонов писателя:
1. «Ты (Ленин. —AX.f ВМ.) ...приказал Урицкому закрыть
навсегда мой журнал, а меня доставить на Гороховую.
Прости, голубчик, что я за два дня до этой предполага­
емой доставки на Гороховую — уехал из Петербурга, даже
не простившись с тобой. Захлопотался» (курсив наш. — АХ.,

ВМ.)55
2. «Покойный государь с большим удовольствием читал
“Сатирикон” — Ленин и Троцкий, как выяснилось, имеют
другой вкус. Еще в эпоху их независимого правления оба
они как-то оскорбились, когда я назвал их проходимцами
и немецкими провокаторами, — и одним ударом своего
“пролетарского кулака” запретили мой “Сатирикон”.
С этого момента наши отношения почти полностью пре­
кратились и я, говоря дипломатическим языком, “отозвал
своих посланцев” и в последнем надгробном номере назвал
новых российских правителей разбойниками и убийцами.
В ответ на это они не только не отозвали своих посланцев,
но наоборот отправили ко мне нового посланца в грузовом
автомобиле с приглашением на Гороховую, 2 (в Чрезвычайку). В тот момент наши отношения настолько охладели,
что они собирались меня пристрелить, но я <...> сбежал
на другую сторону» (курсив наш. — АХ., В.М.)56.
Теперь выстроим события в хронологической последо­
вательности:
1. Аверченко в последнем номере «Нового Сатирикона»
назвал Ленина и Троцкого (то есть советскую власть) «про­
ходимцами и немецкими провокаторами».

34


2. У Ленина и Троцкого лопнуло терпение, и они за­
крыли журнал.
3. Одновременно был выписан ордер на арест Аверченко.
4. На Троицкую улицу в грузовом автомобиле приехали
чекисты, но писателя уже не застали, так как он заблагов­
ременно сбежал из Петрограда.
5. Его хотели «пристрелить».
Такую же версию событий Аркадий Тимофеевич неиз­
менно предлагал и своим друзьям. Приведем, к примеру,
свидетельство писателя Н.Н. Брешко-Брешковского: «Револю­
ция. Аверченко клеймит большевиков. “Сатирикон” закрыт,
типография конфискована. Ордер на “конфискацию” самого
Аверченко. Но он перехитрил большевиков и, когда чекис­
ты пришли к нему на квартиру, он, уже на пути в Оршу,
удачно проскользнул в гетманщину Скоропадского» (курсив
наш. — АХ., В.М.)57. Эти подробности Брешко-Брешковский мог знать только от самого Аверченко (они встретятся
в феврале 1923 года в Варшаве).
Теперь — комментарий ко всем пяти пунктам.
Перед нами последний выпуск «Нового Сатирикона».
№ 18, август 1918 года. Интересно держать его в руках: почти
ящик Пандоры... Открываем. Все как обычно: 16 страниц.
Обложка работы Реми, три фельетона Аверченко, фелье­
тон Тэффи. «Почтовый ящик» Ave, искрящийся весельем
и остроумием58. Рисунки Бориса Антоновского, Алексея
Радакова, Казимира Труса. Никаких предчувствий у коллек­
тива и тревожных нот. Реклама о продолжении подписки
на журнал и о книгах, поступивших на склад издательства
(среди них три наименования книг того самого О.Л. Д'Ора,
которого, как мы знаем, коллеги едва ли не прокляли).
Именно в этом «последнем надгробном номере», если
принимать слова писателя всерьез, должна быть фраза о том,
что новые правители России — разбойники и убийцы. Такой
фразы мы не нашли. Это объяснимо: писатель скорее имел
в виду ту общую идейную линию, которой придерживался
журнал. Однако он оставил нам и более точное свидетель­
ство, также нами опровергнутое:
«...Карикатура на первой странице последнего сатириконского номера была даже по тогдашним временам для
большевиков нестерпимая: рисунок изображал площадь пе­

35

2*


ред Зимним дворцом. Площадь покрыта массой гниющих
трупов — жертв большевистской расправы. Кругом целые
тучи коршунов и воронья, слетевшегося на богатый пир.
На первом плане в очень кокетливых позах стоят перед
фотографом — Ленин, Троцкий и Алиса (так! — AX., В.М.)
Коллонтай. У каждого на плече ворон или коршун, и Троц­
кий, целуя своего ворона в клюв, сентиментально говорит:
— Наши фотографии будут напоминать путешественни­
ков на площади св. Марка в Венеции, кормящих голубей.
Это была самая злая пародия на сентиментальный вене­
цианский обычай кормления тысяч “голубей Св. Марка” —
и терпение Урицкого лопнуло: большевики, представители
“самой свободной страны в мире”, дунули во всю мочь своих
пролетарских легких на еле мерцающий огонек русской
сатиры, и сатира погасла»59 (курсив наш. — АХ., ВМ .).
Гневно, остроумно, смело, но... в № 18 нет такой карика­
туры. Она была помещена на обложке № з за 1918 год, то
есть за пять месяцев до закрытия журнала. Очевидно, это
следует понимать так, что «резвое перо» писателя опять воль­
но «заскакало». Оно же дорисовало на картинке Коллонтай,
которой там не было. Между тем, в последнем выпуске наше
внимание привлекла другая издевательская карикатура, изобра­
жающая встречу в чистом поле красноармейского продотряда
с крестьянами. Селяне одеты в нарядные рубахи, увенчаны
хоругвями, образами и с поклоном подают представителям
власти традиционный «хлеб-соль». Подпись под рисунком:
«От редакции: — Пусть власти оценят нашу лояльность... Мы
не какие-нибудь Бонди60и Проппер61, которые арестованы за
то, что поместили в "Огоньке” тенденциозное изображение
избиения крестьянами красноармейцев, приехавших за хлебом.
Нет! Мы рисуем действительно то, что есть на самом деле.
Вот!». Именно эта издевательская картинка вполне могла
переполнить чашу терпения большевиков, однако Аверченко
предпочел ей сюжет с воронами и Дворцовой площадью.
Переходим ко второму пункту мифа — запрещению «Но­
вого Сатирикона». Нам необходимо понять, когда это про­
изошло, чтобы определить время предполагаемого прихода
чекистов на Троицкую улицу.
Здесь начинаются загадки. Казалось бы, раз на облож­
ке последнего выпуска стоит пометка «август», значит,

36


«Венецианская идиллия на Дворцовой площади.
— У нас в Петрограде желающие могут кормить птичек совсем,
как на площади Св. Марка в Венеции...». Карикатура Казимира Груса.
Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Февр. № 3.

37


катастрофа случилась в августе. Однако эту очевидность
полностью разбивает сам Аверченко, сообщая следующее:
«...18 июля 1918 года ... красный большевистский кулак
поднялся над нами и тяжело опустился на наши головы.
Сначала был закрыт буховский “Бич”, через два дня —
мой “Сатирикон”»62.
И далее: «...одним взмахом независимая русская сатира
в июле 1918 года была убита»63.
Заметим, что в июле 1918 года — и именно 18-го чис­
ла — была убита царская семья, а это гораздо трагичнее,
чем смерть русской сатиры.
Итак, если следовать Аверченко, то легендарный журнал
погиб не менее легендарно: 18 июля 1918 года на № 18.
Почему же на последнем номере стоит помета «август»?..
Мы изучили этот выпуск «от и до»64 и пришли к следу­
ющему выводу: он делался в июле, то есть был выпущен
«авансом». Во-первых, нас заставило насторожиться объ­
явление о том, что 15 июля редакция открывает филиаль­
ное отделение в Москве. Подчеркиваем: «открывает», а не
«открыла», то есть речь идет о факте недалекого будущего.
Во-вторых, в разделе «Волчьи ягоды», оперативно реагиро­
вавшем на новейшие газетные «ляпы» и «утки», редакция
потешалась над странной панихидой, отслуженной ю июля
в Киеве «кучкой мазепинцев»65, то есть новости в этом
выпуске были июльские. В подтверждение нашего вывода
еще раз напомним читателю, что в 1918 году журнал вы­
ходил нерегулярно и не в полном объеме — максимум три
выпуска в месяц. В тех финансово-экономических условиях,
что сложились к июлю 1918 года, нормальная и регулярная
работа в принципе была невозможна. Поэтому технология
«аванса» вполне вероятна.
Почему же терпение властей лопнуло именно в июле?
Что должно было случиться?
Здесь как раз вопросов не возникает: «закручивались
гайки» после левоэсеровского мятежа 6—7 июля. Обстановка
была очень тревожной. Почти весь месяц, с 6 по 21 июля,
Красная Армия участвовала в подавлении антисоветского
восстания в Ярославле, организованного Союзом защиты
родины и свободы, возглавляемым известным террорис­
том, эсером Борисом Савинковым. Не стоит забывать и
38


об убийстве комиссара по делам печати В. Володарского,
случившемся в Петрограде 20 июня 1918 года.
Дипломатические уступки небольшевистской прессе кончи­
лись. 16 июля была запрещена даже газета «Новая жизнь»,
которая редактировалась Максимом Горьким. Запрещена
была газета, с которой в 1905 году сотрудничал Ленин,
так много ли шансов оставалось у Аверченко, если не по­
боялись пойти на конфликт с Горьким? Советская власть
и так проявила удивительную лояльность по отношению
к «Новому Сатирикону»: помимо того, что это был мно­
голетний, любимый публикой бренд, это был еще и рево­
люционный журнал, который восторженно приветствовал
падение монархии, ратовал за строительство новой жизни
и со смехом хоронил старое. Большевики отдавали себе
в этом отчет, раз так долго терпели выходки Аверченко. Не
исключено, что писатель имел поклонников на самом высо­
ком уровне. В своих воспоминаниях издатель «Сатирикона»
Михаил Корнфельд рассказывал, как однажды в разговоре
с Урицким вспомнил свое «сатириконское» прошлое, на что
Моисей Соломонович расцвел и заметил, что в эмиграции
для него, для Ленина и еще некоторых его друзей получе­
ние этого журнала было настоящим праздником66. Однако,
по свидетельству Реми, в один прекрасный день в контору
«Нового Сатирикона» доставили «официальную бумагу от
комиссара по делам печати о закрытии журнала»67. Под
этим документом должна была стоять подпись комиссара
Моисея Ионовича Лисовского, занимавшего эту должность
после убийства Володарского.
Теперь хотелось бы перейти к третьему и четвертому слага­
емым мифа, самым серьезным, — ордеру на арест и прибытию
на Троицкую чекистов «в грузовом автомобиле». Считаем
нужным сразу объяснить, почему мы в них сомневаемся. Вопервых, о них ни словом не обмолвились в воспоминаниях
ни Радаков, ни Реми, ни Аркадий Бухов, которые не могли не
знать правды. Во-вторых, и сам Аверченко впервые рассказал
об этом только в 1921 году в константинопольском фельетоне
«Приятельское письмо Ленину», в котором вообще много
вымысла, а деталь «грузовой автомобиль» появилась еще
позднее — в «Автобиографии» 1923 года, написанной в Праге
не без претензии на эпатирование европейской публики.
39


Не мог писатель и сбежать «за два дня» до предполага­
емого июльского ареста. Мы располагаем неопровержимы­
ми доказательствами того, что он оставался в Петрограде
минимум до 17 сентября — о них мы расскажем чуть ниже.
Сомнительно и желание чекистов «пристрелить» Аркадия
Тимофеевича, ведь в июле расстрелов интеллигенции в Пет­
рограде еще не было.
Так начинает рушиться миф, который органично сущес­
твовал в пространстве художественных текстов писателя и,
разумеется, имел все на то основания. Акт творчества и дол­
жен строиться на домысливании, интерпретации, но мы,
как говорилось выше, все же хотим оперировать фактами.
Так что же на самом деле произошло с Аркадием Ти­
мофеевичем после закрытия «Нового Сатирикона»? Мы не
претендуем на изложение истины, однако ход событий ви­
дится нам таким.
Получив бумагу от комиссара по делам печати, Аверченко
встревожился. Содержания Декрета о ревтрибунале печати
он не мог не знать, а документ этот в качестве каратель­
ных мер предусматривал не только запрещение издания
и изъятие его из обращения, но и лишение свободы лица,
ответственного за выпуск. Такую меру ведь не большевики
придумали — это была обычная дореволюционная практи­
ка, в которой Аркадий Тимофеевич разбирался как никто
другой. По своим сатириконским делам он не раз и штрафы
платил, и под арестом сидел. Однако сейчас он боялся, что
лишение свободы может стать лишением жизни. Поэтому
он, действительно, сбежал, но не из Петрограда, в котором
оставался еще полтора месяца, а из дома. Эту версию под­
тверждает эпизод, который много лет спустя, в 1925 году,
вспомнит Аркадий Бухов. Он касался подлости красного
поэта Василия Князева, о котором мы рассказывали в на­
чале этой части:
«...Когда настал большевизм и Князев был почетным
членом редакции “Красной газеты”, он писал в ней:
— Помните, что Аверченко еще скрывается в Петрограде.
Но даже и тут Аверченко остался Аверченкой. Когда один
из нынешних сменовеховцев, а тогда свободный литера­
тор, с возмущением показывал ему эту заметку, Аркадий
Тимоф.<еевич> улыбнулся и заметил:
40


— Что же: иметь такого врага как Князев — это даже
льстит самолюбию порядочного человека»68.
Василий Князев лучше чем кто бы то ни было мог
знать, что Аверченко «скрывается», ведь он был его сосе­
дом по «Толстовскому дому». Где-то в подтексте читается
и подозрение в том, что именно Князев, который имел
у коллег репутацию кляузника и доносчика, приложил
руку к краху «Нового Сатирикона».
Интересно и другое: этот эпизод проливает свет на тот
период жизни Аркадия Тимофеевича, о котором мы совсем
ничего не знаем, — после закрытия журнала и до отъезда
из Петрограда. В нем участвуют трое: сам Бухов, Аверченко
и безымянный «сменовеховец», который показал заметку
из «Красной газеты». Его мы с большой долей вероятности
беремся идентифицировать как Илью Марковича Василевс­
кого (He-Букву). Этот знаменитый петербургский журналист
еще с 1908 года входил в ближайшее окружение Аверченко,
а впоследствии, в эмиграции, разделял просоветские «сме­
новеховские» настроения и вернулся в СССР.
По какому поводу могли встретиться эти трое, мы тоже
догадываемся. В это время бывшие сатириконцы во гла­
ве с «батькой» полу подпольно выпускали сатирическую
газетку «Чертова перечница», в которой печатались и
Аверченко, и Бухов, и He-Буква. Последний в конце лета
1918 года собирался в Киев — в сентябре он откроет там
газету «Свободные мысли», и в ней задолго до появле­
ния самого Аверченко будут печататься его фельетоны.
В Киеве уже находился и художник Михаил Линский,
бывший редактор аверченковского «Барабана». С 1 сен­
тября он начнет издавать газету «Зритель», и в первом
же ее номере напечатает фельетон Аверченко «Пособие
для начинающих “конферансье”». Следовательно, друзья
готовили Аркадию Тимофеевичу прочную почву в Киеве.
Однако, принимая во внимание его гомерическую быто­
вую лень, полагаем, что должно было случиться нечто
чрезвычайное, чтобы он начал хлопотать о выезде из
Петрограда. И оно случилось.
Тридцатого августа в Петрограде был убит Урицкий,
а в Москве произошло покушение на Ленина. 5 сентября
стены домов украсились декретом Совнаркома «О крас­
41


ном терроре», легализующим концентрационные лагеря
и расстрелы всех лиц, «прикосновенных к белогвардейским
организациям, заговорам и мятежам».
Теперь уже промедление стало смерти подобно.
Из Петрограда началось массовое бегство населения в те
края, где нет большевиков, и где еще оставались продукты, то
есть на Дон и в Украину. Первый был под защитой немцев,
Донской армии атамана Петра Николаевича Краснова и Доб­
ровольческой армии Антона Ивановича Деникина. Украина
(в то время — Украшська Держава) была также занята гер­
манскими войсками и управлялась их ставленником гетманом
Скоропадским. Последний 2 июля 1918 года утвердил Закон
Совета министров о гражданстве Украинского государства,
который вызвал немалый энтузиазм у тех, кто стремился
выехать из РСФСР. Этот документ автоматически признавал
гражданами Украины всех, кто находился на ее территории
в момент его выхода, то есть гражданин РСФСР, имевший
в Украине, предположим, родственников, получал право
также просить украинского гражданства. Пункт 5-й этого
документа гласил, что гражданином Украины может счи­
таться всякий, кто «родился на территории Украины, даже
если он постоянно находился вне границ ее». И вот, как
вспоминала Тэффи, петроградцы и москвичи «неожиданно
находили в себе украинскую кровь, нити, связи»69. Аверченко
был уроженцем Севастополя. Там же в описываемое время
проживала его семья: мама и четыре родных сестры. Адми­
нистративно-территориально город подчинялся Крымскому
краевому правительству, имевшему совершенно неопреде­
ленный статус. Боровшаяся за эту территорию Украшська
Держава предлагала полуострову автомономию в своем
составе, но к соглашению прийти так и не удалось. Тем
не менее, отношения были более-менее добрососедскими.
Опасаясь утомить читателя юридическими казусами, скажем
лишь, что Аркадию Тимофеевичу было куда и к кому ехать.
Однако до Крыма он добирался почти полгода, зарабатывая
деньги с железным упорством.
Выехать из Петрограда было непросто. Эту каторжную
процедуру Аркадий Тимофеевич впоследствии саркастически
воссоздал в фельетоне «Рассуждения о свободе, равенстве,
братстве» (1919), из которого приводим обширную выдерж­
42


ку — и потому, что она имеет историко-бытовую ценность,
и потому, что фельетон не переиздавался:
«Скажем, захотелось вам в былые времена отправиться
из Петрограда в Севастополь... Черт знает, сколько с этим
было хлопот и трудностей! Пока человек оденется, потом
пока наймет извозчика, и только потом едет на вокзал,
а там должен был сначала идти к окошку кассы, купить там
проездной билет, а кроме того, еще плацкарту и билет на
спальное место, и только после этого может войти в вагон,
а потом... Хотя, это уже все... Но мало ли было хлопот? В то
время как теперь — как все просто: скажем, хочет человек
поехать из Петрограда, скажем, в Павловск — ничего проще!
Прежде всего, ему совсем не нужно одеваться, потому что
ему и так нечего надеть. Извозчик тоже не нужен — нет
извозчиков: все сидят дома, доедают свою последнюю ло­
шадь. Что еще нужно? Глупости! Нужно только заскочить
к председателю домкома, взять у него выписку из домовой
книги, потом сняться у фотографа на карточку, с этими
документами зайти в горком за “разрешением на переме­
щение”, там получить другую бумажку, с которой отпра­
виться в местный совет. Этому совету нужно предоставить
письменное прошение, снабженное маркой в пользу приюта
для калек-коммунистов; в нем необходимо изложить все
причины выезда из Петрограда в Павловск, и просьба будет
внимательно рассмотрена. Если доводы, изложенные в про­
шении, покажутся убедительными и надлежащим образом
изложенными, просителя отправят прямо в окружной ко­
миссариат. Там просителю поставят печать и выдадут удос­
товерение о политической благонадежности — и он может
отправляться спокойно с Богом к начальнику поезда. Этот
начальник отошлет его к вокзальной чрезвычайной комис­
сии, где его основательно допросят, и если выяснится, что
он является не агентом Антанты, а порядочным человеком,
из чрезвычайной комиссии его охотно отправят к другой
комиссии, которая выдает справки на право стать в очередь
в вокзальную кассу, где продаются билеты. И как только ты
получил такой ордер, постоял перед кассой всего несколько
часов и купил за полтораста миллионов проездной билет,
можешь идти прямо на перрон, к своему поезду. На пер­
роне, правда, может оказаться, что поезд, который должен
43


ехать в Павловск, это особый поезд, и что всякий частный
хам не имеет права влезать в вагон. Ну и что? Спокойно
вернешься домой и ляжешь спать. Это ведь просто, или
нет? Это не то что в старые времена, когда у человека было
столько трудностей!»70
Мы не знаем, сколько времени писатель убил на описанные
выше формальности, зато знаем, какой легальный повод он
избрал. По словам Реми, он сам, Аверченко и Радаков очень
обрадовались предложению опереточного комика Александра
Кошевского71 приехать к нему в Москву и обсудить проект
организации театра-кабаре «где-нибудь на юге России»72.
Для выезда из Петрограда трое экс-владельцев «Нового Са­
тирикона» должны были предъявить какой-то гастрольный
контракт, что в то время значительно упрощало процедуру.
Факты таковы: 14 сентября 1918 года Аркадий Тимофеевич
получил удостоверение на право жительства в пределах
РСФСР, выданное Московской муниципальной районной
управой г. Петрограда73. Зададимся напоследок вопросом:
дали бы ему такое удостоверение, если бы он был «в бегах»
и находился в розыске у ЧК? Однозначно, нет. Да и вряд
ли можно ли считать бегством от «пролетарского кулака»
поездку в Москву, то есть туда, где в данный момент этот
«кулак» находился.
Семнадцатого сентября Аркадий Тимофеевич внес де­
нежную сумму в кассу Союза драматических и музыкальных
писателей (ДРАМСОЮЗ)74, то есть официально уведомил
соответствующие органы о том, что едет на гастроли. Он
и собрался, как следует: взял концертный фрак, который
доедет с ним до самой Праги, лакированные эстрадные туф­
ли, сборники собственных пьес и рассказов для публичного
чтения, свои портреты для подарков поклонникам. Нам же,
потомкам, впоследствии предложил несколько иную версию
событий: «Мой отъезд из Петербурга был вынужденно сроч­
ным, лихорадочно поспешным. Уезжая, я совал в большой
чемодан первое, что попадалось под руку»75.
С другой стороны, он, действительно, мог собираться
быстро, опасаясь, «вдруг передумают». И это очень жаль.
Аркадий Тимофеевич позаботился только о тех вещах, ко­
торые нужны будут на гастролях, и больше не взял ничего.
Просто поручил присматривать за квартирой горничной
44


РОССИЙСКАЯ

федеративная Советская
РЕСПУБЛИКА

МОСКОВСКИ*
Муниципальная Районная

Управа

УДОСТОЙЪ?ЩЩ,

Граждански ОгдЬдъ
ч и & н & ь & ш юдрайо»*

Дано de

rpMjm

и/ллм1<-0х
улипа,

4Ш%Г*ИО:

7

<и,^г

wu> 'Цв

[^|^стов'Ьряетс* подписью и приложешемъ печати.

Ф&8П>дующш Отдтьмумъ
|шШ подателе

Удостоверение на право жительства в пределах РСФСР, выданное
писателю Московской муниципальной районной управой г. Петрограда
и действительное до 1 января 1919 года. Из коллекции Русского
культурно-исторического музея в Праге.
РГА/1И. Петроград. 1918. Публикуется впервые.

45


Наде и уехал. Гастроли затянулись до конца его жизни,
а весь багаж петербургских лет — архив, библиотека, личные
вещи — погиб безвозвратно.
Свои мысли и чаяния в момент отъезда Аркадий Тимо­
феевич позднее описывал так:
«Помните, как мы уезжали ... из Петербурга, из Москвы?
— Не можем вынести этого безобразия. Ну, да все равно —
скоро этому конец. Сейчас вот сентябрь, уедем мы месяца
на два, а там вернемся, а уж Рождество будем праздновать
в Петербурге»76.
Не пришлось. Ни вернуться, ни Рождество еще хоть раз
справить в Петербурге.
Свой старт — отъезд в Москву — Аверченко сравнивал
с анекдотом о попугае, который заявил: «Ехать, так ехать!»,
видя, что кошка уже тащит его из клетки, и грустно добав­
лял, что с тех пор его жизнь «подчиняется этой короткой
формуле: ехать, так ехать»77.
Об этой формуле и элементах, ее составляющих, и будет
наш рассказ.

46


ЧАСТЬ 1.
РОССИЯ

АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО:
БЕЖЕНСКИЕ И ЭМИГРАНТСКИЕ ГОДЫ
(1918— 1925)


Глава первая.
МОСКВА — РОСТОВ-НА-ДОНУ
П о сл ед н и й р аз в М о скв е
В сентябре 1918 года Аверченко застал в Москве хаос.
Столицу лихорадило.
Огромные очереди. Растерянные лица, чемоданы, слухи,
отчаяние.
Мечутся «бывшие», маскируются, сбривают или отпускают
бороды. От названия «Лубянка» взрагивают и бледнеют.
Журналисты и актеры разогнанных газет и театров
сбиваются в «гастрольные» труппы, стараются выехать
на юг — в Украину. Говорят, там все есть: белый хлеб,
борщ, масло, шоколад. Завидуют тем, кто родом из Кие­
ва, Одессы, Харькова или Полтавы; тем, у кого есть там
родственники.
Писательский цех тоскливо смотрит вслед Ивану Алек­
сеевичу Бунину, Алексею Николаевичу Толстому, которым
удалось вырваться.
Актеры обсуждают отъезд на юг знаменитого московс­
кого кабаре «Летучая мышь» во главе с его бессменным
руководителем Никитой Балиевым.
Богема и литераторы, обильно разбавленные спекулян­
тами всех мастей, собираются в московских голодных кафе.
Брожение, страх, слухи.
Ничего хорошего ждать уже не приходилось. И отсюда
нужно было незамедлительно уезжать.
49


Реми вспоминал, что вместе с Радаковым и Аверченко
они прибыли на квартиру к комику Кошевскому, как и было
уговорено, но застали того тяжело больным. Затея с кабаре
на юге провалилась.
Сатириконцы застряли. Сложно утверждать что-либо отно­
сительно Радакова и Реми, Аверченко же застрял в интерес­
нейшем месте. Судя по отметке на удостоверении, выданном
ему в Петрограде, его временным московским домом стала
«Большая Петергофская гостиница» на углу Воздвиженки
и Моховой. И снова курьез. Это здание меньше всего подхо­
дило для проживания «беглеца»: оно стоит напротив Крем­
ля и в конце 1918 года станет 4-м Домом Советов. Именно
сюда должна была прийти из Петрограда весть, о которой
вспоминал Алексей Радаков: «Каприз судь бы: когда и нас
прикрыли, мы всей компанией двинули на Украину. Вдруг
телеграмма из Питера: для ликвидации ти пографии пришлите
представителя. Типография у нас была собственная — хозяй­
чики, ха! Бросили жребий, кому ехать. Мне! Приехал обратно
да тут и остался — отбился от компании»79. Не можем еще
раз не подчеркнуть: раз петроградские власти знали адрес
«беглецов», то никакого «бегства» не было.
Дальше события разворачивались так: Радаков вернулся
в Петроград (он больше никогда не увидит своих друзей);
что делал Реми, мы не знаем — данные о нем появятся лишь
в Одессе зимой 1920 года, зато путь Аркадия Тимофеевича
беремся проследить по его записной книжке, совершенно
очевидно заведенной после отъезда из Петрограда80. Этот
интереснейший документ хранится в Государственном архи­
ве литературы и искусства (далее РГАЛИ) в личном фонде
писателя. Никто до сих пор не пытался расшифровать за­
писи, сделанные рукой Аверченко, и мы приступаем к этой
захватывающей работе впервые. Правда, данных в книжке
немного (насколько щедр писатель был на литературное
творчество, настолько же скупым оказался в своих бытовых
записях), однако кое-что есть.
Открывается книжечка строчками: «Ефремов 3-21-80»,
ниже «Рейзен 318-38» и под Рейзен адрес «Арбат 28 кв. 3».
Цифры — несомненно, московские номера телефонов. Те­
перь о фамилиях. Первая — слишком неоригинальна, что­
бы идентифицировать ее владельца, зато вторая известная.
50


В описываемое время в Москве работали две актрисы (сес­
тры) Рейзен, и очевидно, что «контактом» Аверченко была
та, что жила на Арбате (дом № 28 и по сей день украшает
перекресток Арбата и Большого Николопесковского пере­
улка). Точнее сказать трудно, поэтому представим обеих.
Старшая — Раиса Романовна Рейзен — играла в Малом
театре, славилась тонкой «еврейской» красотой, снималась
в кино, была вхожа в литературную среду, а после больше­
вистского переворота, по воспоминаниям московского сатириконца Дон Амина до, «стала открыто появляться с одним
из самых видных сановников нового режима»81. Младшая,
балерина Мария Романовна Рейзен, танцевала в Большом
театре и могла быть знакома с Аверченко через своего учи­
теля — известного балетмейстера Михаила Фокина, которого
Аркадий Тимофеевич приглашал в 1910 году ставить балет
«Карнавал» на сатириконском балу.
Мы скорее склоняемся к тому, что Аверченко поддерживал
связь со старшей из сестер, так как его окружение в это вре­
мя составляли актеры Малого театра. Так, непосредственно
под арбатским адресом следуют две фамилии с цифрами:
«С Гришина 15625» и «Шатова 5000». Совершенно очевид­
но, что речь идет о денежных суммах, полученных с неких
Гришина и Шатова. Оставляем Шатова, поскольку мы не
смогли установить его личность, и поговорим о Гришине.
У нас нет никаких сомнений в том, что это Александр
Ильич Гришин, артист Малого театра, вошедший в конце
1917 года в состав правления театрального треста, который
ставивил перед собой широкие задачи объединения театров
Петрограда, Москвы, Харькова, Ростова-на-Дону и Баку.
Ближайшим сподвижником Гришина являлся еще один
актер Малого театра — Михаил Яковлевич Муратов. Оба
они еще не раз появятся в жизни Аверченко.
Трест Гришина и Муратова, по воспоминаниям извест­
ного актера БДТ Николая Федоровича Монахова, на летний
сезон 1918 года арендовал Зеркальный театр московского
сада «Эрмитаж», где шла опера и оперетта82. С этим театром
был тесно связан и опереточный исполнитель Александр
Кошевский, который пригласил сатириконцев в Москву,
но подвел их по независящим от него причинам. А теперь
приведем воспоминания сценариста балиевской «Летучей
51


мыши» Владимира Швейцера, утверждавшего, что Аверченко
в Москве устроился на службу: «...он был заведующим ли­
тературной частью летнего театра... Никакой “литературной
части” в этом театре не было и заведовать там было нечем,
по вечерам Аверченко сидел на веранде ресторана, наскоро
допивая с актерами уцелевшее от революции шампанское
и доедая последние русские трюфели... На его лакирован­
ных башмаках стоптались каблуки. Он чувствовал себя
в “оппозиции”»83. Позволим себе предположить: Аркадий
Тимофеевич в Москве сотрудничал с трестом Гришина
и появлялся в саду «Эрмитаж» в Каретном ряду. Одна
страшная картинка тех дней оживет в его памяти два года
спустя: «...я в позапрошлом году (то есть в 1918-м. — АХ.,
ВМ .) видел, как в Москве латыши расстреляли на улице
днем в Каретном ряду восемь человек <...>. Вели их, вели,
потом перекинулись словом, остановили и давай в упор
расстреливать <...> Ухлопали всех, да и пошли дальше»84.
Фантасмагория: летний театр с шампанским, рядом окро­
вавленные трупы. И над всем этим — беженец Аверченко,
подъедающий последние продукты столицы. Определенно
Аркадий Тимофеевич где-то перешел дорогу Швейцеру.
Задумаемся теперь, что за сумма записана рядом с фа­
милией Гришина. Писатель обычно аккуратно фиксировал
в записных книжках гонорары. Однако 15625 рублей — это
очень много. Вот цены из аверченковских же фельетонов
этого времени: пятьдесят рублей («керенок») — бутылка са­
могона, десять рублей в среднем извозчик. Годовая подписка
на «Новый Сатирикон» стоила в 1918 году тридцать рублей.
За что же так много? Не за руководство же литературной
частью театра, которой, по словам Швейцера, не было?
У нас есть один авторитетный свидетель тех дней — Надежда
Александровна Лохвицкая, Тэффи, в сентябре 1918 года также
жившая в Москве. Положение писательницы было ничуть не
лучше, чем у Аверченко: газета «Русское слово», ее основное
место работы, закрыта большевиками, все сотрудники на
вольных хлебах, впереди полная неизвестность. Появлению
Аверченко Надежда Александровна наверняка обрадовалась
чисто по-женски: он был надежен. Тэффи поведала товари­
щу свои сомнения: к ней здесь ежедневно является некий
антрепренер и уговаривает ехать с ним в Киев и Одессу на
52


гастроли, но она не может принять
решение. Аверченко посоветовал
соглашаться, тем более что самого
его тоже везет в Киев импресарио
и можно поехать вместе.
Остановимся здесь. Значит, Ар­
кадий Тимофеевич в Москве успел
заключить какой-то гастрольный
контракт. А почему бы не пред­
положить, что турне в Украину
организовал именно гришинскомуратовский трест? Если это так,
то сумма, полученная от Гришина,
может быть авансом, или «гарантией», как в то время
называли предоплату. Впрочем, окончательной ясности
в этом вопросе нет, да и быть не может.
Загадочной видится нам и запись, непосредственно следу­
ющая за «гришинской» суммой, — «Севастополь Нахимовский
проспект, зо кв. 12» (без указания лица). По этому адресу
писатель будет проживать сам через пять месяцев, когда
окажется на родине. В связи с этим первый важный момент.
В записной книжке есть еще несколько адресов в разных
городах без пояснений, чьи они. Мы берем на себя смелость
предположить, что они принадлежали самому Аверченко.
Второй важный момент: писатель еще из Москвы просил
родных подыскать ему жилье. Следовательно, он оказался
в Севастополе отнюдь не случайно, как это считалось до сих
пор. Вполне вероятно, что органы, выдающие разрешения
на въезд на Украину и дальнейшее следование к месту
назначения, то есть в Крым, требовали указать адрес, по
которому въезжающий станет проживать. В наши дни такое
требование является стандартным.
Хлопоты по выезду из Москвы были не менее утомитель­
ными, чем в Петрограде. Один из основателей кадетской
партии, князь Павел Дмитриевич Долгоруков, выбирав­
шийся из столицы одновременно с Аверченко, рассказы­
вал, что нужно было изрядно «походить по украинским и
большевистским учреждениям», а упоминавшийся выше
актер Монахов вспоминал, что для выезда на гастроли
требовалось получить визу у тогдашнего комиссара театров
53


и зрелищ Москвы Елены Константиновны Малиновской.
Ее не миновала и Тэффи и описывала так: «...очень том­
ная дама, в прическе Клео де Мерод85, густо посыпанной
перхотью и украшенной облезлым медным обручем»86.
Дон Аминадо, уезжавший в Киев приблизительно в это
же время, называл еще одно разрешительное ведомство:
комиссариат по иностранным делам в Ваганьковском пере­
улке, где правом окончательного голоса обладал комиссар
Владимир Максимович Фриче. Словом, наш герой должен
был посетить и «томную даму», и комиссара Фриче, и
ему удалось получить заветную бумажку достаточно быс­
тро. Как мы помним, 17 сентября Аверченко еще был в
Петрограде, а 27 сентября уже держал в руках удостове­
рение Уголовно-розыскного подотдела административного
отдела Московского совдепа на выезд за границу, которое
представлено в его архиве87. Очевидно, это такой же до­
кумент, как справка о несудимости и ненахождении в ро­
зыске, которую и сегодня получает каждый выезжающий
за рубеж. Не можем не подытожить в который раз: ни в
каком розыске писатель не находился. Те, кто находился,
выезжали тогда по поддельным паспортам, которые, по
словам уже упоминавшегося князя Долгорукова, можно
было купить за 1200 рублей88.
В конце концов, все необходимые документы были офор­
млены, однако, по словам Тэффи, дата отъезда постоянно
откладывалась. Они все-таки решили ехать вместе: Надеж­
да Александровна со своим импресарио (в мемуарах она
называет его Гуськиным), Аверченко со своим импресарио
и двумя актрисами. Мы же, сопоставив сроки прибытия всей
этой компании в Киев с тем временем, что, судя по мемуарам
Тэффи, было затрачено на дорогу, можем предположить, что
выехали они в самых первых числах октября (3—5).
Выехали вполне прилично, «в вагоне второго класса,
каждый на своем месте, не под скамейкой и не в сетке
для багажа, а как вообще пассажирам сидеть полагается»89.
Следовали тогда по «накатанному пути»: с Брянского
(ныне Киевского) вокзала — через Сумщину. Сложнее всего
было проскочить пограничную советскую станцию Зерново,
однако Аверченко и Тэффи не волновались: они успели
очаровать тамошнего «самого страшного комиссара».
54


У Х Ю в з ы с к н о й

Подотдел

Ад1шкистратйвнаго Отлила
Мбсковскагс Совдепа

Сентября

УД 0 O f О

Р В й И В.

дня 1918г«

Дано сие граждан

Аля п р сд стЕ л е н кЯ г^ ,^ У. .

.
в том, ч*о он..*в числе
судившихся не значится и нишшх сведений в не/^.в Уголовно-Розкскном Подотделе во имеется и препятствий на шезд
за гршшцу яэ источается.
Городам сбор уплачен»
щаго Угслевно:^:ч . с«з^скрем Подстдалв
^свод>:твль Отдела привода
рееш;тра^^рестузяйко%
'Шравку навел
Удостоверение Уголовно-розыскного подотдела административного отдела
Московского совдепа, разрешающее Аркадию Аверченко выезд за границу
РСФСР. РГА/1И. Москва, 1918. Публикуется впервые.

Однако случился форс-мажор.
На одной из станций «белый» от ужаса импресарио Тэффи
Гуськин велел им немедленно высаживаться:
«— Вылезайте скорее! Маршрут меняется. По той дороге
проехать нельзя»90.
Выяснилось, что «самого страшного комиссара» за взятки
уже расстреляли свои и теперь людей, за которых он пору­
чился, «не только оберут, да еще и зарежут».
Об этой внезапной перемене маршрута вспоминал и Авер­
ченко в «Приятельском письме Ленину»: «Ты тогда же отдал
приказ задержать меня на ст. Зерново, но я совсем забыл
тебе сказать перед отъездом, что поеду через Унечу»91. Мы
не уверены, что был такой приказ, однако выдумывать стан­
цию ему было незачем.
Получается, что гастролеры пересели на Брянское на­
правление и одним поздним звездным вечером высадились
на другой пограничной станции — Унеча.
Вышли на перрон.

55


Унеча

Железная дорога во многом определяет
облик Унечи.

Из современного путеводителя
Городок Унеча возник в 1887 году вместе со строительством
железнодорожного пути «Гомель—Брянск», а в 1918 году
волею слепого случая оказался в эпицентре событий Граж­
данской войны.
К этому моменту Украина стала независимой, Чернигов­
ская губерния — пограничной, а государство, возникшее на
большей части территории Российской империи, жители
Украины стали презрительно именовать Совдепией. Со сто­
роны Совдепии в Унечу хлынули беженцы и спекулянты,
а со стороны кайзеровской Украины — беженцев, конечно,
не было, но были те же спекулянты, обменивающие приве­
зенные из Совдепии мебель, одежду, ткани — на продукты,
в которых «по ту сторону» нет недостатка.
О неспешном и полусонном дореволюционном быте оби­
татели Унечи теперь вспоминали с удивлением.
Раньше жизнь здесь текла размеренно. Старики прихо­
дили в здание вокзала поглазеть на проходящие поезда,
попробовать друг у друга нюхательный табак, сверить часы,
поболтать. Интеллигенция с нетерпением ожидала на пер­
роне вечерние поезда из Брянска и Гомеля, привозившие
почту и газеты. Теперь все вымерло, а к зданию вокзала
подходить мало кто решался.
Раньше купцы Бенькович, Степанов, Либерман, Локшин
и Попов, державшие лавки на привокзальной площади,
оживлялись к моменту прихода поезда (расписание в Унече
знал каждый), а в часы вынужденного безделья ловили крыс,
привязывали к их хвостам пучки горящей пакли и пускали
их плавать по болоту — длинному, узкому, невысыхающему.
Болото это и сейчас на месте, вот только купцов больше
нет. Один из них, Попов, сошел с ума и умер под забором.
Раньше власть в Унече принадлежала железнодорож­
никам, и начальника депо Николая Георгиевича Соколова
всякий уважал. Теперь неизвестно, где прячется Николай
Георгиевич, а власть в городе осуществляет ревком, который
железной рукой вводит новый быт.
56


Первое лицо в Унече — глава местной ЧК Фрума Ефи­
мовна Хайкина. Ее охрана — отряд из китайцев и казахов,
ранее нанятых и привезенных Временным правительством на
железнодорожные работы, а после Октября оставшихся без
средств к существованию и возможности вернуться домой.
О жестокости Фрумы Хайкиной, следящей за тем, чтобы ни­
какие ценности не покидали пределы РСФСР, ходят легенды:
сожженный заживо генерал, проколотые штыками животы,
запоротый до полусмерти мальчик... Однако ничто челове­
ческое этой девушке, которой всего-то 21 год, не чуждо: она
переживает увлечение Николаем Александровичем Щорсом,
весной формировавшим в Унече Первый Украинский име­
ни героя Богуна и Таращанский полки. Курирует Хайкина
и работу культурно-просветительной комиссии Унечской
организации РКП(б), которая как раз сейчас активно го­
товится к празднованию первой годовщины Октябрьской
революции. Эта культпросветкомиссия и узнала о том, что
на перроне дожидаются решения своей судьбы писатели
Тэффи и Аверченко.
Дальнейшее — в изложении Надежды Александровны —
походило на страшный сон. Глава комиссии, которого она
про себя прозвала Робеспьером, велел им задержаться
в Унече и помочь ему организовать ряд спектаклей с учас­
тием местного пролетариата. Спорить не приходилось,
хотя Аверченко пытался, очень мягко объясняя, что «к со­
жалению, у нас снят киевский театр для наших вечеров
и мы должны очень спешить»92. (Это факт: арендован был
театр Соловцова).
Далее путешественников устроили на ночлег в доме
железнодорожника: «Повели нас куда-то за вокзал в до­
мик казенного типа». Эти домики, судя по материалам
городского сайта Унечи, действительно находились чуть
западнее вокзала — длинные, деревянные, окрашенные
в желтый казенный цвет93.
Наутро «Гуськин» мотался по городу, выведывая у мест­
ных евреев, что здесь происходит. Вернувшись, он пугал
всех рассказами о Хайкиной, которая «зверь» и которая
расстреливает из пулемета: «Она сама обыскивает, сама
судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит,
тут и расстреливает»94.
57


Выслушав эти новости, Аверченко и Тэффи крепко за­
думались над тем, что же читать на концерте для местного
пролетариата. По словам Надежды Александровны, Аверченко
решил исполнить то, что аудитории «роднее» — то есть «сцен­
ку в участке», а что решила она сама, из мемуаров неясно.
Предполагаем, что Аркадий Тимофеевич порадовал унечан скетчем «Ликвидация» из Дешевой юмористической
библиотеки «Сатирикона» за 1912 год (выпуск 83), который
он будет часто читать и в дальнейшем. Герой — тупой, но
исполнительный околоточный — решил поквитаться с теми,
кто был замечен в сочувствии беспорядкам далекого 1905 года.
Прозвучал этот скетч под сводами «деревянного барака»,
как описала местный «Клуб просвещения и культуры» Тэффи.
Унечский краевед Наталья Голик, исследующая культурную
жизнь города, подтверждает воспоминания Надежды Алексан­
дровны: «...несколько послереволюционных лет (уществовал
барак, заменяющий и клуб, и театр, и танцевальный зал. В нем
проходили новые по форме проведения мероприятия советской
власти: митинги-концерты, вечера-митинги, концерты-вечера.
Именно в этом бараке, кстати, выступала проезжавшая через
пограничную Унечу в 18 г. известная писательница Тэффи»95. Об
этом концерте сохранились воспоминания унечанина Линмана
Гиршевича Кокотова, который, правда, запомнил только Тэффи,
что «выступала со своими рассказами. Один из них, о бедной
девушке-бесприданнице особенно понравился зрителям, автору
даже стали предлагать деньги для героини рассказа, просили
переписать рассказ, дать ему благополучную концовку»96. Как
видим, Аверченко недооценивал местную публику, считая, что
это сплошь уголовники. Некоторым из них его выступление
не было «родным» и вообще не запомнилось.
В этом-то бараке и столкнулись Аркадий Тимофеевич
и Надежда Александровна с той самой «Хаей в кожаных
штанах», как называли Хайкину в Унече и далеко за ее пре­
делами — та сидела в первом ряду. Аверченко из-за сильной
близорукости и плохого освещения вряд ли мог (да и хотел
ли?) ее рассмотреть. Тэффи же испытывала жгучее женское
любопытство и много лет спустя описала Фруму так: «Плос­
кое лицо тускло, точно губкой провели по нему. Ничто не
задерживает внимания. И нет глаз, нет бровей, нет рта — все
смазано, сплыло. Ничего “инфернального”. Скучный комок.
58


Женщины с такой внешностью ждут
очереди в лечебницах для бедных,
в конторах для найма прислуги.
Какие сонные глаза»97.
Мы намеренно приводим здесь
фотопортрет Хайкиной 1918 года:
можно ли назвать это лицо сонным
и бесцветным? Скорее, Тэффи десять лет спустя, когда принялась за
мемуары, по причинам совершенно
понятным захотелось изобразить
его именно таким. Аверченко же
использовал ситуацию «пересе­
чения» с Хайкиной раньше, чем
ФРуМа Хайкина. 1918.
Тэффи. В 1921 году в уже не раз
упоминавшемся «Приятельском письме Ленину» он сообщил
подробности своего разговора (?!) с Фрумой Ефимовной:
«...Комендант Унечи — знаменитая курсистка товарищ
Хайкина сначала хотела меня рсстрелять.
— За что? — спросил я.
— За то, что вы в своих фельетонах так ругали большевиков.
Я ударил себя в грудь и вскричал обиженно:
— А вы читали мои самые последние фельетоны?
— Нет, не читала.
— Вот то-то и оно! Так нечего и говорить!
А что “нечего и говорить”, я, признаться, и сам не знаю,
потому что в последних фельетонах ... просто писал, что
большевики — жулики, убийцы и маровихеры...
Очевидно, тов. Хайкина не поняла меня, а я ее не
разубеждал»98.
Но этот эпизод едва ли можно считать подлинным. Сама
игриво-фамильярная интонация говорит о том, что это хохма,
выдуманная для остросюжетности. И потом Фрума, уроженка
провинциального Новозыбкова, вряд ли просиживала часы
над «Новым Сатириконом» и знала, как Аверченко там
«ругал большевиков».
С осторожностью мы подходим и к утверждению Авер­
ченко и Тэффи о том, что им угрожала опасность. Хайкина
казнила тех, кто пытался провезти через границу ценности,
а какие ценности могли быть, в частности, у Аверченко? Зо59


лотые запонки? Галстучная булавка с бриллиантом? Пенсне
в золотой оправе? Да их, судя по мемуарам Тэффи, вообще
никто не досматривал.
Попробуем взглянуть на ситуацию беспристрастно. В про­
винциальном городке проездом оказались известные писатели,
а представители местной власти попросили их дать концерт.
К ним отнеслись со всем почтением: немедленно устроили
на ночлег, пропустили через границу, дали транспорт (пусть
телеги — ну так больше ничего не было) и даже охрану.
По нашему мнению, оба сгустили краски, причем много
позднее того, как происходили эти события. Вскоре мы уви­
дим, что в тот момент Аверченко был склонен описывать
весь их вояж из Москвы в Киев в анекдотическом духе.
Однако после Унечи им пришлось еще поволноваться.
Предстояло феерическое путешествие в телегах с мокрым
сеном через сорокакилометровую нейтральную зону, которая
заканчивалась в районе Клинцовского леса. Аркадий Ти­
мофеевич шутил: «...это была самая странная нейтральная
зона, которую мне только приходилось видеть в жизни,
потому что по одну сторону нейтральной зоны грабили толь­
ко большевики, по другую только немцы, а в нейтральной
зоне грабили и большевики, и немцы, и украинцы, и все
вообще, кому не лень»99.
Преодолев эту зону и расплатившись со всеми, кто тре­
бовал дани, гастролеры прибыли в Клинцы — маленький
городок, основанный старообрядцами в начале XVIII века.
В наши дни он входит в состав Брянской области РФ, а в
1918 году относился к Суражскому уезду Черниговской гу­
бернии Украины. Здесь «зона» кончилась.
Большевики и страхи остались позади.
В Гетм ан щ и н е
Аверченко оказался на территории независимой, «само­
стийной», как тогда было принято добавлять, Украинской
Державы, возглавляемой гетманом Скоропадским. Порядок
в Клинцах поддерживали немецкие войска, а гражданская
власть была сосредоточена в руках украинских чиновников.
Об отношении писателя к немцам можно судить с уве­
ренностью. Он их недолюбливал (материалы «Нового Са­
бо


тирикона» за 1914— 1918 годы не оставляют в этом никаких
сомнений). Что же касается «украинцев», то, судя по тому
же «Новому Сатирикону», тогдашний «парад суверени­
тетов» Аверченко воспринимал с иронией. В частности,
объявляя подписку на 1918 год, редакция замечала: «Хотя
при пересылке за границу стоимость журнала обыкновенно
повышается, но мы посылаем журнал в Украину, Сибирь,
Кавказ, Финляндию и др. — по той же цене. Чихать нам
на такую заграницу»!100
«Чихание» порой принимало и более желчные оттенки.
Так, незадолго до отъезда из Петрограда Аверченко шутил
в «Волчьих ягодах»:
«Как часть России — Украйна была хороша. Это была,
пожалуй, лучшая часть России...
Но стоило У крайне сделаться самостоятельной, как она
немедленно увенчала себя подходящим для такого марга­
ринового государства гимном “Гоп мой гречаныки”101!..
Пляши враже, як пан Вильгельм каже!»102
Или:
«Немцы захватили всю Украину в свои лапы, но са­
мостийники-украинцы борются с этим злом — страшным
орудием: украинской мовой*.
А мова эта такая:

Спешно переписываются надписи на почтовых ящиках.
И называются уже они так:
— “Поштова** скрипка*** для Aucmie****”.
“Вход” переделывается в “exid” и “выход” в “вЬсод”.
“На вокзале: “omi3d потягов” (отход поездов) и ”убиралъня человечна” (мужская уборная). Переименовываются
заодно уж и станции. Так, cm. Фастов называется уже
“Хвистов”103(курсив автора. — АХ., В.М.).
Очень простой и легкий язык: Фастов превращается
в Хвистов, Одесса — в Удясу, Чернигов — в Чурнягив —
глядишь, все и сделано.
Месяц такой работы — и вся Малороссия превратится
в одну огромную убиральню человечну»104.

* Мова (укр.) — язык.
** Почтовый (укр.)
*** Ящик (укр.)
**** Лист (укр.) — письмо.
61


Нам остается порадоваться, что власти Клинцов, по-ви­
димому, эти шуточки в «Новом Сатириконе» не читали, так
как времена были, мягко говоря, не те, чтобы потешаться
над такой украинской «национальной идеей». На самом
же деле, Аверченко вместо «убиральни человечной» уви­
дел на Украине порядок и достаток. Украинскую державу,
в отличие от РСФСР, признали многие европейские госу­
дарства (Голландия, Испания, Норвегия, Швеция и др.),
и она переживала ренессанс. Здесь были открыты Академия
наук, новые университеты, свыше 150 украинских гимназий,
Национальная библиотека, Государственный архив, Галерея
искусств, Исторический музей.
Гетман уделял огромное внимание украинизации чинов­
ничьего аппарата, однако те власти, что встретили Аверченко
и Тэффи в Клинцах, судя по воспоминаниям последней,
националистами не были. Говорили по-русски и отнеслись
к знаменитым путешественникам со всем уважением: без
лишних проволочек выдали пропуска на дальнейший проезд
по Украине и даже презентовали две бутылки шампанского.
Из Клинцов выехали в Гомель, отошедший к Украине
в марте 1918 года105.
Добирались в товарном вагоне. Сидя кружком на чемоданах,
голодные, замерзшие, мечтали о том, как будут наедаться
в Киеве. Тэффи запомнилось, что Аркадий Тимофеевич грезил
наяву, перебирая в уме горячие закуски из петербургских
ресторанов: «Ели вы в “Вене”106 черный хлеб, поджаренный
с мозгами? <... > Чудная вещь, и горячая. <...> А вот еще,
у Контана107 на стойке, где закуски, с правой стороны — меж­
ду грибками и омаром — всегда стоит горячий форшмак —
чудесный. А потом, у Альберта108, с левой стороны, около
мортоделлы109, — итальянский салат... А у Медведя110, как
раз посредине, в кастрюлечке, такие штучки, вроде ушков
с грибами, тоже горячие»111.
Ресторан «Медведь» неожиданно обнаружился в Гомеле112.
« Л ё д я » У те с о в
Гомель гудел.
Маленький городок «в черте оседлости», увековеченный
в хрестоматийных еврейских анекдотах, был переполнен
сверх всякой меры. Отели центральных улиц — Румянцев62


ской, Замковой, Троицкой — ни­
кого уже не принимали. Коренное
население, в особенности буржуа­
зия, воспрянувшая после прихода
немцев, жаждала хлеба и зрелищ
и сорила деньгами в роскошных
ресторанах «Медведь» на Румян­
цевской, «Одесса» на углу Троиц­
кой и Могилевской. Правда, они
в те дни должны были называться
«Одеса» и «Ведмщь», потому что
все вывески в городах гетманщины
заменили на украинские.
Леонид Утесов. 1920-е.
В остальном же все было, как
раньше. Имелся даже уездный
староста, а гетманская полиция, «варта», состояла пре­
имущественно из полицейских дореволюционной заквас­
ки, быстро создавших в городе привычную атмосферу
«участка».
В то время как Аверченко и Тэффи, трясясь в товарном
вагоне, приближались к гомельскому вокзалу, в городской
театр бежал Леонид Осипович Утесов, в то время более
известный как «Лёдя», 23-летний артист, слава которого
пока еще не вышла за пределы Одессы. Пятьдесят восемь
лет спустя он вспоминал:
«Я приглашен в Гомель, мы готовим программу для от­
крытия ресторана-кабаре, что-то вроде “Летучей мыши” <...>
Здесь произошло мое знакомство с Аркадием Тимофеевичем
Аверченко, которого я знал и любил по его остроумнейшим
рассказам.
Он приехал в Гомель с целой группой журналистов и сразу
же пришел в театр, в котором приютилось наше кабаре. Сначала
шли спектакли театра, а после одиннадцати начинали мы»113.
Прежде всего, мы постарались выяснить, в каком театре мог
появиться Аркадий Тимофеевич. Логичнее всего предположить,
что это зимний деревянный театр-цирк на Замковой улице114,
которая отходила непосредственно от вокзала. На этот вывод
наводят утесовские слова «сразу же пришел» и дальнейший
его рассказ о том, что городок был переполнен, и Аверченко
устроиться нигде не смог. Значит, он был с вещами.


Улица Замковая позволяет несколько приблизиться и к по­
ниманию того, откуда взялась «группа журналистов», сопро­
вождавшая писателя. На Замковой, 6 8 размещалась редакция
и типография городской газеты «Гомельская жизнь», вла­
дельцем которой был Артур Соломонович Миляев, прадед
певца Александра Розенбаума.
Интересно, что Утесов совершенно не вспоминает о Тэф­
фи, которую он не мог не знать, но и Тэффи в мемуарах
ни словом не упоминает об Утесове. Последнее объяснимо:
когда Надежда Александровна работала над воспоминани­
ями, Утесов еще не был советской знаменитостью, так как
слава пришла к нему только после выхода фильма «Весе­
лые ребята» (1934)- Есть еще одна несостыковка: Тэффи
постоянно повторяет, что они очень торопились, и не могли
нигде задерживаться. Утесов же свидетельствует, что он за­
брал Аверченко к себе в «маленькую комнатушку», где они
вместе прожили «несколько дней».
Кому верить? Не знаем. Да и насколько это важно?
Важно другое: октябрьским вечером 1918 года в какойто комнатушке перепаханного гражданской войной Гомеля
сидели Утесов и Аверченко. Играли в шахматы, болтали.
Утесов «брал в руки гитару и пел песни», Аркадий Тимо­
феевич его «задумчиво слушал», а потом долго ворочался
в кровати и не мог уснуть:
«Когда мы укладывались ... спать, и я, по молодости
лет, быстро засыпал, то Аверченко, завидуя этой благодати
и не желая оставаться в одиночестве, едва только начинал
я посапывать, выкрикивал:
— Дядя Ваня! (Дядя Ваня был арбитром чемпионата фран­
цузской борьбы). Где Заикин? (а это был знаменитый борец).
Я вздрагивал и просыпался. Аверченко выдерживал паузу
и, убедившись, что я в состоянии понимать человеческую
речь, как бы за Дядю Ваню говорил:
— Заикин у постели больной матери определяет сына
в гимназию.
Я с удовольствием смеялся этой абракадабре, что не ме­
шало мне тут же легко и без усилий снова уходить в сон.
И снова раздавался возглас:
— Дядя Ваня! А где Кащеев? (еще один борец, горилло­
подобный человек, почти совершенно неграмотный).
64


Проделав ту же игру, Аверченко отвечал:
— Кащеев на Волге изучает историю римского права.
Я снова покатывался от смеха, представляя себе Кащеева,
читающего по-латыни»115.
Покатывались от смеха оба. Не странно ли, что Аркадию
Тимофеевичу было так весело после тех перипетий, о которых
Тэффи вспоминала с содроганием? И что это за странную
сценку с участием дяди Вани он выдумывал? Приходится
признать, что Аверченко либо имел железные нервы, либо
ничего страшного с ними в путешествии все-таки не случи­
лось, либо, что тоже возможно, после треволнений последних
петроградских и московских дней он, наконец, расслабился.
Утесову писатель запомнился как человек «жизнерадост­
ный, веселый», постоянно выдумывающий «юмористические
положения». Лёдя даже как-то заметил:
— Странно, что вы не одессит.
— Слава Богу, — отшутился Аркадий Тимофеевич, —
иначе мое собрание сочинений составило бы сто томов116.
Это важно: Аверченко мальчишески вел себя только с теми,
кто был ему симпатичен. Разумеется, он не обратил особен­
ного внимания на это мимолетное гомельское знакомство
(ну, один из многих встречных) и когда подписывал Лёде
свой портрет — «Талантливому Утесову с благодарностью
за теплый, ласковый прием и вечерние песни. Аркадий
Аверченко» — не думал о том, что передает символическую
эстафету поколений. Пройдут годы, и мало кто в СССР будет
вспоминать о дореволюционном сатирике Аверченко. Утесов
же встречу в Гомеле запомнит на всю жизнь, а подарен­
ный портрет станет неизменно вешать на стену в рабочем
кабинете (после кончины певца он таинственным образом
исчез). Сорок семь лет спустя после описываемых событий,
в 1965 году, семидесятилетний, умудренный жизненным
опытом артист Утесов вздохнет над могилой Аверченко на
пражском Ольшанском кладбище: «Ах, Аркадий Тимофеевич,
горько-то как, зачем же вы уехали из России?!».
Однако сейчас все еще живы, и на этом о Гомеле — все.
Пора в Киев, до которого около семи часов езды.
В пути Аркадий Тимофеевич выводит в записной книжке:
«Пролетка — пролетарий», «Сперт<ый> воздух — красный
спер», «Собака — центроблоха», «Идеал — это то, к чему
65
3 Аркадий Аверченко


мы не стремимся». Это заготовки для будущих сюжетов
и каламбуров. Очень скоро некоторые из них появятся на
страницах киевских газет.
М о скв о ки ев

Как многоярусные соты, дымился и шу­
мел и жил Город.

М. Булгаков «Белая гвардия»
Мы не беремся соревноваться с Михаилом Булгаковым
в изображении жизни Киева 1918 года. Поэтому просто
адресуем читателя к роману «Белая гвардия», часть первая,
глава четвертая (сон Турбина). От себя же добавим, что по­
ток беженцев, бурлящий на Крещатике и сметающий после
большевистской голодухи содержимое ресторанов и кафе,
ненасытно поглощающий шампанское, умиленно глядящий
на офицеров с погонами (!) и без конца раскланивающийся
с московско-петроградскими знакомыми, сам дал себе иро­
ническое название — «Москвокиев».
О времени появления в этом фантасмагорическом пространс­
тве Аверченко можно говорить с уверенностью, поскольку на
это событие немедленно отозвалась пресса. Местная газета
«Зритель» в № зз от 13—15 октября поместила шаржирован­
ный портрет писателя с подписью: «Аркадий Аверченко после
великомученического жития в ’’социалистическом раю“». Рядом
с этой подписью писатель оставил автограф: «Ни красота, ни
молодость — ничто не щадится злобной завистливой рукой Ми­
хаила Линского». Так мы вновь встречаемся с карикатуристом
Михаилом Линским, когда-то редактировавшим в Петрограде
журнал «Барабан», а в Киеве с 1 сентября 1918 года издавав­
шим газету «Зритель».
В этом же номере читатель обнаружил фельетон Аверченко
«Приключение актера Бронзова», который, вероятнее всего,
был его первым новым произведением после отъезда из Пет­
рограда. Фельетон представляет огромный интерес, потому
что он стал непосредственным откликом на путешествие из
Москвы и на первые киевские впечатления. Более того, это
единственный известный нам аверченковский «киевский текст».
В первой же строке фельетона встречаем заготовку из
записной книжки «Сперт<ый> воздух — красный спер»: «...
66


актер Бронзов... выпустил из себя
SO пап,
сжатый большевиками воздух...».
Совершенно очевидно, что писатель
прибегнул к эвфемизму, так как
оборот «спертый красными воздух»,
видимо, показался ему грубым.
Фамилия Бронзов заставила нас
задуматься. Аркадий Тимофеевич не­
редко использовал в произведениях
сквозных героев. Фамилию Бронзо­
ва носила актриса в его известном
рассказе «Бритва в киселе» (1915),
сюжет которого сводился к тому,
что эта Бронзова мечтала женить на
себе литератора Ошмянского (на ее
взгляд, вялого, «кисельного», но на
самом деле упорного в нежелании
«Аркадий Аверченко после
жениться). Как нами уже отмеча­
великомученического жития
лось ранее117, в рассказе, возможно,
в "социалистическом раю"».
была отражена реальная любовная
Шарж Михаила Линского.
коллизия самого Аверченко и пе­
Зритель (Киев). 1918.
тербургской актрисы Александры
1 3 -1 5 окт. № 33.
Садовской, его многолетней воз­
любленной. В связи с этим «актер
Бронзов» — не горькая ли это новая маска самого писателя,
ставшего комедиантом?
Бронзов, подъезжая к Киеву, мечтает «по-карамазовски —
сладострастно», как он удивит там всех рассказами о своем
пересечении границы: «И обыскивали, и чуть было не арес­
товали, и костюм новенький забрали. Прямо граф МонтеКристо! Тысяча и одна ночь! Приключения Ливингстона
в Центральной Африке!». В том, что слушатели найдутся,
он не ошибся: на Крещатике его немедленно остановили
знакомые и спросили, как он вырвался из Москвы. Однако
рассказ Бронзова они не дослушали («Все рассказывают
одно и то же»), посетовав: «Что же это за переезд через
границу: “чуть-чуть не обыскали”, “чуть-чуть не арестова­
ли”... Пресно, голуба!».
Целый день протолкавшись на Крещатике и выслушав
уйму разных историй о переезде через границу, к концу

Зри тель

67


дня Бронзов понял, что именно хотят от него услышать,
и вечером, сидя в пивной, начал заливать:
« — На Орше поставили меня к стенке. Пли! шесть пуль
в груди, одна так, кое-где. Падаю! три штыковых раны.
Кладут в могилу. Засыпают. Засыпался я, но потом ду­
маю: “нет, шалишь! Еще польска не згинела”. Была у меня
в кармане пилочка для ногтей... Разрыл пилочкой с трудом
могилу, вылез, выковырял пули, украл аэроплан, вырезал
все население, да и сюда. Над Фундуклеевской мотор стал
давать перебой, да наплевать уж... Хе-хе, не страшно. Прямо
на паштетную трах, уселся и конец. Человек! Еще дюжину
пончиков и фунт белого хлеба с маслом!»118
Судите сами: Аркадий Тимофеевич в этом фельетоне
высказался совершенно определенно. Тогда, в октябре
1918 года, он еще смеялся над теми, кто в погоне за
сенсацией нагнетал страсти и нагромождал ужасы. А вот
о том, кому он сам мог рассказывать о своих приключениях
в дороге, знает записная книжка. Вот киевские контакты
писателя, найденные там (приводим их в оригинальном
виде):
1. «Бор. Мирский
Курорт среди проп. 5—а дача Кривдина»
Эту запись мы склонны расшифровывать так: Борис Мир­
ский (настоящая фамилия Миркин-Гецевич) — новосатириконец, бывший приват-доцент Петроградского университета
и зять крупного петербургского издателя Владимира Абра­
мовича Полякова. Миркин был киевлянином и вполне веро­
ятно, что перебрался на родину. Адрес распознать сложнее:
Курортсная улица>, среднсий проход>? Такая улица есть
в районе Пуща Водица.
2. «Киев Прорезная, 23 кв. Резникова»
Можем сказать лишь то, что дом сохранился.
3. «Влад ник Р о м а н о в и ч функдукл 8 8 кв.... »
Здесь только версии: Владимир/Владислав Николаевич/
Никитич Романович? Либо так: Влад<имиров?> Николай/
Никита Романович? Фундуклеевская улица, 88.
4. «Подол Ильинская 12 к в .__почт Кони»
Что связывало писателя со всеми этими людьми, еще
предстоит выяснить. Ясно только то, что на какое-то время
их объединил Киев. Поэтому поговорим о нем.
68


Аверченко сразу подметил, что обитатели города одер­
жимы манией открытия паштетных:
«Весь Крещатик кипел и бурлил, как раскаленный дья­
волом гигантский котел.
Внутри афишных тумб наскоро устраивали новые паш­
тетные. В проезжавшем автомобиле испортился механизм.
Автомобиль остановился и, пока его чинили, в кузове наскоро
открыли паштетную. На тротуаре валялась брошенная кемто коробка от гильз. В ней пробегавший мимо мальчишка
устроил паштетную»119.
Так, используя преувеличение, писатель указал на коми­
ческую сторону того гомерического обжорства, что напало
в Киеве на всех, кто вырвался из РСФСР. Нет никаких сом­
нений в том, что и сам он не был исключением.
В Киеве пути Аверченко и Тэффи разошлись. Надежда
Александровна пишет, что долго не могла найти жилья, а по­
том получила комнату в огромном отеле, на первом этаже
которого выступал театр «Летучая мышь». Судя по всему,
это была гостиница «Франсуа» (Фундуклеевская, 17), рядом
с которой, в доме № 19, располагалась редакция крупной
газеты «Киевская мысль», предложившей Тэффи сотрудни­
чество. Неточность только в том, что в кафе отеля с весны
1918 года выступал театр «Подвал Кривого Джимми» во главе
с известным петербургским поэтом Николаем Агнивцевым,
но спутать «Кривого Джимми» и «Летучую мышь», особенно
по прошествии многих лет, вполне возможно.
Что же касается Аверченко, то мы не имеем точных
сведений о том, где он останавливался в Киеве. Однако
писатель был настолько последователен в своих жизненных
предпочтениях, что мы, основательно изучив его маршруты
и адреса, выработали некий единый принцип поиска мест
его проживания в том или ином городе. Искомый адрес
должен быть расположен в непосредственной близости от
главной городской артерии (средоточия светской и ресторан­
ной жизни) и места работы (театра, редакции), связанного
с Аверченко в данный период. И этот принцип себя всегда
оправдывал. Руководствуясь им, мы склонны «поселить»
Аркадия Тимофеевича исключительно в киевском отеле
«Континенталь», располагавшемся в начале Николаевской
улицы120 и лучшем в городе.
69


Николаевская улица и отель «Континенталь» (справа).
Фотооткрытка из коллекции М.Б. Кальницкого. Киев. 1910-е.

Во-первых, от «Континенталя» минута пути до Крещатика, во-вторых, не больше ю минут ходьбы до театра
Соловцова, где Аверченко должен был выступать и куда
ему так или иначе приходилось ходить на репетиции, по­
тому что актеры для вечера подбирались уже на месте.
«Континенталь» был хорош и тем, что актеров театра Со­
ловцова можно было перехватить здесь же, в подвале, где
работал «КЛАК» (Киевский литературно-артистический
клуб). Это заведение объединяло после спектаклей всех
актеров, так что Аркадию Тимофеевичу можно было и не
ходить в театр. Ему вообще можно было никуда не ходить,
чтобы знать, чем дышит город: прямо в «Континентале»
находился штаб гетмана Скоропадского, а в двух шагах
от него — Киевская городская дума. Около нее писатель
должен был наблюдать процедуру смены караула: немцы
в медных касках, с ружьями и рюкзачками за спиной гулко
стучали сапогами с толстыми деревянными подошвами по
мостовой древней столицы Киевской Руси.
В пользу нашей версии о «Континентале» говорит и тот
факт, что вообще-то это была городская традиция: артистов,
70


выступающих у Соловцова, всегда селили именно в этом
отеле. Здесь был и лучший в городе ресторан, который ки­
евлянин Илья Эренбург увековечил в романе «Рвач» (1924).
Один из персонажей служил там лакеем, а его дети млели,
слыша из его уст таинственные названия блюд и напитков:
«котлеты де воляй», «тимбаль а-ля миланез», «шатобрианбэарнез», «буше а-ля рен». Излишне говорить о том, что
Аркадий Аверченко должен был почувствовать себя в этом
ресторане чрезвычайно комфортно. Кстати, по гастрономи­
ческой легенде, котлета де воляй, которую он мог здесь есть,
именно с 1918 года стала называться котлетой по-киевски.
Аркадий Тимофеевич обустроился и, имея в запасе неде­
лю (как мы знаем, 13 октября он приехал, а первый вечер
в театре был заявлен 21 октября), развил бурную журна­
листскую деятельность. Он принялся поднимать тираж газет
«Зритель» и «Свободные мысли». Первая нам уже знакома,
вторая издавалась давним коллегой Аркадия Тимофееевича,
известным петербургским журналистом Ильей Василевским
(He-Буквой). Со страниц этих газет писатель щедро делился
с киевлянами воспоминаниями о пещерном быте петрог­
радской коммуны, который, разумеется, лучше виделся «на
расстояньи». То рассказывал о том, в какое изумление поверг
его самого и соседей почтальон, принесший письмо из Киева
(«...разглядывали почтальона, его сумку, его палку... потом
качали мужественного труженика, принесшего ... бумажный
квадратик из далекого неведомого мира121»), то прибегал
к развернутым сравнениям, сопоставляя погружающуюся
в воду собаку, у которой блохи в панике собрались на носу, —
с Россией и мечущимся по ней Совнаркомом («Размышления
о Совнаркоме и о собаке»). Как тут не вспомнить заготовку
из записной книжки о «собаке — центроблохе».
Однако большинству современников, что были в то время
в Киеве, Аверченко запомнился как один из авторов сатири­
ко-юмористического листка «Чертова перечница». Дон Аминадо (Аминад Петрович Шполянский), один из сотрудников
этого листка, рассказывал о том, что он собой представлял:
«Листок официально — юмористический, неофициально —
центр коллективного помешательства. Все неожиданно, хлес­
тко, нахально, бесцеремонно. Имен нет, одни псевдонимы,
и то, выдуманные в один миг, тут же на месте»122. Газетка
71


.............

-

~50

—

•

;

ЦЬюfc-a
к.$гл «M ftton**. яаяоЛ тята дсО^сд': ию иш — мгйъ,

q

пО Л

г/ и

8

1001

або дв! rpffiHH, щыаъ залететь.

ц ия„ s*,.,, ,
ПУьЗ ПЪЧЬ

» У Г Я М В|Ц > 1

ЧЕРТОВА
Ш

}Са правах* рукописи.
[ А катя так!я у лея права, i
позвольте васъ спросить?

1 ш

iio f lb р е д а и ф е й п а м я т н и к а Б о гд а н у Х м ^ л ь ^ н ц и о н у .

(оь;ьш*е „Русское Слово", „Церковныя Ведомости" и Державная ТипограФ!я).

Ъцтта мтшта служить вс мсхетъ.

Газета богато нллниггряровгва предварительной цензурой.

^Издательство „Центропуп44 („Цент родо5Гь“, ^ротофисъ", Секадени, „Юротат“, Цвибельалопсь и; эш. друпо).

Шцт i\ е№ й уgamгнета гда шяып^шшетап, ultiian aintfiUv атане hoili te m
Яока вьшйшп* й т р ш 8ъ x e itr o . Sycears 6«хв8®аь чп?!,— ничего не ш Ш гг а ь . Газеша не кедкг. ее h чулакь не х-лреяь.
Газета чыходять при учасПи: Ар*. Аверченко. Арк. Бухова. Вп ВСянова. Евг. ВЪнскаго, И. М. Васалевскаго, А. С. Грини, А. И. Купряна, Виплв,
; Вш«. Финка. Донъ-Аиннадо, Вас. Регинина и мн. др., а также при учас*1и совершенно неизвЬстнаго ведакщв молодого человЬка, очевидно иэ-ъ
i Одессы, который приходить ежедневно и уныло говорить редактору:
i
' — Не жильцы вы на б^помъ свЬтЬ... Держу васъ :а покойников^.
Почему—неизвестно, но редавцЫ очень беспокоится.
П е Т р О Г р а д ъ — S f S s s n w . ЯйЙрь ВД Г,

Передовица газеты «Чертова перечница». Фонды РГБ. Петроград—Киев. 1918.

иронизировала надо всем и вся: режимом Скоропадского,
украинизацией, слухами о Петлюре и над самой собой.
Нам посчастливилось держать в руках восемь вышедших
номеров «Перечницы», веселого пасквиля, пародирующего
все без исключения стандатные газетные рубрики. Каждый
ее выпуск имел свой слоган: «Голым профилем на ежа не
сядешь!», «Куда бечь, братцы? К кому бы приориентироваться?», «Не троньте, паныч, я барыне скажу!» и т. д. Далее
сообщалось, что газета выходит при участии Аркадия Авер­
ченко, Аркадия Бухова, Евгения Венского, Ильи Василевс­
кого (He-Буквы), Александра Грина, Александра Куприна,
Дона Аминадо, Владимира Воинова, Lolo (Леонида Мунштейна), Льва Никулина, Михаила Кольцова, Александра Дейча
и «совершенно неизвестного редакции молодого человека,
очевидно, из Одессы, который приходит ежедневно и уныло
говорит редактору: — Не жильцы вы на белом свете... Держу
вас за покойников...»123. Вероятно, к выпуску газеты имел
отношение и Ефим Зозуля, который в это время также был
в Киеве. Упоминание в числе сотрудников «Перечницы»
Грина и Куприна отнюдь не свидетельствует о том, что эти
писатели были тогда в Киеве (их там не было). Просмотрев
значительное количество периодики тех лет, мы можем ут­
72


верждать, что порой имена помещались в состав редакций
для солидности.
Теперь самое главное. Газетка «Чертова перечница» на­
чала выходить 13 октября 1918 года, то есть одновременно
с приездом в Киев Аверченко, главного сатириконца бывшей
Российской империи. Мы не думаем, что это совпадение.
Однако роль Аркадия Тимофеевича в возникновении этого
листка неясна. Издавать он его не мог, потому что не со­
бирался задерживаться в Киеве. По воспоминаниям Ильи
Григорьевича Оренбурга, издателем «Перечницы» был Петр
Пильский124, а Дон Аминадо рассказывал, что объясняться с
министром внутренних дел Игорем Кистяковским по поводу
сомнительных острот в газете ходил Василевский (Не-Буква):
«Василевский <...> говорит:
— Вы, Игорь Александрович, дошли до министерства,
мы до “Чертовой перечницы”. Разница только в том, что
у нас успех, а у вас никакого...
Кистяковский куксится»,25.
Виктор Шкловский и вовсе соединил He-Букву с Пильским:
«Выходили русские газеты; из них помню “Киевскую
мысль”, что-то вроде “Дня”, и “Чертову перечницу”.
“Киевская мысль”, конечно, выходила и раньше, но вре­
мя было не ее, а “Чертовой перечницы”, Петра Пильского
и Ильи Василевского (Не-Буква)»126.
Вполне вероятно, что Аверченко был идейным вдохнови­
телем «Чертовой перечницы», тем «цементом», что вновь
скрепил своих бывших сотрудников. Он никогда впоследс­
твии не вспоминал об этом издании, как и обо всех других.
Достойным внимания потомков писатель считал только свой
«Сатирикон» и имя свое связывал исключительно с ним.
Между тем, мы отвлеклись, а нам пора спешить на кон­
церт в театр Соловцова.
Задержимся на миг, рассмотрим афиши, расклеенные на
Крещатике: на вечере Аркадия Аверченко будут показаны
пьесы «Сердце молодой девушки», «Старики», «Двойник»
и прозвучат его рассказы в авторском исполнении127. Вот
около афиши замедлил шаг молодой человек — невысокий,
плотный, в очках. Это Ефим Зозуля, бывший секретарь ре­
дакции «Нового Сатирикона». Прочитав текст со скорбным
выражением лица, Ефим Давыдович идет домой и садится
73


писать статью, которую 21 октября, в день первого выступле­
ния Аркадия Тимофеевича, напечатает «Зритель» Линского.
Статья называется «Мой Аверченко».
Автору статьи невесело. Он еще в Петрограде не мог по­
нять, зачем его обожаемый шеф окружил себя опереточными
актериками, почему заразился от них безвкусием в одежде,
почему начал жить по принципу «ресторан и еще раз ресто­
ран»? Вот и сегодня у Соловцова будут «поставлены пьески
Аверченко», будет «читать и сам Аверченко», и будет он
«во фраке и лакированных ботинках», волосы «будут глад­
ко причесаны», а лицо «при театральном освещении будет
казаться и более бледным, и более упитанным». «Публика
будет смеяться и много аплодировать, как всегда смеются
и аплодируют на вечерах Аверченко, и уйдут люди из те­
атра, унося с собою образ по картинке одетого “известного
юмориста” и сюжеты его веселых пьес и рассказов», однако
Зозуля хотел бы, чтобы не забывали «о другом» Аверченко,
«без фрака и лакированных ботинок» и о том, что в нем
«есть еще многое, что и шире, и глубже, и значительнее его
голой юмористики, и именно это нужно почувствовать в том
“общем” Аверченко, который будет выступать во фраке...»128
Мнение Зозули важно. Он, всей душой любивший Авер­
ченко, любивший настолько, что даже много позднее, уже
в советские годы, никогда не позволял себе высказываться
о нем плохо, безусловно, явился рупором писательской сре­
ды, считавшей, что Аркадий Тимофеевич растрачивается...
Однако публику в театре Соловцова это философство­
вание не интересовало. Она хотела любимого писателя во
фраке, желала смеха, праздника. И праздник длился два
дня: 21 и 22 октября.
Аверченко отобрал для вечера старые, дореволюционные,
добродушные пьесы о смешных бытовых коллизиях и чело­
веческих слабостях. Никакой политики. На этом настаивали
антрепренеры, арендовавшие театры и вынужденные лави­
ровать в условиях немыслимой политической неразберихи.
Никто не хотел эксцессов в зале. Для примера скажем, что
весной 1917 года в петербургском кабаре «Привал комеди­
антов» офицер, услышав частушки об императоре («...для
царя жаль поганить фонаря»), выхватил револьвер и дважды
выстрелил в артиста. К счастью, не попал.
74


Аркадий Тимофеевич прекрасно понимал, что люди за
четыре года войны устали до такой степени, что хотят без­
думно посмеяться над какими-то мелочами, пустяками и хоть
на несколько часов перенестись в ту жизнь, где не было
крови и страданий.
Все пьесы, поставленные у Соловцова, можно прочитать
в сборнике Аверченко «Под холщевыми небесами» (1916),
что и позволило нам реконструировать атмосферу этого
вечера. Итак, занавес!
Небольшая гостиная. Вечер. На диване воркуют влюблен­
ные: Лидочка и некто Мастаков. За ними издали с тревогой
наблюдает мать Лидочки, не одобряющая выбора дочери.
Переубедить Лидочку невозможно: та настаивает, что ее
жених всем хорош. Он щедрый, остроумный, душа компа­
нии, в карты лучше всех играет. Отчаявшись, Лидочкина
мама просит о помощи «делового человека» Макса, тонко­
го психолога. У ж очень она боится: этот мот и транжира
Мастаков пустит по миру их семью. Прикинувшись другом
жениха, Макс доверительно сообщает Лидочке, что жених ее,
действительно, лучший человек на свете: на самом деле, он
никакой не мот, а, напротив, очень бережлив. Прежде, чем
нанять извозчика, тор1уется полчаса. Покупая для Лидочки
букет, все магазины обегает — все ищет, где на копеечку
дешевле. Экономен настолько, что даже не моется: всегда
у него грязные шея и руки. Вот молодец-то! Еще и грызет
ногти, чтобы под ними не было видно грязи, — и это говорит
о его возвышенной душе, ведь все «великие люди обкусы­
вали ногти». Максу удается достигнуть цели в считанные
минуты... Когда в финале появляется Мастаков — Лидочка
отшатывается от него, как от прокаженного.
Публика хохочет. Актеры кланяются. Закончена одноактная
пьеса Аверченко «Сердце молодой девушки». Лидочка —
юная, двадцатилетняя московская артистка-травести Варвара
Алексеева-Месхиева, совсем еще незнакомая киевлянам, а вот
прожженного психолога Макса местные театралы прекрасно
знают и носят на руках. Это замечательный комик Василий
Вронский, прибывший в Киев из Одессы, где руководил Русским
театром, и поступивший теперь в труппу театра Соловцова.
Актеры удаляются переодеваться и... зал взрывается ова­
циями. На сцену выходит автор пьесы. Кланяется. Выражение
75


лица — сонно-ленивое и глумливо-ироническое одновремен­
но. Галстук-бабочка, фрак, неизменное пенсне. Аверченко!
Начинает читать — негромко, маловыразительно. Во­
царяется звенящая тишина. Зал прислушивается, боится
пропустить хоть слово. Аркадия Тимофеевича пожирают
глазами 430 пар глаз из партера, 183 — из амфитеатра,
300 — с галерки, а уж из лож, которых в театре 6о, — за­
трудняемся сказать, сколько.
В зале сидит девятилетний киевский мальчик Коля Полотай. Когда он вырастет, то станет писателем-сатириком,
«крокодильцем», и поведает нам о том, какие рассказы
он слышал в тот памятный вечер из уст «короля смеха»:
«Аверченко вышел на сцену и стал, как всегда, спокойно
читать фельетон про одного сахарного спекулянта, а потом
про дурака-городового. Публика заливалась смехом. Сам же
Аверченко при чтении никогда не смеялся, только озорно
поблескивали стекла его пенсне. После одной остроумной
фразы раздались аплодисменты. Смеялись и хлопали все,
кроме пристава, который жил на нашей улице. Он сидел
красный, как рак, сконфуженно крякал и, видимо, пытался
что-то сказать. Потом вдруг встал и, нарочито громко стуча
сапогами и шашкой, двинулся к выходу. Когда он проходил
мимо сцены, Аверченко шутливо скрестил на груди руки,
слегка поклонился и, проводив пристава снисходительным
взглядом, сказал приглушенно в публику: “Не извольте
беспокоиться, их сиятельство изволили торжественно отбыть
по естественной полицейской нужде”»129.
Утверждать не можем, однако рассказ «про дурака-го­
родового» — это, вероятнее всего, «Городовой Сапогов» из
сборника «Рассказы юмористические» (1910—1911). Сапогов
был отправлен ялтинскими властями проверять еврейских
ремесленников на предмет политической благонадежности
их предприятий. Первым подозрительным типом городовому
показался еврей-фотограф, который осмелился утверждать,
что негативы фотографий нужно где-то проявлять. Второй
«преступник» — литограф, выпускающий визитные карто­
чки. На камне, с которого делается оттиск, тот писал имена
задом наперед, а недалекий Сапогов никак не мог вместить
в свою голову, что на печати выйдет правильно. Оба еврея
с семьями были высланы из Ялты.

76


Рассказ «про одного сахарного спекулянта» — это навер­
няка «Одесситы в Петрограде» («Диабет») (1915). Его герой,
некто Гендельман, принял диабет («сахарную болезнь»)
своего приятеля Канторовича за какой-то товар и пытался
его выгодно продать. Этот замечательно смешной скетч был
любимой вещью Утесова, которую он осмеливался исполнять
на советских концертах.
Но вернемся на сцену театра Соловцова. Там уже началась
следующая пьеса — знаменитые «Старики».
Старенький слуга Перепелицын ждет своего барина —
архитектора Макосова. Барин загулял. Вот он появляется —
страшный, пьяный. Тяжелым взглядом обводит квартиру,
вваливается прямо в пальто и калошах и начинает оскорб­
лять своего старого слугу: и самовар-де потух, и сам Пере­
пелицын — урод, мужик, хам, а Макосов — человек, барин,
господин, homo sapiens. Он имеет право куражиться над
своим лакеем, потому что он белая кость, а тот — черная.
И что это за фамилия идиотская — Перепелицын? Это,
видно, предок был пьяница, перепился — вот оно и пошло
с тех пор.
Старый слуга терпеливо, повесив голову, слушает оскор­
бления и, наконец, исхитряется уложить барина в постель.
Заканчивается первое действие, начинается второе.
Макосов просыпается с тяжелейшего похмелья, выходит на
кухню и видит там Перепелицына, грустно опустошающего
бутылку водки. И тут герои меняются ролями. Перепелицын,
осмелевший от водки, начинает оскорблять своего барина,
стараясь тоже как-нибудь обидно истолковать его фамилию.
Но придумать ничего не может и в отчаянии выкрикивает,
что у того родители «макосы были!». И вообще: пусть барин
впредь потрудится называть его по имени-отчеству — Иван
Захарыч.
Старик Макосов, понимая, что виноват, поспешно согла­
шается со всем.
На другой день все стало, как было.
Самовар готов? — Готов.
Какова погода, Перепелицын? — Погода хороша.
Посетовали, что у обоих голова побаливает.
Помолчали.
Жизнь продолжается.
77


Вновь шквал оваций. Вронский в роли старого слуги
не менее великолепен, чем в роли Макса, а архитектора
Макосова сыграл Степан Кузнецов, также «соловцовский»
актер и также замечательный комик.
Показанная затем пьеса «Двойник» строилась на клас­
сической авантюрной ситуации неузнавания: некоего мо­
лодого человека, проездом оказавшегося в провинции, все
принимали за другого...
Публика в тот вечер расходилась неохотно, и бывший на
концерте известный в Киеве театровед Всеволод Андреевич
Чаговец отметил в рецензии «огромный художественный
успех», «полный сбор», а также подчеркнул, что на сцене
театра Соловцова произошла встреча двух королей: «короля
смеха» Аверченко и «короля веселья» Василия Вронского130.
Порадуемся, что вечер дал «полный сбор» — значит,
Аркадий Тимофеевич хорошо заработал. Должно быть, он
с интересом рассматривал местные «гетманские» деньги —
гривны. Они должны были быть совсем новенькие, пахнущие
типографской краской, так как были выпущены в оборот
буквально несколько дней назад, 17 октября. Сколько еще
разных дензнаков будет держать в руках Аверченко в своих
странствиях...
После концертов «у Соловцова» Аркадий Тимофеевич
пробыл в Киеве еще три дня. На удостоверении, выданном
ему в Петрограде, есть отметка о выезде из Киева 25 ок­
тября и прибытии в Харьков 31 октября. За это время он
успел поместить в «Свободных мыслях» He-Буквы несколь­
ко фельетонов, высмеивающих начальные шаги советской
власти по выполнению ленинского плана монументальной
пропаганды. В эти дни большевики готовились к праздно­
ванию первой годовщины Октября и только в одной Мос­
кве планировали открыть 12 новых монументов, которые
нередко спешно переделывались из старых. В фельетоне
«Варвары» Аркадий Тимофеевич поделился с читателем
детским воспоминанием: на Пасху отец всегда делал для
него барашка из куска сливочного масла. Вырезал ножом
фигуру, растопленным маслом изображал шерстку, вместо
глазок — зернышки перца, во рту — петрушка. Совсем жи­
вой. Мальчишка немел от восторга и именно тогда начал
постигать, что такое искусство. И вот однажды случилось
78


страшное: кто-то из гостей отхватил ножом барашку зад. Этот
эпизод, потрясший его в детстве, Аверченко часто вспоми­
нает теперь, когда чувствует, как кто-то чужой, «пахнущий
табаком хам с угрюмыми желтыми глазами», отхватывает
ножом зады старых памятников «на потеху голодной про­
жорливой толпы»131. Интересно, что этого же барашка он
будет вспоминать два года спустя в Севастополе, говоря,
что праздник Пасхи для маленького человечка может быть
испорчен даже тем, что «сливочное масло поставлено на
праздничный стол не в форме кудрявого барашка, к чему
мальчишка так привык»132. Похоже, что эта деталь авто­
биографическая.
Тему монументальной пропаганды писатель продолжил
в фельетоне «Головотяпы». Его рассмешила новость из Пен­
зы — «социалистические граждане отбили голову Карлу
Марксу на памятнике, ими же, пензенцами, воздвигнутом
месяц тому назад» — и он предложил проект «Постановки
памятников», такой, чтобы в соответствии с «утилитарным
временем» и «быстрыми переменами режимов» не мучиться.
Прежде всего, безголовую фигуру Маркса окутать плащом
с головы до пят, чтобы и вопросов о половой принадлеж­
ности не возникало. Далее к плечам приделать винт, дабы
навинтить в любой момент любую голову. И подписи не
нужно — это хлопотно. «Пусть висит на фасаде памятника
деревянная рамка с прорезом сбоку, в который и просовы­
вается кусок картона с написанным именем и фамилией
оригинала привинченной головы» 133
Фельетон был, что называется, актуален. Власть гетмана
Скоропадского начинала агонизировать, и все чаще звучало
имя Петлюры.
Развязки этой истории писатель не увидел, благоразумно
перебравшись на Дон. Впоследствии он напишет:
«Уехал я в Киев — большевики добрались до Киева.
— Ехать, так ехать, — сказал я и отправился в Харьков;
коммунисты за мной; я из Харькова в Ростов — они за

МНОЙ»134.
Его слова нельзя понимать буквально: большевики зай­
мут Киев только через три с лишним месяца — 5 февраля
1919 года, а Харьков лишь немногим ранее — 3 января
1919 года. Другое дело, что писатель мог опасаться именно
79


Петлюры, а в пражской «Автобиографии» 1923 года, из
которой мы привели цитату, посчитал нужным помянуть
«коммунистов»: чехам пришлось бы объяснять, кто такой
Петлюра.
К сожалению, у нас нет никаких данных о пребывании
Аверченко в Харькове в первых числах ноября 1918 года,
кроме его неоднократных сообщений об этом и отметки
на удостоверении, о которой говорилось выше. В записной
книжке — тоже ничего. Поэтому скажем лишь, что эта
встреча с городом юности, где он когда-то прожил семь
лет (1901— 1907) и начинал свой литературный путь, была
очень кратковременной. Уже 7 ноября писатель точно был
на Дону, у казаков и «добровольцев».
Р о е го в -н а -Д о н у

Среди актеров:
- Ба! Глаголин! Здравствуй. Ты к кому
на зиму подписал: к добровольцам или
к большевикам?

Арк. Аверченко
Аверченко «на зиму подписал» к добровольцам и поехал
в Ростов-на-Дону, как мы беремся утверждать, снова на
гастроли. Точные даты его выступлений нам неизвестны,
однако ростовское и нахичеванское состоялись определенно
до 11(24) ноября, так как в этот день на них уже была дана
рецензия в местной газете «Приазовский край»135. В Нахиче­
вани в то время был всего один театр (сегодня — Ростовский
областной академический молодежный театр); в Ростове,
вероятнее всего, Аверченко выступал в Городском театре
на Таганрогском136 проспекте.
Несколько слов и о самом Таганроге. Триумф писателя
в этом городе в 8о километрах от Ростова случится почти месяц
спустя, и об этом расскажет заметка в том же «Приазовском
крае», из которой мы узнаем, что в Таганроге «известный
юморист» показал всем местную газету «Торговый вестник»
и процитировал из нее перл: «Изяществом и свежестью
так и сверкает госпожа N. Ее горящие глаза положительно
пепелят случайно взглянувшего, а живые цветы, покоящи­
еся на ее груди, быстро увядают под горячим дыханием
8о


красавицы-брюнетки». После этого Аверченко сказал, что
в Таганрог он больше ни ногой, так как здесь, судя по этой
заметке, есть юмористы лучше, чем он, и прибавил: «Хоть
убейте меня, а я так не напишу». При этом «перекосилось
от зависти лицо почтенного писателя»137.
«Почтенный писатель» оставил нам загадку, решить ко­
торую мы пока не смогли: почему он так долго прожил на
Дону? По нашим расчетам, около трех месяцев: конец нояб­
ря — конец января. Может быть, болел или не мог выехать.
Аркадий Тимофеевич попал на территорию, где он никак
не мог оставаться в стороне от большой политики. Еще бы:
колыбель добровольческого движения. Политический климат
гражданской власти — «Особого совещания» — создавали
здесь представители конституционно-демократической партии,
в том числе члены ЦК князь Павел Дмитриевич Долгоруков,
профессор Павел Иванович Новгородцев и другие. В военных
кругах осенью 1918 года было два «первых лица»: командую­
щий Донской армией, атаман Всевеликого Войска Донского
Петр Николаевич Краснов и командующий Добровольческой
армией Антон Иванович Деникин. Обе армии жили разго­
ворами об освобождении от красных Ставрополя — громкой
операции, в которой отличилась i -я конная дивизия генерала
Петра Николаевича Врангеля. Именно здесь и сейчас Аркадий
Тимофеевич мог впервые услышать это имя. Ставка Красно­
ва — в Новочеркасске, Деникина — в Таганроге. Между этими
двумя городами — Ростов-на-Дону, с которым будет связана
жизнь нашего героя в ближайшие месяцы.
Ростов — шумный, пестрый, купеческий — жил своими,
далекими от военных, интересами: делал ставки на бегах,
блистал витринами роскошных магазинов и говорил на всех
языках. Его гомон и шум должны были охватить Аверченко
сразу, так как непосредственно от вокзала начинается улица
Большая Садовая, главная городская магистраль. Ее облик
сохранил для нас дореволюционный путеводитель: «...это, так
сказать, ростовский Невский проспект... Всюду роскошные
магазины, многочисленные конторы, трех-, четырех- и даже
пятиэтажные дома, и всюду постоянное оживленное движение
большого торгового города. Несмолкаемый шум экипажей,
звонки трамваев, многочисленные разносчики, газетчики,
посыльные и говор многочисленной уличной толпы»138.
81


Мы беремся утверждать, что именно по Большой Садо­
вой двинулся экипаж, принявший на вокзальной площади
почетного пассажира, писателя Аверченко. Обратимся вновь
к его записной книжке, что не раз нас выручала:
«Левый ящ<ик> втор<ой> снизу — 2 ключа
В черн<ой> болыы<ой> записн<ой> книжке
Сообщить в бюро, что передавал на зиму Свободин
Болыы<ая> Садовая 13 кв. 3 2 этаж»
Попытаемся расшифровать эти строки.
С первой проблем не возникает — указано, где взять ключ;
со второй — возникают. Далее: «бюро» — вне всяких сом­
нений, какое-то театральное бюро, возможно, пригласившее
и самого Аверченко, и для которого предназначалась какая-то
информация от Владимира Свободина, артиста московского
Малого театра, что вскоре появится в нашей книге. Судьбе
было угодно, чтобы именно этот человек прошел с Аркадием
Тимофеевичем эмигрантские мытарства в Турции. Пока же
давайте поищем дом № 13. Он существует и сегодня, но по
всем своим архитектурным признакам явно построен в 1950-е
годы. Не стоит отчаиваться: застройка левой, нечетной, сто­
роны улицы сохранилась не полностью и нумерация явно
нарушена. Однако, судя по сохранившимся зданиям, дом
№ 13 был приблизительно на месте нынешнего.
Нашу версию о том, что Аркадий Тимофеевич мог жить
именно здесь, подтверждает одно важнейшее обстоятельство:
непосредственно напротив, в угловом здании на Садовой, 18
в то время располагалась редакция газеты «Приазовский
край», которую мы уже упоминали и с которой писатель
будет сотрудничать. Мы помним, что Аверченко при выбо­
ре места жительства руководствовался двумя принципами:
чтобы на главной улице и чтобы рядом со службой. Адрес
по Большой Садовой, 13 как раз из таких.
Особняк, в котором располагалась редакция, хорошо
сохранился. На его фасаде установлены две мемориальных
доски в память о знаменитостях, сотрудничавших с газетой
в разное время. Первая посвящена писателю Александру
Серафимовичу, вторая — Алексею Свирскому. Доски появи­
лись в советские годы, а в 1918 году, о котором мы ведем
речь, коллектив никак не мог восхищаться этими двумя
авторами, так как Серафимович и Свирский поддерживали
82


Здание бывшей редакции газеты «Приазовский край». Ростов-на-Дону. 2010.

большевиков. Появлением же Аверченко редакция гордилась
наверняка. Гордимся и мы, поэтому мысленно украсим фа­
сад еще одной доской: «Здесь с ноября 1918 года по январь
1919 года работал Аркадий Тимофеевич Аверченко».
«Приазовский край», выходивший в Ростове с 1891 года,
в описываемое время был официальным органом Доброволь­
ческой армии, то есть изданием подцензурным и крайне
официозным. Приведем свидетельство безвестного коррес­
пондента большевистских «Известий», иронизировавшего
над тем, что ни о какой свободе печати в зоне действия
Добрармии говорить не приходится: «“Приазовский край” вы­
нужден выходить с одной только информацией, совершенно
без статей, если не считать совершенно “благонамеренных”
фельетонов Арк. Аверченко»139. Вполне возможно, что автором
заметки являлся тот самый писатель Серафимович, память
о котором увековечена мемориальной доской, ибо с весны
1917 года он был направлен военкором «Известий» на юг,
побывал и в Харькове, и в Новочеркасске, и в Ростове. Под
«благонамеренностью» в этой цитате, очевидно, подразуме­
вается антисоветская направленность. В этом корреспондент
«Известий» не ошибался: глубокие антибольшевистские
фельетоны Аверченко, публиковавшиеся в «Приазовском
крае», позволяют говорить о том, что он осознанно поста­
83


вил свое перо на службу Белому движению. Почти во всех
текстах, с которыми нам удалось ознакомиться, присутствуют
большая школа, стилевая отточенность, глубина содержа­
ния при лаконичности формы, высокий пафос — словом,
все то, что отличало лучшую сатиру Аркадия Аверченко
дореволюционного периода и что он по различным причи­
нам (несомненно, объективного свойства) постепенно терял
в последнее время. Чувствуется, что для «Приазовского
края», солидной и уважаемой газеты, нельзя было дать
то же качество, что и, скажем, для киевских «Свободных
мыслей», которые выпускал приятель Аверченко Не-Буква.
Первый же памфлет «Прыжок матроса Ковальчука»,
напечатанный 7(20) ноября 1918 года, наверняка заставил
штатных фельетонистов «Приазовского края» поежиться —
они почувствовали появление могущественного конкурента.
Памфлет строится на развернутом сравнении русской ре­
волюции с безрассудным поступком простого черноморского
матроса, поразившим писателя в юности. Во время визита
в Севастополь французского судна молодой лейтенант Дюшато, принимая на борту делегацию Черноморского флота,
демонстрировал на верхушке мачты гимнастические номера.
Снизу на него с завистью смотрел один русский мичман.
Затем он спросил у стоявшего рядом матроса: «Можешь
так, Ковальчук?». Ковальчук, ни минуты не думая, решил
«догнать и перегнать» французского гимнаста, взобрался
на ту же мачту и вдруг... сорвался и камнем полетел вниз.
Его сохранил «Бог полупьяных людей»: Ковальчук успел
схватиться «за веревочную петлю на второй рее, свесил­
ся вниз, как червяк на древесной ветке, и, повернув свое
испуганное, еще полное смертельной тоски и ужаса лицо
к зрителям, закричал торжествующе, хотя и дрожащим
голосом, адресуясь к метру Дюшато:
— А так ты можешь, сволочь?!»
Сейчас, по мысли писателя, те же ковальчуки являют всему
миру «чудо российское», на которое иностранцы взирают
«задрав головы, полные ужаса и изумления».
Так Аркадий Тимофеевич заявил о своем приезде в Ростов-на-Дону.
О том, что было дальше, можно узнать из воспоминаний
журналиста Владимира Швейцера, который уже рассказы84


вал нам о том, как Аверченко в Москве доедал последние
русские трюфели:
«— Аркадий Аверченко.
Я пожал большую, мягкую, как у женщины, руку.
Это был толстый человек с гладким, гладко выбритым
лицом, над которым под пенсне поблескивали улыбающиеся
карие спокойные глаза.
Зеркала ресторана услужливо повторяли внушительную
фигуру человека в отличном смокинге, галстуке с пластро­
ном и в лакированных башмаках.
Проездом на юг Аверченко остановился на день в Ростове
и устроил пышный обед для литераторов.
У него было лицо именинника, когда с истинным вооду­
шевлением и знанием дела он заказывал блюда к обеду —
лицо человека с большим аппетитом к пище, к женщинам,
к славе»140.
Задержимся на фразе «проездом на юг остановился на
день в Ростове». Это подтверждает нашу версию о том, что
Аверченко вообще-то ехал к своим родственникам в Севас­
тополь. Но можно ли ей верить, если дальше сообщается,
что он пробыл в Ростове всего один день?
Очень жаль, что мы не знаем, где происходила описанная
сцена. Через несколько лет в Константинополе Аркадий Ти­
мофеевич даст работу в ресторане при своем кабаре Марти­
росу Саркисову — бывшему владельцу ростовской гостиницы
«Астория», что размещалась на Таганрогском проспекте141.
Может, их пути сошлись именно сейчас.
Оплачивая счет за банкет, Аверченко должен был рас­
сматривать новую валюту, что печаталась здесь же, в Росто­
ве, — «донской рубль» («колокольчики»). Деньги в городе,
впрочем, ходили всякие, в том числе немецкие марки.
Спекуляция процветала. Ее пароксизм писатель наблю­
дал, даже не покидая Большую Садовую, — в популярном
кафе-кондитерской «Ампир»142 армянского купца Кара­
пета Чарахчианца. Аверченко здесь бывал и, отхлебывая
кофе из фарфоровой чашечки, пополнял свою коллек­
цию махровых спекулянтов, собирать которую он начал
еще в Петрограде. В «Приазовском крае» он напечатал
«Сказание о спекулянте», где изобразил подсмотренного
в «Ампире» негодяя, что питался «целым рядом стака85


нов кофе по-варшавски в кафе, а жил только подвохами,
комбинациями и жульничеством»143.
Можем только догадываться о том, как местные спеку­
лянты нагрели руки на билетах на концерты Аверченко,
прошедшие, как и Киеве, с оглушительным успехом. Мы
не смогли найти анонсов и состава актеров, зато ознакоми­
лись с рецензией театрального обозревателя «Приазовского
края» Лоэнгрина (Петра Титовича Герцо-Виноградского),
который Аркадию Тимофеевичу явно симпатизировал. Он
отметил, что во всех рассказах, которые прозвучали на ве­
чере, «сквозит наблюдательный, лукавый, много знающий
и чувствующий автор»144.
А теперь давайте представим себе, как этот «лукавый
автор» вырезает из «Приазовского края» эту самую замет­
ку Лоэнгрина и старательно... наклеивает ее в тетрадочку.
Аркадий Тимофеевич, даже кочуя, старался отслеживать
любые упоминания о себе в прессе, вырезал их и наклеи­
вал в специальные тетради. Правда, он не всегда заботился
о хронологии и уж почти совсем не заботился о том, чтобы
надписать для нас название газеты и дату выхода заметки.
Так опус Лоэнгрина и остался вне времени. Теперь он хра­
нится в архиве писателя в РГАЛИ.
Аркадий Тимофеевич собирал и все собственные публика­
ции в прессе, что позволило ему в дальнейшем многократно
переиздавать их в различных городах и странах, меняя лишь
время или место действия и некоторые бытовые детали. Это
станет его многолетней практикой, поэтому хотелось бы
рассказать о необычайных приключениях фельетона «Конец
Андрюши Перескокина», известном поклонникам писателя
под названием «Русский беженец в Праге» («Записки Про­
стодушного. Я в Европе. Турция — Чехословакия», 1923). На
самом деле, «перескакивающий» границы Андрюша сначала
появился в Ростове-на-Дону.
Напомним вкратце содержание. Несчастный и одичав­
ший житель Совдепии Перескокин попадает на Дон — то
есть в рай, где нет большевиков и, следовательно, все есть.
Андрюша, которого, по мысли Аверченко, нужно было сна­
чала подержать в каком-то «предбаннике, нечто вроде ка­
рантина» и постепенно приучить к мысли, что ему отныне
не нужно ничего запасать впрок, начинает бегать по «раю»
86


и хватать все сразу. Он покупает 20 фунтов бечевки («Ку­
пил на всякий случай. У нас ведь в Москве бечевок совсем
нет»), антисоветские газеты («Эй, мальчик, что несешь?
Газеты. Это не советские? Ну, дай тогда десять штук. Что,
одинаковые? Это, брат, неважно, зато всю правду узнаю.
Все десять и прочту»). Потом рассказчик видит Андрюшу
едущим по Садовой улице на возу с сеном («купил Андрю­
ша сено очень дешево, совсем даром») и держащим в од­
ной руке жареного гуся, в другой бутылку водки («а у нас
в Совдепии за водку — расстрел!»). «Сидя на возу с сеном,
Андрюша лихорадочно пожирал гуся, запивал — водкой
прямо из горлышка, а в промежутках между жевательным
и глотательным процессом на всю улицу горланил “Боже,
царя храни!”». Окончилась эта история печально: «Сняли
Андрюшу с сена... Повели... И сидит он теперь в компании
Наполеона Бонапарта, стеклянного человека и человека-петуха
<...> Андрюша уже приторговался к нему... Ведь в Совдепии
петухов давно не видели...»145.
Впервые этот фельетон появился в ростовском «Приазов­
ском крае» 30 ноября (13 декабря), д января 1919 года он же
был напечатан в киевской газете-«однодневке» «Вечерние
отклики» с одной поправкой: воз с сеном, на котором сходил
с ума Андрюша Перескокин, ехал, разумеется, по Крещатику.
Как видно, Аркадий Тимофеевич считал этот фельетон
удачным, смешным, а главное — во многих случаях акту­
альным. Мы с ним совершенно согласны и сожалеть можем
лишь о том, что другие фельетоны ростовского периода
писатель почему-то таковыми не считал и не переиздавал.
А среди них были чрезвычайно интересные.
Возьмем, к примеру, «черный» скетч «Записки годовалого
ребенка», посвященный детской теме, что была для Аверченко
«фирменной» и чрезвычайно ему удавалась. Однако герой
скетча совсем не похож на авеченковских дореволюционных
русских детей: это не наивный малыш Додя, не знавший,
что такое блины («Блины Доди»), не хлопотунья Ниночка,
узнававшая, как дела у пса Тузика («День делового челове­
ка») и не деловитая Галочка, помогавшая старшему брату
устроить личную жизнь («Галочка»). Единственное, что
роднит с ними Митю Социалова, героя «Записок годовалого
ребенка», это то, что он тоже не знает, что такое блины.
87


Он вообще о еде имеет смутное представление, потому что
ему посчастливилось появиться на свет 25 октября 1917 года.
Всего-то ему годик, но в условиях военного времени «месяц
считается за год. Значит, нашему Мите уже можно считать
не 12 месяцев, а 12 лет. А так как война идет на два фронта
(с внешним и внутренним врагом), то эти 12 лет увеличива­
ются вдвое». Значит, Мите уже двадцать четыре, и он ведет
дневник, якобы перехваченный автором.
Разумеется, Митя Социалов — это не ребенок в букваль­
ном смысле, это доведенная до гротеска метафора нового
типа сознания, «рожденного революцией». Митя о жизни
уже знает все. Вернее, нет. Кое-что из рассказов матери
порою кажется фантастическим. Например, что печи ког­
да-то топили дровами, а не разрубленными роялями, что
котлеты делались из говядины, а не из кошки («Как же
можно кошку променять на быка?» — удивляется мальчик),
что был какой-то белый хлеб, и мама «его как будто даже
ела»... Своими сомнениями и восторгами малютка делится
с дневником, который Аверченко строит как серию черных
анекдотов и «детских садюшек» — того жанра, что пришел
в Россию из Германии и прививался на национальной почве
как раз в эпоху Серебряного века и во многом при посред­
стве сатириконцев.
«Записки годовалого ребенка» — это комикс из тринад­
цати эпизодов, в которых обыгрывается преимущественно
ситуация смешного убийства и смешных похорон, традици­
онная для «черной» комики, например:
«Вчера на именины получил игрушки: деревянного контр­
революционера на виселице, две игрушечных ручных бом­
бы и книжку “Жизнеописание первого социалиста Стеньки
Разина”, издание Пролеткульта...
Играл до вечера... Сначала восемь раз повесил котрреволюционера, потом бросил под сестренку бомбу.
От сестренки отлетела рука и лопнул глаз.
Гости много смялись <...>
Сегодня истратил вторую бомбу под сестренку.
Мама почему-то плакала, а папа ходит такой веселый:
— Бойкий, говорит, у меня сын будет. — Настоящий
большевик. Весь в меня.
Завтра похороны»146.
88


Папа вообще многому научил Митю. Мальчик теперь зна­
ет, как реквизировать квартиры («Это делается так: берется
“Маузер” и из него стреляется в хозяина. Квартира делается
сразу свободная, только нужно вымыть пол»), как добыть
для мамы енотовую шубу (прямо из форточки подстрелить
буржуя — да и все), как сделать, чтобы дома было светлее
(поджечь дом на противоположной стороне улицы). Однако
и с папой у него отношения отнюдь не идиллические:
«Сегодня папа стрелял в меня из нагана за то, что я
объел с оконных стекол замазку.
Не попал, старый. Руки уже трясутся.
— Все равно, говорит, — ночью прирежу.
Вопрос еще — кто кого».
Впрочем, папина участь скоро решилась — его по ошибке
расстреляли латыши.
«Кругом все смеялись, но я заметил, что мама не совсем
довольна.
— Отчего, говорит, год тому назад этой ошибки не сде­
лали?! Тогда бы мой первый муж был жив».
Вскоре и мамы не стало: повесилась. Митя снял «с нее
ботинки — совсем еще крепкие, треснул чугунным бюстом
Карла Маркса по голове тетку — чтобы не ревела на весь
дом — и ушел, куда глаза глядят». Пришел в Ростов, но
прижиться не смог: «на улице ни одной дохлой лошади,
едят вместо кошек и крыс — отвратительную говядину из
быка с ужасным белым хлебом, а на тротуарах — ни одно­
го выстрела». И пошел жуткий мальчик к Петлюре («Там,
кажется, есть кто-то из наших»).
Так в финале фельетона выясняется, на что он, собствен­
но, был направлен, — на обличение Петлюры, о котором в
конце ноября — начале декабря 1918 года только и говорили,
поскольку на Украине разворачивалось петлюровское вос­
стание. Государственный переворот, в результате которого
Петлюра пришел к власти, стал возможен во многом благо­
даря тому, что в Германии произошла революция, и немцы
начали спешно покидать Украину. Покидали они и Дон, и
Аркадий Тимофеевич видел, как сворачивается «Ростовс­
кая германская комендатура». Немецкий порядок рухнул.
Местные спекулянты истерически старались избавиться от
марок. Донская армия, которая финансировалась немцами,
89


оказалась в затруднительном положении, и ее командующему
генералу Краснову пришлось задуматься о слиянии с Добро­
вольческой армией Деникина, поддерживаемого Антантой.
Перестали ходить поезда. Началась очередная инфор­
мационная блокада и вместе с ней немедленно поползли
зловещие слухи.
Аверченко доносит до нас отголоски разговоров, которые,
видимо, ходили в определенных кругах: мол, Петлюра — это
тот же большевизм и, очевидно, Украина еще не переболела
большевизмом», так пусть отболеет, «чтобы уж потом быть
здоровой». Писатель немедленно предложил лучше сделать
прививку Украине, чем дать ей переболеть. Рецепт такой:
как только какой-нибудь малороссийский городишка Обрыдлов начинает обнаруживать признаки заболевания, нужно
немедленно окружить его толпой оборванных людей и для
начала обстрелять хорошенько холостыми снарядами. Потом
собрать обрыдловцев на главной площади и объявить, что
отныне у них не будут работать магазины и весь скот на­
ционализируется. Граждане же «первым делом пусть несут
все свои деньги и теплые вещи, а вторым делом становятся
к стенке». Потом хорошо бы поджечь несколько нежилых
строений, и сделать это надо бы «под аккомпанемент пуле­
метной стрельбы». Не забыть и о декретах «обычного боль­
шевистского характера», кои следует развесить на заборах:
«“Все школы отводятся под бани”.
“Женщины и девушки объявляются национальной собст­
венностью”.
“Бани реквизируются под школы”.
“Вход на базарную площадь без мандата от исполкома
карается расстрелом”.
“Помещения банков отводятся под красноармейские ка­
зармы”.
“В зданиях бывших казарм устраивается народный со­
циалистический банк”.
“Мужчины от 18 до 55 лет беспощадно караются”.
“Дети от 5 до ю лет за вялое отношение к социаль­
ным идеалам подвергаются ответственности наравне со
взрослыми”.
“Все вообще караются!”.
“Церкви разоружаются”».
90


И так далее. Для руководства можно выписать из Мос­
квы сборник подлинных декретов, которые отличаются от
выше приведенных только большей туманностью»147. Этой
прививки хватит надолго, и это гораздо гуманнее, чем дать
Украине заболеть большевизмом.
Ростовские «сидельцы» переживали за Харьков, из кото­
рого многие только что приехали. Сочиняли такие сплетни,
что Аверченко посчитал нужным высказаться. В фельето­
не «В омуте вранья» он воссоздал атмосферу чудовищных
слухов (что в Харькове немцы... нет, большевики... нет, там
Марков-второй и восстановлена монархия...), летающих над
Ростовом, и призвал к мудрости:
«...Я ничего не опровергаю: может быть, в Харькове
и большевики; может быть, и немцы; может быть, петлю­
ровцы или махновцы... а может быть (чем черт в России
теперь не шутит!) — и монархисты с Марковым во главе.
Я только хочу сказать, что если бы даже все это и было
так, то об этом никто толком не знает, а все высасывают
свои сенсации из праздного пальца»148.
Отсутствие информации, чудовищные слухи породили
одну из тем творчества писателя: что там, откуда уехали?
В Киеве, в Харькове? Еще страшнее: что в Петрограде
и Москве?! Аверченко пишет, что ему не по себе, когда он
видит в ростовских ресторанах недоеденное на тарелках.
Признается: в кошмарных снах «собираю со всех столов
пышные куски свежего белого хлеба, сваливаю в блюдо
оставшиеся на тарелках половинки котлет из курицы,
груды недоеденного жареного картофеля, и все это посы­
лаю им, им, им, им, им!..»149 «Им» — это петроградцам
и москвичам.
Как они там? Живы ли? Когда же все это кончится?
Разумеется, и о том, «когда все это кончится», говорили
постоянно. Не могли не говорить, особенно в преддверии
Нового года, который приходилось встречать явно не там,
где хотелось бы. В записной книжке Аркадия Тимофеевича
обнаруживаем забавную запись: «С Гришей Якобсоном пари:
сколько продержатся большевики. Я за то, что окончится
до 15 февраля 1919 г. на 500 рублей». Ниже — подписи
Аверченко и Гриши, личность которого мы не смогли ус­
тановить с точностью, однако предполагаем, что это некто
91


«Г. И. Якобсон», который заведовал музыкальной частью
в петербургском Литейном театре и упоминается в мемуарах
актера Монахова как молодой опереточный исполнитель150.
Заметим, что окружение Аверченко и в Ростове было
артистическим, а спор, «когда падут большевики», писатель
устроил и на страницах «Приазовского края». Он решил
«оповестить всех оптом» и назвать точную дату. В фельетоне
«Сенсационное сообщение» сатирик оказался провидцем —
не в дате падения большевиков, разумеется («28 декабря,
старого стиля, этого года в 4 часа 50 мин. утра»), а в том,
как это произойдет. Судите сами:
«...Все очень заблуждаются, когда предсказывают конец
большевизма в небывалых муках, страшных потрясениях,
предстоящих России.
Все думают, что этому будут предшествовать страшные
битвы между большевиками и их врагами — защитниками
свободной демократической России <...>
Так вот вы и имейте в виду:
— Ничего подобного!
Это будет до смешного просто и неожиданно»151.
По мысли писателя, однажды Ленин и Троцкий встре­
тятся ночью у стен Кремля, покурят, потопчутся и... сбегут.
Вот и все.
«А наутро вся Россия, да что Россия! — вся Европа будет
хлопать коллективными ладонями об коллективные же полы:
— Ушли? Ах ты ж, поди-жь-ты-жь! Неужто ж так просто
кончилось? А мы только что танки выписали!..»
Разумеется, писатель говорил о той ситуации, в которой
находился, но мы-то можем посмотреть на нее уже как
свидетели развязки этой истории. Конечно, он ошибся
в сроках, но ведь не ошибается тот, кто ничего не делает,
а Аркадий Аверченко как раз делал очень много. Однако,
даже сотрудничая с «Приазовским краем», определенную
идейную грань он не перешел. В частности, как ни стара­
лись, мы не смогли найти его имени среди сотрудников
литературно-публицистического подразделения ОСВАГ
(«ОСВедомительного Агентства»), главное управление
которого размещалось чуть ниже спекулянтского кафе
«Ампир», на Большой Садовой, 6о. ОСВАГ возник в составе
Добрармии летом 1918 года и выполнял такие же функции,
92


как «Окна сатиры РОСТА» в Советской России, то есть
занимался агитацией в тылу противника, оповещением
населения о задачах «текущего момента», выпуском про­
пагандистских брошюр. Среди писателей, сотрудничавших
с ОСВАГом, были Евгений Чириков (переехал в Ростов из
Москвы вместе с женой), петербургский поэт-сатириконец
Евгений Венский, местный, ставропольский писатель Илья
Сургучев и другие.
Мы вполне можем предположить, что Аверченко под­
держивал отношения, в частности, с Чириковым и Сургу­
чевым, так как полгода спустя они станут присылать свои
материалы в севастопольскую газету «Юг», где Аркадий
Тимофеевич отвечал за литературную часть. В одном кон­
такте ростовского периода мы уверены наверняка: в канун
Нового года в город прибыла актриса Мария Семеновна
Марадудина — та самая, что дважды побывала в петроград­
ской ЧК. В «Приазовском крае» она немедленно напечатала
рассказ «В плену у большевиков» об этих своих приключе­
ниях, который Аркадий Тимофеевич вырезал и сохранил.
По реплике в конце заметки о том, что актриса «на днях
прибыла в Ростов, где случайно осталась за невозможностью
проехать в Харьков», мы и беремся датировать ее появление
на Дону. В Харьков Марадудиной было нельзя показываться
в конце декабря — самых первых числах января 1919 года,
так как там пришли к власти большевики.
Вполне вероятно, что Аверченко мог встречать с Мара­
дудиной Новый год. Где именно — мы не знаем. Кто еще
присутствовал — тоже. В одном вряд ли ошибемся: пили за
то, чтобы следующий Новый год праздновать дома, в Петер­
бурге. Сколько их, этих «последних новых годов в изгнании
и эмиграции» будет впереди...
Пили отчаянно, безудержно. На праздники Ростов так
загулял, что атаман Краснов вынужден был ввести с 5 ян­
варя 1919 года запрещение на работу ресторанов и кине­
матографов. Какие-то отзвуки этих дней находим в от­
крытке, что сохранилась в архиве Аверченко. На лицевой
стороне — портрет его самого работы художника Валентина
Полити с дарственной надписью: «Ростов. Скорая встреча
в Петербурге — общие воспоминания. Дорогому Аркадию
Тимофеевичу — Валя Полити. 17.1.1919». Судя по дате, 17 ян93


варя Аверченко еще был в Ростове, а, может быть, как раз
уезжал, чем и обусловлен характер автографа.
На обороте открытки — шуточная анкета, в которой со­
держится интересный намек на то, что Аверченко в Ростове
«прославился через» некую Люсю Зеелер152. Несколько лет
спустя Мария Марадудина в одном из писем к Аверченко
будет интересоваться судьбой семьи Зеелеров, следовательно,
и она с ними была знакома. С ними в Ростове многие были
знакомы. Кадет и юрист Владимир Феофилович Зеелер,
отец «Люси», в 1917 году был городским градоначальни­
ком, а теперь занимал должность министра внутренних
дел в правительстве Деникина. Последний вспоминал, что
Зеелер был огромного роста «живой и остроумный че­
ловек», широко образованный, коллекционер живописи
и «незаурядный политический деятель»153. Однако почему
Аверченко «прославился через» Люсю Зеелер, мы не смогли
узнать. На этот вопрос еще предстоит ответить.
Важно другое: писатель был близок к фигурам минис­
терского масштаба. Вполне вероятно, что познакомился он
и с профессором Михаилом Владимировичем Бернацким,
министром финансов, который также полгода спустя будет
посылать материалы для севастопольской газеты «Юг».
Какие-то другие контакты хаотично разбросаны в запис­
ной книжке, которая Ростовом и заканчивается. Приводим
их в том виде, в каком они были зафиксированы самим
Аверченко:
1. «Феодосия новая улица д. Исаксона». Адрес без имени.
Дом принадлежал богатейшему феодосийскому купцу Исак­
сону, который также владел лучшей городской гостиницей
«Астория» на набережной.
2. «Болып<ая> Черном<орская> 15 кв 16 Тоня». Утверждать
нельзя, но, возможно, имеется в виду одесская Черноморс­
кая улица. Вся ее нечетная сторона сегодня не существует:
сползла в море.
3. «Екатер<ининская> 19 кв 5 вронский». Вероятно, речь
идет об актере Василии Вронском, которого мы видели на
сцене киевского театра Соловцова в авторском вечере Авер­
ченко. В это время (ноябрь 1918 года—январь 1919 года) тот
находился в Одессе, поэтому предположительно это именно
его адрес.
94


4. «Болыи<ая> Морск<ая> 38 кв. 6 и. коровайский». Лич­
ность Коровайского мы установить не смогли. Адрес же может
быть и севастопольским, и николаевским, и петербургским.
5. «Одесса Скобелевская 19 кв. 13 уточкин». Эта запись
мгновенно погружает нас в легенду, ибо фамилия Уточкин
из числа легендарных. Аверченко был хорошо знаком со
спортсменом и изобретателем Сергеем Исаевичем Уточки­
ным, однако тот скончался в 1915 году. Чей же это адрес?
Одесские краеведы, к сожалению, не смогли ответить на
этот вопрос.
6. «Дэви Угрюмова Пушкинская, 22-а кв. 1». Снова не­
известность... Адрес также может быть одесским, но может
быть и ростовским.
Теперь нам осталось привести последнюю запись из книж­
ки и одновременно рассказать о человеке, который, судя по
всему, особенно опекал нашего героя в Ростове-на-Дону.
Его имя появляется в столбике, набросанном огромными
буквами, явно в спешке, где-то «на коленке»:
«Гордон П уш ки н 30
Гордон ялта экспорт
Автомоб.
Вокзал
Симферополь
Давид
Гольдштейн
Кузен гордона»
Этот ребус заставил нас помучиться. Не скажем, что мы
его полностью разгадали, однако он позволил несколько
прояснить финал «ростовского сидения» Аверченко.
Купец 1-й гильдии Борис Абрамович Гордон считался
одним из богатейших людей Ростова-на-Дону. Он владел
мест-ной бумажной фабрикой, был директором-распорядителем Общества табачной фабрики «В. Асмолов и К»,
Товарищества табачной фабрики «Колобов и Бобров»,
членом правления Товарищества петербургской табачной
фабрики «Лаферм». Именно он владел газетой «Приазов­
ский край», с которой сотрудничал Аверченко. Помимо
этого Борис Абрамович руководил Обществом печатного
дела «А. М. Гордон с сыном», являлся членом правления
Донского общества печатного и издательского дела. И еще:
95


он владел ростовским Городским театром на Таганрогском
проспекте, в котором, как мы предполагаем, выступал Ар­
кадий Тимофеевич.
Была у Гордона еще одна должность, но о ней чуть ниже.
Приведем интересное свидетельство Виктора Шкловского,
вспоминавшего, как осенью 1918 года он приехал в Киев
и зашел «к одному фабриканту, он был табачник» для того,
чтобы передать, что его петербургская мебель пропала:
«У него на столе стоял мармелад, и печенье, и торт,
и булки, конфеты, и шоколад, и дети за столом, и чистое
белье, и жена <...>
И сидел один знаменитый русский юмористический
писатель.
Писатель говорил: “В России до тех пор не будет поряд­
ка, пока в каждом доме, на каждом дворе и в квартире не
будет лежать по зарезанному большевику”.
Табачный фабрикант был спокоен. Его деньги были в ва­
люте. Он сказал: “А знаете вы, сколько получала работница
в Вильне на моей фабрике?” Писатель не знал. Фабрикант
сказал: “От пяти копеек в день, и, знаете ли, я не удивляюсь,
что они взбунтовались”»154.
В этом отрывке нет имен, однако они угадываются.
Шкловский неприязненно относился к Аверченко, и в обо­
роте «знаменитый русский юмористический писатель»
чувствуется снисходительная ирония. Что же касается «та­
бачника», то, по нашему мнению, им вполне мог быть
Гордон. Тот сумел спасти все свои деньги и разъезжал
в собственном роскошном поезде с салон-вагоном. Уж
не в нем ли прибыл Аверченко в Ростов-на-Дону, если
допустить, что с Гордоном он сошелся еще в Киеве?
Теперь обратимся к ребусу и его разгадке.
Совершенно очевидно, что запись сделана перед отъез­
дом в Крым. Название «Гордон Ялта экспорт» не оставляет
сомнений в том, что контора эта была в Ялте, но ялтинская
улица Пушкинская исторически не имеет четной стороны —
там протекает речка. Однако в те годы в Ялте была еще
и Пушкинская площадь, именуемая в просторечии Пуш­
кинским базаром. В связи с этим берем на себя смелость
предположить, что речь идет все-таки о Ялте. Очевидно,
в этой торговой конторе был автомобиль, который должен
96


был довезти писателя до Симферополя. Обратиться следо­
вало к Давиду Гольдштейну — кузену Гордона.
Судя по тому беженскому маршруту, что Аверченко со­
общал в «Приятельском письме Ленину» и которому мы
склонны верить, после Ростова он побывал в Екатеринодаре
и Новороссийске. Это объяснимо: железнодорожное сообще­
ние в то время было затруднено, и чтобы попасть в Крым,
нужно было пробираться к морю, то есть в Новороссийск,
и садиться там на пароход.
И здесь-то неожиданно карты совпали: Борис Абрамович
Гордон до революции был еще и директором Российского
общества пароходства и торговли (РОПиТ), осуществлявше­
го морское сообщение на Крымско-Кавказской линии. Не
совсем ясно, по какому принципу это предприятие работало
в описываемое время, ведь его правление, находившееся
в красном Петрограде, было упразднено. Однако оставалась
главная контора в Одессе, и пароходы, которые продолжали
называть «пароходами Русского общества», ходили по той
же линии. Мы почти уверены в том, что путешествие писа­
теля с Дона в Крым проходило под покровительством купца
Гордона и было обставлено с максимальным комфортом.
Что заставило Аверченко зимой куда-то идти морем, слож­
но сказать. Ясно одно: ни от кого он не бежал, как потом
хотел это представить. Зимой 1919 года Ростову-на-Дону
ничто не угрожало: i-я Конная армия Семена Михайловича
Буденного займет его только через год. Вот тогда-то, весной
1920 года, Аверченко в Крыму снова встретит Евгения Чи­
рикова и Илью Сургучева, а также Владимира Феофиловича
Зеелера с семьей. А вот с Гордоном их объединит только
эмиграция. Борис Абрамович поселится в Париже, где станет
владельцем известнейшего журнала «Иллюстрированная
Россия», а его шестилетняя дочь Елена спустя 27 лет создаст
женский журнал «ELLE», который стал мировым брендом
и выходит по сей день.
Все это впереди, а пока Аркадий Аверченко стоит на
пристани РОПиТ Новороссийского порта. Бросим вместе
с ним прощальный взгляд на темный Мархотский хребет,
что, кажется, вот-вот раздавит город, раскинувшийся между
ним и Цемесской бухтой. Тревожно посмотрим в другую
сторону — на море. Бог весть, какая погода была в день
97
4 Аркадий Аверченко


отъезда писателя, и не угрожал ли ему лютый новороссийс­
кий норд-ост. Будем надеяться, что он не попал в метельно­
штормовую заваруху.
Идем на посадку. Какой пароход ожидал знаменитого
пассажира? «Святой Николай»? «Великий князь Констан­
тин»? «Россия»? Один из них.
Ростовское «сидение» закончилось.
В Крым!

98


Глава вторая.
СЕВАСТОПОЛЬ
П о д К р а е в ы м п р а в и те л ь с тв о м и А н т а н т о й
Крым, куда ехал Аверченко, в описываемое время
управлялся Краевым правительством155, созданным в но­
ябре 1918 года. Состоявшее преимущественно из кадетов
и возглавляемое известным феодосийским помещиком Соло­
моном Самойловичем Крымом, правительство поддерживало
тесные связи с Доном и Кубанью. Не имея собственных
вооруженных сил, Крым обратился за помощью к генералу
Деникину, и тот перебросил на полуостров части Доброволь­
ческой армии. Вместе с ними в портах появились корабли
Антанты. В Ялте они швартовались в районе мола; сюда же
прибывали пароходы РОПиТ.
Следуя нашей версии о том, что Аркадий Тимофеевич
прибыл из Новороссийска именно в Ялту, допустим, что
здесь у него были какие-то дела. Иначе его посещение
этого городка выглядит нелогичным. Целью писателя, судя
по «гордоновской» записи, был Симферополь, куда он мог
везти какие-то важные письма и где наверняка хотел до­
говориться об организации своих вечеров.
В Симферополь морем попасть нельзя. Туда ведут шос­
се из всех крымских портов, и Аверченко разумнее было
бы выйти в Феодосии или в Севастополе, откуда он мог
добраться в столицу Крыма гораздо комфортнее, нежели
из Ялты. Ведь железнодорожного сообщения с Ялтой нет
и сегодня, а шоссе до Симферополя, проложенное через
перевал, зимой превращается в заснеженный каток. К тому
же, трассы из Севастополя и Феодосии более удобные, да
и пригородные поезда тогда еще ходили. Однако Авер­
ченко сошел в Ялте.
Площадь Пушкинская, куда, как мы полагаем, он от­
правился по рекомендации Гордона, в двадцати минутах
езды от порта. В который раз нашему герою пришлось
привыкать к новым деньгам: с местным извозчиком он уже
должен был расплачиваться купюрами Краевого правитель­
ства, которые печатались в Феодосии. Денежная чехарда
99
4*


начинала всерьез забавлять Авер­
ченко, и совсем скоро мы увидим
в крымской прессе его фельетон
на эту тему.
У нас нет никаких сведений о том,
что писатель делал в Симферополе
и сколько он там пробыл. Поэтому
обращаемся к фактам: 15, 19, 20
и 23 февраля 1919 года его след уже
обнаруживается в Севастополе, где
в эти дни он устраивал свои вечера
юмора156. На подбор актеров и ре­
петиции с ними писатель обычно
тратил дней 7—10, следовательно,
время его появления в Севастополе
беремся определить как 5—8 фев­
раля 1919 года. Однако прежде чем
Аркадий Тимофеевич переступит
порог родного дома, необходимо хотя бы в общих чертах
рассказать о тех людях, что его здесь ждали, то есть о семье.
Вплоть до недавнего времени эта тема представлялась
аверченковедам совершенно темной, однако после зна­
комства в 2007 году Виктории Миленко (одного из авторов
этой книги) с Игорем Константиновичем Гавриловым, сы­
ном родной сестры писателя Надежды, картина во многом
прояснилась.
В феврале 1919 года в Севастополе жили мама писателя
Сусанна Павловна Аверченко и четыре его младших сест­
ры: Неонила (Нина), Надежда, Ольга и Елена157. Матери
Аркадия Тимофеевича шел шестьдесят второй год. Она
давно овдовела (отец писателя скончался около 1910 года)
и сейчас была занята устройством личной жизни своих
дочерей. Пока еще замужем была только одна дочь — На­
дежда, мама Игоря Константиновича Гаврилова, связавшая
свою судьбу с Константином Константиновичем Гаврило­
вым, выходцем из местной очень зажиточной купеческой
семьи. Надежда с мужем и пятилетним сыном Игорем
жила в огромном двухэтажном доме на улице Ремеслен­
ной, в самом центре города, имела большое хозяйство
и дачу на берегу моря.
юо


Сестре Аркадия Тимофеевича Неониле (Нине) исполни­
лось 34 года, Ольге («Ляле») — 25 лет. О Елене известно
настолько мало, что возраста ее мы не знаем. Все трое
именно сейчас приобрели женихов, которые в социаль­
ном отношении представляли собой занимательное трио.
За Ниной ухаживал 27-летний Алексей Петрович Усков,
крестьянин Тамбовской губернии. Игорь Константинович
утверждал, что он был комиссаром. Олин жених Григорий
Иванович Фальченко хотя и происходил из богатейшего
севастопольского купеческого рода, но был профессиональ­
ным военным: окончил Сумской кадетский корпус. Самая
солидная партия, которой в семье очень гордились, наме­
чалась у Лены: за ней ухаживал граф Ростопчин. Игорь
Константинович рассказывал, что имени графа он не знает,
но мама ему говорила, что тот не имел ни гроша за душой,
ибо потерял все, кроме громкого титула.
Современные возможности велики, поэтому нам достаточно
быстро удалось обнаружить общую могилу графини Елены
и Юрия Борисовича Ростопчиных на кладбище Сен-Женевьев де Буа. Остальное было несложно. Мы установили, что
граф Юрий Борисович Ростопчин, ставший мужем Елены
Аверченко, был потомком Федора Васильевича Ростопчина,
известного генерал-губернатора Москвы, отдавшего, по неко­
торым версиям, приказ поджечь город перед приходом На­
полеона. Жених Елены Тимофеевны окончил Императорское
училище правоведения, участвовал в Первой мировой войне,
служил подпоручиком лейб-гвардии Конной артиллерии158.
О том, что предшествовало его появлению в Севастополе,
можно узнать из показаний его младшего брата Федора, ос­
тавшегося в России и арестованного в 1937 году. На допросе
тот показал, что у него был старший брат Юрий, который
по возвращению с фронта вступил в Красную Армию, а по­
том... пропал. Ходили слухи, что он перешел к белым, но
доказательств не было159. Между тем, все так и случилось.
Юрий Борисович Ростопчин действительно оказался в рядах
добровольцев и прошел всю Гражданскую войну.
Три сестры ждали приезда старшего брата Аркадия, который
на правах главы семьи должен был повести их под венец.
Аверченко в феврале 1919 года вернулся в город, где ро­
дился и жил до шестнадцати лет, откуда двадцать три года

Ю1


назад уезжал простым мальчишкой и куда теперь пожаловал
всероссийской знаменитостью. Однако мы до обидного мало
знаем об уровне его популярности и известности на роди­
не. Вот, например, когда Сусанна Павловна шла по улице,
шептались ли у нее за спиной: «Вон идет мать Аверченко»?
Гордились ли сестры родством с редактором «Сатирикона»?
Сам Аверченко всегда скучал по Севастополю, относился
к нему удивительно тепло, но и не без иронии. Особенно
прочувствованные нотки в адрес этого города появились
в 1919— 1920 годах, когда он вполне ощутил, что именно
Севастополь стал для него олицетворением той большой
родины, которую он потерял.
Аркадий Тимофеевич старался помогать литераторам,
так или иначе связанным с Севастополем. У него в «Но­
вом Сатириконе» печатались Лев Никулин, начинавший
свою карьеру в севастопольской газете «Крымский вестник»
и бывший сыном антрепренера городского Летнего театра;
Александр Грин, просидевший около двух лет в севасто­
польской тюрьме и именно там начавший писать; В. Черний (псевдоним Николая Бренева), брат севастопольского
священника, и другие. В «Новом Сатириконе» нами даже
была обнаружена реклама сборника «Остроумие великих
писателей» какого-то мелкого севастопольского издателя
Д.Н. Марченко160.
Нам сложно сказать, какие отношения были у Аркадия
Тимофеевича с мамой и сестрами. Он с шестнадцати лет
стал «отрезанным ломтем», четыре года прожил на Брян­
ском руднике, затем восемь лет в Харькове, потом десять
лет в Петербурге. Привык жить один и отвечать только за
себя. Дела «Сатирикона» постоянно держали его в столице,
поэтому к родным он вырывался редко. Думается, своих
младших сестер он вообще плохо знал. Тем не менее, он всю
жизнь помогал своей семье материально, хотя полностью
обеспечить их не мог. Так, Надежда Тимофеевна Аверчен­
ко (мама И.К. Гаврилова) до своего замужества работала
гувернанткой в доме бессарабского помещика буквально
за кров и еду. И тут неожиданно блудный сын вдруг вновь
обрел семью, а вместе с ней и массу новых забот. Теперь он
должен был и сестер выдать замуж, и о маме думать пос­
тоянно, и бытовые трудности превозмогать с ними вместе.
102


'A n n * *
A **?# !
о VwvviAe^M- Л М ъ
VUA-CXSu/UX, ,
j
•%
VW vVx|W VO * W l
*ag <^^i>-^>--yu^x

(^_V t^ueA «-^e ^ i,.

t<v«-«-C-*oo. Ф

ауЦХ'ч я

-

Лл»цз ^ 1J *<- 1ма-лс*Чо%, vOt «ЛизтЛ, e » 4 -|jMo4 ujCb¥<
Л^о-fto-vo oj к л л \
►vo 8<а~-еЛ.

ICUJUMjOS , Д . O M ^ f О Л ^ ь » -

u .'t/L o С>^^-«»_ьмлл-*о»/ио > &e-vW£V-*y

:Jv v o ^ v o -y »» « V -c<-^4t.

tf/jbj.•• &

Открытка, отправленная Аркадием Аверченко из Харькова сестре Надежде в
Севастополь. Архив И.К. Гаврилова. Май 1901. Публикуется впервые.
ЮЗ


Едва отдохнув, Аркадий Тимофеевич наверняка ринулся
в бой, то есть на поиск газеты, в которой мог бы печататься,
и сцен для выступлений. Приведенные выше даты концертов
в Севастополе — 15, 19, 20 и 23 февраля — подтверждают
наше предположение. Что же касается журналистской рабо­
ты, то в городе в это время выходила единственная газета,
из которой мы и почерпнули информацию о концертах, —
«Крымский вестник». Это было солидное издание, которое
Аверченко знал с детства, и владелец которого Исаак Львович
Нейман пользовался непререкаемым авторитетом. Однако
по неизвестной нам причине сотрудничать с этой газетой
писатель не стал.
В конце февраля его фельетоны обнаруживаются в сим­
феропольской газете «Таврический голос», что была офици­
альным органом Краевого правительства и редактировалась
членом правительства, кадетом и видным сионистом Даниилом
Самойловичем Пасмаником. Издавал газету крымский поме­
щик, также кадет, Александр Васильевич Давыдов. Одним из
ее идейных руководителей был министр юстиции Краевого
правительства Владимир Дмитриевич Набоков (отец писателя
Владимира Набокова), известный петербургский юрист, с ко­
торым Аркадий Тимофеевич был знаком давно — в 1913 году
Набоков тогда вел судебные слушания по делу о конфликте
между издателем «Сатирикона» Корнфельдом и ведущими
сотрудниками журнала. Теперь Владимир Набоков читал
в симферопольском «Таврическом голосе» фельетон своего
бывшего подзащитного Аверченко «Крах семьи Дромадеровых» — анекдотическую историю о том, как отдельно взятая
семья решила выпускать собственную денежную единицу,
устроив монетный двор на папином столе и печатая «дромадерки» на испорченных визитных карточках.
Это был первый сигнал симферопольцам о том, что в Кры­
му появился Аверченко. Второй не замедлил последовать.
В середине марта писатель выехал в столицу полуострова
на гастроли.
Симферополь напоминал Ростов-на-Дону: здесь тоже
кипела ресторанно-культурно-научно-спекулянтская жизнь,
и мало кто говорил о войне. Поскольку о гастролях писателя
сообщил все тот же «Таврический голос», мы легко устанав­
ливаем один из первых адресов Аверченко в Симферополе:
104


Дворянская улица, «дом Шнейдера»161, где располагалась
редакция. Этот дом и нынешним симферопольцам пре­
красно знаком, он является одним целым с кинотеатром,
который в 1919 году назывался «Баян», а теперь носит имя
Тараса Шевченко. Аркадий Тимофеевич просто перешел из
одного здания в другое — из редакции в кинотеатр, где и
устроил свои вечера.
Мы не знаем даты первого концерта, зато располагаем
информацией о втором, который состоялся 16 марта, в вос­
кресенье, и был заявлен как «последний интимный вечер
“Сатирикон”»162. Прежде чем посетить это мероприятие,
позволим себе небольшое отступление.
Накануне концерта в «Баяне», 15 марта, Аркадий Ти­
мофеевич был именинником. Вопрос, какую дату лично
он отмечал? Писатель сложил о себе достаточно мифов,
и среди них самых несокрушимый — миф о дате рождения.
В 1910-е годы в различных автобиографиях он четко называл
только день рождения — 15 марта, годы же отличались:
то 1881-й, то 1882-й, а в эмиграции в документах МИДа
Чехословакии и вовсе появилась дата 6 марта 1884 года
(именно она в 1930 году перешла на могильный памятник
писателя). Неразбериха сопровождала Аверченко и при
жизни, и после смерти, и закончилась только в 2000 году,
когда севастопольские архивисты обнаружили правильную
дату: 15 (старого стиля) марта 1880 года163. Словом, 16 марта
1919 года, готовясь к выходу на сцену симферопольского
«Баяна», Аркадий Тимофеевич еще пребывал в празднич­
но-приподнятом настроении.
Судя по рекламе в «Таврическом голосе», вечер «Са­
тирикон» несколько отличался от выступления писателя,
скажем, в киевском театре Соловцова. Во-первых, был при­
глашен аккомпаниатор — известный в то время компози­
тор Мирон Якобсон, автор музыки гимна Добровольческой
армии «Трехцветный флаг». Не думаем, чтобы Аркадий
Тимофеевич позволил превращать свой вечер в полити­
ческую акцию и исполнять на нем военные гимны. Скорее,
он просто дал заработать «своим» — Мирон Якобсон тоже
был севастопольцем.
Во-вторых, в вечере участвовал «провидец», о кото­
ром мы расскажем чуть ниже. А пока — об актерах, де105


монстрировавших, как сказано в рекламе, «иллюстрации»
произведений писателя. Затрудняемся сказать, кто такие
были «Л.С. Полевая и А.И. Бахметьев», зато представляем
себе, какими овациями должен был взорваться зал при
появлении на сцене петербургского комика Александра
Вернера. Такими же овациями, как, скажем, если бы в
1960-х годах где-нибудь в симферопольском театре поя­
вились бы Юрий Никулин или Михаил Пуговкин. Вернер
стал звездой кинокомедии после того как, в 1916 году
исполнил главную роль в короткометражных кинокарти­
нах «Вова приспособился» и «Вова на войне», названия
которых стали крылатыми.
Кого из героев Аверченко теперь играл комик Вернер,
история умалчивает. Какие ставили пьесы, мы тоже не знаем.
Зато можем воссоздать сцену с провидцем, которого писа­
тель пригласил в свой концерт, дабы представить крымской
публике (на следующий день в «Баяне» начинались гастроли
провидца). Вероятно, это было так.
Внимание, достопочтенная публика! Тишина в зале! Встре­
чайте! Кумир Европы! Чтение чужих мыслей на далеком
и близком расстоянии! Угадывание душевных движений
путем подсознательного творчества интуиций! Мировой ге­
ний! Аррррманд Дююююкло!
На сцене появляется очень бледный, очень красивый
и очень худой юноша. Он меланхолично смотрит в зал
и словно спит на ходу. Это и есть провидец Дюкло, о кото­
ром ходят легенды: якобы его в качестве оракула вызывал
в Кремль «сам» Ленин, якобы он точно предсказал приход
в Киев Петлюры...
Арманду завязывают глаза, и начинается сеанс. Он уга­
дывает содержание записок из зала, которые ему подает
ассистент. Отвечает на вопросы. Всеобщий восторг.
Атмосферу выступлений провидца и его облик мы смогли
воссоздать по мемуарам Тэффи и Виктора Шкловского,
которым он надолго врезался в память. Тэффи даже на­
писала о провидце одноактную пьесу «Арманд Дюкло»,
и в 1919 году она шла, например, в харьковском кабаре
«Сумская, 6». Надежда Александровна утверждала, что
этого одаренного мальчика, в конце концов, расстреля­
ли большевики164, а Шкловский, напротив, рассказывал,
юб


что встретил его уже после войны в Петрограде, где тот
устроился при культпросвете красноармейской части165.
Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что в Сим­
ферополе Арманду Дюкло пришлось отвечать на сакра­
ментальный вопрос публики: «Когда падут большевики?».
Никогда уже мы не узнаем того, что ответил провидец.
Наверняка он не предсказал будущего. В первых числах
апреля в Крым прорвались большевики, и Крым к этому
оказался не готов. Однако и для большевистского руководства
это стало неожиданностью, i-я За днепровская Украинская
Советская дивизия, слившаяся с многотысячными отрядами
атаманов Григорьева и Махно и возглавляемая Павлом
Ефимовичем Дыбенко, преследовала разрозненные части
добровольцев и втянулась за ними в Крым. Дыбенко, как
это не раз с ним случалось, слишком увлекся и проник
вглубь полуострова.
Имя Дыбенко должно было поднять в душе Аркадия
Аверченко волну негодования. Не было такого петербурж­
ца, кто не знал бы этого матроса, бывшего председателя
Центробалта, по приказу которого крейсер «Аврора» дал
залп по Зимнему дворцу, ставший сигналом к началу боль­
шевистского переворота. Фамилия Дыбенко не сходила со
страниц прессы и в первые недели после октябрьского
переворота и позднее, когда петербуржцы читали о том,
как Павел Ефимович был арестован своими же за сдачу
немцам Нарвы. Обсуждались отчаянная удаль и столь же
отчаянное пьянство Дыбенко, над которым «Новый Сати­
рикон» иронизировал: «Кстати, о Дыбенке: не знаете, где
можно спирту достать?»166
Встреча с большевиками никак не могла входить в планы
Аркадия Тимофеевича. Не входила она и в планы министров
Краевого правительства, спешно выехавших в Севастополь,
чтобы эвакуироваться кораблями Антанты. Газета «Таври­
ческий голос», с которой сотрудничал писатель, закрылась.
В Севастополь устремился поток беженцев.
Одиннадцатого апреля в Симферополь вступил Дыбенко,
и крымчане, пережившие в декабре 1917—апреле 1918 годов
«первых большевиков», приготовились существовать под
«вторыми».

10 7


Под «вторыми большевиками»
Пятнадцатого апреля войска Дыбенко вплотную подошли
к Севастополю и направили делегацию для переговоров
с интервентами о мирной сдаче города. В это время в порту
шла спешная эвакуация бывших министров и чиновников
Краевого правительства, гражданского населения. Вполне
вероятно, что Аркадий Тимофеевич также пытался уехать,
но по какой-то причине не смог. Мы даже склонны именно
к этому эпизоду отнести следующее воспоминание Аркадия
Бухова:
«Характерный штрих для Аверченки — человека, вечно
молодого, мальчишески-дурачливого. Спасаясь от большеви­
ков, где-то около Севастополя, он попал на миноносец, на
котором было, по его словам, три моряка, семь гимназистов
и два испуганных человека. Аверченке предложили “пост”
хозяина миноносца.
— Вот, знаешь, где я получил настоящее удовольствие!
В течение двух дней я был заправским капитаном само­
го настоящего миноносца! Это, брат, тебе не фельетоны
писать...»167.
Если такой случай и был, то только сейчас, в апреле
1919 года. К ноябрьской эвакуации год спустя он относиться
не может никак — там обстоятельства ухода из Севастополя
были принципиально иными. Похоже, миноносец так нику­
да и не дошел, потому что Аверченко, как он сам напишет
впоследствии, «застрял в Севастополе»168. Здесь он стал
свидетелем исторических событий, мгновенно погрузивших
его в атмосферу недавно покинутой Петрокоммуны.
Матрос Дыбенко, пока оккупационные власти думали, что
делать, занял Малахов курган — господствующую городскую
высоту в 20 минутах езды от центра, с которой прострелива­
ется любой район. В Севастополе немедленно поднял голову
и легально обнаружил свое присутствие бывший подпольный
ревком, усиливший работу по разложению иностранных
моряков с кораблей Антанты. Тех убеждали не вмешиваться
в гражданскую войну чужой державы и возвращаться домой.
Результат не заставил себя долго ждать: в праздничный
пасхальный день 20 апреля началась совместная демонс­
трация севастопольского пролетариата и взбунтовавшихся
ю8


французских моряков. Ситуация выходила из-под контроля
оккупационного командования, которое было вынуждено
пойти на крайние меры — открыть огонь по демонстрантам.
Для Аркадия Тимофеевича потянулись черные дни: 21 ап­
реля корабли Антанты начали покидать Севастополь. В тот
же день дворец командующего флотом занял ревком —
и началось: стены домов украсил тоскливый приказ № 1
о формировании в городе Совета народного хозяйства и ко­
миссариатов. 29 апреля, накануне Первомая, Севастополь
окончательно заняли части Красной армии.
Какие же чувства должно было вызвать в душе писа­
теля известие о том, что на площади Нахимова, спешно
переименованной в Красную, товарищ Дыбенко совместно
с прибывшим из Москвы товарищем Каменевым открыва­
ют первомайский митинг! Если Аркадий Тимофеевич еще
и подумывал о том, как бы унести ноги, то с 4 мая новая
власть освободила его от этих дум: выдача пропусков на
выезд из города была прекращена. В жизни Аверченко
начался «дурацкий сумбурный период», который, как он
рассказывал, пришлось пережить «наполовину скрываясь
у своих друзей»169.
Так ли? Действительно ли скрывался? У каких друзей?
Попробуем разобраться.
Во-первых, под «вторыми большевиками» можно было
и не прятаться. Как известно, репрессий не было. Жилось,
конечно, тяжело: моментально исчезли продукты, за упот­
ребление спиртного расстреливали, был введен чрезвы­
чайный налог на буржуазию, но никого этим удивить уже
было нельзя.
Во-вторых, мы владеем одним фактом, который как будто
никак не соответствует поведению человека, вынужденного
скрываться. 14 мая, при большевиках, Аркадий Тимофее­
вич совершенно открыто «поручительствовал», то есть был
свидетелем на венчании своей сестры Неонилы и Алексея
Петровича Ускова, бывшего, по словам И.К. Гаврилова,
комиссаром. Обряд проходил в Петро-Павловской церкви,
в самом центре города, о чем сохранилась запись в Церков­
ной книге записей актов гражданского состояния170. Свадьба
эта игралась «по условиям военного времени»: без алкоголя
и «по-осадному», так как именно 14 мая Севастополь был
109


Севастопольская дача Надежды Тимофеевны Гавриловой,
младшей сестры Аркадия Аверченко. Фонды
Национального музея героической обороны и освобождения
Севастополя. Севастополь. 1927. Публикуется впервые.
объявлен на осадном положении, а хождение по улицам
после 21 часа было запрещено.
Теперь подумаем, у каких «друзей» мог пережидать боль­
шевиков писатель, ведь, если он и не ушел в глухое подполье,
то все же не хотел особо попадаться на глаза. Мы можем
назвать наугад несколько таких укромных мест. Первое
приходит на ум в связи с оказавшимся тогда в Севастополе
писателем Власом Дорошевичем, с которым Аверченко под­
держивал отношения. Дорошевич имел дачу в Балаклаве,
рыбацком городке в окрестностях Севастополя. В той же
Балаклаве была дача у журналиста Виктора Рафаилови­
ча Кугеля, делившим ее со знаменитым оперным певцом
и экс-директором Большого театра Леонидом Витальевичем
Собиновым. Все трое — Дорошевич, Кугель и Собинов —
принадлежали к одному кругу и вполне могли оказывать
гостеприимство Аверченко.
Еще один возможный адрес — это дача младшей сестры
писателя Надежды Гавриловой на берегу моря, в районе
бухты Омега. Такой вариант жилья был в то время даже
но


более предпочтительным, посколь­
ку купание в море компенсировало
постоянные перебои с водой в го­
роде, в котором, плюс ко всему, на­
чалась эпидемия холеры. На мысль
о какой-то даче наводит еще один
интересный факт. Именно сейчас,
«под большевиками», Аркадий Ти­
Рисунок Аркадия Аверченко для
мофеевич, лишенный возможности
племянника Игоря
работать публично, коротал время
Архив
И К Гаврилова.
за написанием новой пьесы, что
Севастополь 1919—1920
позднее получит название «Игра
со смертью». Согласно авторской
ремарке, сюжет разворачивается «в большом провинци­
альном городе», однако все второе действие перенесено
на дачу, владельцы которой замечают: «В городе, говорят,
холера»171. Публикуя фото дачи Гавриловых, хотим и о них
рассказать подробнее. И вот почему.
Если Аркадий Тимофеевич действительно не афишировал
свое присутствие в городе, то, вероятно, навещал только
тех, в ком был уверен. По нашим данным, он неоднократно
появлялся в доме сестры Нади на Ремесленной улице, где
его видел и на всю жизнь запомнил пятилетний племянник
Игорь Гаврилов. Спустя восемьдесят лет он сформулировал
свое впечатление от дяди так: «большой и очень добрый».
Бывая у них в гостях, дядя Аркадий работал в маленьком
кабинетике на втором этаже, но разрешал племяннику при­
ходить, подолгу с ним разговаривал. Как-то мальчик принес
ему показать три своих любимых игрушки, а тот поставил
их перед собой на стол и нарисовал. Картинку в семье
Гавриловых хранили, как дорогую реликвию, и не унич­
тожили в 1930-е годы (в отличие от писем и большинства
фотографий Аркадия).
Мы можем получить представление о том, как выглядел
этот милый тандем — Аркадий Тимофеевич с племянником
Игорем, поскольку располагаем фотографиями обоих. Вот
белокурый мальчик с завитушками и длинной челкой. А вот
дядя Аркадий — несколько поистрепавшийся, в нелепой
фуражке и очень коротко стриженый (опасность тифа).
Мысленно совместим эти снимки и представим, как они
111


вдвоем идут гулять на Приморский
бульвар. Идут вдвоем, отчего Иго­
рю непривычно: без мамы и папы.
В витрине магазина на Нахимовском
проспекте малыш увидел детский
автомобиль с педалями. Он онемел
от восторга и не мог сдвинуться
с места.
— Я не могу купить тебе этот авто­
мобиль, — сказал дядя Аркадий, — он
большой, а у вас дома очень тесно.
Мама будет нас с тобой ругать.
Игорь Константинович
Гаврилов, племянник
Игорь был настолько потрясен
Аверченко, в детстве.
отказом, что запомнил этот случай
Архив И.К. Гаврилова.
на всю свою долгую жизнь. Впро­
Севастополь. Около 1919.
чем, он не держал обиду на Аркадия
Публикуется впервые.
Тимофеевича: не получив машину
в детстве, он мечтал о ней всю жизнь,
упорно шел к этому и все-таки купил.
Казалось бы, что можно помнить
о своем пятилетием возрасте! Одна­
ко все, что Игорь Константинович
сообщил нам о своей семье и дяде,
подтвердилось фактами. Буквально
все. Не будем забывать и о том,
что многое ему рассказывала мама.
Так, в родственных заботах, про­
шло около двух месяцев. За это вре­
мя добровольцы собрали силы для
прорыва в Крым.
Восемнадцатого июня в райо­
Аркадий Аверченко. Фонды
не
Коктебеля был высажен десант
Национального музея
под
командованием генерала Яко­
героической обороны и
освобождения Севастополя
ва Александровича Слащева, кото­
Севастополь. 1919—1920.
рый смял оборонительные порядки
Красной армии на Керченском по­
луострове и открыл путь отрядам
Деникина на Севастополь и Симферополь. Так в Крыму
узнали о существовании генерала Слащева, который стал
мрачной легендой полуострова.
112


Двадцать третьего июня Аверченко вместе с другими
приветствовал в Севастополе добровольцев. Жизнь налажи­
валась, и очень скоро у Аркадия Тимофеевича появилось
постоянное место работы.
Газета « Ю г»
Двадцать пятого июля 1919 года севастопольцы впервые
раскрыли новую газету «Юг» и, знакомясь с составом со­
трудников, первой увидели фамилию Аверченко.
Редакционная статья «Наши задачи» громко заявляла:
«Мы приступаем к работе в момент великого духовного
перелома в жизни России. По мере освобождения от боль­
шевиков отдельных областей разгромленная и задушенная
печать вновь обретает дар речи. Воскреснут старые издания,
возникнут новые»172. Оговаривая свою гражданскую пози­
цию, «Юг» подчеркнул, что «дело “добрармии” перестало
уже быть только делом военных групп, а стало достоянием
всей русской общественности», что все сроки «для присмат­
ривания и выжидания уже прошли», что нужно включаться
в борьбу с большевизмом, не объявляя себя голословно «вра­
гом» и не занимаясь «злопыхательством», а конкретными
делами. Так обозначила свою идею редакционная коллегия,
ибо ответственный редактор у газеты появился не сразу.
Издателем поначалу было обозначено паевое товарищество
«Юг», а значит, и Аркадий Тимофеевич имел свою долю при
распределении прибыли. Мы даже можем утверждать, что он
внес один из крупных паев, потому что спустя три месяца,
1 ноября, у газеты появятся новые ответственный редактор
и уполномоченный от паевого товарищества. Первым станет
ближайший родственник Аверченко, его свояк Григорий
Иванович Фальченко, а вторым — Анатолий Иванович Камлюхин, свояк Георгия Матвеевича Шлее, основного пайщика
газеты, богатейшего крымского помещика173. Фальченко был
в прошлом кадет, а Камлюхин — подводник. В связи с этим
не совсем ясно, какое отношение оба они могли иметь к вы­
пуску печатного издания. Невольно приходит мысль о том,
что это были креатуры основных владельцев «Юга».
Георгий Матвеевич Шлее, который, как мы полагаем,
финансировал издание, годы спустя приобретет мировую
известность под именем Джорджа Шлее. Сейчас, в Севас­

113


тополе, он сойдется с красавицей актрисой Валентиной
Саниной, в эмиграции они откроют Дом моды «Valentina»,
клиентами которого станет весь цвет нью-йоркской и гол­
ливудской богемы. Последней возлюбленной Георгия Мат­
веевича будет Грета Гарбо.
В числе сотрудников «Юга» были заявлены и громкие
и не очень громкие имена. Кстати, Аверченко был первым
в списке не «по старшинству», а по алфавиту — в этом
смысле ему очень повезло и с именем и с фамилией.
Несомненный вес изданию придавал бывший министр
финансов Временного правительства, а ныне министр фи­
нансов правительства Деникина (а впоследствии и пра­
вительства Врангеля) профессор Михаил Владимирович
Бернацкий, находившийся в это время на Дону. В прошлом
он имел опыт журналистской работы в московской газете
«Русское слово».
Не менее авторитетным ученым и общественным деятелем
был Владимир Федорович Дерюжинский, бывший приватдоцент Петербургского университета, редактор «Журнала
министерства юстиции», выходившего до 1917 года. Влади­
мир Федорович присылал материал из Симферополя, где
преподавал в Таврическом университете.
Согласился работать в «Юге» севастопольский ученыйбиолог, руководитель местной биологической станции Павел
Семенович Гальцов. Впоследствии, оказавшись в США,
он станет выдающимся исследователем моллюсков, чле­
ном Американской ассоциации научного прогресса, НьюЙоркской Академии наук и ряда других американских
и иностранных научных обществ.
Далее среди сотрудников газеты, в которой работал Авер­
ченко, — россыпь имен маститых журналистов все того же
сытинского «Русского слова»: А.С. Панкратов, А.А. Поля­
ков, К.В. Орлов, С.И. Варшавский, А.А. Яблоновский (двое
последних также находились на Дону). С того же Дона
присылали свои произведения писатели Евгений Чириков,
Илья Сургучев, из Ялты — писатель Владимир Кадашев, сын
Александра Амфитеатрова. Также был приглашен журналист,
и антрепренер Виктор Рафаилович Кугель.
За «Юг» отвечала сильная команда, и она вполне могла
составить конкуренцию единственной крупной и старейшей
114


севастопольской газете «Крымский вестник». Один Аверчен­
ко, взявший на себя рубрики ежедневного фельетона и «Без
заглавия» (аналог сатириконских «Волчьих ягод»), чего
стоил. Правда, его фельетон «Среди бела дня», помещенный
в первом выпуске, не подымался выше бытовых дрязг, зато
вскоре полосы этой газеты украсят тексты, которые войдут
в знаменитые сатирико-юмористические сборники «Дюжина
ножей в спину революции» (1920), «Нечистая сила» (1920)
и «Кипящий котел» (1922). Забегая вперед, скажем, что со
временем на страницах «Юга» появятся материалы писате­
лей Ивана Сергеевича Шмелева, жившего с лета 1918 года
в Алуште; Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, случай­
но оказавшегося в Севастополе и устроившегося работать
в Военно-морской архив; Александра Ивановича Куприна
и Алексея Николаевича Толстого, которые будут присылать
рукописи из-за границы.
Редакция газеты разместилась на Екатерининской улице,
20, в особняке, который в 1941—1944 годах уничтожила вой­
на. Он стоял в районе нынешнего Екатерининского сквера
и фасадом был обращен к адмиралтейской церкви и музею
обороны Севастополя174. Вместе с редакцией «Юга» в этот
дом вселилось беспокойство: допоздна трезвонили два те­
лефона, стучали пишущие машинки, постоянно хлопала
дверь подъезда — бегали мальчики-разносчики, приходи­
ли рекламодатели. Находясь в серьезной информационной
блокаде и имея постоянную рубрику «Вести и слухи», «Юг»
покупал у населения любые газеты, дороже всего оплачивая
советские. После 17 часов беготня замирала, у телефона
оставался дежурный сотрудник, а срочный материал или
рекламу нужно было нести прямо в типографию штаба
флота на Екатерининскую, 51175.
Этот дом, к счастью, сохранился. Мы говорим «к счастью»,
потому что в Севастополе, о котором идет речь в этой главе,
почти ничего из довоенной застройки не уцелело. Послед­
няя война превратила город в пепелище, и воссоздавали
его в 1950-х годах практически заново. Тем ценнее каждое
сохранившееся здание, помнящее Аверченко. Дом на Екате­
рининской, 51 — один из немногих. Стоит он сегодня в глу­
бине Комсомольского сквера и молчит о том, что повидал
на своем веку. Оживить его нам поможет «Юг». Посмотрим:

115


«НАЙДЕН дамский полуботинок по Екатер.<ининской>
улице. Получить можно в типогр.<афии> “Юг”
Екат.<ерининская> 51 с 8 чхасов вхечера>»176.
«САЧОК куплю для ловли креветок (малый).
Екатеринхининская>, 51 Типогр.<афия> Штаба.
М. Лужкова»177.
Так и видится нам некая таинственная «М. Лужкова»,
наверняка и живущая здесь (в то время это была повсе­
местная практика), пробирающаяся с сачком для ловли
креветок к берегу Южной бухты. Что поделаешь, в Севасто­
поле в годы Гражданской войны многие были вынуждены
перейти к натуральному хозяйству и собирательству. Улица
Екатерининская, где работали редакция и типография газеты
«Юг», станет часто упоминаться в фельетонах Аверченко,
ведь он не любил отклоняться в сторону от маршрута
«дом — служба». Вообще улица является основным худо­
жественным пространством его крымских произведений,
пространством открытым, размытым, текущим и сущест­
вующим в абсурдном времени: «13-й век. Год 1920-й» или
«Век — черт его знает какой... год 1923-й»178. Так художес­
твенное сознание отразило приметы быта: никто не хотел
оставаться дома, где нетоплено, страшно, одиноко либо,
напротив, перенаселено до такой степени, что не выдер­
живает рассудок. У многих вообще не было никакого дома,
и страницы «Юга» с первых же дней его существования на
все голоса молили: «Квартиру!». Достаточно сказать, что
в первом же выпуске газеты читаем: «ТРЕБУЕТСЯ КВАР­
ТИРА из 3-х или 4-х комнат в центре города с мебелью
или без мебели. Предложения адресовать в контору газеты
“Ю г” для Аркадия Аверченко»179. Чуть позднее: «СПЕШНО
требуется квартира для семьи Аверченко. Адрес: контора
газеты “Юг”»180. Формулировку «для семьи Аверченко» не
нужно понимать так, что писатель женился. Скорее всего,
квартира требовалась его сестре Елене и ее жениху Юрию
Ростопчину. Семья же упомянута для того, чтобы уведомить
местных квартирных хозяев, что помощь нужна «своим»,
севастопольцам, известным и уважаемым людям. Для чего
так много комнат? Для того, что с Еленой, которая впос­
ледствии поселится на Нахимовском проспекте, 9, жила
и Сусанна Павловна, мать писателя181.
116


Требуется квартира
изъ 3 -х ъ или 4 -х ъ к о м н а т ъ в ъ
ц е н тр а города съ м ебелью и л и
безъ мебели. П р е ц л о ж е ш я адре­
совать въ к о н т о р у га зе ты > .Ю гъ 4'
для А р н а д !я А в е р ч е н к о .
Объявление о поисках квартиры для Аркадия Аверченко.
Юг (Севастополь). 1919. 25 июля. № 1.
Теперь расскажем, где устроился он сам.
Предлагаем читателю пройтись вместе с Аверченко из
редакции «Юга» до дома, ведь едва ли не каждое здание
по пути обрело вторую жизнь в его фельетонах.
...Аркадий Тимофеевич выходит из редакции на Екатери­
нинскую улицу и неспеша идет в сторону площади Нахимова.
Именно идет, потому что в центре города все ходят пешком.
Трамвай из-за отсутствия электричества остался воспомина­
нием. Извозчики же, по словам Аверченко, возят «только
подвыпивших англичан, французов и тифозных»182. Последнее
обстоятельство начисто отпугивает от них клиентов, а заставить
извозчиков дезинфицировать коляски никак не получается.
Писатель не успевает пройти и ста метров, как ему преграж­
дает путь огромная очередь. Кто-то стоит, кто-то полулежит
под деревьями, перекрикиваются, толкаются. Здесь, в гости­
нице Ветцеля, ставят выездную визу, которой дожидаются
те, кого Аверченко щедро переселит в свои фельетоны. Они
будут у него то безымянными, то типическими «Иван Ни­
колаичами», а то и просто «слизняками». Один такой Иван
Николаич выскочил из толпы, схватил его за рукав и возопил:
«— Получили?
— Что именно?
— Ну да, ну да! Нечего там простячком притворяться.
Около “Ветцеля” зря никто не крутится.
117


— Да я шел из редакции.
— Да, да. Знаем мы эти редакции. На чем едете?
— Куда?
— Вы в Болгарию или в Константинополь?
— Скажите же мне — почему я должен ехать? Разве
положение на фронте так плохо?
Он поглядел на меня взглядом взрослого, следящего за
ребенком, когда тот хочет зажечь папиросу об электричес­
кую лампочку.
— Да вы что... С луны свалились, что ли? Или вам за
ваш оптимизм большие деньги платят?
— Нет... Я совершенно бесплатно.
— То-то и оно. Вопрос с Крымом — конченый вопрос.
Самое позднее — большевики через два-три дня в Симфе­
рополе, а через неделю займут Севастополь»183.
Отшатнувшись от Ивана Николаича, писатель идет даль­
ше, мысленно чертыхаясь и размышляя о том, что нужно
издать новый приказ: «каждого, распространяющего ложные
слухи, будут всенародно сечь на Графской пристани, против
памятника Нахимову»184. А вот и памятник Нахимову и при­
стань за ним. Здесь тоже очень людно. Аркадий Тимофее­
вич подходит посмотреть — Американский Красный Крест
раздает гуманитарную помощь. Аверченко подозрительно
осматривает и берущих, и дающих:
«— Послушайте, — спросил я одного американца, — а вы
не боитесь, что часть из того, что вы раздаете, — очутится
в продаже на базаре?
— А не все ли равно, — спокойно, флегматично отвечал
американец. — Может быть, тому, кто продаст, фунт мяса
нужнее в данный момент, чем фуфайка»185.
Стоят в очереди «бывшие» русские люди. Через колон­
наду Графской пристани видны корабли под иностранными
флагами... Безучастно взирает на все это бронзовый Нахимов.
Аркадий Тимофеевич горестно вздыхает. Вспоминает, как
раньше весь мир считался с Россией и русскими, с теми, кто
сейчас в этой очереди подобострастно принимает помощь
от союзников. А те видят всю степень одичания русского
беженца и спускают ему «“огненную воду” греческого изде­
лия», пахнущую туалетным мылом, или «еще хуже — мутный
спирт пополам с бензином». Еще чуть-чуть — и подвесит
118


Площадь Нахимова. Слева направо: памятник адмиралу П.С. Нахимову,
гостиница «Кист», колоннада Графской пристани.
Севастополь. Фотооткрытка. Конец XIX—начало XX вв.

себе русский беженец-«туземец» «к ушам вместо серег две
пустых коробки от консервов, обвешает бедра приказами
о санитарном благоустройстве, нанизанными на веревку в виде
юбочки, и, взяв в руки бутылку коньяка “Метакса”, пойдет
на Графскую пристань “выделывать радостные телодвиже­
ния”, приветствуя корабль прибывших с бусами, кумачом,
дрянным ромом и охотничьими ружьями — европейцев»186.
Аркадий Тимофеевич сворачивает на Нахимовский про­
спект. Справа от него — вход на Приморский бульвар, куда
мы обязательно зайдем. Здесь, прямо на берегу моря, пре­
красный ресторан яхт-клуба, где дают кефаль и шампанское.
Вот рядом за столиком пирует какая-то компания. Аркадий
Тимофеевич прислушивается к их разговору, усмехается
и в голове его рождается сюжет: бывший шулер, бывший
артист императорских театров и бывший полицейский пристав
встречаются за одним столиком ресторана на севастопольском
Приморском бульваре. Разговорившись, они неожиданно
понимают, что в прошлой жизни все были знакомы и долго
пьют «Абрау» за обожаемый, потерянный Петербург. Узнали?
Да, это фельетон «Масоны (Петербуржцы на чужбине)».
119


А вот мимо ресторана, завистливо поглядывая на тех,
кто в нем сидит, бредут два согбенных старичка. По виду:
бывший сенатор и бывший директор какого-нибудь заво­
да — не иначе. Аверченко часто видит их здесь. Они подолгу
сидят на скамеечке и, раскачиваясь, вспоминают прошлое
и всхлипывают: «Ну скажите: что мы им сделали? Кому
мы мешали? За что они Россию так?». Старички оживут
в очерке «Осколки разбитого вдребезги».
Прочь из ресторана! Кусок не лезет в горло...
Вновь выходим на Нахимовский проспект и идем вверх.
Аркадий Тимофеевич замедляет шаг около круглого зда­
ния, из которого доносятся стук молотков и визг пилы.
Это городской театр «Ренессанс». С его стен только-только
ободрали следы деятельности Совета рабочих, красноармей­
ских и матросских депутатов, что заседал здесь еще совсем
недавно. Теперь здание спешно готовят к открытию зимнего
театрального сезона. Ждут артистов московского Петровского
театра во главе с Александром Вертинским.
Сколько разных впечатлений будет связано у Аверчен­
ко с «Ренессансом»! Сколько раз он будет ходить сюда на
концерты Собинова слушать арию Ленского! И не преминет
заметить:
«Элегантный севастополец в темноте надевает фрак и идет
в “Ренессанс” поговорить с Ленским.
Ленский есть — воды нет»187.
Идем дальше. Отель «Бристоль» — штаб Добрармии.
И он попадет в произведения Аверченко. Ну как писателю
было не рассмеяться: у севастопольцев, буквально у каждого,
появился теперь знакомый «офицер из штаба», от которого
можно получить секретную информацию. Странно, в городе
около 200 тысяч жителей, а офицеров штаба, говорят, всего
«человек 20». И вот поймал аверченковский рассказчик
офицера:
«— Слушайте, — сказал я задушевно. — У каждого поч­
ти гражданина есть свой офицер штаба, сообщающий ему
не подлежащие оглашению политические новости. Хотите
быть моим офицером? Рассказывайте мне все такие ново­
сти, а я их буду сообщать моим знакомым... Весело будет?
— Подите вы к черту, — сердито сказал офицер. — Мы
не имеем права ничего сообщать!
120


И ушел.
Господи, что я за несчастный такой человек!.. У всех есть
свой офицер, а у меня нет. <...>
С детства не везло!»188
Писатель минует «Бристоль» и переходит улицу, на­
правляясь к крупнейшему в городе гастроному Ичаджика
и Кефели. Попутно, негодуя, изучает витрины магазинов,
где разложены товары, поставляемые союзниками, и вос­
клицает: «...пройдитесь вы по Нахимовскому, поглядите
в витрины магазинов — каких веселеньких “ситчиков” по­
навезли для нас культурные иностранцы. Очевидно, на
Гонолулу и Маркизовых островах туземцы уже выросли из
этого, уже перестали носить то, во что предстоит облечься
нам...»189Потом он переводит взгляд на цену, охает, близо­
руко присматривается и снова охает. Проклятье местным
купцам! Вот как теперь живет Севастополь, город его детства:
«7—9 часов утра.
Купцы на Нахимовском, прикрыв двери, перемечают
свои вчерашние товары: вместо ю о — 150 рублей, вместо
150 — 200...
В девять часов двери официально открываются и начи­
нается официальный грабеж»190.
Грабят и в гастрономе Ичаджика и Кефели. Сумасшедшее
время... В гастрономическом магазине теперь продаются
ткани, обувь гигантских размеров, но никого это не удив­
ляет. Пока Аркадий Тимофеевич приценивается к сухому
варенью, обратим внимание на молодого человека, стоя­
щего у входа в магазин. Он раскланивается со знакомыми
и, кажется, просит у тех взаймы. Это литературный герой
Аверченко — Петя Козырьков, который занимал у магазина
Ичаджика и Кефели деньги у всех проходящих, покупал на
них сгущенку, через месяц перепродавал ее с огромным
барышом и тогда возвращал долги, которые за этот месяц
превращались в ничто. Припоминаете? Да, это фельетон
«Торговый дом “Петя Козырьков”» из сборника «Нечистая
сила».
Нам осталось миновать роскошный ювелирный магазин
братьев Шпигельглуз — и вот мы у цели. Перед нами дом
№ 30 по Нахимовскому проспекту, где живет Аркадий Авер­
ченко, стойко перенося вместе со всеми реалии пещерного
121


существования, отягченного отсутствием воды и эпидемиями.
Вспомним адрес в московской записной книжке: Нахимовский
проспект, 30 квартира 12. Дом наконец-то обрел знаменитого
жильца. Судя по тем данным, что писатель сообщал нам
в фельетонах «Античные раскопки» и «Записки дикаря»,
жил он в квартире не один, и частенько заходил к нему
«маленький сынишка соседки», а иногда тот же сынишка
капризничал и орал так, что невозможно было работать191.
Мы вообще сомневаемся в том, чтобы в этом доме воз­
можно было нормально работать. Вот лишь несколько
фактов его бурной жизни, которые нам удалось воссоздать
по газетным объявлениям. В октябре 1919 года некий пра­
порщик Ястржембский, которому здесь дали комнату по
реквизиции, втайне сдал ее «для азартной игры клубу “Рус­
ского собрания”», за что его отправили на фронт; с марта
1920 года в доме работал городской комиссионный магазин
и аукционный зал192 (как неожиданно!), а осенью того же
года здесь появилось кафе, за право владения которым
сражались грузинский консул с городской управой193. А еще
мы нашли такое объявление: «НУЖНА прислуга за оди­
ноким. Нахимовский пр. 30 кв. 12 от 5-ти»194. У ж не наш
ли «одинокий» (то есть холостой) Аркадий Тимофеевич
искал прислугу?
Писатель, как всегда, устроился так, что ему было рукой
подать и до сестры Надежды Гавриловой, и до службы,
и до важнейших городских объектов: базара, пристаней,
купальни на Приморском бульваре, театра «Ренессанс». Он
был в центре событий, и ни одно из них не ускользнуло
от его внимания. Аркадий Тимофеевич стал активным
участником всех городских мероприятий, по мере сил со­
действуя Белому делу.
Первая возможность принести посильную помощь фронту
представилась ему 28 июля, спустя два дня после возникно­
вения газеты «Юг». Севастополь отмечал День Доброволь­
ческой армии. Были устроены гуляния, во время которых
собирались средства в пользу вдов и сирот Добрармии,
и в этом мероприятии, судя по отчету градоначальника,
отличились среди многих Аркадий Тимофеевич и знамени­
тый петербургский актер, премьер Александринки, Николай
Николаевич Ходотов195.
122


Где бы еще им пришлось встре­
титься! Актер Ходотов — для друзей
Кока — в петербургских литератур­
ных кругах был личностью извест­
ной, приятельствовал с Александром
Куприным, Леонидом Андреевым,
а с Аверченко познакомился в ли­
тературном ресторане «Вена», ис­
пытывая, по собственному призна­
нию, «род недуга к удали сердца,
к душам набекрень»196. Заниматься
благотворительностью и Аверченко
и Ходотов начали еще во время
германской войны: первый высту­
пал с чтением рассказов, второй
же придумал некий синтетический
Николай Ходотов (слева) во
эстрадный жанр — «песенки сбо­
время исполнения «песенок
ров». Николай Николаевич собирал
сборов». Петроград. 1915.
пожертвования, обходя зрителей
с шапкой в руках и исполняя песни
на мотив цыганских и народных мелодий. Этот способ при­
годился и сейчас в Севастополе: «в шапку» удалось собрать
4860 рублей197. Наверняка Ходотову это далось нелегко, так
как он был очень нездоров.
Артист не мог не рассказать Аркадию Тимофеевичу о своих
злоключениях. Когда в родной Александринке, разоренной
и растерянной, делать было больше нечего, он выехал в Харь­
ков, где поступил в труппу городского театра Синельникова.
Как-то ночью проснулся — чувствует, что перевернуться
с бока на бок не может, хотел позвать на помощь — язык
не слушается. С ним случился удар. Обеспокоенные коллеги
отправили Ходотова в севастопольский институт физичес­
ких методов лечения, славившийся уникальными методика­
ми реабилитации. Сейчас курс был близок к завершению,
и Ходотов хвалил наблюдавшего его директора института,
выдающегося невропатолога, профессора Александра Ефи­
мовича Щербака.
Думается, Аверченко — несгибаемый оптимист — по своему
обыкновению и Ходотова чем-нибудь утешил, и самому себе
велел не задумываться. Ведь Ходотов был всего на два года
123


его старше, и вот уже имел такую тяжелую болезнь. Что
ж это за возраст для инсульта — сорок лет. Однако вскоре
писатель снова услышал это слово — «удар». На сей раз
он получил известие, от которого долго не мог оправить­
ся: 12 сентября в Финляндии скончался от кровоизлияния
в мозг Леонид Андреев.
Вряд ли это было очень уж неожиданно: о том, что у Ан­
дреева слабое здоровье и больное сердце, знали все. Знали
и о страшных приступах неврастении, которыми тот страдал.
В феврале 1919 года российская интеллигенция читала ан­
дреевское воззвание ко всему миру «S.O.S.», призывавшее
к консолидации сил против большевиков, и, разумеется,
понимала, что его автор дошел до крайней степени отчаяния.
И вот этого человека, страдавшего от того, что происходит
с Россией, сверх всяких сил и до последнего вздоха ходившего
смотреть в бинокль на Крондштадт, родную землю, не стало.
Аркадий Тимофеевич очень любил и уважал Андреева
и гордился тем, что мог называть себя его другом. Они
познакомились вскоре после приезда Аверченко в Петербург
и оба были связаны с Новым драматическим театром, ставив­
шим пьесы Леонида Андреева. Антрепренер театра Анатолий
Левант был большим поклонником последнего, Аверченко
же сроднился с театром по причине более прозаической: он
увел у Леванта жену. Позднее Андреев печатался в «Сати­
риконе», здесь же выходили его книги. Несмотря на то, что
Аверченко и Андреев были очень разными людьми, у них
получалось и ладить, и сотрудничать. Аркадий Тимофеевич
скорбно прощался с Андреевым, сочиняя некролог, который
будет опубликован в «Юге» 17 сентября, спустя пять дней
после трагедии. Расставив акценты в духе времени, то есть
подчеркнув, что Андреев не перешел «в стан упоенных
победителей», а боролся, претерпевая голод и лишения,
Аверченко дал волю слезам: «...я плачу о тебе сейчас, как
о самом любящем сыне матери-России, положившем на ее
дрожащую исхудалую руку лучшее, что у тебя было: твое
горячее сердце»198.
Вот какие страшные новости приходили с севера, который
Аверченко покинул ровно год назад, в сентябре 1918 года.
Писатель признавался, что все это — Петербург, старые
друзья — начинает в его сознании медленно погружаться
124


в небытие: «Вот уже несколько месяцев, как Петербург пе­
рестал мне сниться — это значит — ждал я, ждал, трепетно
ждал свидания с ним — и перегорело, наконец, все в сердце
моем, копоть одна осела, как на лампе, которую оставили
гореть всю долгую ночь»199. Даже думается иногда: есть ли
этот самый Петербург на свете? Аркадию Тимофеевичу до­
ставляет наслаждение вспоминать этот город таким, каким
он его полюбил, и в этом признании он становится поэтом:
«Я люблю Петербург за то, что он гранитный волшебник,
люблю его гладь весенних закатных каналов, люблю розо­
вые бриллианты огней Троицкого моста на серо-голубом
апрельском небе, люблю торцы Невского и люблю кухонные
ароматы и гам, вылетающие из открытого окна трактира,
люблю адовый июльский запах асфальта, кипящего в котле
на тротуаре; все мило в нем, в этом странном городе: даже
серая октябрьская сетка многодневного дождя, даже безыс­
ходная слякоть с палым древесным листом, прилипшим
к скрипучей калоше, с порывами унылого ветра и скрежетом
голой черной ветки у ограды сквера, что против Алексан­
дринки»200. Таким Петербург навсегда останется в памяти
писателя, а представлять себе то, что там происходит сейчас,
он боится. Читает о наступлении армии Юденича — и боится.
Даже если дойдут, освободят — не увидят ли такую картину:
«тихое кладбище,... засыпанные, как пеплом, миллиардами
декретов, омертвевшие каналы улиц, и только кое-где на
грязных, мокрых перекрестках будет сидеть на корточках
человек, кутая в лохмотья скелетовидные колени и грызя
с неистовым видом засохшую собачью кость с обрывками
мускулов на ней». Поймет ли этот человек, что его освобо­
дили? А если и поймет, то не побоится ли крикнуть «ура!»
(«Крикнешь, ан, кость из рук и выпадет»)?
Аверченко понимал, что судьба сыграла с ним удивитель­
ную шутку: дала когда-то выбраться из Севастополя, сделать
карьеру, почувствовать себя столичным жителем — и снова
забросила в Севастополь, к унылым будням, от которых он
когда-то бежал:
«Из Севастополя ни один поезд не отошел. Угля попрежнему нет»201.
«Отъезжающие за границу должны иметь заграничные
паспорта с русской визой, которую можно получить в гост.

125


“Ветцель” у полковника Кафтановича и французской — полу­
чить можно в гост. “Кист” у французского офицера Левек»202.
Это теперь его жизнь, а то, что было раньше, — что об
этом вспоминать. У Аркадия Тимофеевича за прошедший год
сложился совершенно новый круг общения, и петербуржцев
в нем как раз маловато. К примеру, в Севастополь прибыл
Александр Вертинский, который 21 сентября открыл своими
концертами зимний сезон в только что отремонтированном
театре «Ренессанс». Вряд ли они могли быть дружны в той,
прошлой жизни. Юморист, «король смеха» Аверченко —
и изломанный, капризный Пьеро. Они жили в разных го­
родах, были людьми разных поколений и разного масштаба
известности. Теперь же они товарищи по несчастью и в даль­
нейшем, вплоть до 1923 года, будут постоянно встречаться.
А вот как раз петербуржец — писатель Анатолий Пав­
лович Каменский, легендарный по-своему «порнограф»,
много лет трудящийся на ниве «половой проблемы». Рань­
ше Аверченко иронизировал над ним и ему подобными,
посвятив им знаменитый фельетон «Неизлечимые» (1910).
Но то было в Петербурге, а теперь они в Севастополе, где
оказались коллегами в самом прямом смысле слова. Их
имена теперь стоят рядом на афишах нового городского
кабаре «Дом артиста», открывшемся 18 сентября на Ека­
терининской улице. Оба руководят литературной частью.

Писатель становится актером
Название «Дом артиста» не оригинально. Аверченко,
съездивший в середине aBiycra на гастроли в Харьков, ви­
дел там аналогичное заведение на Сумской улице. Был
собственный «Дом артиста» и в Одессе. Теперь появился
в Севастополе. Мы могли бы и не вспоминать об этом ка­
баре, просуществовавшем чуть больше месяца, если бы не
один пикатный момент: его сцена стала точкой отсчета
артистического пути нашего героя в Севастополе. Именно
здесь 29 сентября 1919 года состоялся его актерский дебют
в Крыму. Подчеркиваем: дебют в Крыму, но не актерский
дебют в целом. Во время харьковских гастролей, о которых
мы говорили выше, Аверченко уже играл роли в собствен­
ных пьесах и, как видно, почувствовал, что это дело ему
вполне по плечу.
126


Утром 29 сентября севастопольцы прочитали в «Юге»
памфлет «Фокус великого кино», где Аркадий Тимофеевич,
уподобив жизнь мелькающим кадрам кинематографа, пред­
лагал пустить пленку в обратную сторону и остановить там,
где все еще были счастливы. Вечером же публика спешила
в уютный особнячок на Екатерининской, 49, чтобы лицез­
реть его автора в необычном амплуа: исполнителя роли
в собственной пьесе «Лекарство от глупости». Цель выхода
писателя на сцену была святая: сбор от вечера передавался
в пользу Добровольческой армии.
С большой долей вероятности беремся утверждать, что
«Лекарство от глупости» — это инсценировка рассказа «Ло­
шадиное средство», входившего в цикл «Пять эпизодов из
жизни Берегова» из сборника «Синее с золотом» (1917)- Это
замечательно остроумная история. Один пресытившийся
жизнью человек решил покончить с собой и пригласил
этого самого Берегова, отчаянного циника, зная, что у того
есть яд. Открылся, что хочет умереть, втайне, разумеется,
ожидая, что гость станет его отговаривать. Не таков был
Берегов. Он немедленно вслух стал планировать, что бы
такое забрать из квартиры прямо сейчас: вот эту картину
Куинджи, золотой портсигар («В гроб же с собой не поло­
жите!»), кольцо с пальца будущего покойника («Все равно,
завтра сторож анатомического театра свиснет»), да и сама
квартирка — прелесть, отчего бы и не занять... Еще и воз­
любленная сюда какая-нибудь наверняка захаживает — вдруг
и она согласится перейти по наследству к Берегову. Диалог
заканчивается тем, что хозяин квартиры, возопив, что он
будет жить, выгоняет Берегова вон203.
Аверченко наверняка играл Берегова — этот характер
был из числа тех, что ему хорошо удавались. Вечер про­
шел блестяще. Он был первым в целой веренице подобных
мероприятий, ставших для Аркадия Тимофеевича родной
стихией. Писатель правильно оценил ситуацию: в Севастопо­
ле и сейчас, и позднее никто не мог с ним конкурировать.
В самом деле, могла ли сравниться с вечером юмора Авер­
ченко, к примеру, программа кабаре «Привал комедиантов»,
шедшая в сентябре—октябре 1919 года в театре «Ренессанс»?
Судя по одним названиям номеров, большой тонкостью их
юмор не отличался: «Замени меня в моей кровати», «Ка­
12 7


баре-монстр», «Одесская свадьба». Показывали программу
одесситы, среди которых был легендарный куплетист Лев
Зингерталь204. Песенки на его слова звучали в те годы пов­
семестно. Одна из них — «Одесситка» — известна нам по
кинофильму «Котовский» (1942), гДе в эпизоде шантанная
актрисочка распевает залихватскую песню об одесситке,
что «никому не верна», кроме денег и вина. Ей вторит
комический хор:
Мама, мама, что мы будем делать
Когда наступят зимни холода?
Ведь у тебя нет теплого платочка,
А у меня нет зимнего пальта.
Многие могут помнить эту песенку в том гротескном
виде, в каком она звучала в фильме «Кин-дза-дза!» (1986).
Мы заговорили о ней сейчас, потому что в сети Интернет
можно найти удивительное утверждение, что текст «Мамы»
сочинил «уехавший в эмиграцию российский писатель-са­
тирик Аркадий Аверченко и не без успеха выступал с этим
творением в Турции в кабаках, где любило кутить белое
офицерье»205. Эти же данные представлены в статье «Ви­
кипедии» о фильме «Котовский».
Мы не представляем себе, откуда могла возникнуть та­
кая информация, а мы все-таки знакомы с большинством
доступных на сегодня источников о нашем герое. Нужно
ли говорить о том, что нам очень захотелось прояснить
истоки этого мифа.
Леонид Утесов в мемуарах утверждал, что в 1919 году
куплеты про маму исполнял придуманный им комический
хор в одесском «Доме артиста» и что к тому времени они
уже были «запетыми». Когда же, в таком случае, их мог
придумать Аверченко? Он не был в Одессе в революционные
годы. Может быть, он их придумал в Севастополе в том
же 1919 году, поделился ими с одесситами из «Привала
комедиантов», а те уже привезли их на родину? Названия
некоторых номеров в «Привале» позволяют предполагать,
что во время их исполнения могла звучать «Мама»: коми­
ческий «Хор Огурчика» и вокально-драматический номер
«Три босяка» в исполнении Зингерталя, конферансье Марка
Добрынина и некой К.Ю. Красавиной206. Здесь сиротские
куплеты могли бы быть к месту.
128


Но вот курьез: Михаил Булгаков в повести «Роковые
яйца» (1925) воспроизводит интересную сцену. На летней
эстраде сада «Эрмитаж» актеры отбивают чечетку под куп­
леты, «сочиненные поэтами Ар до и Аргуевым.
Ах, мама, что я буду делать
Без яиц??»207
Сюжет про яйца, разумеется, вымышленный, однако запев
и Ардо с Аргуевым — настоящие. Это хорошо известные
москвичам авторы А. Арго208 и Н. Адуев209. Здесь возможна
одна версия. Булгаков приехал в Москву в 1921 году и о том,
что исполнялось на сцене сада «Эрмитаж» до этого време­
ни, знать не мог. Но мы-то с вами знаем, что в этом саду
в сентябре 1918 году подрабатывал Аркадий Аверченко.
Словом, если он и мог придумать куплеты, то в Москве,
в летнем театре «Эрмитажа», в 1918 году, а потом уже они
разошлись по всей огромной территории бывшей Российской
империи. В частности, прижились в бывшей столице. Нина
Николаевна Берберова вспоминала, что в конце 1921 года
«эту модную песенку пели ... во всех кабаре Петербурга!»210
Что же касается Турции, где Аверченко якобы сам ис­
полнял эти куплеты, то мы располагаем программами всех
вечеров театра «Гнездо перелетных птиц», в котором писа­
тель работал в то время. Там нет никакой «Мамы» и ничего
хоть отдаленно ее напоминающего. Тем не менее, у нас есть
доказательство того, что и в среде беженцев песенка стала
крылатой. В 1921 году в Константинополе Союзом русских
студентов был выпущен сборник «В Прагу!», один из авто­
ров которого рассказывал, что мечтает о плаще: «И “когда
настанут зимни холода”, под этим плащом спрячу свои от­
репья ... и не буду спрашивать ни у кого, что делать, если
нет ни теплого платочка, ни настоящего зимнего “пальта”»211. Значит, «Мама» продолжала звучать и на берегах
Босфора, но никакой связи между ней и Аверченко мы не
обнаружили. Посему возвращаемся в Севастополь 1919 года,
который подошел к значительному празднику — двухлетней
годовщине основания Добровольческой армии.
Утром 2 ноября состоялись молебен и парад на площади
Нахимова, а вечером по городу, нервничая, бегали артисты.
В этот день зрелищные заведения чувствовали большую от­
ветственность: все сборы передавались на нужды Добрармии212.

129
5 Аркадий Аверченко


Аверченко тоже волновался: он организовал большой
вечер юмора, для которого арендовал зал зимнего Город­
ского собрания, лучший в городе. Позади — месяц под­
готовки, хлопот, репетиций. Сегодня писатель сам будет
конферировать и снова выйдет играть на сцену — на сей раз
в компании Марии Семеновны Марадудиной, прибывшей
в Севастополь. Так мы уже в третий раз встречаемся с этой
женщиной и расстанемся теперь с ней нескоро. Марадудина
станет неизменной спутницей писателя во всех его крымских
злоключениях.
Аверченко и Марадудина разыграли пьесу «Актриса»,
написанную известным в те годы драматургом Осипом Ды­
мовым, жившим с 1913 года в США. Ее содержания мы не
разыскали. То же можем сказать и по поводу пьесы Тэффи
«Кабачок веселых убийц». Поэтому об общем настроении
вечера можем судить по «Капитоше» самого Аверченко —
переделке рассказа «Волга» (сборник «Черным по белому»,
1913). Это комедия нравов: купеческий сын Капитон, с де­
тства битый папашей до синевы за малейшую оплошность,
впервые остается без родительского присмотра и немедленно
пускается в разгул. Море шампанского и девицы легкого
поведения, подобострастно поющие ему заздравную:
Капитоша, Капитоша, Капитоша,
Капитоша, Капитоша, Капито-о-ша-а...
Капитоша-тоша-тоша,
Ша-ша-ша-ша-ша!
Великий лекарь смех в этот вечер врачевал не одну душу.
Аркадий Тимофеевич же был вездесущ, остроумен, мил, и по
зрительным рядам то и дело пробегал благодарный шепот:
«Этот Аверченко — наше Красное солнышко!». Однако было
ли весело самому «солнышку», сложно сказать.
Накануне его серьезно оскорбили.

Аркадий Аверченко хлопает дверью
Первого ноября, в канун празднования Дня Добрармии,
между редакциями «Юга» и местной газеты «Крымский
вестник» случился конфуз, о котором мы хотим рассказать
и для того, чтобы показать, какие страсти кипели на фоне
общей катастрофы, и для того, чтобы приоткрыть некоторые
черты характера Аркадия Аверченко.
130


Предыстория такова: в конце октября городские власти
закрыли «Дом артиста». «Крымский вестник» делегировал
на место событий своего сотрудника Акуленко, а тот написал
заметку о ликвидации заведения, оскорбив в ней Аверченко
и композитора Мирона Якобсона. Последнего якобы видели
участвующим в пьяных скандалах, которые в «Доме артиста»
тоже якобы были обычным делом. Аверченко же, являясь
одним из пайщиков этого кабаре, через газету «Юг» постоянно
его рекламировал, покрывая тем самым его сомнительную
деятельность: в зале злоупотребляли азартными играми.
Удар мгновенно достиг цели: Аркадий Тимофеевич это
прочитал.
Как отреагировал бы на такую кляузу его Простодушный?
Пошел бы разбираться, оправдываться. Мы же хотим наглядно
продемонстрировать разницу между аверченковским рассказ­
чиком и им самим, дабы навсегда развеять миф о добродуш­
ном увальне. Негодуя, Аркадий Аверченко поместил в «Юге»
«Письмо в редакцию», которое говорит само за себя:
«Во вчерашнем номере “Крымского вестника” от 1 ноября
напечатана заметка, исполненная клеветы и инсинуации
по моему адресу в связи с моим бывшим участием в 1-м
крымском литер<атурно>-артистич<еском> кружке (“Дом
артиста”), из которого я вышел около месяца тому назад.
Автор заметки делает попытку связать театральное пред­
приятие “Дом артиста” не только со мною, имевшим к нему
отношение в качестве одного из заведующих театрально­
литературной частью, но и с газетой “Юг”, нагло и ложно
утверждая, что в “Юге” помещались рекламные заметки
о “Доме артиста”.
Для читателей газ<еты> “Юг”, поместившей об открытии
“Дома артиста” лишь несколько сухих информационных строк, —
представляется излишним опровергать эту инсинуацию.
Я считаю необходимым принять немедленные меры к изоб­
личению клеветников из “Крымского вестника” и для сохра­
нения за собою полной свободы действий считаю нужным
на время приостановить свое сотрудничество в “Юге”, дабы
не дать кому бы то ни было повода связывать мои личные
дела и поступки с газетой.
Что касается моего отношения к “Дому артиста”, то я всту­
пил туда в качестве заведующего театральной частью и ни

131
5*


к каким другим функциям кружка отношения не имел. Вы­
шел же оттуда, как сказано выше, около месяца тому назад.
Аркадий Аверченко»213
Вот вам и «кисель». Каков темперамент!
Имя писателя действительно исчезло из состава сотруд­
ников «Юга».
Скандал набирал обороты. В день появления «Письма
в редакцию», процитированного выше, «инсинуатор», то
есть «Крымский вестник», уже публично принес извинения:
«Во вчерашних сообщениях по поводу закрытия “Дома
артиста” имеются указания на связь “Дома артиста” с ре­
дакцией “Ю га”. В интересах истины редакция считает
необходимым отметить, что в этой части своей заметка
не соответствует истине, так как, кроме обычных в газе­
те заметок по поводу выступлений на подмостках “Дома
артиста”, никаких хвалебных заметок в газете “Ю г” не
появлялось.
В другой части заметки имя М.И. Якобсона связывается
с последними скандалами в “Доме артиста”. Между тем,
М.И. Якобсон вышел из состава учредителей “Дома артиста”
в самом начале его возникновения.
Редакция выражает свое крайнее сожаление по поводу
допущенных недосмотров»214.
Как видим, «крайнее сожаление» не распространилось
на Аверченко. Перед ним никто не извинился.
Через день в полемику включилось экс-правление само­
го «Дома артиста», приславшее в «Юг» письмо со своим
видением ситуации. По их версии, журналист «Крымского
вестника» Акуленко просто-напросто сводил с ними счеты.
Оказывается, несколько недель назад он явился в «Дом
артиста» с предложением устроить выставку-продажу своих
картин. «Картины были так плохи, что художественная кол­
легия не нашла возможным устроить их продажу»215. Через
несколько дней Акуленко снова пришел и стал говорить,
«что он очень нуждается, что напрасно “Д<ом> арт<иста>”
не помог ему и что при таких условиях ему придется при­
бегнуть к газетному пасквилю (его буквальные слова). “Но
и теперь еще, — заявил он, — “Д<ом> арт<иста>” может
поправить дело и пасквиль (!) не будет помещен»216. Аку­
ленко выгнали вон. Тогда он отомстил.
132


Скажем от себя, что остается неясным, чем насолил Аку­
ленко конкретно Аверченко. Хотя на бытовом уровне все эти
дрязги понятны: явились тут столичные звезды, газеты свои
пооткрывали, живопись местная им, видите ли, не подходит...
«Юг» напечатал это разъяснение, снабдив собственным
желчным комментарием и заявлением о том, что редакция
не станет мстить за Аверченко, тем более что писатель
прекратил сотрудничество в газете «до того времени, пока
не понудит “Крымский вестник”» извиниться перед ним
лично. Ждать пришлось, по всей видимости, до 8 ноября,
так как д ноября имя Аверченко вновь появилось в составе
сотрудников «Юга», а три дня спустя он простил «инсину­
аторов» официально:
«.. .Я с удовлетворением могу засвидетельствовать, что весь
инцидент исчерпывающе разъяснен, редакция “Крымского
вестника” принесла мне извинение и выразила сожаление
по поводу того, что заметка попала в газету по недосмотру
редакции, причем автор заметки — клеветник и инсинуа­
тор — удален из состава редакции “Крымск<ого> вестника”.
Теперь, когда это дело окончено, — я снова приступаю
к обычной работе в газете “Юг”»217.
Вот так Аркадий Аверченко умел «хлопать дверью». Гром­
ко и капризно.
Что же касается этики взаимоотношений местных печатных
органов, то совсем скоро, в декабре, стычки стали еще более
резкими. В Севастополь с Дона переехала газета «Вечернее
слово», которую издавали бывшие сотрудники петербургской
русофильской газеты «Новое время». Редактировали «Ве­
чернее слово» журналисты Анатолий Бурнакин и Николай
Вознесенский. Первого Аркадий Тимофеевич прекрасно знал
еще по Петербургу. Именно Бурнакин в 1912 году распустил
слух о том, что Аверченко — еврей, и его настоящая фамилия
Лившиц. Теперь они вынужденно раскланивались при встречах,
так как редакция «Вечернего слова» разместилась в минуте
ходьбы от дома Аверченко, на Нахимовском проспекте, 42.
«Юг», «Крымский вестник» и «Вечернее слово» принялись
пристально следить друг за другом, выискивать друг у друга
опечатки, подставлять друг другу ножки и перехватывать
друг у друга новости.
Новости приходили все больше плохие.

133


Х а р ь к о в с к и й «десант»

В начале декабря были получены
вести об оставлении добровольцами
Харькова, который в третий раз стал
советским. На сей раз окончательно.
На улицы и площади Севастопо­
ля высадился очередной «десант»
беженцев: и коренных харьковчан,
и тех, кто там пересиживал больше­
виков. Среди последних оказалась
актерская пара, хорошо знакомая
Михаил Муратов Рига. 1920-е.
Аверченко: Михаил Яковлевич
Муратов и Елена Александровна
Маршева.
Михаил Муратов до падения
Харькова руководил там кабаре
«Дом артиста», но с Аркадием Ти­
мофеевичем был знаком, как ми­
нимум, с 1909 года. Тогда Муратов
играл зимний сезон в петербург­
ском Новом драматическом театре,
в котором писатель крутил роман
с «примой» Александрой Садовской.
Потом, вплоть до 1918 года, Муратов
работал в московском Малом теат­
ре, и его имя мы видели в первой
части этой книги, где шел рассказ
о театральном тресте Гришина и Му­
Елена Маршева. Рига 1920-е.
ратова, арендовавшем Зеркальный
театр в саду «Эрмитаж» и органи­
зовавшего, по нашему предположению, выезд Аверченко
в Украину. Теперь писатель и артист снова встретились.
Думается, для Аркадия Тимофеевича это было напол­
ненное и интересное общение: Муратов имел высшее
юридическое образование, большой драматический талант,
кипел идеями. Он был самодостаточен и финансово, раз
в Севастополе смог поселиться на Нахимовском проспекте,
50, а это был престижный адрес в самом центре города.
Нам приходится предположить наличие у него средств
134


и связей. Впрочем, может быть, все это было не у него,
а у его спутницы.
С некоторых пор Муратова сопровождала известная ак­
триса МХТ и «Летучей мыши» Елена Маршева, замеча­
тельная танцовщица. Официально она была замужем за
племянником миллионера Морозова, имела двух детей, но
бросила все, променяв обеспеченный быт на актерское ко­
чевье с Муратовым.
Приехали из Харькова и менее известные актеры, кото­
рые также немедленно прильнули к Аверченко, прекрасно
понимая, что рядом с ним можно выжить. Писатель же,
в свою очередь, быстро оценил ситуацию и понял, что, на­
конец, появились в Севастополе хорошие, профессиональные
актеры, с которыми можно браться за любую серьезную
работу. Свету мигом была явлена рукопись пьесы «Игра
со смертью», написанной «под вторыми большевиками».
Аверченко закружил по городу в поисках зала, где мож­
но было бы начинать репетиции. Кто бы мог подумать, что
с этим возникнут трудности. Для полноценной трехактной
пьесы нужна была хорошая сцена, декорации, свет. Между
тем, писатель, помыкавшись по Севастополю, понял, что
играть негде. Даже Летний деревянный театр на Приморс­
ком бульваре, вообще не пригодный для игры зимой, занят:
там обосновалась украинская музыкальная труппа Степана
Александровича Глазуненко. В зале Городского собрания,
где он еще недавно устраивал вечер юмора, теперь лазарет,
зал Морского собрания на площади Нахимова реквизирован
под неизвестные цели. Оставался «Ренессанс», но его еще
с осени арендует московский Петровский театр, и на ново­
годние праздники там запланированы концерты Вертинского.
А время поджимает — хочется поставить пьесу к тем же
праздникам, и Аркадий Тимофеевич все-таки как-то дого­
ворился с «Ренессансом». Репетиции там начались в 20-х
числах декабря, и «Юг» сообщил, что «пойдет» пьеса после
Рождества и что «режиссирует Влад. Петипа при сотрудни­
честве автора»218. Владимир Мариусович Петипа, ставший
коллегой писателя, был замечательным драматическим ак­
тером и, что немаловажно, хорошим комиком. Среди его
ролей, сыгранных в Севастополе, был Вова в той самой
популярной комедии «Вова приспособился»219. Хорошо иг-

135


рать его обязывала и фамилия: Владимир Мариусович был
внуком известного балетмейстера, артиста и педагога Ма­
риуса Ивановича Петипа и сыном драматического актера
Мариуса Мариусовича Петипа (последний через полмесяца
скончается в Ялте220).
Репетиции «Игры со смертью» начались.
Севастополь в это время готовился к встрече Нового
года. Южнобережные и евпаторийские гостиницы, совсем
как раньше, в мирное время, приглашали провести у них
праздники и подлечиться. В Морском собрании 29 декабря
была устроена «Елка для детей» с участием прима-бале­
рины бывших императорских театров Юлии Николаевны
Седовой221 «и ея учниц».
Не забывал о детях и Аверченко. 25 декабря он напечатал
в «Юге» «рождественский рассказ», заранее извинившись
за то, что сентиментальность «в нем, как говорится, и не
ночевала»222. Герой рассказа, маленький Володька, живет
с мамой в Севастополе. Мама работает как каторжная, денег
никогда нет, и мальчишка понимает, что елочки на праздник
ему не видать. Однако это не повод для слез, это просто
проблема, которую нужно решить. И Володька ее решил:
заработал денег на перепродаже театральных программок,
газет и конфет. И маленькую елочку раздобыл и даже на
подарки себе и маме хватило. И никаких сантиментов: все
по-деловому.
Этот Володька станет сквозным персонажем нескольких
произведений писателя севастопольского периода. Везде он
будет не по годам сообразителен и сметлив. В фельетоне
«В безводной пустыне» похожий Володька будет цитировать
наизусть куски из романов Майн Рида, где шла речь о спо­
собах добывания воды в пустыне; в «Володьке» — читать
опять же наизусть обрывки классических текстов, выучен­
ные по вырванным из книг страницам, что служат теперь
оберточной бумагой. Одним словом, аверченкин Володька
уж очень похож на советского фольклорного Вовочку.
Аркадий Тимофеевич решил последовать старой сатириконской традиции — представлять уходящий .год в какомнибудь карикатурном виде и подтрунивать над ним напос­
ледок. В новогоднем памфлете «Проклятый старикашка»223
он создал волшебный сюжет: якобы к нему «без десяти
136


12» явился попрощаться уходящий 1919-й год. На вид это
был «очень почтенный, солидный» старик, но вот «что-то
неуловимо-греховное, воровское и лживое пряталось во всех
морщинах его преждевременно постаревшего от распутства
и пьянства лица». В ходе разговора становится ясно, что все
достижения гостя за год — это то, что он научился воровать,
перепродавать краденое, реквизировать комнаты, насылать
на людей сыпной тиф или большевиков. Автор (а здесь мы
вне всяких сомнений слышим голос самого Аверченко) разра­
жается горестно-гневным монологом: «Может ли запомнить
Россия более ернический, более гнусный по своей нелепости
и неразберихе, Год?! Какие-то города завоевывались, опять
отдавались, оставшуюся в полуразвалившихся городах публику
резали, вешали и жгли, одни города пустовали, а в других
жители, откуда-то бежавшие, все растерявшие, ютились под
лестницами, спали в ванных, и весь год прошел в том, что
кто-то что-то терял, кто-то кого-то отыскивал, где-то жгли при
отступлении какие-то запасы, а при наступлении отбирали
у жителей остатки запасов!.. Все съедалось, все изнашива­
лось, все жглось и портилось, но ничего не производилось!!
Для того чтобы распинать Россию, — воровали последние
остатки гвоздей из старого запаса, но чтобы сколотить для
России хоть собачью будку, где бы она могла хоть спокойно
зализывать свои раны, — для этого не выковали ни одного
гвоздя!!»224. Однако грядет полночь, и за пару секунд до зво­
на часов автор размахивается и от души лупит старикашку
по шее. И вдруг — на его месте возникает «неописуемой
красоты молодая девушка, в белом благоуханном платье,
как молодая яблонька в цвету» — символ грядущего года.
Девушка обещает или, скорее, чревовещает:
«...Пройдет все, все минет <...> Все кончится, все пе­
реживем, и, вместо запаха крови разольется по всей Руси
аромат свежеиспеченного хлеба, парного молока, зазвенит
под взмахами дюжих рук косцов отточенная коса, и если
увидишь ты в розовой дали заката движущееся пыльное
облако — не бойся — это не красная армия убийц идет на
тебя — это мирный пастух гонит стадо жирных тонкорунных
овец, это босоногая русая девочка спешит домой сзади своей
крикливой армии — двух десятков серых и белых гусей!.. Ты
устал, мой милый, все вы устали — потерпите еще капельку,

137


все вы вернетесь домой и наконец-то вытянете измаявшееся
тело на пахнущем фиалкой белоснежном белье родимой
постели. Будешь ждать? Потерпишь?
Я поглядел влюбленными глазами в ее голубые очи
и обещал:
— Ну, что ж... Потерплю!»
С такими ожиданиями Аркадий Аверченко вступал в но­
вый, 1920 год.
« И г р а со с м е р ть ю »
Пьеса «Игра со смертью», показанная севастопольцам на
Рождество, оставалась неизвестной российскому читателю
вплоть до 2013 года, когда, наконец, была опубликована
в томе 8 собрания сочинений писателя, выпущенного из­
дательством «Дмитрий Сечин». Мы склонны определить
ее жанр как легкий трагифарс с элементами плутовской
комедии и не можем не заметить, что она, создававшаяся
«под большевиками», тем не менее, была предназначена
исключительно для развлечения публики. Об этом говорил
и сам Аверченко: «Я нарочно не вводил в пьесу элементы
злободневности, полагая, что все, что теперь делается — пре­
ходяще, а мой герой Талдыкин и через десять лет останется
таким же живым, как и сейчас — с его неутомимой жаждой
выгодных дел, с его суетой и горячкой, с его подчас жуткой
прямолинейностью в вопросе о жизни и смерти писателя
Казанцева, раз эта смерть венчает сложные и выгодные
коммерческие комбинации...»225.
Прежде чем рассказать содержание пьесы, попытаемся
себе представить те условия, в которых состоялся ее премьер­
ный показ, ведь впоследствии у «Игры со смертью» будет
насыщенная и географически-обширная театральная и даже
кинематографическая судьба.
Здание театра «Ренессанс» не отапливалось. Освещение
в городе было таким, что именно в эти дни Аверченко
разразился фельетоном «Севастопольское электричество»,
в котором, перефразируя Гоголя, восклицал: «Чудно наше
электричество при всякой погоде, когда тускло и гнусно
горит умирающая, гаснущая лампочка... Глядишь — и не
знаешь, горит она или не горит <...> Редкая птица долетит
138


Театр «Ренессанс» на Нахимовском проспекте, на сцене которого состоялся
премьерный показ комедии «Игра со смертью». Севастополь. 1910-е.

до середины Днепра, но редкая птица удержится, чтобы не
плюнуть, увидев такой отвратительный свет»226. Наконец, еще
один штрих из воспоминаний Вертинского, который говорил,
что «по ручкам бархатных кресел в театре ползали вши»227.
Теперь прочитаем афишу вечера. Начало в половине
восьмого. Сначала премьера «Игры со смертью», после нее —
концертное отделение: балалаечник Базарли, испанское бо­
леро, песенки. Сборная солянка.
Вот проследовал мимо нас важный Анатолий Бурнакин —
редактор газеты «Вечернее слово». Губы поджаты, в глазах
читается «ну-с, посмотрим».
Посмотрим и мы, но прежде — несколько слов о назва­
нии пьесы.
По нашему мнению, уже в нем содержался элемент па­
родии. Крымский зритель должен был прекрасно помнить
одноименную кинокартину «Игра со смертью», демонстри­
ровавшуюся в местных кинематографах весной 1919 года.
Это был американский боевик (оригинальное название «The
grim game»), главную роль в котором исполнил знамени­
тый иллюзионист Гарри 1^дини. Теперь же, видя рядом
с броским и раскрученным заголовком, скорее подходящим
какому-нибудь детективу, имя Аверченко, зритель наверняка
139


улыбался. В пьесе, как нам кажется, были и другие игровые
моменты, которые нам сегодня сложно разгадать. К приме­
ру, фамилия главного героя — Талдыкин — должна была
немедленно вызывать ассоциацию с известнейшим в те годы
кинофабрикантом Алексеем Григорьевичем Талдыкиным,
который, как и герой пьесы Аверченко, славился кипучей
предпринимательской энергией. Сегодня, разумеется, этот
комический оттенок от нас ускользает.
Итак, на сцене — гостиная супружеской четы Талдыкиных.
Глава семьи, роль которого досталась артисту Е.А. Алма­
зову, — «деловой человек, увлекающийся каждым делом до
самозабвения, вечно ослепленный новыми проектами, суета и
горячка, 40 лет»228. Его супруга, «30-летняя скучающая кокет­
ливая барынька, каких на каждом шагу сотни»229, — актриса
О.С. Туркестанова. В доме прижился мошенник — страховой
агент Глыбович, который опутал своими сетями гувернантку,
горничную и теперь методично подводит госпожу Талдыкину к мысли о необходимости застраховать свою жизнь. Их
препирательства вызывают у публики дружный смех, ведь
Глыбовича играет Владимир Петипа, замечательно талант­
ливый комик. Добившись от женщины желаемого, Глыбович
принимается за ее мужа. В разгар их беседы появляется
новое действующее лицо — писатель Казанцев — мрачный
пессимист, которого играет известный в то время киноактер
Николай Скрябин. Казанцев рассказывает присутствующим,
что врачи обнаружили у него чахотку, и жить ему осталось
всего три месяца. И тут в голове плута Талдыкина созре­
вает невероятный план: застраховать за свой счет жизнь
Казанцева и по истечении трех месяцев получить круглую
сумму. Он приглашает к себе мошенника доктора Усикова,
дающего за взятку ложное медицинское заключение о том,
что Казанцев совершенно здоров. Оформив договор страхо­
вания, Талдыкин начинает цинично ждать смерти Казанцева.
Более того, способствует ее скорейшему приходу: специально
угощает больного крепчайшими сигарами, насильно поит
вином... Многочисленным кредиторам, осаждающим его,
он обещает расплатиться «по окончанию казанцевского
дела». Усиков помогает в планомерном убийстве, убеждая
больного, что «куренье освежает голову и вызывает уси­
ленную деятельность». Но происходит непредвиденное:
140


Казанцев влюбляется в племянницу
Талдыкина и неожиданно для са­
мого себя начинает поправляться.
Финал комедии счастливый: Ка­
занцев выздоравливает, женится
на племяннице Талдыкина, а тот
переделывает посмертную страховку
на дожитие и получает все свои
взносы обратно.
Вот такой сюжет. Для рождест­
венской комедии — замечательный.
Аркадий Аверченко у входа
в Летний театр на Приморском
Надо сказать, что источник пьесы
бульваре. Архив И.К. Гаврилова.
очевиден. Это старый рассказ Авер­
Севастополь. 1919—1920.
ченко «Чувствительный Глыбович»
(1912), из которого позаимствованы
и страховой агент, и его цинизм.
Севастопольская премьера удалась. Об этом можно су­
дить хотя бы по тому, что даже Бурнакин, неприязненно
относившийся к Аркадию Тимофеевичу, дал положительную
рецензию, отметив, что «А. Аверченко написал хорошую
пьесу» и что она «прошла с большим успехом»230. Хорошим
показателем можно считать и то, что «Игра со смертью»
прошла четыре раза и сошла с репертуара не потому, что
не было публики, а потому, что «Ренессанс», как уже было
сказано, был арендован другой труппой.
Аркадий Тимофеевич, понимая, что ему определенно ну­
жен собственный театр, поспешил подать в городскую управу
ходатайство об аренде на летний сезон Летнего театра231. Кто
знает, не в тот ли момент, когда он осматривал интерьер
Летнего театра, его подстерег фотограф? А, может быть,
и не подстерег, а это была плановая фотография на афишу?
На какую? Вот на эту: 13 января в «Ренессансе» состо­
ялся большой авторский вечер юмора Аркадия Аверченко,
в котором он задействовал уже знакомых нам артистов232.
Алмазов, которого мы видели в роли Талдыкина, участвовал
в постановке известной пьесы «Рыцарь индустрии», Михаил
Муратов и артист Ангаров разыграли пьесу «Самоубийца»,
о которой мы рассказывали в связи с дебютом самого Авер­
ченко в «Доме артиста». Тем не менее, афиша сообщала,
что она «новая» и «еще не шедшая в Севастополе». Ну,
141


разумеется, новая. Название-то другое. И артисты другие.
Сам же «маэстро» снова играл — и снова в дуэте с Марией
Семеновной Марадудиной. Они показали две инсценировки.
Одна — старая, «Приглашение на благотворительный кон­
церт» — обыгрывала анекдотическую ситуацию, в которой
писателя Аверченко зазывали, как следует из названия, про­
явить благородство и выступить бесплатно, а по окончании
концерта вместо благодарности оскорбляли. Вторая инсцени­
ровка — «Москвичка в Константинополе» — была совершенно
новой и злободневной вещью. Марадудина играла москвичку,
вырвавшуюся из Совдепии, а Аверченко — француза, комен­
данта порта. Комизм возникал на речевом уровне: француз
пытался на ломаном русском общаться с дамой, но она раз­
говаривала на советском новоязе, который он был не в силах
понять. Не можем не удержаться, чтобы не предположить, что
и французские потуги Аркадия Тимофеевича могли вызывать
смех: французского языка он совершенно не знал.
Впрочем, его это не останавливало. Пошел он и дальше,
а именно согласился читать лекции по вопросам театра и ис­
кусства в вокально-драматической студии, которую придумали
Муратов и оставшийся неизвестным нам артист Ангаров.
В этой очередной антрепризе предполагалось также органи­
зовать классы выразительного чтения под руководством Мараду диной; Елена Маршева отвечала за постановку пластики
и танцев, драматический кружок вели лично М Л . Муратов
и Н.В. Ангаров, а все четверо вместе давали дополнительные
уроки грима, техники режиссерского искусства (сценария)
и рояля233. Что получилось из этой затеи — неизвестно. Ника­
ких заметок по этому поводу в «Юге» мы больше не видели.
Аркадий Тимофеевич все же находился в более выигрыш­
ном положении — у него были журналистские заработки,
а вот его новые коллеги-актеры выживали очень тяжело.
Именно в эти январские дни писатель напечатал в «Юге»
фельетон «Великое переселение народов» об актерах, уезжа­
ющих «в славянские земли». Напомним вкратце содержание.
Рассказчик идет по улице и на него неожиданно налетает
актер, рассеянный до крайности, бормочущий нечто вроде:
«Млеко-та от крав гораздо-та драгота». Выясняется, что
тот учит болгарский язык, который не такой уж сложный:
нужно просто «все гласные вымарать и к каждому слову “та”
142


прибавить». Тут с кличем «Живио!» подходит к ним артистбалалаечник, который тоже собрался в путь. Оба недоумевают,
почему рассказчик не уезжает тоже? Ведь быть писателем
в Болгарии так просто: «Написали рассказ, вычеркнули все
гласные, да и марш в газету. Как говорится: марш, марш,
генерале наш!». Они вот не сомневаются, что надо ехать:
«И Громкий, и Самыкин, и Зуев, и Заворуев — все едут»234.
Впоследствии этот фельетон войдет в константинопольский
сборник «Записки Простодушного» с несколько измененной
концовкой. В известном нам варианте текста после фразы
«Гайда, тройка!!» следовало резюме: «Пришел я домой,
взглянул на карту Болгарии, и сердце у меня сжалось»
и т.д. В оригинальном же, севастопольском, варианте текста
концовка была иная:
«Пришел я домой, поглядел с беспокойством на карту:
маленькая, ой, маленькая страна Болгария... Гороздо мала
страна, как говорится.
Поместятся ли все?..
Но зашел приятель, очень меня успокоил:
— В Крым, говорит, едет целый корпус болгар.
Так-с. Вытеснил, значит, русский актер. Выжил из квартиры.
Ну, добро пожаловать. Мы вас хорошо примем...
Извините, что так вышло.
А что-то там, в Болгарии, будет делаться?
Как приедет русский актер и не актер, как запоет, загово­
рит, затанцует, запляшет, засвистит, затренькает, забарабанит
по губам, заткнутым пробкой, — великое веселье настанет.
Скиснет сразу вся болгарская простокваша и беспокойно
зашумит Марица:
— Не бло пчали, — то актры начали-та!»235
Интонация этого фельетона шутливая, ироническая. Пи­
сатель обыграл даже национальный гимн Болгарии «Шуми
Марица», но на самом деле ему было не до смеха. Актеров
он искренне жалел.
Фельетон этот достаточно известный, и всегда нам эти
актеры, что говорят в нем на тарабарском языке, представ­
лялись как-то абстрактно. Теперь же мы утверждаем, что
труппа из Громкого, Самыкина, Зуева и Заворуева реально
существовала. Мы даже можем предположить, что актер-ба­
лалаечник — солист Андреевского великорусского оркестра

143


Юрий Базарли, принимавший участие в рождественском
вечере Аверченко, прошедшем в театре «Ренессанс». Осталь­
ные — Русская труппа Михаила Яковлевича Муратова, поки­
нувшая Севастополь около марта 1920 года и перебравшаяся
сначала в Константинополь. Далее коллектив направился в те
самые славянские земли, куда и стремился, — в Болгарию
и Сербию. В 1921 году Михаил Муратов переберется в Ригу,
где возродит театр Русской драмы и где снова встретится
с Аверченко в январе 1923 года.
Однако все это еще впереди, а сейчас актеры мечутся по
голодному Севастополю и пытаются как-то пристроиться.
Некоторые, как узнал Аркадий Тимофеевич, от отчаяния
пошли работать кочегарами на пароход «Рион».
Потрясенный, он написал об этом фельетон (текст, к со­
жалению, не обнаружен), реакция на который оказалась
непредвиденной. До писателя дошли слухи о чем-то, про­
исходящем на «Рионе»: о наведении городскими властями
каких-то справок и выяснении, кто из команды — актер...
Двадцать шестого января Аверченко поместил в «Юге»
открытое письмо «Меня не поняли! Несколько слов севас­
топольским властям», в котором дал волю своему гневу.
Главным образом, он старался донести до общественности
информацию о злоупотреблениях местных податных ин­
спекторов. Знает ли севастопольский читатель о том, что
актеры облагаются сорокапроцентным налогом, который
с них еще и требуют вперед, до реализации билетов?! При
этом объясняют, что 20% идет городу, 20% Добровольчес­
кой армии. Аверченко недоумевает, почему не брать таких
процентов со спекулянтов, почему нужно отобрать послед­
нее у погибающих от голода? Почему, узнав о том, что эти
погибающие хоть как-то устроились, пусть даже кочегарами
на «Рионе», нужно сталкивать их «лицом к лицу с курносым
призраком Голодной Смерти»? Ведь многие их товарищи,
застрявшие в Харькове, «уже замучены большевиками».
Почему настолько не ценится актерский труд?
Завершают открытое письмо строки, которые хотелось
бы процитировать полностью:
«Если бы дело касалось только меня — я бы никогда
ничего подобного нижеследующему не сказал, но во имя
других, которые могут из-за меня пострадать — я скажу:

144


— Я, Аркадий Аверченко, отдавший целиком свое перо
на светлую службу новой Светлой России,
— я, который при появлении здесь большевиков буду
“в первой очереди”
— я не прошу, а требую: не трогайте актеров; оставьте
их на своих местах.
Поймите же, что я не для этого писал свой “смешной”
фельетон об актере-кочегаре»ш(курсив автора. —АХ., В.М.).
Крик души писателя, в котором, как нам кажется, чувс­
твуется и личная обида на сорокапроцентный налог, не
остался незамеченным. Три податных инспектора ответили
ему через тот же «Юг», стараясь разъяснить размер налога.
Аверченко, совершенно очевидно заведенный этой ситуацией,
в свою очередь тоже им ответил237...
Однако достаточно об этом.
Как мелки эти распри «вороньей слободки» на фоне
военных катастроф того времени. На фоне настоящей, а не
театральной игры со смертью.
Вот что узнавал Аркадий Тимофеевич из газет.
Десятого января большевики заняли Ростов-на-Дону.
Двадцать второго января (4 февраля) началась эвакуация
Одессы, продлившаяся четыре дня. Добровольцы потеряли
этот город и порт.
Смутно и в Крыму. В Симферополе — бунт Орлова, ко­
торый газеты уже окрестили «орловщиной» и «орловским
восстанием». Некий капитан Орлов, что по поручению ге­
нерала Слащева формировал добровольческие офицерские
части, 20 января уклонился от приказа Слащева послать
собранный отряд на фронт. В ответ на повторный приказ
Орлов в ночь на 22 января произвел в Симферополе откры­
тое выступление, арестовал городские власти и объявил себя
начальником городского гарнизона. Слащев выслал против
него из Джанкоя и из Севастополя войсковые части. Не ре­
шаясь вступить с ними в бой, Орлов на третий день, выпус­
тив арестованных им лиц, с частью своего распылившегося
отряда ограбил губернское казначейство и бежал в горы.
Этот эпизод, на который Аркадий Тимофеевич, возмож­
но, и не обратил особого внимания, он вспомнит через два
месяца. Роковым образом капитан Орлов вмешается в его
собственную судьбу.

145


fr Севастополе все рушилось на глазах. Фельетоны Авер­
ченко этих дней — «Мелочи», «Наши сутки», «Эскимо­
сы» — о том, что улицы и бульвары наполнены людьми,
которые не могут протянуть руку знакомому, потому что
эта рука, сунутая в карман, держит брюки, у которых нет
пуговиц; о том, что на улицах «ввиду запрещения пьянства
пьяных не более тысячи человек», что «нет электричества,
нет воды, нет ничего», что всем уже безразлично, чем все
это кончится, главное — унести ноги за границу.
На улицах вновь «десант». На сей раз одесский. Отно­
шение к нему разное. «Вечернее слово» в обычном для
него шовинистическом духе упрекнуло Одессу в отсутствии
«всякой национальной духовной связи с остальной Росси­
ей», в том, что у этого города нет ничего святого, а вместо
совести — валюта. Одесса, по мысли корреспондента газеты,
это «кровожадный зверь на цепи», который только и ждет,
когда ослабят цепь, чтобы кинуться и «рвать, метать, сокру­
шать». Это «город предателей, провокаторов и изменников»,
которому абсолютно все равно, «под кем» жить: «Одесса
одинаково — с цветами — встречала и немцев, и больше­
виков, и добровольцев»238.
«Юг» выражался более мягко. Аверченко в фельетоне этих
дней «Улитки» грустно резюмировал, что вся Россия «распалась
на два лагеря: на лагерь улиток, ползущих куда-то в неведомую
даль с крохотным домиком на спине... И на лагерь огромного,
корявого, подбитого железом и медью сапога, шагающего по
улиткам, стремящегося тоже черт его знает куда, черт его
знает за чем»239. Вот ползет по севастопольской улице одна
такая одесская Улиточка «со своим домиком-чемоданом на
спине», и герой фельетона с ней заговорил:
«— Здравствуйте, Улиточка, — приветствовал я. — Откуда
ползете?
— Из Одессы. Позавчера выехали.
— Ого! Быстро же вы двигаетесь. Вот уж нельзя сказать:
Улита едет, когда-то будет.
— Да, — засмеялась она. — Мы, одесские улитки, — мол­
ниеносные улитки: раз, два и готово!
— Именно, что готово. Ловко распорядились. А теперь
куда ползете?
— В гостиницу. Номер искать.
146


— Трудновато будет. Хотя за последние дни часть улиток
и уползла за границу, но теперь эта ваша одесская эвакуация
все щели забила. Многие ваши одесситы на улице будут.
— Ну, что ж делать, — вздохнула Улитка. — Как эвакуокнется, так и откликнется.
— Зачем вы Одессу сдали? — с любопытством осведо­
мился я.
— Да кто ее там сдавал! Сама сдалась. Такой странный
город. Ну-с, поползем»240.
И поползла. Как же эти Улиточки исхитряются поместить
в своих чемоданах гостиную, спальню, столовую и кабинет!
Какие в них способности к молниеносной мимикрии, сколько
бесшабашной готовности к лишениям!
На севастопольских улицах оседают десанты: харьковский,
одесский... Скоро к ним добавится новороссийский. Всех не
устроить, работы на всех не найти. Понимая это, некоторые
беженцы начинали осваивать далекие городские окраины.
Так мы подошли к захватывающему сюжету о том, как
в Корабельной слободе Севастополя, среди сточных канав
и вьючного скота, появился театр и о том, что делал в нем
известный русский писатель Аркадий Аверченко.
Н р а в ы К о р а б е л ь н о й сл о б о д ки
Есть в Севастополе Корабельная слобода, прилегающая
к территории Морского завода. Исторически здесь селились
мастера-корабелы, а вместе с ними — отставные моряки
и пестрая смесь ремесленников и торговцев всевозможных
национальностей: греки, армяне, немцы, татары, караимы,
турки. Все люди небольшого достатка, поэтому и домишки
одноэтажные, редко двухэтажные в три окна, с внутренним
двориком и палисадником. Собак на цепь не сажают, чтобы
те сами искали себе пропитание. Улицы не мощеные. Быт
средневековый.
Корабельная слобода, Корабелка, Корабушка, жила обо­
собленно и «в город» выбиралась редко. Если и выбиралась,
то это путешествие становилось событием, о котором долго
вспоминали. А чаще — сидели на завалинке, щелкали под­
солнухи да гоняли по улицам стада коз, осликов, рогатых
волов. Деревня.

147


Здешний люд у политического
сыска всегда был на подозрении.
Как ни устроят облаву, так обяза­
тельно или марксистский рабочий
кружок обнаружат или склад за­
прещенной литературы. И сейчас,
в январе 1919 года, настроения здесь
шаткие. Завод, который всегда не
давал пропасть, почти не работает:
перешел на изготовление сельско­
хозяйственных орудий да ремонт
автомобилей241. Семьи рабочих голо­
дают и ропщут. А тут еще беженцы
хлынули.
Задержим свой взгляд на од­
Всеволод Александрович
ной беженской паре. Оба одеты со
Блюменталь-Тамарин
столичным шиком, внимательно
Москва. 1920-е.
смотрят под ноги, чтобы не ступить
в грязь, оглядывают домишки и явно что-то ищут. Муж­
чина — даже вызывающе красив и элегантен, атлетически
сложен, лицо чуть капризное; женщина — очень хрупкая,
с балетной осанкой. Глаза грустные.
Знакомьтесь: представитель знаменитой актерской динас­
тии, кумир москвичей и харьковчан, Всеволод Александрович
Блюменталь-Тамарин и его возлюбленная, балерина Инна
Александровна Лащилина. Дуэт прибыл в Севастополь вместе
с остальным харьковским «десантом» и поселился в Кора­
бельной слободе по адресу: Митрофаньевский переулок, 4,
«дом Черных»242.
Признаться, этот адрес, как только мы увидели его в «Юге»,
вызвал у нас удивление. Слишком не вязался образ Блюменталь-Тамарина и все, что мы читали об этом человеке,
с реалиями Корабелки.
Имя Всеволода Александровича в дореволюционной Рос­
сии, а затем и в СССР вплоть до 1940-х годов знал каждый
театрал, а его мать, Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина, была в числе первых десяти артистов, удостоенных
звания «Народный артист СССР». Блюменталь был прекрасно
образован, владел тремя иностранными языками, писал
стихи. В 1930-е годы москвичи толпами валили на его ан148


Образец дореволюционной застройки Митрофаньевского (Арабатского)
переулка. Севастополь. 2011.

трепризу, дававшую спектакли в Большом театре. Всеволод
Александрович и в советские годы вел себя независимо, жил
по-барски, а потом... перешел к немцам в первые месяцы
войны. Именно через него планировалось совершить поку­
шение на Гитлера, а для его ликвидации была разработана
спецоперация СМЕРШ. Наконец, это тот самый артист, что
косвенным образом оказался причастен к творческому ста­
новлению Высоцкого: одну из первых своих гитар Владимир
Семенович купил у вдовы артиста Дикого и узнал, что она
была подарена покойному именно Блюменталь-Тамариным.
Чем же смутил нас Митрофаньевский243 переулок? Тем,
что это очень неприглядное место, соединяющее госпиталь­
ную Митрофаньевскую церковь с Аполлоновой бухтой. Как
уже говорилось выше, искать адреса в Севастополе — дело
неблагодарное, и «дома Черных» более не существует. Од­
нако место, где он находился, описать достаточно просто.
Это крутой склон холма со сточной канавой посредине.
Здесь сохранились два дома тех лет, дающие представление
о характере застройки. Вид одного из них мы приводим
намеренно рядом с портретом самого артиста.
Выше мы описали Блюменталя и Лащилину как людей,
что-то ищущих. Всеволод Александрович, как видно, быстро
оценил ту театральную обстановку, что сложилась в центре
149


города, и решил устроить театр на окраине, на Корабелке.
В пяти минутах ходьбы от своего Митрофаньевского переулка
он обнаружил некое здание под звучной вывеской «Театр
“Наука и жизнь”» и возликовал. Уже в первых числах февраля
1920 года в городских газетах появился новый театральный
адрес: Корабельная сторона, Николаевская улица244, 29.
Мы приложили все усилия к тому, чтобы определить
расположение на местности этого театра. Отбиваясь от со­
бак, предки которых 90 лет назад должны были лаять на
Блюменталя, мы пытались расспросить местных жителей
о том, где хотя бы приблизительно мог быть здесь театр. Те
в один голос утверждали, что не могло быть ничего, а если
что-то и было, то какой-нибудь барак. Что ж, они не так уж
и неправы. Вот что писал рецензент севастопольской газеты
«Русский вестник»:
«На напоминающей пригороднюю деревню Корабельной
стороне, в ветхом зданьице примостился небольшой, скром­
ный театр с провинциальным названием “Наука и жизнь”.
Кажется — трудно, невозможно что-либо создать на этой
крохотной сцене, среди плохоньких декораций.
Но талант, вкус и опыт большого артиста — В.А. Блюменталь-Тамарина — сделали здесь то полезное, хорошее
театральное дело, о котором едва ли могла когда-нибудь
мечтать Корабельная сторона»245.
Теперь, наконец, объясним, какое отношение все это имеет
к Аверченко. Самое прямое: выражаясь словами рецензента
«Русского вестника», «опыт большого артиста», в первую
очередь, подсказал Блюменталю, что заманить публику в ба­
рак на Корабелке не так просто, поэтому нужна «звезда».
Так 7 февраля 1920 года здесь и появился Аркадий Тимо­
феевич, сопровождаемый балериной Лащилиной, подругой
Блюменталя, и артистом Николаем Скрябиным, которого мы
знаем как исполнителя роли писателя Казанцева в «Игре со
смертью». Не будем удивляться. Судя по всему, Аверченко
в это время было так тяжко, что он соглашался на любые
предложения. Не просто тяжко, но и голодно — настолько,
что в одном его фельетоне этих дней мелькает отчаянное:
«Кто сейчас может есть сливочное масло?!»246
Предлагаем мысленно съездить с писателем на этот
концерт.
150


Попасть на Корабельную сторону в то время было сложно.
Эта часть города отделена от центра Южной бухтой, которую
нужно объезжать практически полностью, а это пять кило­
метров. К извозчикам старались не садиться, опасаясь заразы.
Оставалось два пути: идти пешком либо переправляться
морем от Графской пристани (пересечь бухту). Последнее
было проще и быстрее всего. Это понимал и БлюментальТамарин, поэтому обладателям билетов на спектакли в «На­
уке и жизни» гарантировалась бесплатная доставка катером
туда и обратно, через Южную бухту.
Начало вечера Аверченко в 19.30. На дворе февраль —
стало быть, уже темно. Темно везде: свет в Севастополе,
по словам самого писателя, подавался внезапно посреди
ночи, когда никому не был нужен. А если случалось, что
вечером подавался, то его хватало ровно на столько, чтобы
рассмотреть в углу свою кровать. Итак, темнота. Еще один
штрих: Аркадий Тимофеевич наверняка во фраке.
Чтобы попасть в театр, писатель садится в катер на Граф­
ской пристани, который по черной, зимней воде везет его
к темному причалу на Корабельной стороне, у Павловско­
го мыса. Отсюда начинается долгий подъем вдоль глухих
каменных стен: слева — ограда флотского госпиталя, спра­
ва — Морского завода.
Вполне вероятно, что Аркадий Тимофеевич впервые от­
крывает для себя этот район. В детстве его — босяка из
центральной Артиллерийской слободы (читайте — аристок­
рата) —сюда бы не занесло никаким ветром, а если и за­
несло бы, то он не прошел бы дальше причальной стенки.
Местные мальчишки хорошо охраняли свою территорию.
Кончился забор. Начинается железнодорожный мостик.
Это самое оживленное место района, потому что здесь есть
свет. День и ночь тут толкучка: семечки, барахло. В трещины
асфальта на мосту лучше не смотреть: внизу — пропасть,
а на дне ее рельсы. Идем дальше. Митрофаньевская площадь
с часовней в честь 300-летия дома Романовых — осколок
прошлого... Но вот мы и пришли. Перед нами Николаев­
ская улица, которую старожилы вспоминают «каменистой,
бугристой, с канавкой для стока посредине, пыльной летом
и грязной после дождя зимой»247. Комментарии излишни.
Как Аркадий Тимофеевич выступал в этой «Науке и жиз­

151


ни» — нетопленной, еле освещенной? Как в кромешной тьме
добирался потом обратно в центр? Давайте обнажим головы
перед мужеством русского писателя Аверченко. Обнажим
тем скорее, что он возвращался сюда минимум дважды:
25 февраля выступал вместе с Марадудиной, а 12 марта
поставил здесь свою «Игру со смертью».
Расчет Блюменталь-Тамарина удался, и севастопольцы
узнали новый театральный адрес. Теперь можно было начи­
нать регулярную работу. С 20 февраля в «Науке и жизни»
пошли спектакли Союза артистов под управлением Всеволода
Александровича Блюменталь-Тамарина и Михаила Яковле­
вича Муратова, сделавших упор на классический репертуар,
в основном, на пьесы Островского.
В афишах постановок этого Союза мелькают интересные
фамилии, так или иначе связанные с Аверченко. 8 марта
среди актеров появится некто Лавут — даже без инициалов,
настолько незначительный. Шесть лет спустя этот Лавут ста­
нет импресарио Владимира Маяковского, будет рассказывать
поэту о своей жизни в Севастополе при Врангеле, об Аркадии
Аверченко, об эвакуации, за что и окажется увековечен в ре­
волюционной поэме «Хорошо!» (1927): «М не/ рассказывал /
тихий еврей, / Павел Ильич Лавут»248.
Не менее занятное имя мы увидели на афише спектакля
«Женитьбы Белугина» от 31 марта: актриса госпожа Раич.
Интересно: была ли Раиса Павловна Раич — последняя
возлюбленная Аркадия Аверченко, которая разделит с ним
годы эмиграции, — уже тогда, в Севастополе, знакома с ним?
В связи с этим позволим себе осторожно коснуться темы,
занимавшей значительное место в жизни нашего героя,
а именно делам сердечным. Кто-то же был его пассией
эти два севастопольских года. Если исходить из того, кто
из женщин оказывался постоянно рядом, то нужно на­
звать Марадудину. Но... Во-первых, это была старая, еще
петербургская дружба. Во-вторых, в одном из писем Ма­
рии Семеновны, отправленных Аверченко много позднее,
в 1923 году, есть такое место: «Скрябин уехал вскоре после
меня, а то, что ты слышал обо мне и о нем, должно было
совершиться, но проехало, к счастью»249. Словом, об этом
периоде своей жизни Аркадий Тимофеевич не посчитал
нужным оставить улик. Хотя одна маленькая зацепка в его

152


архиве уцелела — полушутливое послание от дамы, поже­
лавшей остаться неизвестной:
Давно я Севастополь знаю,
Довольно часто в нем жила,
Но дней таких не вспоминаю
Как дни, что с Вами провела.
Мы познакомились случайно...
Приятны встречи наши были мне,
Я вспоминаю здесь понятно
С тоской «часы наедине».
Вы очень милым мне казались
(Ведь в этом я не ошибаюсь?)
Как жаль, что скоро мы расстались
Поспешности своей я каюсь!
Мне так хотелося побыть
Еще немножечко хоть с Вами,
Вас слушая, душой застыв
В приятном нежном (l слово нрзб. — AJC., ВМ.)
К несчастью мы так далеко друг к другу...
Грусть, тоска немая...
Подчас бывает не легко
Дни встречи вспоминая.
Те дни, что с Вами провела,
Как сон предо мною пролетели
И к несчастью я сознала,
Что вы душой моей владели.
Здесь тоже рощи, тополь
И все душа, что жаждет наша,
Но нет! Меня манит все ж Севастополь
А потому, что в нем Аркаша.
Свою я душу описала
Случайно, веря в Вашу честь,
Ну! Ваша очередь настала
От Вас приятна будет весть...
Хотя для скорой встречи нет предлога,
Все же я надеюсь
Вы не замедлите ответ
Мне написать, я им рассеюсь.
Пока ж примите мой привет...250
«Привет», который мы процитировали, в комментариях
не нуждается. Женщина, пославшая его, видится нам отчет­
ливо. Она именно такая, каких и предпочитал Аверченко:
юная, кокетливая и небольшого ума. Откуда бы она ни
писала, мы уверены, что ответа не последовало. Аркадий
Тимофеевич не утруждал себя такими глупостями, тем более

153


что ответ еще нужно было занести по адресу, дописанному
на послании: «Мичманская, 4 кв. 7 Н.А. Струкова-Псиол».
Эта улица есть в Севастополе и сейчас251, а личность «Н.А.»
прояснить не удалось.
Война войной, а жизнь всегда берет свое. Вот подлинное
сообщение из рубрики «Хроника» газеты «Юг»:
«В ночь на 24 июня покончила самоубийством выстрелом
из револьвера Н. Людозовская, проживавшая по Б. Мор­
ской ул., в д. № 54. Н. Людозовская в бессознательном
состоянии была отправлена в городскую больницу, где, не
приходя в сознание, скончалась. Причина самоубийства, по
слухам, романическая»252.
Что тут скажешь.
Спасибо «Югу» — он дал нам эту и другую ценную ин­
формацию.
Об этой газете самое время вспомнить, ведь жить ей
осталось недолго.
Ги б ел ь « Ю га » . « Ю г Р о сси и »
В марте 1920 года у газеты «Юг» произошел с военным
цензором очень серьезный конфликт, который привел к ее
закрытию и основанию новой газеты «Юг России». Понять
его причины, в которых мы детально разобрались, сложно
без обращения к общему военно-политическому контексту
тех дней. В связи с этим кратко вспомним о том, что про­
исходило тогда в рядах Белой армии.
В 10-х числах марта началась новороссийская катастрофа.
Отбиваясь от красных частей, в район городского порта отош­
ли остатки Донской и Кубанской армий, Добровольческий
корпус, там же ожидали эвакуации тысячи раненых, тыловые
учреждения, гражданское население. Вывоз, осложненный тя­
желыми погодными условиями, проходил в атмосфере паники.
Те, кто не смог сесть на суда и пароходы, стрелялись. При
хаотичном бегстве были оставлены обмундирование, снаря­
жение, танки, бронемашины, бронепоезда, оружие, лошади.
Теперь всю эту деморализованную массу ждали в Крыму.
«Новороссийцы» прибывали в полном расстройстве: конница
без лошадей, части без обозов, артиллерии и пулеметов.
Люди были оборваны и озлоблены, не хотели подчиняться

154


начальникам, а, следовательно, могли стать потенциальной
аудиторией для большевистских подпольных агитаторов.
В такой обстановке военная цензура, ежедневно утверж­
давшая выпуски крымских газет, не могла не ужесточить
своих требований. Возвращаясь к газете «Юг», скажем, что
ее коллектив давно глухо роптал, сетуя на то, что в зоне
действия Добровольческой армии попирается свобода слова.
Роптал, но, тем не менее, носил каждый номер на согласо­
вание в комнату №4 отеля «Бристоль», к цензору. Видимо,
какие-то конфликты были, потому что цензор, в конце кон­
цов, вышел из себя как раз в ю -х числах марта.
Подробности этого скандала до сих пор не были из­
вестны, а потому обросли мифами. Мы же приводим их
беспристрастно — из «Юга», то есть из первоисточника.
Случилось следующее.
Девятого марта военный цензор по делам печати Севас­
тополя, капитан Кочетов, прислал на имя редактора «Юга»
Григория Ивановича Фальченко (напомним — зятя Аверченко)
текст телеграммы офицеров 3-го марковского полка и мар­
ковской дивизии с их резким протестом против выступления
капитана Орлова и велел ее напечатать.
Фальченко повеление проигнорировал.
Цензор направил в адрес «Юга» официальный запрос
о причине неподчинения, на что получил наглый ответ:
«Периодические издания не обязаны представлять г. цен­
зору объяснения по поводу ненапечатания того или иного
материала».
Двенадцатого марта взбешенный цензор отправил донесение
начальнику штаба з-го армейского корпуса генерала Слащева,
полковнику генштаба Георгию Александровичу Дубяго. До­
кумент полетел в Джанкой, то есть туда, где находился Яков
Александрович Слащев, одно имя которого наводило ужас
на крымчан. Достаточно вспомнить частушку того времени:
От расстрелов идет дым,
То Слащев спасает Крым.
Цензор Кочетов настаивал на «вызове в Джанкой от­
ветственного редактора газеты “Юг” Григория Ивановича
Фальченко для дачи объяснения по этому вопросу генералу
Слащеву»253. Копию донесения в Джанкой цензор Кочетов
прислал тому же Фальченко.

155


Напомним, Орлов — это капитан, восставший в 20-х
числах января против Слащева и устроивший беспорядки
в Симферополе, а затем скрывшийся. С тех пор он, собрав
банду, кочевал по крымским горам и долинам, став некото­
рой достопримечательностью. Вот как передавал разговоры
в Симферополе журналист газеты «Вечернее слово»:
«— Ну что наш Орлов?
— Он уже ялтинский.
— Что вы! Он уже в Балаклаве.
— Ничего подобного: я его видел на четвертой версте»254.
Одним словом, местный разбойник.
Прекрасно зная о личных счетах Слащева и опального
капитана, цензор Кочетов рассчитывал на то, что Яков
Александрович рассвирепеет, услышав о том, что какие-то
газетчики, «тыловая сволочь» (обычное обращение из при­
казов «генерала Яши»), осмеливаются иметь свое мнение
по этому поводу. Было бы интересно узнать, чем же так
насолила Кочетову газета «Юг», если он прибегнул к такой
крайней мере. Ведь Дмитрий Дмитриевич Кочетов не имел
права на эмоции: он был боевым офицером, участником
германской войны, служил на крейсере «Кагул» (будущем
«Генерале Корнилове») и в июне 1919 года командовал
высадкой слащевского десанта, что способствовал осво­
бождению Крыма от большевиков. Словом, Кочетов был
человеком достойным. Что же произошло? Неизвестно.
Сотрудники «Юга» его поступком были даже не возму­
щены, а ошарашены. 13 марта они поместили на передовице
очень резкое «Письмо цензору», где назвали поступок Кочетова
«доносом в настоящем значении этого слова», что подан «на­
чальнику штаба ген. Слащева, который по отношению к гос­
подину военному цензору никаким начальством не является».
Далее прибегли к лучшему методу защиты — к нападению:
«Телеграмму с протестом марковцев против орловской
авантюры мы, действительно, получили в копии при письме
г-на цензора. Об отношении “Юга” к этой авантюре можно
судить, как вообще о газете, только по тому, что она пи­
шет. Телеграмма марковцев, если бы она была направлена
в редакцию непосредственно, была бы безусловно помещена
даже независимо от того или иного отношения к орловщине,
просто как интересный информационный материал.
156


Но препроводительное письмо г-на цензора, навязывав­
шего эту телеграмму редакции, делало ее неприемлемой.

От цензора, т.е. от врага и притеснителя печати,
пресса ничего принять не может, (курсив оригинала. —
АХ., ВМ.)
Г-н цензор этого, очевидно, не понимает.
Что делать? Он многого, очевидно, не понимает.
Не понимает он своих прав и обязанностей.
Не понимает он и такой простой и элементарной вещи,
что нельзя “пугать” Джанкоем, нельзя генерала (Слащева. — АХ., ВМ.), на котором лежит вся тяжесть обороны
края, обращать в какое-то пугало. Неужто, г-н цензор, вы
в своем раздражении по поводу того, что газета “посмела”
ослушаться вашего “предписания”, зашли так далеко, что
решились пустить в ход авторитет человека, распоряжаться
именем которого вам никто не давал права?
Говорить с вами, г-н цензор, о свободе и независимости
печати вообще — дело бесполезное; мы будем говорить
на разных языках, и вы нас, разумеется, не поймете.
Но, может быть, вы поймете хотя одно: после того, как
вы своей бестактностью попытались скомпрометировать
власть, которая бьется над установлением искренней связи
с обществом, вам надо написать еще одну бумагу:
— Прошение об отставке»255.
Об отношении к инциденту члена редакции Аверченко
можно судить с уверенностью. Рядом с «Письмом цензору»
он поместил издевательский фельетон «Публикация серди­
того господина», в котором рассказал историю о том, как
в их редакцию ворвался рассерженный читатель и заявил,
что не будет больше покупать газету «Юг», потому что ему
надоело изо дня в день читать в ней дурацкое объявление
о приблудившемся козле: «Мне этот приблудившийся ко­
зел надоел — слышите ли вы? И добро бы еще помещали
где-нибудь на задворках, на последней странице, между
прочими объявлениями, а то ведь ... всегда появляется
на самом интересном месте: или в середине оперативной
сводки, или перед концом животрепещущей информации об
аресте большевистской организации!»256 Бушующему визи­
теру пришлось намекнуть, что козел этот появился потому,
что цензор режет материал, а выпускать газету с белыми

157


местами некрасиво. Вот и того... Посетитель посочувство­
вал и попросил все же хоть как-то разнообразить «козлов»
и даже предложил собственные варианты, например:
«СБЕЖАЛ слон. Кличка “Шарик”.
За укрывательство буду преследовать.
Адрес: Азовская, 153 »257.
В отличие от «сердитого господина», козел — не вымы­
сел. Он, действительно, долго жил на страницах газеты. Вот
он, к примеру: «Приблудился козел. Цыганская сл.<обода>,
2-я ул., д. 53»258. А вот козел с приятелем: «Приблудились
два белых козла. Соборная, 16. Офицерское собрание»259.
Или другое животное, но определенно из той же компа­
нии: «Дней десять тому назад ПРОПАЛ БЕЛЫЙ БУЛЬДОГ
“Боби” с черн<ыми> пятнами на носу и на прав<ом> глазу
и мелк<их> на ушах. Хвост отрублен. Нашедш<их> или
знающих его местопребывание прошу за вознаграждение
сообщ<ить> на Петропавл<овскую> 44, Е.М. Укрывателей
буду преследовать»260.
Пока же преследовали самих шутников. За «Письмо
цензору» Фальченко был оштрафован на пять тысяч руб­
лей, а газету закрыли распоряжением генерала Николая
Николаевича Шиллинга. Последний ее № 193 увидел свет
в пятницу 21 марта.
Как сложилась судьба доноса Слащеву, сложно сказать.
Скорее всего, армейскому начальству было не до Фальченко,
так как именно в эти дни происходили решающие полити­
ческие события, положившие начало новому этапу в истории
добровольчества — врангелевскому. На следующий день после
закрытия «Юга», 22 марта (4 апреля) 1920 года, в Севасто­
поль прибыл новый главком — генерал Петр Николаевич
Врангель. Высокая стройная фигура в черкеске появилась
на площади Нахимова, чтобы в ближайшие девять месяцев
быть гарантом спокойствия в этом городе. Кстати, 24 марта
(6 апреля) 1920 года поздравить и поддержать Врангеля
приехал в Севастополь и Слащев. По всей вероятности,
об инциденте с о дним из местных изданий уже никто не
вспоминал, потому что именно в этот день начала выходить
новая газета «Юг России», полностью повторяющая погиб­
шую предшественницу. За исключением одного момента:
редактором-издателем ныне значился К.В. Орлов.
158


Здесь нам приходится развенчивать еще один миф, ко­
торый, в свою очередь, распадается на два сюжета. Первый:
Аверченко был редактором запрещенного «Юга». Второй:
он пошел на прием к Врангелю и добился разрешения на
выпуск новой газеты «Юг России», которую также впоследс­
твии редактировал.
Миф о том, что Аркадий Тимофеевич редактировал «Юг»
и «Юг России», возник, в первую очередь, из мемуаров
Врангеля, вспоминавшего о том, как в начале пребывания
на новой должности он стал изучать состояние дел с местной
прессой и понял следующее: «Конечно, камертон давала
севастопольская пресса: “Вечернее слово”, редактируемое
Бурнакиным, листок монархического оттенка, “Юг России” под
редакцией Аркадия Аверченко, газета умеренного направле­
ния, и “Крымский Вестник”, либеральничавший еврейский
орган»261. Далее Петр Николаевич вспоминает, что пригласил к
себе «всех трех редакторов» и провел с ними беседу, в которой
обосновал необходимость цензуры в сложившихся условиях.
Предложил гостям два пути: либо сохранить существующий
порядок, то есть цензуру, которую пообещал «упорядочить»,
либо освободить печать от цензуры, но переложить всю
ответственность на редакторов, которые в случае появления
материалов, наносящих вред Белому делу, будут отвечать «по
законам военного времени как за преступления военного
характера»262. Первым, по словам Врангеля, «подал голос»
Нейман, редактор «Крымского вестника», который признал
вопрос об отмене цензуры несвоевременным, а затем с ним
согласился — обратим внимание! — «представитель редакции
“Юга России”». А вот Бурнакина якобы уговорить не удалось.
Мы догадываемся, почему. В эти дни Бурнакин пребывал
в сильно взвинченном состоянии. В его комнату, которую
он нанял с огромным трудом, подселили военных, двое из
которых были больны тифом, и теперь редактору одной
из крупных газет приходилось спать на полу в хозяйской
комнате, ежесекундно опасаясь заразиться. Он настолько
тяжело переживал эту ситуацию, что описал ее в своей
газете и тем самым донес до нас263.
Не правда ли, если бы согласившимся с Врангелем пред­
ставителем «Юга России» был Аверченко, тот бы так и сказал,
но человека, пришедшего к нему, главком не знал, поэтому

159


и обошелся безличным «представитель». Обратим внимание
и на то, что генерал упоминает газету «Юг России», а не
«Юг», следовательно, «Юг России» уже существовал, и хо­
датайствовать о разрешении на его выпуск было ни к чему.
Причем здесь вообще Аверченко? Редактором «Юга»
официально значился Фальченко, редактором «Юга России»,
как говорилось выше, — бывший журналист «Русского слова»
К.В. Орлов. Именно он, скорее всего, и приходил к Вранге­
лю на упомянутую встречу. Другое дело, что и Фальченко,
и Орлов были зиц-редакторами. Достаточно открыть один
из новейших биографических справочников по истории
русского зарубежья, чтобы узнать имя de facto руководителя
газеты. Им был Александр Абрамович Поляков, крупный
московско-петербургский журналист, который «с 1919 года
жил в Севастополе, где редактировал газету “Ю г” (“Юг
России”)»264. Подтверждение этому факту находим и в ма­
ленькой записочке Аркадия Аверченко симферопольскому
писателю Константину Треневу:
«Многоуважаемый Константин Андреевич!
Очень прошу Вас, если найдете возможным, прислать
новый рассказ для небольшого альманаха, который выйдет
в Севастополе.
Рассказ размером 700— 800— 1000 строк. Высылайте на
“Юг”, А.А. Полякову, для меня <...>»265.
Корреспонденция отправлялась на имя Полякова, то есть
редактора.
Александр Абрамович Поляков («Абрамыч», как его посвойски звали коллеги) был профессионалом с огромным
стажем. Некогда он трудился в петербургских «Биржевых
новостях» и в столичном отделении «Русского слова». По
воспоминаниям, просиживал на службе до рассвета, сам
верстал, не доверяя метранпажам, курил крепчайший табак,
который в шутку называл антрацитом, и с первого взгля­
да видел каждого пришедшего в редакцию насквозь. Зубр
журналистики266.
Аверченко же в «Юге» отвечал за литературную часть.
История о том, что он ходил спасать «Юг» к Врангелю —
миф. Родиться он мог еще и потому, что полгода спустя
цензура закроет и «Юг России», и вот тогда уже, действи­
тельно, Аверченко пойдет к самому Главнокомандующему
160


Передовица пасхальной «газеты Аркадия Аверченко».
РГАЛИ Севастополь. 1920.

Русской армией. Однако об этом мы расскажем в свое время.
Сейчас же посмотрим, чем занимался Аркадий Тимофее­
вич во время двухдневной «пересменки» газет. А он спешно
подготовил собственную юмористическую «Пасхальную
газету», которую скорее можно назвать мини-журналом,
ибо в ней восемь страниц. Это был веселый и светлый
подарок севастопольцам и всем крымчанам в это траги­
ческое время, когда, по словам Аверченко, «большевики,
захватив почти всю Россию, кроме маленького привеска
Крыма, уже громко ликующе поют свою победную “Песнь
торжествующей Свиньи”»267. Стараясь отвлечь читателя от
дум о «песне Свиньи», Аркадий Тимофеевич выпустил некое
подобие своего «Сатирикона», по которому, надо думать,
тосковал. В его «Пасхальной газете» есть и фельетоны, и сти­
хи, и юмористические отделы «Телеграммы», «Хроника»,
«Объявления». Размещая рекламу этого издания в «Юге
России», писатель шутил, что он ее редактор — «ответс­
твенный и безответственный, одним словом, всякий»268. Это
еще один аргумент в пользу нашего утверждения о том,
что к редактированию «Юга» («Юга России») он не имел
никакого отношения. Аверченко вообще неинтересно было
заниматься ежедневной общественно-политической прес­
сой. Он мыслил, если можно так выразиться, не газетно,
а журнально, и на всех этапах своего беженского, а позднее
эмигрантского пути будет стараться возродить в том или
ином виде свой «Сатирикон». Это так понятно.
i6i


Несмотря на неприятности с «Югом», Аркадий Тимофеевич
в канун Пасхи 1920 года пребывал в оживленно-приподнятом
настроении. Этому могли быть объективные причины: то
фантастическое состояние природы, что бывает в Севастопо­
ле во второй половине марта. Здесь все просыпается: море,
первые цветы, почки на деревьях... Юг! Душевный подъем
мог случиться от появления Врангеля, с которым многие
связывали огромные надежды, и Аверченко наверняка не был
исключением. Писатель как-то весь воспрянул и преподнес
своим поклонникам замечательно смешную байку о том, как
Ленин с Троцким собирались отмечать Пасху — очередную
серию той «ленинианы-троцкинианы», о которой мы обещали
поговорить подробнее.
« Л е н и н и а н а -т р о ц к и н и а н а »
Аверченко свои фельетоны про Ленина и Троцкого ни­
когда не проводил как цикл, то есть не объединял общим
заголовком и не издавал одним сборником. Тем не менее, те
художественные принципы, по которым создавались отдельные
«серии», позволяют рассматривать их как классический цикл.
Сюжет каждого отдельного эпизода — это «моментальная фо­
тография», без предыстории и финала, что позволяет нанизы­
вать эти эпизоды до бесконечности. Сквозные герои — Ленин
и Троцкий — маски, действующие по раз и навсегда заданной
схеме и не претерпевающие никаких внутренних изменений.
Точное количество серий «ленинианы-троцкинианы» мы
назвать затрудняемся, ведь далеко не все тексты писателя
обнаружены. Предлагаем вспомнить сейчас наиболее, на наш
взгляд, остроумные. Все они были написаны в Севастополе
и напечатаны в «Юге» («Юге России»): «Короли у себя
дома» (ю августа 1919 года), «Светлый праздник в Москве»
(29 марта 1919 года), «Семейная радость» (16 апреля 1920
года) и «Дружки» (12/25 сентября 1920 года).
«Короли у себя дома» — самый известный фельетон в этом
ряду, так как он входит в сборник «Дюжина ножей в спину
революции», остальные же были извлечены нами из небытия
только в 2011 году. Когда советский читатель на излете пере­
стройки впервые открывал для себя «Королей...», идеологи­
ческий шок совершенно заслонил в его сознании собственно

162


смеховую сторону. Троцкий, мало кого заинтересовал — его
плохо знали, но Ленин — Ленин! — в этом фельетоне «по
диванам валяется да глупейшего Карла Маркса читает».
Однако современники Аверченко, россияне 1919—1920 го­
дов, не испытывавшие никакого сакрального трепета перед
Лениным, должны были просто рассмеяться. Чем же было
смешно? Об этом нам и хочется поговорить для того, чтобы
понять, каким был фокус видения этих фигур у Аверченко.
Начнем с внешнего комизма.
Ленин и Троцкий существуют в пространстве московского
Кремля: то это Грановитая палата, то «кремлевские пала­
ты», то «московские палаты бояр Романовых» — то есть
совершенно символические для российской монархии места,
незыблемая форма, которая вдруг наполнилась совершенно
невозможным содержанием. Самое смешное то, что это не
писательская гипербола, а чистая правда: Ленин и Троцкий,
действительно, работали в Кремле. Жизнь стала анекдо­
том: в монарших залах оказались революционные деятели,
строящие пролетарское государство. Аверченко постоянно
задавался вопросом, почему они не на улице, фабрике, заво­
де — вместе с пролетариатом? Почему забаррикадировались
и окружили себя инородцами:
«Русская советская власть заперлась в русском Кремле <...>
Кто ее защищает, эту русскую власть в русском Кремле?
Венгерские венгерцы, немецкие немцы, китайские ки­
тайцы и башкирские башкиры»269.
«Самозванцы в Кремле» — тема для русской литературы
не новая. Аверченко, вне всяких сомнений, параллели со
Смутным временем понимал, и мотив самозванства в своей
«лениниане» вводил осознанно. Но вводил не в пушкинском
ключе, а в гоголевском — хлестаковском: вот явились эти
двое невесть откуда, морочат голову огромному «городу N»,
но ведь должно наступить время расплаты, когда станет ясно,
что каждый из них — «сосулька, тряпка»? Однако поди ра­
зоблачи их — они тут же еще кем-нибудь прикинутся. У них
же по десятку поддельных паспортов в карманах и никаких
особых примет. Оба — безлики, неуловимы.
Создавая своих самозванцев, Аркадий Тимофеевич, воз­
можно, бессознательно широко задействовал и смеховую
архаику, придавшую им максимально устойчивое и конкрет­
163

6*


ное содержание. Этот авантюрный дуэт является проекцией
на мифологические архетипы дурака и плута, обстоятельно
исследованные выдающимся советским ученым Михаилом
Бахтиным. Ленин у Аверченко — канонический дурачок
с некоторым налетом юродства. Он одет в рванину («затре­
панный халатик» и «красные шерстяные чулки от ревма­
тизма»), которую может украсить совершенно сумасшедшим
образом: нацепить на голову расшитый жемчугом кокошник
(«Семейная радость»). При этом он сидит на троне и вяжет
чулок для одного «из своих добрых красных китайцев».
А то вдруг все что-то пишет, пишет, и из всех карманов
у него черновики докладов ВЦИК вываливаются. Ну как
не вспомнить здесь его прямых литературных предков —
дураков Фому Опискина и Брудастого («Органчика»)? Те
тоже все время что-то писали.
Другое дело Троцкий. У Аверченко он — плут, причем
плут инфернальный, от его завиральных речей пахнет кровью
и гарью, а появлению его предшествует «звяканье шпор».
В задуманной гигантской авантюре он не считается с по­
терями, испытывая искренний восторг от того, что Япония
объявила Советам войну («Семейная радость»). Что с того,
что взят Хабаровск и Владивосток, что люди погибли — зато
«нас признали как государство!». На это заявление даже
«дурачок» Ленин, вяжущий чулок, вдруг изрекает «старинную
русскую пословицу» о том, что у его приятеля «Левки» «на
рубль снобизма, на грош социализма». В образе Троцкого
вообще комическим является только один момент: Авер­
ченко тщательно выписывает детали его дорогого костюма
и связанный с ним вещный ряд, подчеркивая буржуазную
природу идеолога перманентной пролетарской революции,
его фарисейство. Троцкий поводит «обтянутыми в корич­
невый френч плечами», носит «лакированные сапоги со
шпорами», сидит «с сигарой, вставленной в длинный, ян­
тарный мундштук». Весь он какой-то гладкий, обтекаемый,
словом — опять же хтонический, инфернальный.
Иногда писатель изображает героев семейной парой. Не
станем повторять здесь сплетни, что ходили и продолжают
ходить по этому поводу. Аверченко наверняка имел в виду
совсем другое. Он стремился к развенчанию отвратительного
для него возвышенного пафоса, которым были окружены
164


кг
Т Р О Ц К 1 И . Н£ иш«ч***,6*жвт»»? П§ре*двиъ въ особнякъ . . .
Л Е Н И Н Ъ . Ты что ж%. дун^ехиь — Квреискаго опять пустятъ? . , .

«ПЕРЕД ЭВАКУАЦИЕЙ.
ТРОЦКИЙ. Ну и зачем бежать? Переедем в особняк...
ЛЕНИН. Ты что ж думаешь — Керенского опять пустят?...».
Карикатура Владимира Кадулина.
Зарницы (Константинополь). 1921.5 июня. № 12.

Ленин и Троцкий, а потому стремился к их травестированию, обытовлению. Что может быть прозаичнее, нежели
перебранка мужа и жены? Смешная ссора — одна из устой­
чивых ситуаций любой успешной буффонады, и Аверченко
прибегал к ней постоянно. Ленин и Троцкий беспрестанно
бранятся и выясняют, кто из них более велик. Совершенно
ясно, для чего писатель педалирует этот момент: эти двое не
могут управлять страной, раз у них нет согласия, и они друг
друга подозревают в попытках узурпации власти. Впрочем,
в одном случае они обнаруживают полную солидарность: как
только начинает пахнуть жареным, привычной арестантской
рукой собирают чемоданы, в которые укладывают отнюдь
не «проект доклада ЦИКу о положении дел», а пары белья
и поддельные паспорта.
165


Это также срывание масок. Вож­
ди и идеологи оказываются частью
криминального мира, обычными ка­
торжниками, речь которых причуд­
ливо допускает и обессмысленную
советскую терминологию («социа­
листическая коммуна», «империа­
листы», «соглашатели», «контрре­
волюция», «саботажники», «Третий
Интернационал», «додушить буржу­
«А.В. Луначарский: — ...Увы,
азию»),
и просторечно-вульгарную
как много в этом звуке для
лексику («кой черт», «чивой-то»,
сердца русского слилось. До
«удирать», «дурака валять», «с твоим
бесчувствия любит изящную
литературу: так бы, говорит,
ли рылом», «куда думаешь мах­
и задушил ее в своих объятиях.
нуть», «к черту на кулички»), а то
При встрече с культурой опасен».
и воровской жаргон («засыпаться
Шарж Николая Радлова. Новый
можно»). Конечно, это смешно.
Сатирикон (Петроград). 1918.
Однако все вышеизложенное за­
Июнь. № 13.
ставило нас задуматься. Неужели
Аверченко настолько не понимал, что происходит, и на­
столько недооценивал руководителей Советской республи­
ки? Это ведь даже несерьезно: сидеть в Крыму, в голоде
и холоде, знать о том, что большевики побеждают по всей
территории бывшей «единой и неделимой» — и продолжать
сочинять сюжеты о том, как Ленин и Троцкий собирают
чемоданы. Весной 1920 года об этом еще можно было меч­
тать, ведь шла кровопролитная Советско-польская война,
но в сентябре того же года, когда появились «Дружки»?
И Ленин, и Троцкий тогда уже занимались проблемами
восстановления разрушенного хозяйства страны и смот­
рели в будущее.
Вернемся в март 1920 года и развернем вместе с севасто­
польцами газету «Юг России». Мы в праздничном пасхальном
настроении, в городе новые власти и новые порядки, поз­
воляющие надеяться на перемены к лучшему. Что нам эти
большевики? Где они там? Что поделывают? Вот Аверченко
сочинил о Ленине и Троцком очередной анекдот. «Светлый
праздник в Москве».
...В Кремле замешательство: скоро Пасха. Новым руко­
водителям России и разрешать это суеверие не хочется,
166


и запретить боязно: и так в народе непопулярны. А как
оно там праздноваться должно — кто его знает? Спросить
не у кого — кругом «только красные латыши, красные баш­
киры, желтые китайцы». Пришлось вызвать из Петрограда
Луначарского как знатока обычаев.
Приехал Луначарский, выслушал их — и заявил, что
нужно «открыть все храмы и наполнить их молящимися»,
а Ленин и Троцкий сомневаются: как собрать-то всех? Вдруг
не пойдут? Наверное, придется дать приказ участковым
комиссариатам — пусть штыками сгоняют. Луначарский
уверяет, что этого не нужно, что молящиеся «и так пойдут».
Ему не верят: «Ну, значит, тут какая-нибудь контрреволю­
ция! Теперь такое положение, что никак нельзя допустить,
чтобы народ делал что-нибудь охотно». Во время торжест­
венного богослужения Троцкий предлагает дать выступить
товарищу Вацетису с речью о железнодорожном транспорте.
Луначарский говорит, что этого делать нельзя, и что сами
наркомы должны службу выстоять, потом со священником
троекратно расцеловаться, потом поехать в места заклю­
чения и там уделить внимание колодникам — похристосо­
ваться с ними. Троцкий возмущен: «— Чтоб я с ними стал
целоваться? С саботажниками? С мелкими хозяйчиками?!
<...> К стенке я их поставлю, вот тебе и внимание». Ленин
на сведения о том, что нужно красноармейцам выдать
по куличку и по яйцу, сначала допытывается, что такое
кулич? Это птичка такая? Потом, узнав, что яйцо должно
быть белое, куриное, чует неладное: «Дадим им по белому
яйцу, а они подумают, что это символ белогвардейства.
Глядишь — и разложение. Лучше же какое-нибудь цвет­
ное». На яйце Владимир Ильич предлагает написать «Да
здравствует пролетарская революция!», а внутрь как-нибудь
всунуть памятку «Что такое Третий Интернационал?». Звон
колоколов нужно заменить стрельбой из ружей, а попутно,
чтобы порох даром не пропадал, и подрасстрелять коекого. В результате совещания на стенах московских домов
появился декрет:
«Предписывается свободным гражданам свободной
Красной Москвы праздновать праздник Пасхи! Виновные
в уклонении от празднования будут объявлены саботажни­
ками и отправлены на общественные работы, а имущество

167


конфисковано. Участковыми комиссариатами будут выда­
ваться особые удостоверения в исполнении праздничной
повинности.
Да здравствует свобода!
Совнарком».
Такой фельетон был напечатан в «Юге России» 29 марта
1920 года. В этот же день другая газета, симферопольский
«Таврический голос», оповестила своих читателей о том,
что «в средних числах апреля» в Симферополе начинаются
гастроли труппы «Театра актера»270, к которым привлечен
Аркадий Аверченко. Планируется постановка пьес «талант­
ливого юмориста», после которых будет его сольное выступ­
ление. Так писатель начал свой летний театральный сезон
1920 года, последний на родине.
С и м ф ер о п о л ь ская а н тр е п р и за
Симферопольский «Театр актера», с которым сотрудни­
чал Аркадий Тимофеевич, был антрепризой В.А. Ермоло­
ва-Бороздина и работал в Летнем театре Городского сада.
Нарядный павильон с великолепным буфетом стоял на
берегу реки Салгир, окруженный цветниками и осененный
дланью Екатерины Великой, ибо рядом с театром возвы­
шался главный памятник города — монумент императрице
и ее сподвижникам. В труппу из известных нам лиц были
приглашены Всеволод Блюменталь-Тамарин с Инной Лащилиной, Николай Скрябин с Марией Марадудиной. Однако
гастроли этого коллектива начались не в середине апреля,
как обещалось, а только 7 мая. Аверченко же выступил
16 апреля, и его спутницей вновь была Мария Семеновна
Марадудина.
Судя по анонсам, они играли две дореволюционных пьесы:
«Павлик» и «Ольга Николаевна». Познакомимся с содер­
жанием одной из них.
Гостиная Ольги Николаевны. В гости к женщине пришли
два друга. Один из них — поэт и эстет Незабудкин — в нее
влюблен, но три года не может добиться взаимности. Дру­
гой — циник и нахал Разлетаев — берется показать своему
робкому товарищу, как нужно ухаживать за дамами. Он
велит спрятаться тому за занавеску и учиться.
168


Разлетаев, не теряя времени на пустые разговоры, усажи­
вает Ольгу Николаевну рядом с собой на диван и, то и дело
путая ее имя, принимается целовать. В промежутках, когда
та пытается слабо сопротивляться, тремя штрихами набра­
сывает свою псевдобиографию: он-де художник, жизнь его
разбита, так хочется ласки... Совершенно легко он добива­
ется от дамы обещания, что та завтра придет к нему домой.
Мы почему-то не сомневаемся в том, что Разлетаева играл
Аверченко. Роль эта непростая, характерная. Неужели у него
получалось? Или невзыскательный зритель был доволен уже
тем, что попал на вечер любимого писателя?
Вообще же мы с трудом представляем себе, как эти «Пав­
лики» сочетались с тем, что творилось в пяти минутах ходь­
бы от Летнего театра, на центральных улицах Дворянской,
Пушкинской. А там на фонарях — повешенные.
В Симферополь после новороссийской катастрофы пере­
местился штаб Добровольческого (будущего i-го Армейского)
корпуса генерала Александра Павловича Кутепова. Железной
рукой наводя порядок в деморализованных войсках, Кутепов
лютовал и проводил в массовом порядке публичные казни.
Как раз к середине апреля, когда в Симферополь приехал
на гастроли Аверченко, репрессии достигли такого размаха,
что городской голова ходил на прием к Кутепову и просил
хоть как-то упорядочить этот террор, ведь невозможно вы­
пускать на улицу детей. Кутепов обещал принять меры, хотя
не обязан был этого делать, ведь его карательные акции
были неотъемлемой частью режима военной диктатуры,
установленного Врангелем.
Уделяя огромное внимание организации досуга тех чинов,
что находились в городе в командировке, в увольнении или
на лечении, кутеповский штаб получал от местных зрелищ­
ных заведений определенную квоту бесплатных билетов.
Распределял их начальник политотдела штаба штабс-капитан
Неандер271. Шесть лет спустя Борис Николаевич Неандер,
оказавшийся, как и Аверченко, в Праге и возглавлявший
там ОРЭСО272, вспомнит: «В Крыму, при Врангеле, мне при­
шлось довольно близко сойтись с ... Аркадием Тимофеевичем,
издавать его первую за годы гражданской войны книж­
ку “Дюжина ножей в спину революции” ... и даже вместе
работать при управлении генерального штаба, по заказам

169


которого он писал отличные юмористические прокламации,
распространявшиеся в Красной армии»273.
Неандер сообщает очень важные данные, и мы постара­
лись их проверить.
Начали с листовок, и подтверждение словам мемуариста
обнаружили в рукописи мемуаров Тэффи, в одном фраг­
менте, который при издании оказался опущен: «Во время
революции Аверченко оказался в Крыму, писал листовки,
которые летчики сыпали на головы голодных советских
солдат: “А мы сегодня отлично пообедали. На первое борщ
с ватрушками, на второе поросенок с хреном, на третье пи­
роги с осетриной и на заедку блины с медом. Завтра будем
жарить свинину с капустой, ветер будет в вашу сторону”»274.
Жестоко. Но война требовала именно таких слов.
Неандер не напрасно связывал по времени листовки
с «Дюжиной ножей...». Просмотрев газеты за этот период,
мы нашли сведения о том, что именно в апреле 1920 года
штаб Главнокомандующего объявил конкурс на «составление
агитационно-просветительных брошюр, предназначенных для
широкого распространения среди населения», и агитационных
листовок. Проекты листовок нужно было представить в срок
до 15 апреля, брошюр — до 25 апреля в севастопольский
«Гранд-отель»275. Вряд ли Аверченко мог участвовать в каком
бы то ни было конкурсе, однако сам факт существования
такового говорит о том, что некоторые денежные средства
именно в это время были ассигнованы на пропаганду.
Рассказывая о Росгове-на-Дону, мы говорили, что Авер­
ченко не перешел определенной грани и не стал сотрудни­
чать с ОСВАГ. Теперь же он начал помогать Белой армии
совершенно официально. Это неудивительно, если принять во
внимание его настроения в это время. О них тоже рассказы­
вает нам Борис Неандер. По его словам, далеко не все тогда
осмеливались заговаривать «с благоговением и любовью»
о низложенном Николае II. Аркадий Тимофеевич же посто­
янно пилил себя за то, что разрешил напечатать в «Новом
Сатириконе» «ужасную карикатуру» на такую тему: вскоре
после отречения Государя в Петрограде поползли слухи
о том, что Николай для спасения трона по совету генерала
Эверта хотел открыть рижский фронт. «Вот это мой грех, —
говорил Аверченко, — грех страшный и непростительный...
170


Печатается и на днях* a s s T ir o i и» продажу
н о в и

Я К й

И Г 1Г

> Ш Ш НОЖЕЙ
БХ СИЕНУ Ш Ш Ш Ш Г .

Съ тр8бе>ам'ммм ебращаться зъ кантору „Таарическ. Гааге гАнонс книги Аркадия Аверченко «Дюжина ножей в спину революции».
Таврический голос (Симферополь). 1920.11(24) июня. № 249(399).

Я же знал нашего Государя, видел его обаятельную светлую
улыбку... И я не понимаю, как мог я после этого пропус­
тить такую жуткую гадость в своем “Сатириконе”. Конечно,
здесь не в том только дело, что я был опьянен дурацкими
событиями, нет, в тот момент я просто бессовестно забыл
эту улыбку. Если бы вспомнил — не пропустил бы. “Кто,
господа, когда-нибудь будет писать мою биографию, — от­
метьте, пожалуйста, в главе 'Аверченко-писатель', в главе
'Аверченко-гражданин', в главе 'Аверченко-человек', во всех
главах — отметьте, господа, ради Бога, что бедный Аверченко
и как писатель, и как гражданин, и как человек, весь вообще
Аверченко, жестоко раскаивается”»276.
Эти слова почти сто лет назад были обращены к нам,
пишущим биографию писателя, поэтому мы приводим их
полностью. Весной 1920 года Аркадий Аверченко раскаивался
в том, что помещал в «Новом Сатириконе» карикатуры на
императора. И логика у него была удивительная: человека,
который умеет светло улыбаться, нельзя обижать.
Теперь поговорим о самом значимом фрагменте воспо­
минаний Неандера — о том, что именно он «взял на себя»
издание «Дюжины ножей в спину революции». Разумеется,
Неандер имел в виду не себя лично, а организацию, кото­
рую представлял, то есть отдел пропаганды штаба Кутепова.
В таком случае, информация об этой книге должна быть
в симферопольском «Таврическом голосе» — официальном
органе городских военных властей. И мы ее нашли.
171


В начале июня газета уведомила читателей о том, что
«печатается и на днях поступит в продажу новая книга
Аркадия Аверченко “Дюжина ножей в спину революции”,
причем печатается она в типографии того же «Таврического
голоса»277. Все сходится: отдел пропаганды оплатил тираж,
который отпечатал в типографии собственной газеты. Ос­
талось посмотреть, где была типография, чтобы назвать
точный адрес появления на свет этой книги, которой будет
суждена удивительная судьба. Улица Пушкинская, 1, здание
Городской управы. Дом сохранился под тем же номером.
Теперь он является городской филармонией.
Получается интересная картина: оказывается, книга «Дю­
жина ножей в спину революции» была выпущена с пропа­
гандистскими целями на деньги Русской армии, как с 28 ап­
реля стали именоваться ВСЮР. Теперь нам становится ясно,
почему у нее такое грубо-агитационное название — оно нас
всегда удивляло. Удивляло каждым своим компонентом.
Почему «в спину»? Почему так — исподтишка? Почему не
открытая дуэль, более приличествующая такому смелому
человеку, как Аверченко? Почему не «в сердце револю­
ции», «в грудь», «в лоб», «в глаз», наконец? И смысл был
бы другой и художественный эффект был бы не меньший.
Известно, что заголовок — это аббревиатура смысла
любой книги. Однако здесь другой случай: агитационная
брошюра должна иметь какой-то броский, ходовой, понят­
ный любому заголовок. Фраза «нож в спину революции»
была как раз из таких. Это цитата из речи Троцкого на
экстренном заседании Петросовета 24 октября 1917 года,
ставшая крылатой: «Если правительство 24 или 48 часами,
которые остались в его распоряжении, попытается восполь­
зоваться для того, чтобы вонзить нож в спину революции,
то мы заявляем, что передовой отряд революции ответит
на удар — ударом, на железо — сталью»278. Конечно, Лев
Давыдович использовал расхожую идиому, однако фраза
обрела новую жизнь и, судя по всему, со временем стала
применяться и в отношении интеллигенции. В «Новом
Сатириконе» за январь 1918 года находим характерную
карикатуру. Длинный стол заседаний, покрытый красной
скатертью. За ним — большевики. Перед столом — некто,
очень напоминающий Троцкого. Показывая на девушку

172


«ИСПОЛНЕНИЕ СЛОВА.
Большевик. — Товарищи1Интеллигенты всаживают нож в спину русской
революции! Мы, большевики, поступаем наборот!
И поступил наоборот...
Всадил не в спину, а в живот»
Карикатура Бориса Антоновского Новый Сатирикон (Петроград) 1918. Янв. № 2

во фригийском колпаке (революцию), он говорит: «— То­
варищи! Интеллигенты всаживают нож в спину русской
революции! Мы, большевики, поступаем наоборот!». И на
второй картинке он вонзает нож в живот девушке в колпаке:
«И поступил наоборот / Всадил не в спину, а в живот!»279
Аверченко в предисловии к своей книге придал крылатой
фразе более осмысленное звучание:
«Может быть, прочтя заглавие этой книги, какой-нибудь
сердобольный читатель, не разобрав дела, сразу и раскудах­
чется, как курица:
173


— Ах, ах! Какой бессердечный, жестоковыйный молодой
человек — этот Аркадий Аверченко!! Взял да и воткнул
в спину революции ножик, да и не один, а целых двенадцать!
Поступок — что и говорить — жестокий, но давайте лю­
бовно и вдумчиво разберемся в нем»280.
Далее писатель объясняет, что устал от лозунгов, призы­
вающих спасать революцию. Кого спасать-то? Того «полу­
пьяного детину», разбойника и убийцу, что прикрывается
этим именем? О, нет:
«...Такого-то грабителя и разорителя беречь? Защищать?
Да ему не дюжину ножей в спину, а сотню — в дикобраза
его превратить <...>»281
Аверченко считал, что большевики никогда не выйдут
с открытым забралом, они умеют только нагадить и бежать,
значит, нож, если и получится воткнуть, то в спину. Эта
мысль полностью в духе всего того, что он написал о со­
ветской власти до сих пор.
Почему ножей дюжина? Дюжина была в то время обычной
мерой поштучного счета — такой же, как сейчас десяток.
В этом случае дюжина ножей стоит понимать как «полный
комплект», «полная обойма».
Возможно и самое прозаическое объяснение. В тот объем,
что был заявлен заказчиком, ровно столько произведений
и вместилось. В объявлении о конкурсе рукописей, о котором
мы говорили выше, определялся объем 1—1V2 печатных листа.
В «Дюжине ножей...» Аверченко изменил своей сатириконской традиции: раньше он старался включать в сбор­
ники только те вещи, которые не были известны (то есть
не прошли через журнал). Теперь же он озаботился только
тем, чтобы написать предисловие, произведения же все до
одного уже публиковались в «Юге» и «Юге России». От
этого принципа писатель больше никогда не отступит.
Содержание «Дюжины...» широко известно, многократно
прокомментировано, и мы не станем его анализировать.
Нас интересует другое. Агитационная брошюра в условиях
войны должна служить единственной цели: звать к борь­
бе, а проще говоря — помогать убивать. Если посмотреть
на «Дюжину...» с этой точки зрения, то ее содержание,
спонтанное на первый взгляд, наполняется совершенно
конкретным смыслом.

174


Все произведения, включенные писателем в сборник,
воздействуют как на общечеловеческие, так и на социальные
болевые точки. Разумеется, в первую очередь он взывал
к военной аристократии и именно ей напоминал о той Рос­
сии, что потеряна безвозвратно. Щемящие сердце картины
жизни Петербурга, возникающие в «Фокусе великого кино»,
в «Осколках разбитого вдребезги», сменяются напоминани­
ем о том, что в покинутых квартирах и усадьбах расселись
сейчас грязные хамы, живущие одним днем («Усадьба и го­
родская квартира»). Русские унижены («Хлебушко»). Но
ведь в сборнике есть и фельетон «Черты из жизни рабочего
Пантелея Грымзина», который должен был, прежде всего,
задеть чувства рабочего. Что ты выиграл от пролетарской
революции? — спрашивает своего потенциального читателя
Аверченко. До революции ты был голодранцем — таким
ты и остался.
Наконец, есть в книге вещи, заставляющие содрогнуться
любого, независимо от социального статуса, — «Трава, при­
мятая сапогом» и «Новая русская сказка». Это два рассказа
о детях, лишенных детства и постаревших раньше времени.
Дошла ли книга до своих адресатов, вызвала ли какойнибудь резонанс? Этого мы сказать не можем, поскольку
располагаем только одним отзывом современника — Алек­
сандра Вертинского: «Аркадий Аверченко точил свои “Ножи
в спину революции”. “Ножи” точились плохо. Было не смешно
и даже как-то неумно. Он читал их нам, но особого восторга
они ни у кого не вызывали»282.
Этот отзыв нуждается в комментарии.
Александр Вертинский не мог в Севастополе слышать
«Ножи», ведь в момент выхода этой книги его уже не было
в городе. Мы имеем возможность совершенно точно уста­
новить, когда он убыл из Севастополя в Константинополь;
в этом вопросе исследователи допускают фантастическую
небрежность, утверждая, что произошло это во время вран­
гелевской эвакуации283. Это не так. Последний прощаль­
ный концерт певца в Севастополе состоялся 26 февраля
1920 года284, и больше его имя в анонсах не встречается.
Сам Александр Николаевич вспоминал, что отправился
в Константинополь на пароходе «Великий князь Александр
Михайлович», на котором «уезжал обиженный Деникиным

175


генерал Врангель со своей свитой»285. Следовательно, речь
идет о событиях конца февраля 1920 года, когда Врангель
после конфликта с Деникиным ушел из Севастополя в Кон­
стантинополь, правда, не на пароходе «Вел. кн. Александр
Михайлович», как планировалось сначала, а на британском
судне286. В то же время уехал и Вертинский. Ноябрьская
эвакуация здесь ни при чем. С Аверченко, который мог
бы ему читать «Дюжину...», Вертинский встретится только
спустя девять месяцев, на константинопольской Гран рю
де Пера. Вряд ли Аркадий Тимофеевич стал бы ему читать
там эту книгу — уже было не до «ножей».
С другой стороны, Вертинский мог иметь в виду, что
слышал в исполнении Аверченко некоторые из тех рассказов,
что потом стали «ножами». Это могло быть, ведь писатель
исполнял их публично на авторских вечерах. В таком слу­
чае, отзыв Вертинского важен: «было не смешно и даже
как-то неумно». По-человечески такая оценка понятна:
все устали. Сколько можно читать и слушать о своей пос­
тылевшей жизни?
Свои авторские экземпляры «Дюжины ножей в спину
революции» писатель получит во время следующего визита
в Симферополь — в июне. Сейчас же поспешим вместе с ним
обратно в Севастополь, где уже открылось новое кабаре,
название которого в ближайшие годы станет элементом
фирменного стиля Аверченко.

«Гнездо перелетных птиц»
Театр «Гнездо перелетных птиц»...
Грустное и точное название. У перелетных птиц, спасаю­
щихся от холода и голода в теплых краях, не бывает гнезд.
Не было их и у актеров, «слетевшихся» на юг. Впрочем,
нет — их общим временным гнездом стало помещение на
севастопольской улице Екатерининской, 8. О том, что оно
собой представляло, мы имеем разноречивые данные. В од­
ной заметке из «Юга России» упоминается, что это был
«подвал»287, в некоторых воспоминаниях очевидцев, — что
«полуподвальное помещение»288. Точно известно лишь то,
что зал был очень маленький, тесный, мест не хватало —
это общее сетование всех рецензий. И еще, что это было


Здание по Екатерининской улице, 8, где в 1920 году работал театр
«Гнездо перелетных птиц». Севастополь. Фотооткрытка. 1930-е.

не кабаре, а полноценный театр, представления в котором
начинались в 19.00 и заканчивались ровно в 23.00, так как
город экономил электроэнергию289.
Дом по Екатерининской, 8290сохранился. Полуподвальные
помещения расположены в нем со стороны внутреннего
двора. Там же и вход в подвал, идущий под всем здани­
ем. В 1920 году расположение этого дома в коммерческом
смысле было очень удачным. Соседний дом № 6 был едва
ли не самым оживленным местом на Екатерининской ули­
це — там ставили выездную визу. Значит, десятки людей
попутно замечали вывеску театра «Гнездо перелетных птиц».
Нет данных о том, кто придумал это название. Жаль. Этот
«кто-то» был отличным маркетологом, ибо сумел создать
название, служащее одновременно и слоганом. Оно же со­
держит ясно различимый клубный компонент — «гнездо»,
способствующий сплочению и самоидентификации постоянных
клиентов. Мы не теоретизируем — в Константинополе и ак­
теры и гости театра сами станут называть себя «птенцами».
Увы, мы не можем утверждать, что автор идеи — Аверченко,
ибо не имеем доказательств. О степени его участия в работе
театра мы вообще беремся судить очень осторожно. Никаких
домыслов — голые факты. А они таковы.
177


Помещение на Екатерининской, 8, в котором начал ра­
ботать театр, использовалось в этом качестве еще с де­
кабря 1919 года. Тогда здесь возникло кабаре «Арлекин»
Владимира Яковлевича Ленского291, петербургского поэта,
автора известного стихотворения «Вернись, я все прощу».
«Арлекин» не продержался и месяца, так как его владелец
быстро перебрался в театр «Ренессанс» и открыл там каба­
ре «Веселый Бэби», в котором принимали участие многие
артисты, впоследствии приглашенные в «Гнездо». Зал на
Екатерининской, 8 вновь ожил в середине марта 1920 года,
когда здесь возник «Театр культов» Анатолия Каменско­
го — того писателя-«порнографа», с кем Аверченко рабо­
тал в «Доме артиста». Заведение также просуществовало
недолго, и з апреля «Юг России» уже объявил о бенефисе
Марии Семеновны Марадудиной в театре под новой вывес­
кой «Гнездо перелетных птиц».
Аркадий Тимофеевич не фигурировал в этом анонсе,
однако косвенно в программе участвовал, написав для бе­
нефициантки рассказ «Пожар», ныне утерянный. 15 апреля
уже сообщалось, что он участник всех программ. На сле­
дующий день, 16 апреля, они с Марадудиной, как нам из­
вестно, выступали в Симферополе, где Мария Семеновна
и осталась. Аверченко же вернулся в Севастополь и развил
бурную деятельность.
Он немедленно устроил в «Гнезде» собственный бенефис,
заявив, что 23 апреля будет праздновать юбилей со времени
напечатания своего первого рассказа. Разумеется, юбилей
был шутовской: п лет, четыре месяца и три дня. Даже не
стоит высчитывать, что он имел в виду. Ничего не имел.
С этого вечера имя писателя более не сходит с афиш те­
атра. Здесь идут его пьесы, он выступает и как актер, и как
конферансье, пишет одну программу за другой. Идейно это
был его театр. Был ли он таковым и финансово, то есть
кто оплачивал аренду, покупку инвентаря, изготовление
декораций и костюмов (если они, конечно, были) — воп­
рос. Между тем, дело было поставлено на совесть. «Гнез­
до перелетных птиц» взяло такую высокую планку, что
сразу получило, как тогда говорили, «отличную прессу».
Рецензент «Вечернего слова» не без зависти замечал, что
спектакли этой труппы «пользуются неизменным успехом,

178


как художественным, так и материальным» и что «“птицы”
в этом “гнезде” довольно хорошего полета»292. «Крымский
вестник» вторил: «Исключительный состав труппы привле­
кает ежедневно массу публики, вместить которую не может
маленький театрик»293. А вот фрагмент рецензии из газеты
«Русский вестник», которая начала выходить в Севастополе
с мая под редакцией Николая Литвина294:
«Театр “Художественных пустяков”, как скромно именует
себя “Гнездо перелетных птиц”, развернулся в учреждение
большой культурной ценности. Каждый спектакль в этом
театре — это вечер лучших настроений, вечер красоты, ма­
ленькой, виньеточной, но подлинной и изящной.
На маленькой сцене “Гнезда” — нашли приют и уютный,
мягкий лиризм от дней “Летучей мыши”, и смелые гримасы
“Кривого зеркала” — и многое новое, принесенное сюда
и выращенное здесь самими “перелетными птицами” <...>.
Несколько вечеров подряд волновал своим появлением
в театре и чтением своих сказок В.М. Дорошевич. Неизмен­
ным успехом пользуется Аркадий Аверченко»295.
О «неизменном успехе» Аверченко кричал и «Юг Рос­
сии». А как же иначе?
Все рецензенты отмечали сильный состав труппы. Это
ощущение должно было возникать от участия в программах
подлинных и уважаемых мастеров. Помимо самого Аверченко,
как мы видели, сюда соглашался приходить и Влас Дороше­
вич296, который вообще-то вел затворнический образ жизни
и придирчиво относился к предложениям работы. Вслед за
Дорошевичем в «Гнезде» появился и Собинов297 (они очень
дружили), который, в свою очередь, привел сюда бывшую
солистку Большого театра Леониду Николаевну Балановскую,
великолепно исполнявшую арию Татьяны Лариной.
Казалось бы, обычная фраза — в «Гнезде» появился
Собинов. Между тем, за ней скрывается очень многое.
В России 1910-х годов имя Леонида Витальевича Соби­
нова по популярности могло сравниться лишь с именем
Шаляпина. Оно было синонимом высокого, даже элитного
искусства и огромного профессионализма. После февраль­
ской революции Собинов возглавлял Большой театр, осенью
1918 года, одновременно с Аверченко, выехал на гастроли и...
застрял в Крыму. Мы внимательно изучили все концертные

179


анонсы в севастопольской прессе
1919—1920 годов и утверждаем,
что Собинов выступал исключи­
тельно в академической обстановке
в сопровождении оркестра и ни
в одном кабаре замечен нами не
был. Значит, «Гнездо перелетных
птиц» он считал заведением, до­
стойным себя.
Вероятно, не было в творческой
судьбе этого артиста другого такого
времени, когда публика настолько
сопереживала бы его фирменной
арии Ленского:
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взгляд напрасно ловит.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она?
Первые две строки в то время
волновали буквально каждого сидевшего в зале театра,
вторые — тех, кто был в увольнении и ожидал отправки
на фронт. Некоторые зрители, впрочем, не могли удер­
жаться от злословия. «Мы давно привыкли жить только
за счет “остатков прежнего величия”, — шипел один из
корреспондентов “Крымского вестника”, — и признавать
хорошим только все старое, хоть оно и постарело и поис­
трепалось». Между тем, неужели никто не замечает, что
голос Собинова «на лирических местах уже не имеет былую
гибкость» и что «драматические места певцу даются только
с огромным напряжением»?!298
По законам жанра театра миниатюр, а «Гнездо перелет­
ных птиц» таковым и являлся, здесь шла не только серьез­
ная опера, но и пародии на нее, очень модные в те годы.
У Леонида Витальевича Собинова в театре был комический
двойник, выводивший под громовой хохот арию Каварадосси, — бывший «премьер» петербургского «Кривого зеркала»
Лев Александрович Фенин. Некогда он гремел в столице
в комической опере «Вампука, невеста африканская», на­
звание которой стало крылатым. Этот артист, по словам
180


современника, имел «каторжно-смешной бас» и «смешную
и талантливую рожу»299.
Остальные актеры труппы были менее известны, чем
Фенин. Несчастные люди, заброшенные в Севастополь из
Киева, Харькова, Одессы, все они чем-то так или иначе были
дороги Аверченко. С некоторыми судьба еще столкнет его
в самых неожиданных местах. Актера Александра Волошина
писатель встретит летом 1923 года в Цоппоте, Лидию Васи­
льевну Мансветову — в июне 1922 года в Загребе. Наталья
Твардовская, Евгения Скокан и Елена Бучинская окажутся
вместе с ним в Константинополе, где войдут в труппу воз­
рожденного «Гнезда перелетных птиц». Последнюю Арка­
дий Тимофеевич особенно опекал: это была дочь Тэффи.
О ней мало известно. По воспоминаниям современников,
Бучинская выходила на эстраду в свободном длинном хи­
тоне, с оголенными руками, читала стихи, стоя на коленях,
и свою манеру называла «словопластикой». В «Гнезде» она
исполняла «лукавые песенки».
Возвращаясь к отзывам городской прессы, назвавшим
труппу театра «исключительной», добавим, что исключи­
тельным здесь был и репертуар: шли исключительно пье­
сы Аверченко. «Сердцеед», «Жоржик», «Коготок увяз, всей
птичке пропасть», «Стакан чаю», «Черная и белая кость»,
«Женщина и хвост», «Женщина и вор», «Ключ», «Муж, ка­
ких мало», «Драма в доме Букиных», «Рыцарь индустрии»
и другие. Все до одной — старые, петербургские.
Хотелось бы остановиться на тех из них, в которых писа­
тель играл сам. Ведь, отобрав для себя сейчас репертуар, он
ему больше не изменит ни в Константинополе, ни в Европе.
Посмотрим, какое амплуа он себе выбрал, какие характеры
не требовали от него особенного перевоплощения.
Вот он в роли циничного сердцееда из одноименной
одноактной пьесы. Анонимный театральный критик, ви­
девший его в этой роли в Праге в 1922 году, утверждал,
что на лице писателя была «привычная гримаса любителя
наслаждений», что взгляд «на привлекательную женщину,
с которой он завязывает знакомство на скамейке в парке,
похож на взгляд искушенного пьяницы на бокал доброго
вина, и твердый отказ, который от нее прозвучит, вызы­
вает на его лице смешное выражение человека, у которого
181


Труппа «Гнезда перелетных птиц». Сидят, слева направо: Аркадий Аверченко,
Леонида Балановская (?), неизвестный, Лев Фенин (?).
В верхнем ряду в центре в белом платье стоит, опершись о перила, Мария
Марадудина, крайний справа в кепке — писатель Влас Дорошевич.
РГАЛИ. Севастополь. Май 1920 г. Публикуется впервые.

неожиданно сорвалось запланированное и уже заранее
прочувствованное удовольствие. Таков и есть настоящий
Аверченко»300. Как видим, Аркадий Тимофеевич в этой
роли был настолько органичен, что рецензент не заметил
и толики актерства.
Или другая пьеса, «Жоржик». Аверченко в главной роли.
В пьесе выведен интересный характер. Этот самый Жоржик —
человек, который всегда во всем и со всеми соглашается.
Он приходит в гости к семейной паре, которая за минуту
до его появления пребывала в полной идиллии. Они вели
шутливый спор о том, оправдано ли такое чувство, как рев­
ность. Пригласили Жоржика принять участие в обсуждении.
В результате разругались в пух и прах, потому что Жор­
жик поддакивал каждому из них, и у каждого сложилось
ощущение, что прав именно он. Когда Жоржик ушел, муж
и жена долго не могли понять, из-за чего они, собственно,
182


Труппа «Гнезда» в тот же день. Стоят слева направо: Влас Дорошевич, Аркадий
Аверченко, Лев Фенин (?). Вторая слева сидит Леонида Балановская (?), в
центре в белом платье Мария Марадудина. РГАЛИ. Севастополь. Май 1920 г.
Публикуется впервые.

поссорились. Мир был налажен. Однако ненадолго. Жоржик
вернулся за портсигаром. Уже через минуту ссора вспыхнула
с прежней силой. Жоржик же, пожимая плечами, бросает
реплику в публику: «Удивительная семья! Когда бы я не
пришел — всегда скандал и драка! Прямо поразительный
народ!»301
Аверченко выбирал для игры характеры, совпадающие
с теми повествовательными масками, к которым он часто
прибегал. Судите сами: циник (Макс в «Сердце молодой
девушки»), простодушный («Жоржик») и герой-любовник
(«Сердцеед»). Последнее обстоятельство, думается, еще более
вдохновляло его поклонниц, сидевших в зале или работав­
ших с ним в театре.
Репертуар «Гнезда» был очень пестрым. Ставились даже
балеты под руководством Виктора Петровича Зимина. Иногда
Аверченко заявлял свои лекции — пародийные, шутовские.
183


К примеру, «Коллективную лек­
цию о юморе с иллюстрациями»,
лекцию о музыке, «Оригинальнон ауч н ую ” лекцию о Турции с ил­
люстрациями». Последняя была
актуальна, хотя и являлась старой
вещью писателя, написанной еще
в начале Первой мировой войны.
Оттуда, с турецкого берега, «Гнез­
ду» передавали приветы те, кто
уже осваивал зарубежную публику:
«В Константинополе дом русских
артистов (Паризиана) Пера, Галата
Серай, 7 шлет привет родным, дру­
зьям и знакомым. Артисты: Юрий
Аркадий Аверченко. РГАЛИ.
Морфесси, Настя Полякова, Петр
Евпатория, фотоателье
Баторин, Нюра Мосальская, Да­
Н.Я. Зейферта. 1920.
ниил Дальский, Нюша Шишкина,
Саша Макаров, Аркадий Бойтлер,
А.С. Полонский»302. Запомним этот адрес: Галата Серай, 7,
поскольку наш герой его тоже запомнил. Он ему пригодится
через несколько месяцев, когда участь Крыма будет решена.
По нашему мнению, именно «Дому русских артистов» Ар­
кадий Тимофеевич отправит телеграмму с просьбой снять
ему квартиру в Константинополе.
Но пока Аверченко об отъезде из Севастополя не думал.
Крымчане, и он в их числе, жили тогда надеждами и жадно
следили за новостями с фронта. В первых числах июня на­
чалась успешная наступательная операция войск Врангеля
в Северной Таврии. 6 июня Слащев занял Мелитополь. В свя­
зи с этим предлагаем вспомнить цитату из «Приятельского
письма Ленину» о том, что большевики гоняли Аверченко
«как соленого зайца», и после Новороссийска у него был
«Севастополь, Мелитополь, опять... Севастополь». Мелитополь
вполне мог быть. Почему бы Аркадию Тимофеевичу не съез­
дить туда с концертами с пропагандистской целью? Все-таки
отвоеванная у большевиков территория. Утверждать, однако,
не можем, так как никаких сведений об этом в газетах мы
не обнаружили. Все заметки о гастролях «Гнезда» связаны
с крымскими городами.
184


Анонс вечера юмора Аркадия Аверченко в «Гнезде перелетных птиц».
Юг России (Севастополь). 1920.16 мая. № 39(232).

Пятого июня театр выступал в Евпатории. Именно в этот
момент, судя по всему, в местном фотоателье был сделан
портрет писателя, сохранившийся в его архиве. Снимок по­
могает нам представить, как Аркадий Тимофеевич выглядел
в это время: очень похудел.
Таким его и должны были запомнить те, кто пересиживал
большевиков в Евпатории, а также те, кто пришел на сим­
феропольские вечера писателя, состоявшиеся 23—25 июня
в Летнем театре Городского сада. Аверченко выполнял
в Симферополе двойную функцию: давал собственные кон­
церты и одновременно делал рекламу «Гнезду перелетных
птиц», которое должно было приехать сразу после него.
Кстати, в «Гнезде» в эти дни появился актер Владимир
Павлович Свободин, который в ближайшие два года станет
неразлучным спутником писателя. В первых числах июля
Аверченко и «птенцы» воссоединились, и симферопольцы
получили возможность наслаждаться пением Собинова,
балетом Зимина, шутками Фенина и рассказами Аверченко
в исполнении Свободина. Читал и сам Аркадий Тимофее­
вич, причем фельетоны новые, злободневные — и в этом
принципиальное отличие симферопольских вечеров от всех
предыдущих. Звучали «Товарообмен с Англией», «Махнов­
цы», «Известие о моей смерти».
Симферополь рукоплескал писателю и преподнес ему
дорогой подарок — книжку «Дюжина ножей в спину рево­
люции», с которой он вернулся в Севастополь в середине
июля.

185


П и р во в рем я ч ум ы
Несмотря на удачные гастроли и выход долгожданной
книги, Аркадий Тимофеевич приехал в Севастополь в дур­
ном настроении и немедленно разразился в «Юге России»
фельетоном. Весело же он добирался! Возница на каком-то,
одному ему известном изгибе шоссе Симферополь—Севас­
тополь вдруг свернул на боковую дорогу и заявил, что надо
объехать, а то за поворотом грабят «зеленые». Путники мол­
чаливо подчинились. Аверченко же считал этих «зеленень­
ких», на которых сваливали весь крымский разбой, мифом:
«Все оживленно убеждают меня, что между Севастополем
и Симферополем и между Севастополем и Байдарами —
грабят “зеленые”, а я этому не верю.
То есть, тому, что грабят, — я верю, но не верю, чтобы
это были зеленые»303.
Писателя рассмешило, что точное местонахождение «зе­
леных» известно, а поймать их почему-то никто не может.
Может быть, стоит узнать у возниц все «поворотики», где
засели бандиты, да и... арестовать тех все же?
Отчаяние писателя тем понятнее, что уголовный сыск
в Крыму возглавлял в это время легендарный человек —
«русский Шерлок Холмс» Аркадий Францевич Кошко, ко­
торый «долгое время стоял во главе уголовной полиции
в Москве, а в последнее время, до февральской революции,
заведовал всем уголовно-розыскным делом в России»304. Вот
Аверченко и негодовал: могли же раньше ловить бандитов
на всей огромной территории империи, а теперь в малень­
ком Крыму — никак. Между тем, простая поездка в Ялту
превратилась в подвиг. Если удалось счастливо проскочить
роковую 22-ю версту — считай, что родился в рубашке.
Многим не посчастливилось. Там уже убили инженеров
Ильяшова и Милославского. Что делать?
Вопросов «что делать?» летом 1920 года накопилось в Се­
вастополе столько, что искать на них ответы уже никто не
пытался. Что делать со спекулянтами? Что делать с от­
сутствием воды? Что делать с бесквартирьем? Что делать
с холерой? Что делать? Что делать?
Ответов искали в разных источниках, даже в нетради­
ционных:
186


«Первый раз в Севастополе известный своей 28-летней
практикой
оккультисг-астролог
и предсказатель по звездам и планетам
турок СУЛЕЙМАНОВ,
изучивший великие науки Индостана от
индусских факиров-йогов. Предсказывает
настоящее, прошедшее и будущее.
Плата по соглашению»305.
Может быть, турок Сулейманов и знал, что делать, но
рядовые севастопольцы — нет.
Аркадий Тимофеевич, как чувствуется по его летним
фельетонам, был очень раздражен. Раздражен всем. Это
понятно: любой человек, живущий в Крыму в июльскую
жару и не имеющий возможности ни напиться, ни вымыться,
рано или поздно осатанеет. «Летом уже было недоедание,
граничащее с голодом, — вспоминал очевидец. — Но недо­
едание ничего сравнительно с жаждой <...> Часто портился
водопровод, а бутылка подозрительной содовой воды, пить
которую не рекомендовалось из-за желудочных заболеваний,
стоила 300—400 рублей»306. Смертность от холеры достигла
50-процентной отметки. От холеры прививали в городской
больнице307 и это, как ни парадоксально, давало многим
работу: больница временно приглашала на должности сестер
милосердия, санитаров и санитарок.
Писатель, страдавший от жажды вместе со всеми, невесело
предлагал перечитывать романы Майн Рида, где есть сове­
ты, как выживать в безводной пустыне. Можно, к примеру,
прибегнуть к разведению кактусов, собиранию дождевой
воды, убийству верблюдов, у которых в горбах должна быть
влага, выращиванию кокосовых пальм и сосанию пуль —
последнее проще всего, ведь чего-чего, а этого хватает308.
Хватало на всех и моря, в котором решали проблему мытья.
Рядом с домом Аверченко работала городская купальня,
однако она в эти дни являла собой столь жуткое антисани­
тарное зрелище, что газеты били в набат. Если писатель
и бывал здесь, то мог видеть картину, от которой как-то
потерял дар речи корреспондент «Крымского вестника»:
«На берегу моря у Приморского бульвара купальщики (преиму­
щественно мужчины) появляются в нагом виде на приступах
18 7


памятника “Затопления кораблей”, на глазах многочисленной
публики. Командир городской стражи сообщил городской
управе о необходимости издать обязательное постановле­
ние, воспрещающее появление купальщиков в нагом виде
в публичных местах»309. Для незнакомых с севастопольскими
реалиями скажем, что появиться в голом виде на памятнике
Затопленным кораблям — это все равно, что прогуливаться
обнаженным по московской Красной площади.
Можно предположить, что Аверченко ездил купаться по­
дальше от центра — на мыс Фиолент, так как к этому месту
привязан сюжет его фельетона «Развращенное эхо». Рассказ­
чик, которому «опротивели все окружающие», ищет уголок,
где бы никого не было и никто не стал бы говорить вздора.
Приятель предлагает ему поехать на Фиолент — там разго­
варивать можно только с эхом. Разговор не удался, потому
что эхо оказалось «развращенным», и на каждую брошенную
ему реплику почему-то отвечало обрывками фраз, в которых
отчетливо слышались «франки», «пиастры», «валюта». Фель­
етон имел адресата — Владимира Леонтьевича Сукуренко310,
который вполне мог быть тем самым приятелем.
От других приятелей, коллег по «Югу России», Аркадий
Тимофеевич узнавал вещи, которые еще пару лет назад пока­
зались бы ему фантастическими. Начальник городской био­
станции Гальцов, отвечавший в газете за прогнозы погоды,
хватался за голову оттого, что во всех помещениях вверенного
ему учреждения живут беженцы. Один из них, крупный де­
ятель кадетской партии, князь П.Д. Долгоруков, приехавший
в это время в Севастополь, вспоминал: «Я жил в комнате при
лаборатории и из окна, выходящего в парк, слушал вечером
музыку в бульварной раковине, Собинова и др. <...> Главную
прелесть квартиры составляла громадная квадратная терраса
вдоль всего второго этажа здания, отделенная от моей комнаты
лабораторией. Она подходила к самому морю, и во время бури
брызги долетали до нее. После душного севастопольского дня
чудно было на этой террасе <...> В комнате рядом со мной на
лабораторных столах спала молодежь»311. И это происходило
в храме науки — биостанции Императорской Академии наук.
Бывшей, конечно, но все же...
Еще более невероятные вещи Аверченко узнавал от писа­
теля Евгения Чирикова, который после падения Ростова-на188


Дону приехал в Крым и поселился
в Батилимане на своей даче, куп­
ленной еще в 1910-е годы. БатыЛиман (Батилиман) — живопис­
нейший уголок на южном берегу
Крыма, совершенно лишенный благ
цивилизации. Некогда именно этим
он привлек российскую интеллиген­
цию, искавшую уединения. Теперь
же существование там уподобилось
пещерному. Чириков писал в очерке
«Умные разговоры», напечатанном
в «Юге России», что он с женой
и сыном «поневоле сделались спар­
танцами: ничего теплого, капиталь­ Аркадий Аверченко (справа) на
ного, ничего лишнего, украшающего
скамейке у Летнего театра на
Приморском бульваре. РГАЛИ.
жизнь»312. Они привыкли жить не
Севастополь. Лето 1920(?).
то что без электричества, а даже без
Публикуется впервые.
керосиновой лампы, «с первобытны­
ми светил ьниками-“моргалками” »,
поблизости «одна татарва, да и та не ближе шести верст».
Из пищи — соленая камса. Праздник, если выбросит на берег
дельфина. Пусть тухлого — все равно добыча.
Дельфины вообще выручали. Крымские власти офици­
ально разрешили вести их ловлю и убой313. Это была вынуж­
денная мера, так как Севастополь и окрестности голодали.
Все стали вегетарианцами: фруктов и овощей хватало, но
не было ни мяса, ни жиров. Весь скот в Крыму и Северной
Таврии истребили.
Наконец, Аркадий Тимофеевич прочитал в газетах оглу­
шительную новость: на город надвигается чума314.
Вот теперь мы можем говорить о пире во время чумы
с полным на то основанием.
Представьте себе: посреди всего этого немытого, голо­
дного и обезвоженного бытия Всеволод Александрович
Блюменталь-Тамарин 18 и 19 июля ставит на открытой
эстраде Приморского бульвара «Царя Эдипа». Афиши зазы­
вают: «Грандиозное зрелище! Все на Приморский бульвар!
Праздник искусства! Небывалая постановка! Концертная
эстрада превращена в древний дворец. На открытом воз­
189


духе “Царь Эдип”. Число участвующих увеличено до 150
чел. Начало около ю час. вечера»315.
Замысел этой постановки возник у Блюменталя еще
в марте, и через газеты он приглашал на собеседование
всех желающих принять в ней участие. Видимо, к июлю
набрал нужное количество «артистов», и вот — «небывалая
постановка!». Рецензент «Крымского вестника» остался от
нее не в восторге: «Втискивать действие в неудобную для
сценических постановок раковину, создавать чуть ли не на
ногах публики первого ряда подобие фронтона, на котором
топчется толпа плохо срепетированных и еще хуже загри­
мированных и одетых статистов — бессмысленно и с точки
зрения художественности и с точки зрения приближения
к стилю древней трагедии»316.
Вполне вероятно, что Аверченко видел эту постановку.
18 июля, когда прошла премьера, он с грустью вспоминал,
как два года назад погиб его «Новый Сатирикон». А что
дали большевики взамен? Ничего. Об этом он размышляет
в фельетоне «Безглазое, безротое лицо», где уподобляет это­
му самому лицу новую Россию, в которой нет больше смеха.
Вот если бы Ллойд-Джордж, ведущий сейчас переговоры
с советской делегацией во главе с Красиным, был несколь­
ко умнее, то он, прежде чем связываться с большевиками,
должен был бы спросить, есть ли у них в стране хоть один
сатирический журнал. Ибо смех должен быть везде «кроме
каторжной тюрьмы и дома присяжного палача»317. Совдепия
же теперь мертва, «безглагольна, недвижима».
Премьер-министр Великобритании Ллойд-Джорж попал
в текст не случайно. Его имя Аверченко склонял на все лады.
В январе 1920 года англичане сняли экономическую блокаду
Советской России и начали с ней переговоры о возобновлении
торговых отношений. Аркадий Тимофеевич многократно выска­
зался по этому поводу: «Фельетон для англичан друга Англии
Аркадия Аверченко», «Шокинг», «Торговля с людоедами».
Писатель предупреждал союзников, что Советская Россия —
«это огромный, хорошо организованный для своих целей
публичный дом», что роман «золотоволосой мисс Альбион»
с советским Митькой Перегрызи-Горло кончится родами —
и родятся «коммунята»! Красин же вызывал у писателя такую
жгучую ненависть, что он распространил ее даже на дочерей

190


этого советского посланника. В фельетоне «Две фотографии.
Воспоминания, мысли, параллели» Аверченко рассказывает
о том, как увидел в журнале « I / illustration» две фотографии:
на одной был изображен советский представитель Красин
с дочками в модных нарядах, а на другой — обезглавленный
голый польский офицер, которого большевики насаживают
на кол. Вот они, два лица советской власти: Красин с доч­
ками — «это внешняя, показная жизнь Совдепии», а труп —
«внутренняя, домашняя жизнь»318.
Как же так: одни и те же англичане и генерала Врангеля
поддерживают, и с большевиками переговоры ведут?! Повто­
ряется та же ситуация, что и с немцами, о которой он когда-то
писал: не зная, кому лучше помогать оружием — большевикам
или добровольцам, те решили послать и тем и другим всего
поровну. Авось сами друг друга перебьют («Немецкое»).
Обстановка в Крыму тоже начинала походить на ситуа­
цию «авось сами друг друга перебьют». Из Феодосии при­
шла телеграмма о том, что контрразведкой арестован поэт
Мандельштам. Просят Аркадия Тимофеевича поручиться за
него. Поручился — отпустили.
Интриги во власти, отставка Слащева (4 августа 1920 года),
который явился в Севастополь день спустя в таком состоянии,
что Врангель отшатнулся: «Вид его был ужасен: мертвеннобледный, с трясущейся челюстью. Слезы беспрерывно текли
по его щекам»319. Яков Александрович настоятельно нуждался
в отдыхе и лечении, но уезжать из Крыма отказывался. В Се­
вастополе для него было реквизировано помещение Междуна­
родного банка (бывшая квартира Бильченко), однако генерал
пожелал поселиться в Ялте. 15 месяцев он удерживал Крым,
и вот теперь решился оставить Перекоп без своего присмотра.
О том, что там теперь происходило, рассказывали военные
журналисты — особая категория газетчиков, появившаяся
в «Юге России» после новороссийской эвакуации. У некоторых
из них были удивительные судьбы. К примеру, Владимир
Христианович Даватц, писавший под псевдонимом Witness,
в прошлой жизни был известным харьковским ученым-математиком, а с началом гражданской войны пошел служить
рядовым в команду белого бронепоезда «На Москву».
«Юг России», даже помещая корреспонденции воен­
но-патриотического характера, в целом соблюдал умерен­

191


ность. Иначе вели себя уже известное нам «Вечернее слово»
и переехавшая из Екатеринодара газета «Великая Россия».
Последняя стала официальным органом Главнокомандую­
щего, поэтому в пафосе и цветистости слога не знала себя
равных. В первых числах августа на севастопольских улицах
возник ее основатель — Василий Витальевич Шульгин, один
из идеологов Белого движения, монархист, бывший член
Государственной думы 2, з и 4-го созывов. Этот человек
был по-своему знаменит: именно он 2 марта 1917 года пер­
вым читал текст отречения Николая II от престола. С тех
пор он, казалось, прожил уже несколько жизней, еле-еле
ушел от чекистов в Одессе и теперь в Севастополе жил
на пароходе «Рион», том самом, где работали кочегарами
актеры из окружения Аверченко. Коллегами Шульгина по
«Великой России» были Николай Николаевич Львов, ка­
дет, убежденный пропагандист воссоздания национального
Российского государства, Валерий Михайлович Левитский
и Николай Николаевич Чебышев, член монархического
«Совета государственного объединения России». Все четве­
ро были людьми крайне политизированными, и Аркадий
Тимофеевич, попадая в их орбиту, наверняка вырабатывал
у себя те или иные взгляды.
Война и политика вообще подошли к нему вплотную.
В августе он участвовал в выпуске журнала об авиации и воз­
душном спорте «Наша стихия», который курировал помощ­
ник начальника авиации Русской армии полковник Евгений
Владимирович Руднев. В альманахе, который «Юг России»
рекламировал как «безупречный», и по объему, и по внешнему
виду, кроме Аверченко, принял участие и симферопольский
писатель Константин Александрович Тренев, поместивший
миниатюру «Самолет». Во втором номере анонсировались
произведения Чирикова, Сургучева, Шмелева, но он так
и не вышел.
Однако Аверченко не был бы Аверченко, если бы и в во­
енной теме не нашел бы поводов для иронии. Он от души
забавлялся распоряжением Врангеля о высылке на территорию
Советской России тех, кто был изобличен в сочувствии боль­
шевикам или замечен в спекуляции. Такое административное
наказание было установлено главкомом по необходимости —
тюрьмы были переполнены.
192


Аркадий Тимофеевич довел ситуацию до анекдотизма.
Представьте себе: Перекопский вал, за ним нейтральная
зона, куда только что выслали дюжину крымчан. Все они
«жаждущие советской власти и восхвалявшие социалистичес­
кий рай». Группу эту принимают красные бойцы Мартынов
и Козолуп и все «трусцой 6eiyr» к своим позициям. Неделю
спустя «жаждущих советской власти» те же Мартынов и Ко­
золуп тащат обратно за Перекопские позиции — дескать,
кому нужны эти пропагандисты социализма? Теперь ходит
упорный слух о том, что «на нейтральной зоне появилась
дюжина “летучих голландцев”, которые так и бродят с юга
на север и с севера на юг»320.
В другом случае Аверченко хохотал, представляя себе саму
ситуацию появления человека, высланного из белого Крыма,
в рядах оборванных красноармейцев. Должно быть, окружат
его «как обитатели Огненной земли окружали когда-то мо­
реплавателя Кука», будут недоуменно ощупывать его пальто,
нюхать кожу чемодана и лизать трость — вдруг съедобная?321.
Все эти фельетоны продолжали украшать «Юг России»,
однако в конце лета у писателя появилась возможность
печататься и за границей, в частности, в Париже, где уже
осели и встали на ноги некоторые его бывшие коллеги.
Карикатурист Михаил Линский, экс-редактор петроградского
журнала «Барабан» и киевской газетки «Зритель», в августе
1920 года начал издавать в Париже сатирический журнал
«Бич», в котором всю литературную часть заполнял фе­
льетонами Аверченко из «Юга» и «Юга России». Тому же
Линскому Аркадий Тимофеевич передал для переиздания
свою «Дюжину ножей в спину революции». Книга выйдет
в Париже год спустя, но об этом мы расскажем отдельно.
В сентябре 1920 года Аверченко стал постоянным со­
трудником новой русской парижской газеты «Последние
новости», где из сатириконцев уже работали Тэффи, Lolo
(Л.Г. Мунштейн) и другие. Первые же его публикации с ра­
достью были встречены Тэффи, и она с оказией передала
записку в Севастополь:
«Дорогой Аркадий Тимофеевич!
Очень я обрадовалась, когда увидела Ваши фельетоны
в “Последних новостях”. Повеяло чем-то милым, русским,
родным. Пришлите мне весточку. <...> Ходили слухи, что Вы

193
7 Аркадий Аверченко


в Варшаве, предали нас в Варшаве. Здесь морально очень
скверная атмосфера. <...>
У меня к Вам, милый друг, огромная просьба. Ради Бога,
разыщите Елену и передайте ей письмо и 300 франков. <...>
Очень прошу простить... за беспокойство, но... в прошлом
году я ей послала все свое состояние и все свои чулки, а она,
оказывается, ничего не получила. <...>
Ваша Тэффи»322.
Надежда Александровна не подозревала о том, что ее
дочь Елена постоянно была рядом с Аверченко, и ему не
нужно было ее «разыскивать». Проскользнувший же упрек
в адрес Варшавы позволяет датировать это письмо тем же
сентябрем или октябрем 1920 года, когда шли мирные пе­
реговоры между Польшей и Советской Россией. В те дни
у беженцев и русских эмигрантов рухнули надежды на то,
что поляки разобьют большевиков. Аверченко не выска­
зывался по этому поводу, предоставив такую возможность
своему новому коллеге — поэту Якову Ядову, который в его
колонке «Маленький фельетон» поместил «комчастушки»:
Пред советским Держимордой
Панна бедная стоит.
Нет былой осанки гордой,
Бледен цвет ее ланит.
И, увядшей розы краше,
Шепчет с мукой на лице:
«О, пшепраше*, о пшепраше!..
Ниц от пана я не хце!
Победила ваша сила,
И закончим мировой...
Чем тебя я огорчила,
Ты скажи, любезный мой?..»323
Здесь в наше повествование вновь вторгается легенда.
Имя Якова ПетровичаЯдова (настоящая фамилия Давыдов)
сегодня знает любой одессит, хоть немного интересующийся
историей своего города. Не одесситы имени этого не знают, зато
знают песню, для которой Ядов написал слова, — «Бублички»:
Купите бублички,
Горячи бублички,
Гоните рублички,
Да поскорей!
* Простите (польск.).

194


И в ночь ненастную
Меня, несчастную,
Торговку частную,
Ты пожалей!
Яков Ядов, так же, как и упоминавшийся выше Лев Зингерталь, в Одессе — авторитет несомненный. Каким ветром
занесло его летом 1920 года в Севастополь? Да всем тем же,
беженским. В том, что его имя красовалось в «Юге России»
рядом с именем Аверченко, нет ничего удивительного. Они
были давно знакомы, и стихи Ядова мы обнаружили, к примеру,
в петроградском «Барабане». Сначала Ядов печатался в колонке
«Маленький фельетон» «Юга России» вместе с Аверченко —
так сказать, на вторых ролях, а в 20-х числах сентября он стал
штатным фельетонистом «Крымского вестника», где получил
одноименную рубрику, а также вел пародийную газету «Нос
по ветру» и сатирический «Обзор прессы».
Поводов для смеха оставалось все меньше. Было оче­
видным, что военная операция Врангеля ничего не даст.
Советско-польская война закончилась, и теперь большевики
все свои силы бросят на Крым. До смеха ли?
Аверченко же утверждал: да, до смеха! Где-то в это время
он открыл собственное издательство «Новый Сатирикон»,
в котором выпустил единственную книгу. И она была убийс­
твенно остроумна.
Перед нами сборник «Нечистая сила». Книга отпечатана
в типографии севастопольского «Крымского вестника»,
однако тираж ее почему-то хранился «исключительно»
на складе Б.А. Матусиса в Ялте. Предположим, что Матусис,
в таком случае, и финансировал издание. Если это так, то
мы вновь сталкиваемся с казусом, поскольку Б.А. Мату­
сис — это совладелец крупного одесского нотного изда­
тельства «Южная Пальмира», которое в годы Гражданской
войны выпускало, например, ноты куплетов Зингерталя
«Поймал — держи!» или одесской песенки «Денатурщи­
ки — политурщики». А теперь «Нечистую силу».
Отпечатан сборник, ставший последней книгой Авер­
ченко на родине, на ужасной занозистой бумаге, титул
и содержание — подозрительными синими чернилами, но
и эти недостатки писатель обратил в шутку, юмористически
обыграв цену книжки:

195


«Цена этой книги:
30 копеек серебром
или
ю коробок спичек
или
У2 фунта свинины
или
2 бутылки лимонада
Или — говоря короче —
ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ РУБЛЕЙ
на наши бумажные деньжонки»324.
Добавим от себя: одна книга стоила... ровно как пять
газет. В это время номер «Юга России» стоил 300 рублей.
Читатель за свои кровные «деньжонки» не получал ниче­
го нового. Все до одного фельетоны были известны ему по
«Югу» и «Югу России». Собранные воедино, они составили
трагикомическую летопись русской Смуты XX века.
Быта крымских сидельцев в книге, впрочем, немного.
Основное внимание писатель сосредоточил, как следует из
названия, на нечистой силе, налетевшей на его родину. Всю
свою убийственную иронию он обрушил на головы советских
вождей и их присных, что объедаются на фоне всеобщего
голода и весело дуются в картишки («Добрые друзья за
рамсом»), ломают своей коммунистической чушью судьбы
собственных детей («Миша Троцкий»), сами не понима­
ют тех аббревиатур, что навыдумывали («Петербургский
бред»). Петербурга в «Нечистой силе» много — Петербурга
мертвого, зачумленного, брошенного на произвол судьбы.
Рассказчик все еще надеется на то, что «совсем уж скоро
побегут красные разбойники, что падет скоро Москва и сдас­
тся Петроград...»325 и произойдет возвращение. Именно так
называется финальный очерк сборника.
Не думаем, чтобы Аркадий Тимофеевич верил в то, что
пишет. Сам факт воскрешения издательства «Новый Сати­
рикон» в Севастополе говорит о том, что он понял, что на
скорое возвращение в Петроград он не надеялся. Тем бо­
лее — нужно бороться и выпускать книги. Особенно сейчас,
в преддверии осени и зимы, которых многие ждут с ужасом.
«Нечистая сила» продавалась во всех книжных магазинах
Севастополя, а «Юг России» рекламировал ее достаточно

196


Анонс книги Аркадия Аверченко «Нечистая сила». Юг России (Севастополь).
1920.10(23) сент. № 130(325).
активно, сопровождая объявление развернутой аннотацией.
Однако в первых числах сентября рекламировать книжку
стало негде. Газету снова закрыли.
А р кад и й А в ер чен ко
х л о п а е т д в е р ь ю -2
Первого сентября 1920 года начальник гражданского уп­
равления Севастополя Сергей Дмитриевич Тверской принял
решение о приостановке «Юга России», о чем с готовностью
сообщил «Крымский вестник»:
«Постановление
начальника гражданского управления
Сентября 1— 14 дня 1920 г. г. Севастополь
И. д. начальника гражданского управления, на осно­
вании 17 п. 20 ст. временного положения о гражданском
управлении, постановил: издание ежедневной газеты “Юг
России”, издающейся в городе Севастополе, за системати­
ческое нарушение редактором требований военной цензуры,
приостановить на две недели, считая с сего числа.
1 сентября 1920 г., Севастополь
И. д. начальника
гражданского управления Тверской»326.
Та же кара постигла и севастопольскую монархическую
газету «Царь-колокол»327 за помещение «ряда статей без
197


разрешения военного цензора» (это издание более не воз­
родилось).
О том, что на сей раз послужило причиной приостановки
газеты, в которой работал Аверченко, очевидцы рассказы­
вают следующее:
«Так как единственным материалом, прошедшим в га­
зете без цензуры, была коротенькая хроникерская заметка
о приезде кого-то из чинов французской миссии, помещенная
по просьбе этой миссии, то редакция (“Юга России”. — АХ,
В.М.) сообщила о происшедшем французам.
Те выразили свое крайнее недоумение: каким образом
при демократическом кабинете Кривошеина возможно чтолибо подобное.
Одновременно А.Т. Аверченко посетил генерала Врангеля,
которому поднес свою последнюю как раз вышедшую книгу
со следующей надписью (воспроизвожу на память): “В знак
моего глубокого уважения лично к вам прошу вас принять на
добрую память мою лебединую песнь. После закрытия моей
газеты не могу оставаться в Крыму и уезжаю за границу”.
Генерал Врангель приказал генералу для поручений А. по­
сетить Аверченко, поблагодарить его за книгу и сообщить,
что им уже отдан приказ о разрешении “Югу России” вы­
ходить вновь.
Приказ был действительно отдан, но ... власти, возглав­
лявшиеся Тверским, ухитрились оттянуть исполнение его
еще на два дня.
Спустя день или два генерал Врангель лично беседовал
с Аверченко у себя во дворце»328.
Такова версия событий, предложенная журналистом
А.А. Валентиновым, сотрудничавшим с «Югом России» как
раз в это время329. В ней достаточно адресов, имен и фактов,
с которыми нужно разобраться.
Прежде всего, под «как раз вышедшей» книгой наверняка
подразумевается «Нечистая сила».
«Генерал для поручений А.», отправленный урегулировать
конфликт, это Леонид Александрович Артифексов, начавший
работать с Врангелем еще на Дону. Нам представляется из­
лишним акцентировать внимание на том, насколько важной
персоной был Аркадий Аверченко, если к нему посылались
чины такого уровня.
198


Далее. Врангель должен был при­
нимать писателя в Большом дворце
командующего Черноморским фло­
том на центральном городском холме
(«у себя во дворце»), так как как раз
в эти дни он переехал именно туда330.
В остальном же — вновь вопросы.
Почему именно Аверченко отпра­
вился к Врангелю? Ведь он, как мы
писали выше, не был редактором
газеты. Коллектив решил пустить
в ход «тяжелую артиллерию»? Или
у Аркадия Тимофеевича сдали нервы?
Возможно и то и другое.
Что же касается интриг властей,
которые якобы ухитрились «оття­
Леонид Александрович
Артифексов с супругой.
нуть» выполнение распоряжения
Сремски Карловци. 1926.
Врангеля на два дня, то это миф.
Шестого (19) сентября подпис­
чикам «Юга России» принесли № 1 новой газеты — «Наш
юг», редактором-издателем которой значился директор био­
станции П.С. Гальцов. № 2 увидел свет 8 (21) сентября, и
в нем уже сообщалось, что «по распоряжению начальника
гражданского управления срок закрытия газеты “Юг России”
сокращен на одну неделю. Очередной номер “Юга России”
выйдет ю сентября»331. И он, действительно, вышел именно
ю сентября 1920 года, без всяких проволочек — под старым
названием и со старым редактором Фальченко.
Таким образом, встреча Аверченко и Врангеля должна
была происходить 6—8 сентября. Именно в эти дни писатель
«хлопал дверью» и пугал, что уедет за границу. Мы распо­
лагаем одним фактом в пользу того, что он действительно
готовил себе там плацдарм. 7 сентября Аверченко отдал
«Нечистую силу» С.И. Колпашникову (предположительно,
актеру), уезжавшему в США, сделав на ней такую надпись:
«Право продажи этой книги целиком или отдельными
фельетонами предоставляю исключительно Степану Ивано­
вичу Колпашникову,
Аркадий Аверченко
Севастополь, 7/IX 1920.

199


П. С. Право г. Колпашникову предоставляется на всю
Америку.
А. Аверченко»332.
Слухи об отъезде Аркадия Тимофеевича за границу немед­
ленно распространились по Севастополю. Вместе с ними по
городу отправилась гулять сплетня о том, что после визита
Аверченко к Врангелю был уволен глава Отдела печати Геор­
гий Владимирович Немирович-Данченко. Выходит, коллеги
Аверченко считали возможным, чтобы он добился увольнения
неугодного чиновника? Наверное, да. Добился же он год
назад увольнения корреспондента «Крымского вестника»
Акуленко. В действительности, писатель не имел никакого
отношения к отставке Немировича, что убедительно доказано
в одной из новейших монографий о Гражданской войне333.
Тем не менее, злопыхатели подняли голову. Один из них,
журналист «Вечернего слова» Владимир Руадзе (писавший
под псевдонимом «В.Р.») даже сочинил пасквиль «Великий
визирь», определенно провожая Аверченко в дальний путь:

Покидает нас Аркадий,
Уезжает в край иной...
Передай печаль ту, «радий»,
По лицу земли родной!
Ах, не так грустит супруга
По супругу в бездне мук,
Как грустит А.Т. о «Юге»,
Остановленному вдруг.
И Аркадий, глядя хмуро,
Шлет правительству «картель»,

(Что под именем «цензура»
Проживает в «Гранд-Отель»).
Чтоб в глазу не видеть «спицы»,
Уезжаю навсегда.
Ведь недаром я был «птицей»
«Перелетного гнезда».
И раздался голос, строго
Прозвучавший в смутный час...
Что же? — «скатертью дорога!»
— Проживем, Бог даст, без вас!»334
На эту открытую издевку Аркадий Тимофеевич ответил
чуть позже, через свою рубрику «Без заглавия»:
«Иногда сострит человек — и будто зубр сделал антраша
в посудной лавке.
200


Например, В. Руадзе мило шутит в вечерней газете:
“Крым — не Париж, и Черное море — не Сена. Не будьте
собакой на Сене”.
Верно. Продолжая эту изящную игру слов, можем сказать:
не будьте собакой на Сене, а будьте собакой на Володе.
Потому что за такое остроумие на В. Руадзе будут скоро
всех собак вешать.
** *

Это, конечно, В. Руадзе в прозе.
А вот — В. Р. в стихах:
Хорошо вам в рамке с (?)
Красной диспозиции
Говорил Нахамкес
В дерзостной позиции.
Одного поэта спросили:
— Почему вы стихи пишете?
— Руки у меня чешутся.
— А вы попробуйте чаще мыть их. Зеленым мылом.
Очень помогает»335.
Аверченко остался в Севастополе. Более того, врангелев­
ский Отдел печати извинился перед ним самым ощутимым
образом. В архиве писателя сохранилось письмо от этой
структуры, датированное 14 октября 1920 года, о том, что
она выдает ему четыре миллиона рублей на издание «Не­
чистой силы»336 Вероятно, речь шла о допечатке тиража.
Жизнь налаживалась. Так казалось.
В о ж и д а н и и зим ы
Как будто, уже ко всему привыкли.
Никто не удивлялся, читая такие объявления:
«2 м. муки, 1 м. картофеля,
20 ф. манных круп, тому,
кто сдаст или укажет
1 ИЛИ 2 КОМНАТЫ,
желательно с кухней и в интеллигентной
семье. Нахимовск. 32, спр. в магазине
Я. Цукерман»337.
Над бесквартирьем шутили. Аверченко, собрав накоплен­
ный опыт, написал фельетон «Подарок молодым хозяйкам,
201


или Как найти себе комнату», где предлагал три способа
устроиться с жильем. Первый («На панику») — это наметить
субъекта, «у которого есть хорошая комната», и нагнать на
него ужаса, сообщив, что большевики «уже в Дурколяновке»
и на днях будут здесь! Комната быстро освободится. Второй
способ («На рояль»): дать в газете объявление, что отдаете
совершенно бесплатно концертный рояль, и посмотреть, кто
заинтересуется. Если у людей есть место для рояля, значит,
и для вас найдется. Наконец, третий, криминальный («На
мокрый грант»): выискать такого обладателя комнаты, чтобы
он был очень ревнив, написать ему анонимное письмо с
адресом, где искать изменяющую ему жену, такое же письмо
отправить жене, чтобы они непременно встретились и ктонибудь из них «ухлопал» другого. (Последний способ мы
знаем по чешскому варианту этого фельетона «Как добыть
себе комнату в Праге»).
Научились шутить и над холодом. Коллега Аверченко Яков
Ядов, фельетонист «Крымского вестника», слагал вирши:
Без компетентных разъяснений,
Поправши глас календаря,
Октябрь, забыв наряд осенний,
Надел личину Декабря.
Мороз стучит своей клюкой
Страшнее пушек и мортир,
И лезет в 1фым, махнув рукою
На неимение квартир.
И наша южная обитель
В момент превращена в ледник,
Сжиматься стал несчастный житель
И расширяться дровяник.
Мороз суров, безмерно прыток,
И мерзнет бедный гражданин
И нету дров, хотя избыток
Здесь стоеросовых дубин338.
«Стоеросовых дубин» хватало и по ту сторону — у боль­
шевиков. Едва ли не так крымчане обзывали английского
писателя-фантаста Герберта Уэллса, прибывшего с визитом
в РСФСР в конце сентября. Аверченко посвятил этому со­
бытию фельетон «ЦИК... или Г.Д. Уэллс — в Москве»339, где
воображал, какие свои достижения по оболваниванию масс
покажет известному писателю Троцкий.
В Севастополе было сыро, тоскливо и скучно.
20 2


Наконец пошел трамвай. С огромным трудом машины
пробирались теперь по путям, что за время их бездействия
оказались совершенно разбиты и загажены извозчичьими
лошадьми.
Горожане всерьез решали, как бороться с уличными
мальчишками — чистильщиками обуви. Жители жалова­
лись властям, что чистильщики «нарушают течение улич­
ной жизни тем, что в часы безделья шалят, прыгают через
стулья, барабанят щетками по ящикам, ссорятся, дерутся
между собою и пристают к проходящим мимо с назойливо
циничными выкриками»340.
Это еще что. Некоторые их ровесники уже возглавляли
банды. Одна из них наводила ужас на путешествующих по
Ялтинскому шоссе и совершила ряд убийств, в частности,
инженера Ильяшова, о котором Аверченко вспоминал в фе­
льетоне «Защитный цвет». В октябре шайка была обезвре­
жена. Во главе ее оказалась... гимназистка 6 класса одной
из местных гимназий, вышедшая недавно замуж341.
Газетчики, лишенные сенсаций и придушенные цензурой,
полудремали и лениво переругивались между собой, выис­
кивая друг у друга ляпы. Аркадий Тимофеевич нападал на
«Крымский вестник»:
«Сколько человеку нужно выпить спирту, чтобы сделать
такое предположение, опубликованное в “Крымском вестнике”:
При Временном правительстве и при большевиках в ка­
зенных винных складах много спирта было вылито. Теперь
отыскался предприниматель, который предложил подлежа­
щему ведомству добыть этот спирт из-под земли342.
Гоголевская Коробочка спросила бы:
— Это что же, батюшка, колодец будешь рыть, что ли?
Ведрышками таскать?
Или прямо трубкой из земли высосешь?»343
«Крымский вестник» устами Якова Ядова огрызался:
«“Юг России” не может строчки написать, чтобы не сли­
цемерить. Вот, например, любуйтесь:
“Кто-то чудом вырывается из кромешного ада, на языке
политических шулеров носящего название коммуны...”.
Ишь ты! И кого почтенная газета убедить хочет? Кто не
знает, что троюродная племянница пожарного, кума кухарки
редактора — ярая коммунистка?»344

203


На что намекает Ядов, сложно сказать. Вообще же «Юг
России» поддевали за то, что его делали «пламенные пок­
лонники такого “великого народного трибуна” как Керенс­
кий»345. Так, после первого закрытия газеты «Вечернее сло­
во» злорадно прошипело: «Печать, ищущая своей свободы,
должна быть достойна ее. Неча пенять на цензора, коли нет
надлежащего такта и осмотрительности»346.
В одном севастопольские журналисты были солидарны:
они порицали тех, кто бежал за границу. Таможня тщательно
обыскивала таких путешественников и отбирала у них цен­
ности. Приведем один из эпизодов октября 1920 года: «Во
дворе РОПиТ дежурным стражником был задержан некий
Такманиан, пытавшийся пронести чемодан на отходивший
за границу пароход. При вскрытии чемодана в нем оказалось
17 миллионов русских денег. Все они конфискованы»347.
Такманиан не зря спешил на пристань РОПиТ, ведь па­
роходы ходили крайне нерегулярно и работали в сложных
погодных условиях. Ударили морозы. В ночь на 14 октября
в горах Ялты выпал первый снег348, а 21 октября в Симферо­
поле мороз доходил до 7 градусов, в Евпатории — до 13-ти349.
Севастопольцы согревались в кондитерской Ветинского
на Нахимовском проспекте, где подавали чай, кофе, искус­
ные пирожные. Около этого кафе росла одна из немногих
в городе берез, и рядом с ней то и дело можно было на­
блюдать умилительную картину. Кто-нибудь из беженцев,
истосковавшихся по родной средней полосе России, обнимал
деревце и едва не плакал.
Театральная жизнь замерла. Уехали в Константинополь
Вертинский и Надежда Плевицкая. Леонид Собинов пребывал
в тяжелейшем состоянии. В середине октября пришла весть
о смерти его сына, корнета Юрия Леонидовича Собинова,
скончавшегося 7 октября в Мелитополе от ран. «Крымский
вестник» сообщал:
«Убитый в бою сын Л.В. Собинова отличался исклю­
чительными музыкальными способностями, обещавшими
покойному блестящую артистическую карьеру. Ему было
всего 22 года. Другой сын Л.В. также сражается на фронте.
Л.В. Собинов, проживающий в Балаклаве, узнал о смерти
сына лишь на днях. Предполагавшиеся на будущей неделе
выступления Л.В. в зале Морского собрания отменяются»350.
204


Аверченко наверняка скорбел вместе с Собиновым. Скор­
бел и «Юг России», поместивший обширный некролог, об­
рывавшийся так:
«Спи же спокойно, молодой Лоэнгрин! Из замка звуков
послал тебя твой отец Персифаль на землю — бороться за
право и правду.
Белый лебедь уплыл.
И с ним вместе уплыл к источнику вечных звуков се­
ребряный рыцарь»351.
Для Собинова, у которого в Русской армии служили двое
сыновей от первого брака — Юрий и Борис — это был
такой страшный удар, что близкие опасались за его рассу­
док. Спасло Леонида Витальевича только рождение дочери
Светланы, появившейся на свет в Балаклаве.
Словом, было как-то не до театров.
«Гнездо перелетных птиц» с начала октября находилось
в Симферополе — готовилось к открытию зимнего сезона,
пока само по себе, однако «Юг России» сообщал, что «пред­
полагается ряд гастролей писателя Аркадия Аверченко»352.
23 октября планировалось его выступление в Городском
театре Феодосии, но состоялось ли оно — неизвестно. Д у­
мается, что и в Феодосии людям было не до зрелищ, они
хотели хлеба. Вот лишь некоторые факты из жизни ин­
теллигенции, оказавшейся тогда в Коктебеле:
«Из Коктебеля сообщают... о тяжелом положении поэтов,
застрявших в Крыму. Наши поэты — “совесть народа” — не
имевшие возможности за три года напечатать ни строч­
ки своих произведений, вынуждены “приспосабливаться”
в жизни, занимаясь иногда совершенно несвойственным
им делом. Сравнительно лучше других вышел из этого
затруднительного положения М.А. Волошин. Он не только
поэт, но еще и художник, и последняя отрасль искусства
служит ему сейчас предметом заработка. Волошин рисует
сейчас по заказу Американской миссии и живет на выру­
ченную от этого сумму, дополняя ее квартирной платой
живущих на его даче лиц.
В.В. Вересаев переводит древних поэтов, складывая пе­
реводы в ящик стола до того времени, когда можно будет
их напечатать.
П.С. Соловьева (Allegro)353летом вынуждена была вышивать

205


шапочки, продажей которых и поддерживала существование.
Сейчас же ведет совместно с Н.И. и Е.М. Монасейными354
несложное, но для них тяжелое хозяйство.
И.Я. Эренбург355 — просто безработный и питается ак­
ридами и диким медом. Хуже всех было положение вы­
ехавшего сейчас в Батум О.Э. Мандельштама, менее всех
приспособленного к реальной жизни и обносившегося
и изголодавшегося до последней степени.
Неужели же при таком положении вещей можно серьезно
думать, что возрождение страны возможно?
Дело армии освободить территорию, но кто же будет
насаждать культуру в освобожденной территории?
Ведь это же трагедия!»356
Однако Аркадий Аверченко называл гораздо большей
трагедией, чем голодать и питаться «акридами и диким
медом» у себя на родине, не голодать и сибаритствовать,
но в эмиграции. 25 октября (7 ноября) он высказался по
этому поводу в фельетоне «Оторвыши», более известном под
названием «Трагедия русского писателя» (сборник «Записки
Простодушного»). В константинопольском переиздании этого
текста Аркадий Тимофеевич добавил целое введение к встав­
ному сюжету «О русском писателе», где объяснял, почему
не хочет уезжать из Константинополя. В оригинальном же,
крымском варианте фельетона этого вступления не было
и он сразу начинался с того, что «Русский пароход покидал
крымские берега, отплывая за границу». Герой, русский
писатель, стоял на борту и приносил клятвы родине в том,
что покидает ее временно, что всегда будет ее помнить. Про­
шел год, который писатель прожил в Париже, и вот сел он
как-то «написать рассказ о своей дорогой родине», но уже
не мог вспомнить, где находится Дерибасовская и что это
за слово такое «замерзавец» — «человек, который быстро
замерзает»? А что такое рабиновка — водка или «еврейская
фамилия: Рабиновка — жена Рабиновича»? Еще через год
он сел написать «о наша славненькая матучка Руссия», и вот
что у него получилось: «Была большая дождика. Погода
был то, что называй веритабль петербуржьен*! Один мо­
лодой господин ходил по одна улица, по имени сей улица:

* Настоящая петербургская (фр.).
20б


Крещиатик. Ему очень хотелось manger*. Он заходишь на
Конюшню сесть на медведь и поехать в restaurant, где скажишь: garson, une tasse de** Рабинович и одна застегайчик
avec*** тарелошка с ухами...»357
Вся эта смешная фельетонная абракадабра неожиданно
обрывалась мрачным авторским резюме: «Тихо, исподволь,
незаметно мстит “матучка Руссия” тем, кто на цыпочках ото­
шел в прекрасную, сытую даль от горячечного одра ея...»358
Такие мысли посещали Аркадия Тимофеевича за шесть
дней до эвакуации.

Эвакуация
Фельетон «Оторвыши» был напечатан «Югом России»
в день двухлетней годовщины большевистского переворо­
та — 25 октября (7 ноября). Сложно сказать, обратил ли его
автор внимание на дату, но войска Южного фронта РККА под
командованием Михаила Васильевича Фрунзе об этой дате
помнили и именно к ней приурочили наступление. В ночь
на 8 ноября в сложнейших метеоусловиях Красная армия
форсировала Сиваш и к утру заняла Литовский полуостров.
На следующий день, 9 ноября, пали перекопские позиции
белых, 12 ноября — ишуньские. 13 ноября красными частями
был занят Симферополь.
По двум последним фельетонам Аверченко, напечатанным
в «Юге России», — «Слова и мысли» (9 ноября) и «Свет­
лая голова» (ю ноября) — невозможно понять, знал ли
он о том, что происходит. Но не знать не мог: 28 октября
(ю ноября) на крейсере «Алмаз» уже была эвакуирована
газета «Вечернее слово». Один из ее редакторов, Николай
Вознесенский, вспоминал:
«Жутко и тяжело было оставлять родные берега...
Стоя на палубе и наблюдая за удаляющимися огоньками
Севастополя, я мысленно задал себе вопрос:
“Кто виновен в произошедшей катастрофе?”»359
На следующий день, 29 октября (и ноября), на крейсере
«Кентавр» ушли глава правительства Юга России Александр

* Есть, кушать (фр.).
** Чашка (фр.).
*** С (фр.).
20 7


Васильевич Кривошеин и Николай Николаевич Чебышев,
один из редакторов газеты «Великая Россия», получившие
от Врангеля задание «поднять шум в иностранных газетах»
и «подготовить Европу к принятию армии». Вот что вспоми­
нал Чебышев — совершенно вымотанный человек, у которого
не было сил даже осмыслить происходящее: «Кривошеин
спал на диване одетый. Мы ... — в креслах. Я сразу заснул.
Ночью проснулся. Крейсер шел. Мы оставили Россию, на
этот раз надолго»360.
Со своей миссией оба посланника Врангеля справились.
Уже 13 ноября в константинопольской газете «Presse du
soir» появилось сообщение о прибытии Кривошеина и о том,
что «целью его приезда является спешное выяснение воз­
можных условий эвакуации из Крыма раненых, женщин
и детей и принятие мер к ее облегчению»361. Ниже была
помещена беседа с Кривошеиным, которую он закончил
так: «Я прошу печать бросить всему культурному миру го­
рячий призыв к чувству туманности, к человеческой совести
каждого, с просьбой о немедленной помощи погибающим
людям, — раненым, детям, женщинам, — и всей душой
верю, что этот призыв будет услышан»362.
Еще ниже был опубликован приказ Врангеля об эвакуации:
«...Для выполнения долга перед армией и населением
сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие
наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Кры­
ма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно,
как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да
ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить
русское лихолетье».
Этот же документ появился в севастопольском «Юге
России» 30 октября (12 ноября), в последнем номере га­
зеты. Здесь, кроме приказа Главкома, набранного истерически-огромными буквами, более ничего не указывало
на катастрофу. Полное ощущение, что редакцию накрыло
внезапным шквалом. На передовой — статья Владимира
Бурцева «Борьба продолжается» («Нужно сказать прав­
ду: положение наше тяжелое. Но ни для паники, ни для
уныния места нет»363), в разделе объявлений — светское
сообщение о том, что в гостинице «Кист» скоро откроется
первоклассный ресторан и кафе «Националь».
20 8


Материалов Аверченко в последнем номере уже нет.
Так мы подошли к одной из самых таинственных страниц
биографии писателя — его отъезду из Крыма. Приходится
удивляться, но не существует практически никаких данных
о том, что с ним происходило в эти последние севастопольские
дни. Казалось бы, рубежные, судьбоносные события, которые
каждому пережившему их врезались в память навсегда. Ан
нет, Аркадий Тимофеевич вспомнил их пару раз — да и то
с обычным юмором. Например: «Могу с гордостью сказать,
что держались мы до последнего, но когда нас оттеснили
так, что мы уже висели на кончике крымской черноморской
скалы, пришлось плюхнуться в море и приплыть к гостепри­
имным туркам»364. «Юг России», действительно, продержался
дольше всех остальных севастопольских изданий. В остальном
же — что можно извлечь из этой фразы? Ничего. Поэтому
до сих пор нам приходится довольствоваться отрывочными
свидетельствами коллег писателя. Журналист Петр Пильский рассказывал, что Аверченко «на пароход сел чуть ли
не последним, и даже не сел, потому что его туда отвезли и
посадили друзья»365. Сатириконец Ефим Зозуля утверждал, что
Аркадия Тимофеевича «увезли» актеры театров миниатюр.
Это странные сведения, особенно учитывая то, что ни
Пильский, ни Зозуля при этом не присутствовали. Что значит
«посадили», «увезли»? Насильно, что ли? Такие прецеденты,
конечно, были: например, к совершенно больному Власу
Дорошевичу, который категорически отказывался ехать, вор­
вался кто-то из коллег и хотел увезти его силой366. Однако
мы почему-то плохо проецируем этот сюжет на Аверченко.
И потом — почему актеры должны были увозить одного из
руководителей театра, а не он о них позаботиться?
Мы постарались проверить эти данные, для чего просле­
дили судьбы тех артистов «Гнезда...», кто, судя по объявле­
ниям, был в последнем составе труппы, гастролировавшей со
2 ноября 1920 года в Симферополе. Это Л.Н. Балановская,
И.П. Яунзем, И. Романова, В.Т. Стрельская, Е.А. Полубинская,
Н.С. Бронич, В.К. Каменская, А. Аграмова, К.А. Давидовский, А.И. Зражевский, Л.А. Фенин, Н.Н. Никольский-Франк,
Поль-Барон и другие. Трудно судить обо всех, но большинс­
тво эмигрировать не смогли. Возможно, не успели. Так,
Александр Иванович Зражевский, севастопольский актер,
209


впоследствии сделал в СССР блестящую карьеру, получил
четыре Сталинских премии и звание народного артиста
СССР. Лев Александрович Фенин, которого мы видели в роли
пародийного двойника Собинова, работал в Московском
камерном театре и в 1920— 1930-е годы много снимался
в кино. Леонида Балановская до 1922 года пела в Севас­
топольском оперном театре, созданном Собиновым, затем
работала в различных оперных учреждениях СССР. Ирма
Петровна Яунзем в 1920-е годы гастролировала с исполнением
песен разных народов на их языках, в 1950-е годы вступила
в КПСС и получила звание народной артистки РСФСР. Из
всего списка, приведенного нами выше, в Константинопо­
ле мы увидим рядом с Аверченко только одну актрису —
В.Т. Стрельскую. Также вместе с ним уедут находившиеся
в Севастополе Елена Бучинская, Евгения Скокан и Наталья
Твардовская — подчеркиваем, актрисы, женщины, то есть
те, кому Аркадий Тимофеевич должен был помогать, а не
они его «увозить». Свидетельства Петра Пильского и Ефима
Зозули кажутся нам сомнительными.
Если Аверченко чуть ли не насильно нужно было усажи­
вать на пароход, то получается, что он не хотел уезжать? Это
маловероятно. Мы как-то привыкли, что писатель был, как
булгаковский Воланд, «один, один, я всегда один». Между
тем, он работал в совершенно конкретном коллективе, а все
редакции газет вывозились организованно. Мы проверили
всех сотрудников «Юга России» и утверждаем, что эвакуи­
ровались все. Без исключения. Даже биолог П.С. Гальцов,
которому, казалось бы, нечего было бояться — в газете он
отвечал за прогнозы погоды. Правда, он был редактором
«Нашего юга»... три дня. Уехал даже Гальцов. Так кто мог
медлить и ждать, пока его поторопят? Аркадий Аверченко?
Абсурд.
Мифы о своем отъезде писатель старательно подогревал.
Вспомним, что он сам рассказал нам об эвакуации в предис­
ловии «Как я уезжал» («Записки Простодушного»), которому
предпослал эпиграф: «— Ехать так ехать, — добродушно
сказал попугай, которого кошка вытащила из клетки»:
«...Ко мне пришел знакомый генерал и сказал:
— Вам нужно отсюда уезжать...
— Да мне и тут хорошо, что вы!
210


— Именно вам-то и нельзя оставаться. Скоро здесь будет
так жарко, что не выдержите...
— Жарко?! Но ведь уже осень, — чрезвычайно удивился я.
— Вот-вот. А цыплят по осени считают. Смотрите, причтут
и вас в общий котел... Говорю вам — очень жарко будет!
— Я всегда знал, что климатические условия в Крыму
чрезвычайно колеблющиеся, но, однако, не до такой степени,
чтобы в октябре бояться солнечного удара?!
— А кто вам сказал, что удар будет “солнечный”? — тонко
прищурился генерал.
— Однако...
— Уезжайте! — сухо и твердо отрубил генерал. — Завтра
же рано утром чтобы вы были на борту парохода!
В голосе его было что-то такое, от чего я поежился и толь­
ко заметил:
— Надеюсь, вы мой пароход подадите к Графской при­
стани? Мне оттуда удобнее.
— И в Южной бухте хороши будете.
— Льстец, — засмеялся я, кокетливо ударив его по плечу
булкой, только что купленной мною за три тысячи... — Хо­
тите кусочек?
— Э, не до кусочков теперь. Лучше в доро1у сохраните.
— А куда вы меня повезете?
— В Константинополь.
Я поморщился.
— Гм... Я, признаться, давно мечтал об Испании...
— Ну, вот и будете мечтать в Константинополе об Испании»367.
Можем предположить, что «знакомый генерал», если он
не плод фантазии, это Леонид Александрович Артифексов
(адъютант Врангеля). Почему бы и нет? Не таким уж анек­
дотичным кажется нам теперь и требование подать собс­
твенный пароход к Графской пристани, откуда «удобнее».
Достаточно вспомнить нашу версию о том, как писатель
добирался в Крым с Дона.
Теперь поговорим об общем тоне, в который окрашена
эта сцена. Мы не ошибемся, если скажем, что так крымскую
эвакуацию не описал больше ни один человек. Кто-то вспо­
минал, что покинул родину с безразличием (Вертинский),
кто-то вообще ничего не мог вспомнить, его погрузили пьяным
(поэт Николай Агнивцев), большинство же в полной мере
211


осознавали трагизм происходящего. Вот, к примеру, слова
Евгения Чирикова, который, возможно, был с Аверченко
на борту одного судна (как член редакции «Юга России»):
«Тяжело покидать родину, и долго я колебался, прежде
чем сесть на корабль и покинуть Севастополь, это последнее
звено, связывавшее меня с родными берегами <...> Уже
стемнело, когда чужой корабль медленно двинулся в чужую
страну. Я стоял на борту и грустно смотрел на мигавшие
мне прощальным трепетом огни города, огни моей дорогой
родины, где остались дорогие и близкие мне люди, где
оставалась прожитая мною жизнь. Навернулись слезы...
А спустя час корабль уже был в открытом море и мчал нас
в тьму неизвестности. Спустя час я превратился в русского
бродягу без дома, родины, без родного человека. Что-то ждет
впереди, там, в Турции? Как там встретят своих бывших
врагов? Ведь мы так мало знаем друг друга»368.
А вот — снова из Аверченко:
«...Я был на пароходе, куда меня приняли с распростерты­
ми объятиями. Это, действительно, правда, а не гипербола,
насчет объятий-то, потому что, когда я, влезши на пароход,
сослепу покатился в угольный трюм, меня внизу поймали
чьи-то растопыренные руки.
На пароходе я устроился хорошо (в трюме на угольных
мешках); потребовал к себе капитана (он не пришел); сде­
лал некоторые распоряжения относительно хода корабля
(подозреваю, что они не были исполнены в полной мере)
и, наконец, распорядился уснуть.
Последнее распоряжение было исполнено аккуратнее
всего...»369
Что за неуместное веселье из уст человека, оставляюще­
го на берегу город, где родился, отцовскую могилу, маму
и сестру, с которыми неизвестно, что будет? Разве можно
допустить, чтобы Аркадий Тимофеевич за них не пережи­
вал? Ведь в Севастополе каждый знал, что на Ремесленной
живут мать и родная сестра Аверченко, что воткнул дюжину
ножей в спину революции. По некоторым косвенным дан­
ным, о которых мы расскажем ниже, писатель даже просил
позаботиться о маме Марию Семеновну Марадудину, которая
оставалась в Севастополе. Думается, и расставание с ней было
не из веселых. До юмора ли в такой ситуации?
212


...Тэффи как-то сказала: «Я знаю, что значит, когда люди,
смеясь, говорят о большом горе. Это значит, что они пла­
чут»370. Нам кажется, что смех Аверченко в данном случае
был той же природы.
Достаточно вспомнить о Простодушном — той маске, за
которой писатель скрылся в приведенном отрывке. Вспомнить
о том художественном приеме, который Виктор Шкловский
назвал «остранением», а Михаил Бахтин — «непонимани­
ем»: наивное сознание, воспринимающее явления и вещи
буквально, делает абсурдность мира осязаемой.
Почему я еду? Куда меня везут? Что это за пароход? Кто
эти люди? Зачем? За что?
Так ведь еще страшнее.
В 2010 году в нашем распоряжении оказался неизвестный
ранее вариант аверченковской «Автобиографии», написанный
им в 1923 году в Праге. Одна деталь, дающая дополнитель­
ные сведения о севастопольской эвакуации, показалась нам
чрезвычайно важной: «Встал я на севастопольском берегу,
перекрестился, прыгнул в воду и поплыл в Константинополь,
поддерживаемый, правда, в этом приключении грузовым
норвежским пароходом»371.
Скептически относясь к фактам, сообщаемым Аверченко,
мы, тщательно проверив эту версию, выяснили следующее.
Для крымской эвакуации были привлечены иностранные
суда, мобилизованные в Константинополе. В Севастополь,
среди прочих, направились французские пароходы «Сиам»,
«Сежет», греческий пароход «Сфинос», польский пароход
«Полония» и единственный упомянутый в документах,
посвященных эвакуации, норвежский пароход «Модиг»
(«Modig»)372.
Норвежский пароход — это такая деталь, которую сложно
да и незачем выдумывать. Мы беремся предположить (до
появления каких-то новых данных), что именно на этом па­
роходе покинул Россию Аркадий Аверченко. В таком случае,
совершенно понятно, почему он мог оказаться в трюме — на
«Модиге» не должно было быть кают.
На этом же пароходе, вероятнее всего, оказались все ос­
тальные сотрудники «Юга» («Юга России»). Следовательно,
здесь же должен был быть ответственный редактор этого
издания Григорий Фальченко с женой, то есть с сестрой
213


писателя Ольгой Тимофеевной. Сес­
тра писателя Елена, отправившая­
ся в эмиграцию с графом Юрием
Ростопчиным, также могла быть
здесь: на судно село много воен­
ных, некоторые из них впоследствии
попали в галлиполийский лагерь.
Относительно четы Фальченко точно
Норвежский пароход «Модиг»,
известно,
что они оказались в Гал­
мобилизованный для эвакуации
Крыма
липоли. Всего на борту находилось
в ноябре 1920 года.
604 человека. Судя по параметрам
1920-е.
судна — длина 8о,8 метров, ши­
рина 12,2 метра, высота борта 5,8
метров — сильного перегруза не было, однако заполнено
оно было до предела.
«Модиг» ушел из Севастополя 1(13) ноября373, то есть
на следующий день после выхода последнего номера «Юга
России». Все сходится.
Не знаем, бросал ли Аркадий Тимофеевич последний
взгляд на берег. Судя по всему, уходили в темноте. Не зна­
ем, что чувствовал. Знаем одно — звезды над его головой
уже принялись раскладывать судьбоносный пасьянс. Они
предсказывали писателю Аверченко многие города и стра­
ны, любовь женщин и преданность друзей, финансовое
благоуполучие, аншлаговые сборы больших сцен Западной
и Восточной Европы, лучшие полосы газет, новые книги...
Все это решалось там — вверху, а внизу — ниже некуда,
в корабельном трюме, — спал он сам. За бортом шумела
вода, а за мешками с углем — крысы.
Очередной акт жизненной драмы подошел к концу.
Занавес.

214


КОНСТАНТИНОПОЛЬ


Отступление первое
Константинополь 1920-х годов.
Мегаполис по обе стороны Босфора.
Точка отсчета маршрутов русского Рассеянья...
До наступления «перестройки», когда мы получили воз­
можность самостоятельно открывать для себя мир, инфор­
мация на эту тему приходила из литературы и кино. Совет­
ской литературы и советского кино, что немаловажно. Книг
было немного: «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1924)
Алексея Толстого, «Бег» (1926) Михаила Булгакова, «Запис­
ки Простодушного» (1921) Аркадия Аверченко. Первые две
были переизданы после длительного забвения только в годы
«оттепели», последняя — в 1992 году, то есть тогда, когда
тысячи экс-советских граждан уже уверенно прокладывали
себе путь к стамбульскому Гран-базару и могли сами соста­
вить мнение о городе.
Каждый, кто читал эти книги, знает, каким там показан
Стамбул. Вавилонское столпотворение, «бывшие» люди,
спекулянты, авантюристы, один большой рынок. Грязь, ни­
щета, отчаяние. Балансирование на грани фарса и трагедии.
Таким же город представал и в кино, например, в экра­
низации «Бега». Одноименная картина Александра Алова
и Владимира Наумова, увидевшая свет в 1970 году, позво­
лила нам зримо представить и Перу, «Бродвей» русских
эмигрантов, и тараканьи бега, и многое другое. Представить
жалкими и убогими. Никакого иного взгляда на «русский
Константинополь» тогда просто не могло быть.
Определенный сдвиг в освещении этой темы наметился
в конце 1980-х годов, когда из потока информации начали
2 17


выскакивать отдельные факты. В 1989 году, во впервые из­
данных отрывках воспоминаний Александра Вертинского374
проскользнул очень неожиданный рефрен: в Константино­
поле было... совсем неплохо! Вернее, кому-то было плохо,
но лично ему, артисту Вертинскому, отнюдь нет.
Дальше — больше. Появились переиздания книг русских
эмигрантов, среди которых следует отметить интереснейшие
мемуары Николая Чебышева «Близкая даль» (Париж, 1 9 3 3 )?
воссоздающие будни константинопольского Бюро русской
печати; Василия Шульгина «1921» (София, 1922), содержа­
щие подробную виртуальную экскурсию по русской части
Гран рю де Пера.
Из новейших работ нельзя не отметить монографии Натальи
Командоровой «Русский Стамбул» (М., 2009) и Александра
Васильева «Красота в изгнании. Королевы подиума» (Slovo,
1998; переиздание — 2008) и «Ксения Триполитова. Маленькая
балерина. Исповедь русской эмигрантки» (М., 2010). В двух
последних представлен материал, позволяющий понять, что
далеко не все в Константинополе нищенствовали. Кто-то,
оказывается, танцевал фокстрот в дорогих дансингах, устраи­
вал свою личную жизнь, следил за модой, ездил купаться на
острова, то есть, продолжал жить, а не влачил существование.
Так что же было на самом деле? Как понять? А главное,
где именно все это было: легендарные рестораны «Черная
роза» Вертинского и «Гнездо перелетных птиц» Аверченко,
водочный завод Смирнова, сад и пассаж Пти-Шан, русские
посольство и консульство, Бюро русской печати?
Ответить на все эти вопросы помогла одна, без преуве­
личения, волшебная книжка, найденная нами в фондах
пражской Славянской библиотеки375.
В декабре 1920 года, через пару недель после крымской
эвакуации, в стамбульском издательстве «Золотой рог» была
выпущена брошюра «Русский в Константинополе. Спра­
вочник-путеводитель. С планом Константинополя и Пера»,
позволившая нам детально воссоздать тот самый «русский
Константинополь» и пройти по городу вместе с беженцами
девяностолетней давности.
Следующей удачей стало обретение в Славянской библи­
отеке полных подшивок газеты «Presse du soir» и журнала
«Зарницы», выходивших в Константинополе и предоставив­
218


ших уникальную информацию об общественно-политической,
культурной и ресторанной жизни города.
Обнаружились и малоизвестные мемуары.
Интересными показались воспоминания журналиста Ни­
колая Вознесенского, экс-редакгора севастопольской газеты
«Вечернее слово», который не сразу сумел устроиться на
чужбине и написал об этом грустную книгу «Записки редак­
тора-швейцара» (Константинополь, 1921). Судьба другого ме­
муариста — певца Юрия Морфесси — была счастливой, и его
позитивный взгляд на город важен для воссоздания объек­
тивной картины. Мы станем обращаться к его книге «Жизнь,
любовь, сцена» (Париж, 1931), никогда не переиздававшейся
в России. К числу малоизвестных следует отнести и «карман­
ный» сборничек Тэффи «Стамбул и солнце» (Берлин, 1921).
Источниками ценной информации также оказались
два не совсем обычных издания. Первое — сборник сти­
хотворений «Яичница с луком» (Константинополь, 1921)
известного куплетиста тех лет Стаса Сарматова, держав­
шего ресторан на площади Галатасерай. «Стихотворения,
шаржи, напевы и перепевы» — таков подзаголовок этой
книжки — помогут прочувствовать атмосферу русской рес­
торанной и окололитературной среды. С этой же целью мы
расскажем о пародийном эссе «Подвал литераторов, или
Посмертные похождения русских писателей в Константино­
поле. (Стенографический отчет одного ночного заседания)»
(Константинополь, 1923), автор которого, сводя какие-то
свои счеты с Аркадием Аверченко, скрылся под псевдо­
нимом «А. Б...ский». Наконец, следует назвать альманах
«На прощание», выпущенный в 1923 году группой русских
литераторов под редакцией Анатолия Бурнакина, бывшего
редактора севастопольской газеты «Вечернее слово».
Все эти источники помогут восстановить картину жизни
нашего героя в Турции.
А теперь вернемся к норвежскому пароходу «Modig»,
следующему из Севастополя к берегам Босфора.

Новое кочевье
Нельзя сказать, что Аркадий Аверченко ехал в полную
неизвестность.
219


Во-первых, за событиями в Турции он следил и ситуацию
в стране знал. О ней регулярно сообщала севастопольская
пресса, и «Юг России» в том числе.
Тридцатого октября 1918 года турки подписали со странами
Антанты соглашение о перемирии на кабальных для себя
условиях. Им пришлось открыть проливы Босфор и Дар­
данеллы, передать Антанте весь свой флот, разорвать дип­
ломатические отношения с Германией и Австро-Венгрией,
демобилизовать свою армию и так далее.
Антанта осуществляла контроль над железнодорожной
сетью Турции, проливами. Первый контингент англо-фран­
цузских войск прибыл в Константинополь 1 ноября 1918 года,
а 13 ноября в бухты города вошел союзный флот. На рейде
Босфора стояли английские, французские и итальянские
корабли, англичане заняли и форты в проливах. Правящий
султан фактически был марионеткой в руках оккупацион­
ного режима.
Одновременно в стране поднималось национально-ос­
вободительное движение во главе с генералом Мустафой
Кемалем, которого поддерживало правительство Советской
России, оказывая финансовую помощь и снабжая оружием.
Союзники с целью противостояния кемалистам пред­
приняли открытую вооруженную интервенцию в Анатолию,
возложив ее осуществление на Грецию, которой были за это
обещаны значительные турецкие территории. Так начался
греко-турецкий конфликт, еще более осложнявший ситуацию.
Если верить журналисту Николаю Чебышеву, то в Конс­
тантинополе вообще «не было тогда хозяев» и был такой
бедлам, что русские беженцы «чувствовали себя дома»376.
Зная об этом бедламе, Аркадий Тимофеевич ничего хорошего
от Турции не ждал. Он уже хорошо усвоил: если в стране
разруха, и население дошло до крайности нищеты — все,
жди большевистских агитаторов. И он их дождется, правда,
спустя некоторое время.
Во-вторых, писатель был прекрасно осведомлен о том, как
в Константинополе обстоят дела с русской прессой, потому
что об этом регулярно сообщал, в частности, севастополь­
ский «Крымский вестник». Сведения эти были не слишком
обнадеживающие. В городе выходила единственная газета
на французском языке «Presse du soir», «уделяющая еже­
220


дневно сотню строк телеграммам на русском языке», однако
«статьи и заметки на русском языке, даже посвященные
интересам русских беженцев, цензурой не пропускаются»377.
К моменту появления на турецком берегу Аверченко это
положение вещей уже было иным, и читатель узнает о нем
в свое время.
Наконец, в-третьих, — Аркадия Тимофеевича в Константи­
нополе ждали. В «Записках Простодушного» он рассказывал,
что «маленькую комнату» ему «наняли заранее»378, и мы
склонны в это верить, ведь друзей и знакомых в городе было
достаточно (труппа «Летучей мыши», а также Иза Кремер,
Анна Степовая, Юрий Морфесси, Настя Полякова, Павел
Троицкий). Некоторые их этих артистов еще летом переда­
вали приветы коллегам в Севастополе. Узнав же о том, что
Крым пал, певец Юрий Морфесси, к примеру, организовал
бродячий хор с мандолинами и гитарами, который пел на
константинопольских улицах и площадях, во дворах турец­
ких министерств, под окнами богатых армян и греков. На
вырученные деньги артисты покупали минеральную воду,
фрукты, продукты и на яликах доставляли их к кораблям,
пришедшим из Крыма. Морфесси считал, что сделал очень
многое: не только физически поддержал несчастных бежен­
цев, но и дал им понять, что на 6epeiy есть «свои», что они
не пропадут379.
В это время Константинополь глухо роптал. Газета «Presse
du soir» сообщала:
«По ... городу циркулируют самые разнообразные слухи,
часто совершенно фантастические. Так, например, одна из
стамбульских газет сообщила, что число беженцев достигает
ю о .о о о человек и что все они будут размещены в Конс­
тантинополе.
По этому поводу мы можем привести нижеследующие
сведения, почерпнутые нами из компетентного источника.
Всего до сих пор на суда погружено 45.000 человек.
Из них приблизительно половина военных, остальная же
часть — гражданское население Крыма.
В Константинополе будет оставлено лишь до 6 с половиною
тысяч человек, из коих большинство раненых, остальные же
будут размещены в Салониках и Галиполи»380.
Или другая заметка:
221


«...Никто из прибывших за исключением раненых и боль­
ных не будет спущен в Константинополе.
Место высадки еще не установлено, и все суда получат
дальнейшее направление по соглашению с французским
правительством. В виду крайнего переполнения прибыва­
ющих судов, часть беженцев будет пересажена на находя­
щиеся в Константинополе русские суда, которые по разным
причинам не могли быть отправлены в Крым»381.
Пока французы решали, что делать, корабли с беженцами
все прибывали. Они останавливались для карантина в бухте
Мода (побережье Мраморного моря) и немедленно становились
мишенью для лодок местных торговцев, «кордашей», прода­
вавших продукты и воду. Торговец кидал на борт веревочку
с привязанной корзинкой и грузом. На том конце ловили,
опускали в корзинку плату — чаще всего часы, кольца, сереб­
ряные монеты — и переправляли обратно в лодку. Кордаш
в уме оценивал вещь и давал ее продуктовый эквивалент382.
Писатель Илья Сургучев вспоминал, что в лодках были в ос­
новном греки, которые «требовали лиру за ведро — по тог­
дашнему счету два миллиона рублей», что люди, «получавшие
воду, пили ее, как причастие»383.
О своих первых стамбульских впечатлениях Аркадий Ти­
мофеевич если и рассказал нам хоть что-то, то сделал это
хитро — спрятавшись под маской Простодушного:
«...Когда мы подошли к Константинополю, то меня ни
за что не хотели пускать на берег.
Я сначала думал, что команда и капитан так полюбили
меня, что одна мысль расстаться с таким приятным чело­
веком была им мучительна, но на самом деле случилось
наоборот: не пускала на берег союзная полиция, а команда
не прочь была бы даже выкинуть нас всех за борт, только
чтоб развязаться с беспокойным непоседливым грузом.
Не желая быть в тягость — ни команде, ни полиции, —
я ночью потихоньку перелез на стоявший подле русский
пароход-угольщик, где старые морские волки приняли меня
как родного... <...>
Сел я в лодку и поехал к Галате»384.
Эта история в той ее части, где описывается ночной
побег, нам сомнительна. Ни Простодушный, который в на­
чале этого захватывающего путешествия «сослепу» свалился
222


в трюм корабля, ни тем более сам писатель с его габари­
тами и неважным зрением не могли перелезать в темноте
с борта на борт. Эти подробности Аверченко придумает
значительно позднее, нежели начнет печатать цикл «За­
писки Простодушного» в константинопольской «Presse du
soir». Однако в то, что он съехал на берег, не дожидаясь
решения своей судьбы, верим охотно. Так поступали все,
у кого были хоть какие-то средства и связи на берегу и кто
не хотел быть отправленным в беженский лагерь. Французы
же закрывали на эти побеги глаза, резонно рассуждая, что
раз человек сбежал, то пусть он сам о себе и заботится,
а им меньше хлопот.
По сведениям первого биографа Аверченко Д.А. Левицкого,
писатель ступил на константинопольский берег 15 ноября
1920 года385. С этого момента мы предлагаем смотреть на
город двуфокусно: то глазами Простодушного, то глазами
его создателя, дабы картина получилась предельно объек­
тивной. Придерживаться этого принципа мы станем до тех
пор, пока автор в конце 1921 года не убьет своего двойника:
«...умер Простодушный. Доконал Константинополь русского
Простодушного»386.
Итак, Аверченко и Простодушный прибижались к Галатской пристани.
Первый, оглядывая берег, возможно, мучительно вспо­
минал татарские слова, которые знал с детства, понимая,
что сейчас придется как-то объясняться. Второй же подоз­
рительно косился на рванувшихся к их лодке оборванных
субъектов, затеявших даже драку из-за того, кому достанется
клиент. Простодушный не был знаком с технологией работы
местных носильщиков, «хамалов», поэтому решил, что его
«здесь знают», ведь «так орать и спорить из-за сомнительной
чести тащить» чемоданы могут только поклонники. Эти-то
«поклонники» схватили багаж, взвалили его на спины и все
вместе — хамалы, Аверченко и Простодушный — «понеслись
в голубую неизвестную даль, короче говоря, на Перу»387.
Куда же это — «на Перу»?
Раскроем путеводитель «Русский в Константинополе»:
«Пера — совершенно новый город, населенный греками,
итальянцами, приезжими из Западной Европы, местонахож­
дение главных гостиниц, магазинов и пр.
223


Вид с Галатского моста на Галату и Перу. На вершине холма —
Галатская башня. Фотооткрытка Константинополь. 1918.
Галата — более древнее поселение, считавшееся в визан­
тийское время частью Константинополя. В XIII—XVI веках
этому поселению обыкновенно присваивалось имя Пера, ныне
перенесенное на гору над Галатой. В этой Пере жили во
время позднего средневековья преимущественно итальянцы
(венецианцы, потом генуэзцы). Остатки древних укреплений
и стен, защищавших средневековую Перу, — башня, которую
в 1348 году приняли в свое ведение и укрепили генуэзцы.
Эта галатская башня (от моста прямо вверх, с Пера прямо
вниз) в ясный солнечный день — отличный пункт для обоз­
рения Константинополя» (курсив оригинала. — А Х .,
Район Пера, который облюбовали русские беженцы и куда
сейчас направлялся Аверченко, в принципе во все време­
на был европейским. В конце XIX века турки переживали
сильное французское влияние, во многом обусловленное
открытием в 1889 году железнодорожной линии «Ориент
экспресс» по маршруту Париж—Стамбул. Специально для
путешественников в Пера были построены роскошные ев­
ропейские отели и пассажи.
Предлагаем сразу разобраться с районом Пера и одно­
именной улицей, дабы уже не путаться. Район возвышается
над Галатой и в наши дни носит название Бейолу. Главная

224


магистраль района Пера, соединяющая площади Туннель
и Таксим,-называлась в 1920 году Гран рю де Пера (Большая
улица Пера). Сегодня это Истикляль Джаддеси (проспект
Независимости»).
Здесь-то и оказались Аверченко с Простодушным. Несмотря
на кажущуюся цивилизованность, экзотики вокруг хватало.
Правда, по свидетельству Тэффи, свор бродячих собак —
главной достопримечательности города — уже не было, зато
на мостовых грязь и груды апельсиновых шкурок, среди
которых на маленьких скамеечках невозмутимо помещались
кофеманы с дымящимися маленькими чашечками в руках.
По какому принципу домам присваивались номера, понять
было невозможно. «Если в Константинополе вам известна
улица и номер дома, — делится с нами Простодушный, —
это только половина дела. Другая половина — найти номер
дома. Это трудно, потому что 7-й номер помещается между
29-м и 14-м, а 15-й скромно заткнулся между 127-6 и 19-а»389.
Название улиц тоже производили комический эффект. Они
создавались по принципу удивительного франко-турецкого
суржика (как в случае с Гран рю де Пера). Например, улица,
на которой Аверченко будет жить в Константинополе, назы­
валась рю Картал (rue Kartal: франц. «улица» + тур. «орел»).
С тех пор многие улицы Стамбула изменили названия,
а дома — нумерацию, однако сопоставление плана Пера
из «Русского в Константинополе» с картой этого района
1920-х годов позволило установить большинство интере­
сующих нас адресов.
Мы начали с поиска дома, в котором поселился Аркадий
Тимофеевич, так как именно он станет центром коорди­
нат всех остальных его константинопольских маршрутов.
Это было непросто, ведь вплоть до недавнего времени мы
располагали только одним фактом: в газете «Рождествен­
ский Сатирикон», которую писатель выпустил в январе
1922 года, он указал свой адрес как rue Kartal, 3. Однако
Kartal — это название целого района в азиатской части
Стамбула, что противоречит словам Простодушного о том,
что его повели на Перу.
В 2 0 1 1 году нам стал доступен еще один источник: в фе­
льетоне «Pro domo sua» (1921)» остававшемся неизвестным
ровно 90 лет, Аверченко рассказал, что его дом находится
2 25
8

Аркадий Аверченко


Перспектива улицы Картал, где жил Аркадий Аверченко. Слева дом № 3.
Фото Натальи Малофеевой Стамбул. 2011.

226


«на углу улицы Сутерази». Совершенно очевидно, что в этом
случае писатель говорил чистую правду: в Константинополе
все знали, где он живет, и лукавить не было никакого смыс­
ла. Сопоставление этих двух координат — рю Картал и угол
улицы Сутерази — и позволило приблизиться к истине.
Оказалось, что дом № з по улице Картал390находится как
раз на углу Сутерази391, которая, в свою очередь, выходит
непосредственно на Гран рю де Пера. Трехэтажное здание
с вынесенной на главный фасад крутой винтовой лестницей
и сегодня пребывает в добром здравии. Надеемся, что квар­
тира писателя была на первом этаже. В противном случае,
какие же проклятия он должен был исторгать, подымаясь по
дьявольски крутым ступеням. По воспоминаниям Василия
Шульгина, русские беженцы никак не могли привыкнуть к ним.
Сегодня на первом этаже искомого дома — «Городской
трактир». Присядем с чашкой кофе. Посмотрим по сторонам.
Так вот где Простодушный впервые услышал рев грека,
продающего у него под окном «полудохлую скумбрию»!
Признаться, мы представляли себе это место несколько иначе:
азиатским, скученным, экзотическим. В действительности же
улица совершенно цивилизованная, проходит параллельно
стене Галатасерайского лицея, одного из самых престижных
заведений страны. Застройка европейская.
Дождемся здесь хамалов с вещами и сопровождающих
их Аверченко и Простодушного. Вот, впрочем, и они.
Однако не было ли с ними еще кого-нибудь?
Простодушный в фельетоне «Первый день в Константи­
нополе» сообщал нам, что имел комнату, которую делил
с «компаньоном». Это мог быть обычный композиционный
прием: Аверченко часто вводил в повествование некоего «при­
ятеля» — исключительно д ля того, чтобы построить комический
диалог. Если же сосед и вправду существовал, то им мог быть
артист Владимир Павлович Свободин, с которым Аркадий
Тимофеевич в ближайшие полтора года будет неразлучен.
Встретить писателя на пороге его нового жилища должна
была квартирная хозяйка-гречанка. В фельетоне «Галантная
жизнь Константинополя» (1920) эта женщина станет героиней
анекдота: Простодушный гулял по улице, на которой жил,
и обнаружил недалеко от своего дома бордель. Негодуя, он
решил излить свой гнев квартирной хозяйке, не предупре­
227


дившей его о таком соседстве, однако быстро понял, что
по-гречески ни слова не знает. Тогда он подобрал прямо на
улице какую-то старушку-торговку, что понимала по-русски
и могла перевести на греческий, и отправился с ней к своей
хозяйке, дабы заявить, что съезжает. Хозяйка же, открыв
дверь, подняла вой и заявила, что к ней нельзя приводить
дам. Простодушный опешил и возопил: кто здесь дама? Ока­
залось, что сгаруха-торговка... Какова могла быть реальная
основа у этого сюжета, сложно сказать. Никаких публичных
домов на улице Картал, в районе элитного учебного заведе­
ния, уж точно не могло быть. Вертинский рассказывал, что
работали они в Галате: «...на подоконниках сидели, как звери
за решетками, страшные, уродливые женщины и, заманивая
посетителей, кричали, похлопывая себя по голому животу:
“Рус! Рус! Карашо!”»392
В другом случае Аверченко вспоминал, как его хозяйкагречанка, подметая лестницу, постоянно мурлыкала русскую
песенку «Пущай могила меня накажет» и утверждала, что
это песня греческая, так как русские «такой хорошей песни
не могли бы сочинить». Когда рассказчик надменно спросил,
почему она так решила, та ответила, что русские «хорошие
люди, но дикие»393.
Аркадий Тимофеевич не на шутку невзлюбил и свою хо­
зяйку и всю греческую нацию, которую упрекал в том, что
когда шла эвакуация Крыма, несчастным беженцам помогали
и англичане, и французы, и турки, и только жадные греки
повысили вдвое цены на сдаваемые русским комнаты394.
Ровно такие же эмоции за год до Аверченко испытала
Тэффи, и для полноты впечатления позволим себе привести
небольшую цитату из ее фельетона «Сонный Босфор»:
«Комнаты в Константинополе по безобразию и неопрят­
ности могут сравниться только с их хозяйками <...> Промыш­
ляют этим делом грязноволосые, масляноглазые гречанки.
Кокетливо зашпилив лоскутом драной юбки подозри­
тельное пятно на стене, хозяйка помогает вам устраиваться.
— Вот так будет чудесно. Вы хотите повесить вашу кар­
тинку на этот гвоздь? Считаю долгом предупредить вас, что
это не гвоздь, а клоп. Он всегда здесь сидит.
Маленький угловой диванчик — необходимый аксессуар
константинопольской комнаты — так густо набит разно­
228


образными насекомыми, что они
с успехом заменяют пружины.
Посыпьте такой диванчик погуще
персидским порошком, и он сра­
зу осядет или обиженно сам, весь
целиком, поползет из комнаты»395.
Словом, наш герой устроился.
Мы даже беремся назвать его сле­
дующий адрес: в минуте ходьбы от
Отель «Пера палас», где
его дома находится галатасерайская
жил Александр Вертинский.
баня, одна из старейших в горо­
Константинополь. 1910-е.
де, построенная, по преданию, еще
в 1481 году. Позволим себе предположить, что Аркадий Ти­
мофеевич без промедления направился туда — вспомним
о двух севастопольских немытых годах и трюме парохода.
Оставим его в руках банщика, а сами пока посмотрим, как
и где размещаются остальные прибывшие из Крыма Благо­
даря справочнику «Русский в Константинополе» мы вполне
можем это сделать.
Начнем со счастливчиков, тех, у кого были значительные
средства. Они селились с комфортом: в отелях «Пера палас»,
«Биюк Лондра отеле», «Токатлиан», «Бристоль» и других.
Все эти здания сохранились.
«Пера палас» в Тепебаши396, построенный в 1895 году для
пассажиров «Ориент экспресс», был роскошным заведением.
В нем и сегодня поддерживается атмосфера конца XIX века.
Отель расположен в районе, что в 1920 году назывался ПтиШан и был средоточием ночной светской жизни. Из русских
знаменитостей здесь снимал номер Александр Вертинский.
Неподалеку от «Пера палас» — «Биюк Лондра отель»
(«Большой Лондонский отель»)397, построенный в 1892 году
для тех же пассажиров «Ориент экспресс». Он славится
чудным видом на бухту Золотой рог, отчего получил на­
родное название «Отель бель вю»398.
Отелю же «Токатлиан», ставшему подлинной легендой
«русского Константинополя» и расположенному в самом
центре Гран рю де Пера, повезло меньше399, чем «Пера
палас» и «Биюк Лондра отелю» — в наши дни здание
совершенно запущено. Открытая в 1897 году армянином
Мкртычем Токатляном, гостиница после кончины владельца
229


Отель «Токатлиан». Фотооткрытка. Константинополь. 1910-е.

перешла в собственность армянской церкви Святой Троицы,
а сегодня принадлежит фонду «Uq Horan» Армянской цер­
кви, который по неизвестным причинам отклоняет проекты
реставрации исторического здания.
Однако в далеком 1920 году «Токатлиан» был не только
предметом завистливых присвистов, но и неизменным ори­
ентиром, «печкой, от которой танцует ошалевший русский
беженец» (Аверченко). Вот что рассказывал Простодушный:
русские, пытаясь объяснить друг другу, где живут, рисова­
ли на бумажке «две параллельных линии — Пера. Потом
квадратик — “Токатлиан”», а потом уже исхитрялись на
все лады, чтобы дать понять, где их «Шашлы-Башлы, не
то Биюк-Темрюк. А, может быть, и Казанлы-Базанлы»400.
Именно этот отель упоминается в повести Алексея Толстого
«Похождения Невзорова, или Ибикус» как предел мечтаний
главного героя. Надев смокинг и взяв тросточку, тот пошел
на Пера, где «прогулялся мимо шикарных магазинов, купил
две гаванских сигары, ...кое-кому поклонился, приложив
палец к шапочке, и зашел позавтракать в самый шикарный
ресторан, к Токатлиану»401.
В ресторане-кондитерской-пивной «Токатли» были от­
дельные салоны на первом этаже, лучший в городе кофе.
230


В бельэтаже отеля работал элитный клуб и дансинг «Пэльмэль». Владелец заведения, серб господин Медович, сочувс­
твуя русским беженцам, безвозмездно делился продуктами
с бесплатной столовой М.И. Якимовой, супруги Русского
генерального консула402.
Однако подавляющее большинство русских беженцев не
могли себе позволить ни обедать в «Токатлиане», ни тем
более снимать там номер. Их уделом стали общежития
в районе Биюк-дере, на территории летней резиденции
российского посольства; в бывших конюшнях султанского
дворца Долма-бахче; при Николаевском госпитале в Харбие и другие. Условия здесь были жуткие, зато плата не
взималась.
Вообще же цены на жилье были такими: номер в отеле
уровня «Токатлиана» стоил от ю лир в сутки. Меблиро­
ванные комнаты в «лучших районах города» — 20—40 лир
в месяц, на азиатском берегу и далеких окраинах — до ю
лир в месяц.
Следовательно, Аверченко, как раз живший в «лучшем»
районе города, расплачивался с хозяйкой в пределах 20—40
лир в месяц. При этом его дом стоял буквально напротив
«Токатлиана». Почему Вертинский мог себе позволить но­
мер в дорогом отеле, а Аркадий Тимофеевич нет? Ведь оба
в Крыму зарабатывали достаточно хорошо. Думается, что
писатель должен был оставить большую часть заработанных
средств матери. Таким образом, в Константинополе он начал
создавать свое благосостояние заново.
Его писательский талант был при нем. К тому же теперь
он имел и другую профессию: актерско-режиссерско-антреп­
ренерскую. Для старта неплохо.
Кого-то пугала пресловутая Азия, жизнь в восточном
городе. У Аркадия Тимофеевича, в отличие от других, был
такой опыт. Севастополь его детства был очень сильно та­
тарским, и он знал татарский язык, близкий турецкому.
Писатель вырос в районе городского базара и никакими
криками торговцев его ни смутить, ни испугать было нельзя.
Но это Аверченко, а вот его Простодушный к некоторым
нюансам жизни в этой «галиматье с минаретами», как на­
звал Константинополь Василий Шульгин, оказался не готов.
В свой первый константинопольский день он заснул рано,
231


проснулся же от нечеловеческого
рева, прорезавшего утренний воз­
дух, и решил, что кемалисты вошли
в город. Вскочил с кровати, вско­
чил и его «компаньон по комнате».
Оба вылетели на улицу и увидели
там... одного единственного грека,
продающего «полудохлую» скумб­
рию. А уже через некоторое время
«крики, стоны и вопли неслись со
всех сторон. Зверь встал на задние
лапы, потянулся и, широко раскрыв
огромную пасть, оглушительно за­
ревел: зверь хотел кушать»403.
А вот уже голос самого писателя,
который даже в этом ежеутреннем гвалте нашел для себя повод
посмеяться:
«...Крики все такие красочные
и так странно похожие иногда на русскую речь...
Один продающий какую-то снедь целый день неизвестно
по какой причине орет:
— Бор-рис Годунов! Бор-рис Годунов!
Другой:
— Съел собак!
Третий:
— Умер артист! Умер артист!
А один раз, проснувшись утром от этой симфонии воплей,
я вдруг услышал, что продают самого меня:
— Ар-кадий Аверченко, Ар-кадий Аверченко, — отчетливо
доносилось с улицы.
Что это за кушанье — не знаю. Никогда не ел.
Но чаще всего выкрикивают такой товар, название кото­
рого совершенно нельзя опубликовать на русском языке»404.
Очень забавно и совершенно в унисон с Аверченко этот
утренний терроризм описывала и Тэффи:
«Если вас часов в шесть утра разбудит раздирающий душу
крик с улицы — не пугайтесь. Вашей жизни не грозит ни
малейшей опасности. Это просто вышел на работу торговец
бубликами и любезно предлагает вам свой товар.
232


За ним вылезет суджа со свежей водой. Потом выйдут
фрукты, помидоры, виноград, пирожное, креветки, булки,
метелки, сапожные щетки, халва, туфли — все, чем только
может порадовать себя человек внутри и снаружи, завопит
о себе во всю здоровую глотку. <...>
Если вы не выходите на улицу, она все равно идет к вам
сама.
— Тазэ семит! Тазэ семит! — свежие бублики.
— Тазэ су! — вода!
— Финик! — орехи!»405
Так начиналось константинопольское утро — с воя под
окнами, к которому наш герой быстро привык. Может быть,
это даже было приятно — после севастопольского хрони­
ческого дефицита всего и вся. Вот Аркадий Тимофеевич
выходит из дома и направляется в сторону Гран рю де Пера.
Мы не можем упустить такого шанса — пройтись вслед за
ним по русскому Константинополю и посмотреть на город
его глазами, ведь многие здания попадут в произведения
писателя. Важно представить себе и его повседневные мар­
шруты, совпадавшие с траекторией движения русских бе­
женцев одного с ним круга. Мы не поведем вас в трущобы
Галаты или общежитие в Долма-бахче. К счастью, не они
стали уделом героя. Аверченко и в Константинополе остался
верен своим принципам: если жить, то на главной улице,
и чтобы обязательно рядом лучший ресторан.
Итак, вперед — на Гран рю де Пера, главную улицу бе­
женцев, которую они окрестили «Перской» и увековечили
в частушке:
Слышу голос «Калиспера!»*
И никак не верится:
Перед самым носом Пера,
А нельзя опериться!406
Выходим на Пера — и невольно приостанавливаемся.
С непривычки. Вернее, «с отвычки». Слишком шумно после
маленького Севастополя. Не переставая, звенят трамваи, гудят
клаксонами автомобили, щелкают бичи парных извозчиков,
орут ослики, торговцы зазывают звоночками и колокольчика­
ми. Толпа многоцветна и многоязычна. Впрочем, толпа — это
как раз привычно. Ей не мешало бы быть и поменьше. Вид ее

* Добрый вечер! (греч.).
233


тоже знаком: англичане, французы,
оборванные русские офицеры — все
это мы видели и в Севастополе.
Аверченко выходит на Пера
непосредственно напротив отеля
«Токатлиан». Наверняка с кем-то
раскланивается — здесь завтракают
и обедают «свои», русские. Вертинс­
кий вспоминал, что на углу у ресто­
рана «старый турок жарил каштаны
на маленькой жаровне и плакал»407.
А помните, как плакали беженцы,
обнимая березу в Севастополе рядом
с кафе-кондитерской Ветинского?
Теперь В. Ветинский напротив кафе
«Токатлиана» открыл кафе и ресто­
ран
«Доре»408, и Аркадий Тимофеевич
Г-мЪ Сзрматов'Ь.
наверяка
с ним видится.
Стас Сарматов в образе
Встречается
он и со Стасом Сарбосяка. Шарж Реми. Сатирикон
матовым
—
знаменитым
актером(Петербург). 1908. № 35.
куплетистом, некогда имевшим
собственный театр на харьковской Екатеринославской улице.
В Константинополе куплетист держит трехэтажный «русский
трактир Сарматова»409 рядом с домом Аверченко и любит
наблюдать за жизнью улицы Пера с балкона второго этажа.
Особенно он оживляется, когда видит внизу Вертинского.
У них старые счеты: трактир этот они некогда открывали
вместе, на паях, но быстро рассорились. Теперь Сарматов
усмехается, смотря, как Вертинский шествует мимо его
трактира к своему кафе «Черная роза», о котором мы еще
обязательно расскажем. За ручку Александр Николаевич
нередко ведет крохотного мальчика, сына дамы, в которую
влюблен. Злой на язык Стас Сарматов мстит эпиграммой:
Вертинский мальчика с собою водит
По шумным улицам. Не знаю, почему?
И глупо это так выходит,
И в этом мальчике что надобно ему?
А просто так: как шут елейный...
Всегда лишь полон он затей,
Как б... увядшая, чтоб вид иметь семейный
Таскает за собой кухаркиных детей410.
234


Вирши Сарматова вообще не отличались благопристойнос­
тью. Может быть, он сейчас остановил Аверченко и читает
ему именно этот пасквиль. Аркадия Тимофеевича вряд ли
можно было хоть чем-то смутить, а вот Простодушному по­
добные тирады слышать не полагается. Поэтому он вертит
вокруг себя головой и удивляется всему, что видит:
«Около ресторана Сарматова я слышал такой диалог.
Господин сделал испуганное лицо и, подбирая француз­
ские слова с таким страхом, с каким неопытная барышня
впервые заряжает револьвер, спросил прохожего:
— Комм же пуве алле дан л'амбассад рюсс*?
Спрошенный ответил:
— Тут-де сюит. Вуз алле ту а гош, а гош, апре анкор
гош**, е еси будут... гм... черт его знает, забыл, как по-ихнему, железные ворота?
— Же компран***, — кивнул головой первый. — Я понимаю,
что такое железные ворота. Ла порт де фер.
— Ну, вот и бьен****. Идите все а гош — прямо и наткнетесь411.
На самом деле, до «ла порт де фер» русского посольства
путь неблизкий. Нам как раз в ту сторону. Мы тоже идем
«а гош», пересекаем Пера, минуем пассаж «Сите де Пера»412
и оказываемся на площади Галатасерай. Это культурный
центр района Пера. Здесь работает Галатасерайский лицей
и... русский «Кафе-кружок артистов»413, еще недавно назы­
вавшийся театром «Паризиана». Давайте мысленно вернемся
в летний Севастополь 1920 года и вспомним привет, который
передавали константинопольские актеры своим крымским
коллегам. Он прилетел именно отсюда, из «Кружка», и,
как мы считаем, именно сюда Аверченко накануне эвакуа­
ции послал телеграмму с просьбой снять для него жилье.
Иначе как объяснить, что его квартира оказалась в минуте
ходьбы от этого заведения и что здесь служили многие из
тех артистов, кто впоследствии перейдут в его «Гнездо»?
Останавливаемся в ожидании трамвая и разглядываем
турецкого регулировщика, стоящего посреди проезжей части
в специальной будочке.
* Как пройти к русскому посольству? (франц.)
** Сейчас. Вы идите все налево, налево, после еще налево и здесь,
*** Я понимаю (франц)
**** Хорошо (франц)

(франц.)

235


Перспектива Гран рю де Пера в районе площади Галатасерай. У левого обреза
фотографии — здание, где располагался «Кафе-кружок артистов». За ним поворот
на Пти-Шан. Фотооткрытка. Константинополь. 1910-е.
У п р е ж д а ю щ и е удары

На вопрос “что делать” очень хорошо
отвечает Grand’rue de Pera...
В. Шульгин

Аркадий Аверченко, вновь оказавшийся без средств к существованиию, немедленно принялся наносить грядущей
нищете упреждающие удары. В первую очередь, он озабо­
тился журналистским трудоустройством, поэтому мы сейчас
едем с ним в редакцию газеты «Presse du soir».
Садимся в трамвай № ю и стараемся н и в коем случае не
перепутать мужскую половину с женской — здесь это строго.
Что за шум? Ну, так и есть: Простодушного уже изгоняют
из-за занавески, которой задернуты первые две скамейки.
Туда нельзя, там турчанки. Платить за проезд будем так: за
один участок — з пиастра, за два участка — 4 пиастра и так
далее. Чертыхаясь, пытаемся вместе с Аркадием Тимофее­
вичем разобраться с местной валютой. В Константинополе
ходят золотая и бумажная турецкие лиры (первая в пять раз
дороже второй), английские бумажные фунты (ю оо, 500,

236


Русское консульство на Гран рю де Пера (ныне Российское посольство). Фото
Натальи Малофеевой. Стамбул. 2011.

ю о , 25, ю , 5 и т а к далее), 20, 5, 2V2 и 1 пиастры и мелкие
медные монеты «пара» (в 1 пиастре 40 пара). Пара бывают
и бумажные: ю (зеленые) и 5 (красные).
Мы едем в сторону площади Туннель и смотрим по
сторонам. Кругом русские вывески. Некоторые заставляют
воскликнуть — ба, знакомые все лица! Вот севастопольские
ювелиры братья Шпигельглуз414 — Аверченко еще совсем
недавно жил на Нахимовском проспекте с ними по соседс­
тву. А вот реклама сеансов в «Руссо-америкэн синема»415.
Знаем мы этот русско-американский альянс: работает здесь
бывший кинопромышленник Иосиф Ермольев с небольшой
актерской группой, которую смог вывезти из Ялты. Изда­
лека видна вывеска «Всероссийский Земский союз», а под
ней — логотип знаменитого парижского универмага «Бон
марше»416. На тротуаре — сплошь русские. Земский союз ко­
ординирует и распределяет 1уманитарную помощь беженцам,
в особенности тем, кто оказался в островных лагерях. При
нем работает Бюро трудоустройства. Товарищем (замести­
телем) председателя Союза служит Владимир Феофилович
Зеелер, ростовский знакомый Аверченко.


Выходим, чуть-чуть не доезжая до
площади Туннель, в районе улицы
Асмали месджит и, едва ступив на
мостовую, попадаем в человеческий
водоворот. Аркадия Тимофеевича то
и дело или окликают, или хватают
за рукав, а Простодушного уже за­
терли. Возвышаясь на голову над
толпой, он посылает нам знаки SOS
и безуспешно старается отлепить
от себя некоего темного субъекта
с бегающими глазами. Мы попали
на сумасшедший участок Пера: здесь
в нескольких десятках метров друг
от друга расположены российские
консульство и посольство. Толпа
заполняет собой мостовые, вливается
Евгений Максимов, один из
и выливается сплошным потоком,
редакторов газеты «Presse
мешает дорожному движению.
du soir». Фото из альманаха
Сворачиваем на Асмали месджит
«На прощание»
и
ищем
дом № 35 — редакцию
(Константинополь, 1923).
«Presse du soir». Сегодня это шес­
тиэтажное здание сменило номер (№ 25) и имеет ресто­
ранчик на первом этаже, а в декабре 1920 года здесь был
штаб русских журналистов.
«Presse du soir», основанная 6 мая 1920 года, запомни­
лась всем, кто прошел через константинопольское сидение.
Газету возглавляли Евгений Максимов и Орест Зелюк417.
О первом современник вспоминал как о «монстре», позво­
лявшем себе проставлять в фельетоны Аверченко фамилии
своих врагов418. Второго же долго и с болью вспоминал
петербургский приятель Аверченко Илья Василевский (НеБуква), потому что именно Зелюк поспособствовал гибели
его газеты «Русское эхо», которая первой начала выходить
в Константинополе. Погубив He-Букву, Максимов и Зелюк
стали руководить русской прессой единолично. Просмотрев
номера «Presse du soir», показавшиеся нам вполне про­
фессиональными, мы решили, что отнюдь не содержание
стало причиной, по которой беженцы окрестили ее «Пресс
де писуар»...
238


Максимову и Зелюку удалось согласовать с союзными влас­
тями вкладыш на русском языке. Межсоюзническая цензура
просматривала каждый выпуск и далеко не весь материал
пропускала. Союзники не церемонились. Выпуски «Presse
du soir» пестрят белыми окнами зарезанных строк и поясне­
ниями, ставшими классическими, — «Вырезано цензором».
Газета выходила ежедневно, кроме воскресений, в три
часа дня. Печаталась она здесь же, на Асмали месджит,
в типографии общества «Пресса».
С середины ноября, в связи с прибытием беженцев из
Крыма, в редакции царил кавардак. Здесь было спешно
создано «Бюро помощи русским журналистам», которое
организовало общее собрание для тех, кто прибыл в Конс­
тантинополь и совершенно не представлял себе свою даль­
нейшую судьбу. О том, как это было, рассказывает бывший
сотрудник «Юга» и «Юга России» Сергей Варшавский:
«На собрание русских журналистов явилось около 8о
человек.
И это далеко еще не все, потому что многих не удалось
оповестить, а иные еще пребывают в пароходных трюмах.
На собрание пришли руководители газет: и рядовые сотруд­
ники, и литераторы с крупными, установившимися именами.
Здесь оказались представители всех политических тече­
ний и групп.
Все объединились под тяжестью переживаемых испыта­
ний и перед лицом жуткой нужды, скажем прямо, нищеты.
И этот редактор влиятельной газеты в старом-старом
пальто, худо скрывающем дефекты его костюма, и этот вот
журналист в п о л о в и н к е
непромокаемого плаща,
а другой — в старой солдатской шинели, и третий в стоп­
танных худых сапогах и еще, и еще...
Типичный интеллигентский пролетариат, который и в луч­
шие дни своей родины не знал ничего, кроме бедности
и гонений.
Буржуазные “прихлебатели”, “прислужники капиталистов”,
которые умели, однако, так “прислуживаться”, что и в луч­
шие дни не знали уверенности, будут ли они завтра обедать.
А когда пришли черные или, вернее, “красные” дни, без
колебаний променяли советский паек первой категории на
изгнание и лишения.

239


И там, в красном лагере, знают, что значат люди пера,
не сложившие своего оружия.
Там говорят, что они стоят полков и дивизий. За ними
охотятся, их расстреливают...
Но что будет с людьми пера здесь и как сложится судьба
русской печати на чужбине?
Велика теперь “русская колония”.
Ей нужна русская печать. Для разрешения огромной
важности вопросов экономического и правового характера,
для спасения и устроения тысяч и тысяч людей» (разрядка
С. Варшавского. — А Х ., В.М.)419.
Мы не знаем, как сложились судьбы всех прибывших
журналистов. Знаем лишь, что из коллег Аверченко по «Югу»
(«Югу России») в «Presse du soir» нашли работу Сергей
Варшавский, Евгений Чириков и бывший редактор обеих
газет Александр Абрамович Поляков. По некоторым данным,
последний и здесь немедленно обрел огромный авторитет420.
Не станем прослеживать судьбы остальных журналис­
тов, с которыми Аркадий Тимофеевич сроднился в Крыму.
Расскажем лишь об одном из них — профессоре Владимире
Федоровиче Дерюжинском. 21 декабря, вскоре после высадки
на берег, он умер от разрыва сердца в беженском лагере
Биюк-дере.
«Он рассчитывал пробраться в Европу, — писал в некро­
логе Сергей Варшавский. — Имел все основания надеяться,
что там найдет покой и отдых: он владел французским
и английским языками, как русским, и “на всякий случай”
был доктором honoris causa421 одного из старейших универ­
ситетов Англии — Абердинского.
— Для меня, батенька, найдется местечко в Европе! —
говаривал Владимир Федорович.
И “местечко” нашлось... на одном из кладбищ Конс­
тантинополя.
Жутко становится, господа, на все разрастающемся клад­
бище русской интеллигенции!»422
Однако вернемся к Аркадию Тимофеевичу. В «Presse du
soir» он получил ровно такую же работу, как и в Севастополе:
вести рубрику «Маленький фельетон» и обзор прессы «Волчьи
ягоды». Первым материалом, который он принес в редакцию,
стал цикл «Записки Простодушного». Мы предполагаем, что
24 0


Удостоверение сотрудника редакции «Presse du soir», выданное Аркадию
Аверченко 11 января 1921 года. Подписано Аверченко и Максимовым.
РГА/1И. Константинополь Публикуется впервые.
он в основной своей части был создан писателем в первые
недели константинопольской жизни: в первой же публика­
ции в «Presse du soir» фельетон «Предисловие. Первый день
в Константинополе» уже был обозначен как часть цикла
«Записки Простодушного». Цикл будет публиковаться в га­
зете вразбивку (то есть перемежаться другими фельетонами
совершенно иного содержания) вплоть до з сентября 1921
года («Бриллиант в три карата»), а после выйдет отдельным
изданием здесь же, в типографии «Пресса».
Почему бы не предположить, что ресторанчик на первом
этаже здания существовал и в 1920 году, ведь народу здесь
бывало очень много. Русские приходили дать объявление,
получить информацию о разыскиваемых родных, сновали
взад-вперед разносчики газеты, которые с 4 декабря 1920 года
(дата первой публикации Аверченко) станут кричать: «Presse
du soir! Сегодня фельетон Аверченко!». Вообще писателя будут
ценить настолько, что станут помещать в газете указания

241


вроде таких: «Фельетон А. Аверченко — см. 5 стр.», явно
выделяя его материал как один из самых привлекательных.
Представим, как Аркадий Тимофеевич сидит в ресторанчи­
ке на первом этаже, пьет с отвращением местную анисовую
водку — дузико — и листает тот самый путеводитель «Русский
в Константинополе», подаренный только что в редакции.
Он заглядывает в конец книжечки и изучает там минимум
гастрономических понятий, который она предлагает:
«Ресторан
Суп — шорба
Вино — шарап
Карта (кушаний) — листа
Тарелка — табак
Ложка — кашык
Кофе — кавэ
Сахар — шикер
Говядина — сыгыр эти
Вода — су
Нож — бчак
Вилка — чатал
Шашлык — кебаб
Рыба — балык
Чай - чай
Сколько? — кач»423
С этим «кач?» у Аверченко наверняка еще возникают
проблемы, ведь на то, чтобы разобраться с местной валютой,
всегда требуется время. Путеводитель сообщает ему, что обед
в ресторане в среднем стоит от 50 до 8о пиастров. Сколько
он заплатил на самом деле мы, разумеется, не знаем.
Зато знаем, куда он направил свои стопы дальше.
Вновь выходим на Пера, стараемся проскочить мимо рус­
ского посольства и ищем справа от себя ориентир: в стену
одного из особняков встроен портал с воротами, украшенными
фигурой Богоматери. Там, за воротами, крутая лестница, на
дне которой с конца XVII века стоит Латинская католичес­
кая церковь Св. Марии Драпери. Мы же за этим порталом
заворачиваем на рю де Пост (сегодня Постаджилар) и вслед
за Аркадием Тимофеевичем исчезаем под красочной вы­
веской на двух языках «Кабаре-ресторан “Летучая мышь” /
Cabaret-restaurant “Chauve souris”».
242


Да, это московский театр Никиты Федоровича Валие­
ва, в сентябре 1918 года выехавший из красной Москвы
одновременно с Аверченко и Тэффи. С тех пор труппа
кочевала: Киев, Одесса, потом снова Москва, Баку, на­
конец, Константинополь. Валиев здесь с лета 1920 года.
Летний сезон отработал вместе со Стасом Сарматовым на
Принцевых островах424, а с 5 октября открыл зимний сезон
в подвале на рю де Пост, 2425. Как раз в эти дни армянин
Валиев при помощи премьер-министра Республики Арме­
нии Александра Хатисяна и армянского патриарха Завена
получил армянский паспорт и визу во Францию и теперь
собирался в путь. Аверченко же присмотрел освобождаю­
щееся помещение «Мыши» для своего «Гнезда».
Вполне вероятно, что сейчас он узнавал у Валиева, каков
механизм открытия собственного дела в Константинополе.
Позднее писатель назовет эту коммерческую схему «баобабом»:
«Представьте себе — обыкновенный ресторан. Держал
его один человек, как главный ствол, величественно тор­
чавший из земли...
Но, достигнув высоты, этот главный ствол пустил в сторо­
ны несколько веток — пригласил в дело трех компаньонов.
Как известно, в Константинополе денег нет, но компа­
ньонов можно найти сколько угодно.
А так как от компаньона прежде всего требуются деньги,
то каждый компаньон для своей доли берет еще трех—че­
тырех новых компаньонов, клятвенно обещающих денежные
взносы.
Новые компаньоны и делают эти взносы, но не своими
лирами, а лирами тех нескольких компаньонов, которых
каждый отдельный компаньон группирует вокруг себя.
Яснее говоря — схема дела такова: Грипорису нужно на
дело боо лир. Он берет трех компаньонов — Шепелевича,
Дракоса и Зурабова. С каждого, значит, по двести лир. Шепелевич, Дракис и Зурабов каждый приглашает в компанию
четырех человек по 50 лир — имена же этих двенадца­
ти трудно перечислить, потому что за пятидесятилирным
Ломтатидзе или Алексомати стоят скромно десятилирные
Фрумкин, Гогодзе, Скарлатинос, Панаиоти и Толстомятов»426
Аверченко в конце ноября—начале декабря 1920 года
был озабочен возрождением «Гнезда», на которое возлагал

243


Угол I ран рю де пера и рю де пост. У правого оьреза — подвал здания,
в котором с декабря 1919 года по март 1920 года работал театр
«Гнездо перелетных птиц». Стамбул. 2011.
определенные финансовые надежды. Вероятно даже, что
основные. Поэтому он должен был обстоятельно изучить
состояние «кабаретно-ресторанной карты» Пера и приду­
мать нечто свое. Расскажем о том, что должна была дать
писателю первичная рекогносцировка.
Остановимся на самых крупных заведениях.
К их числу следует отнести, в первую очередь, трактир
Стаса Сарматова на площади Галатасерай, о котором шла
речь выше. Куплетист Сарматов в рекламе заведения ши­
роко использовал свои литературные таланты и помещал
в «Presse du soir» объявления в жанре фельетонов, эпиграмм
и даже псевдолетописи. Последнее настолько забавно, что
не можем не процитировать:
«...Во время оно поселился един Бес в Царьграде и научил
русски беженцы открывати русские ресторации и кабачары.
И открылось их без числа. Вся Пера аки маком усеяна была
ими и стало больше рестораций на Пера, нежели алчущих
вкушати явствия и пития. И стали рестораторы прогорати
и разорятися и горько плакатися на свою судьбу. Тогда воззвах един муж праведен Сарматов по имени Стасий: “Братие!
244


По что расточаете последние мины серебра на устройство
рестораций, егда уже некому их посещати, егда иму давно
устроенный “Трактир Сарматова”, где с утра до полнощи
можно насыщати брюхо грешное, выпиваши и закусываши
и знатно и недорого?” — И послуша рестораторы гласа Сар­
матова, и позакрывах свои ресторации и кабачары и стали
все ходить к Сарматову кушати блины, борщи и проч. снеди
национальный, и возрадовался и возвеселился и изыде бес
из Царьграда бысть посрамлен!..»427
«Посрамлял» и сам Сарматов всех своих конкурентов
при помощи своего излюбленного жанра — комических
куплетов, даже частушек:
Неуютно так в квартире,
Жутко, ветер дует зло.
Лишь в Сарматовском трактире
И уютно, и тепло.
Кто там только не бывает.
Посмотрите, хоть сейчас
Вот преважно заседает
Даня Дольский428 — ловелас,
Перед ним и устриц блюдо
И солидный закусон...
Держит Данечка повсюду
Основательный фасон.
Рядом Троицкий Павлушка429
Искрометный, как «Аи»,
Всем нашептывает в ушко
Шутки новые свои.
Вот Потокер430 — репетитор
Музыкальных дев и дам,
Пианист и композитор
И вообще «шерше ля фам».
Как Морфесси интересен
С пышной шапкою седин
Из певцов цыганских песен
Он и был и есть один!
Вот Плевицкая Надежда —
Наша гордость и краса!
Опускает скромно вежды
На чудесные глаза.
Не стоит, однако, думать, что упомянутые Даниил Доль­
ский, Троицкий, Морфесси и Плевицкая были, выражаясь
рекламными штампами тех лет, «гвоздями» именно этого
заведения — трактира Сарматова. Нет. Они выступали везде,

245


так же, как и шеф-повара, которые работали везде одновре­
менно либо их переманивали друг у друга. Скажем сразу
о них, чтобы больше к этому не возвращаться. Русский обес­
печенный Константинополь кормили: «придворный повар»
И.Е. Авдеев431, Г.И. Карбовский, С.И. Шутов, «петроградский
шеф кулинар» Ф.Ф. Залогин432 и другие.
Кочевал из ресторана в ресторан и знаменитый румын­
ский оркестр под управлением Жана (Ивана Тимофеевича)
Гулеско, румынского скрипача, композитора и дирижера,
игравшего некогда в петербургских ресторанах «Донон»
и «Кюба» и бывшего любимцем Николая II.
Александр Вертинский вспоминал, что «Гулеско знал на­
изусть все “чарочки” всех полков. Раздувая свои цыганские,
страстные ноздри, он подходил к столу.
— Гулеско, наш Егерский! Ну-ка!..
— Встать! Господа офицеры!
Вставали. Пили. Требовали “Боже, царя храни”.
Гулеско играл, сверкая белками цыганских глаз, и както особенно ловко подхватывал на лету и перекладывал
в карман брошенные десятки.
А сидевшие рядом английские офицеры пожимали пле­
чами и презрительно улыбались»433.
Такую картину Александр Николаевич мог наблюдать
у себя в «интимном ресторане» «Черная роза», где был
«гвоздем» программы. Месторасположение «Черной розы»
мы установили точно. Пришлось сопоставить массу данных.
Заведение работало в бельэтаже дома на Пера, 146, ниже
располагалось кафе-кондитерская «Мюлатье», а напротив
начиналась улица Хава434. Кондитерская работает и сегодня
на том же месте, но называется теперь «Инши». Внимание,
поклонники Вертинского! Сегодня это здание синематографа
«Сезам» под № 56.
Дела у Александра Николаевича шли хорошо. Вот что
он вспоминал: «Я пел в “Черной розе”. Конечно, не свои
вещи, которых иностранцы не понимали, а преимущест­
венно цыганские. Веселые — с припевами, в такт которых
они пристукивали, прищелкивали и раскачивались. Это
нравилось. Почти ежевечерне по телефону заказывался стол
верховному комиссару всех оккупационных войск адмиралу
Бристолю. Он приезжал с женой и со всей своей свитой,
246


Здание на Гран рю де Пера, в бельэтаже которого работал интимный ресторан
«Черная роза». Стамбул. 2011.
пил шампанское и очень любил незатейливую “Гусарскую
песенку” (“Оружьем на солнце сверкая”)435, которую я пел,
искусно заправляя ее всякими имитациями барабанов и во­
енных труб. Тратил он очень много, и мой патрон был
в восторге. А за адмиралом тянулась и остальная денежная
публика»436.
То, что «Черная роза» процветала, чувствуется и по рек­
ламе в «Presse du soir» — она лаконичная, спокойная, скорее
напоминающая. Однако Николай Чебышев свидетельствует,
что заведение это использовало и «сэндвич-мэна»: по Пера
ходил «картонный гигант с красным носом, в цилиндре.
За ним по пятам целая толпа. Эта живая реклама русского
“кабачка” ”Черная роза”»437.
Вертинский взял для названия ресторана строки из собс­
твенной песни («Я черную розу — эмблему печали / В тот
памятный вечер тебе преподнес»), остальные же рестораторы,
не церемонясь, присваивали своим заведениям раскручен­
ные дореволюционные названия, к которым не имели ни
малейшего отношения.
Юрий Морфесси с четырьмя соучредителями открыли
«сад, театр и ресторан» «Стрельна»438 в районе Шишли.
247


На Пера работали рестораны «Медведь»439 и «Яр»440. Через
некоторое время появятся также «Кюба»441 и «Донон»442.
Напрасно поэт и владелец театра «Кривой Джимми» Ни­
колай Агнивцев в 1919 году восклицал:
«Кюба!» «Контан!» «Медведь!» «Донон!»
Чьи имена в шампанской пене
Взлетели в Невский небосклон
В своем сверкающем сплетеньи!..
Ужель им больше не звенеть?!..
Ужель не вспенят, как бывало,
«Кюба», «Контан», «Донон», «Медведь»
Свои разбитые бокалы?!..
Вспенили — и еще как! Только вряд ли от этого было весело.
Вероятнее всего, бывшие владельцы этих заведений уже были
очень далеко от Константинополя, раз позволяли зарабатывать
на своем бренде. В частности, владелец «Яра» и «Медведя»
Алексей Акимович Судаков сгинул в ЧК еще в 1918 году.
А вот Владимир Петрович Смирнов, сын «водочного ко­
роля», оказавшись в Константинополе, возродил свое дело
и создал ликеро-водочный завод «Петр Смирнов, С-н» (Pierre
Smirnoff F-s «Vodka Russe»). Разумеется, он не избежал
в своей рекламе грустной ремарки «бывший» («Б. поставщик
Высочайшего двора), однако упорно использовал старые,
московские средства убеждения: «Фирма Петра Смирно­
ва в Москве у Чугунного моста существует с 1818 года».
Что с того, что теперь адрес его завода был, мягко говоря,
иным — Пера, улица Калионджи-Кулук, 41?..
Владимир Петрович особенно гордился столовыми ви­
нами № 20 и № 40, для которых сам придумал этикетку
и форму бутылки, но дела его шли туго. Бывшие офицеры,
на которых он рассчитывал, в большинстве своем бедство­
вали, а турки водку не пили вовсе. Греки, правда, пили,
но свою — дузико (анисовую). Один из аверченковских
литературных героев, константинопольский нищий Саша
Эй-Ухни, ругал ее, наверняка озвучивая мысли своего созда­
теля: «Дрянь порядочная. Мутная. Так и несет каплями от
живота»443. Смирнову пришлось пойти на рекламный трюк:
он переименовал свою анисовую водку в «Дузико-гюзель»
и прибавлял, что это «Любимейший напиток Российских
императоров Петра I и Александра III». Последнее неизвес­
тно для кого. Вряд ли грекам эти имена что-то говорили.
248


Водкой Смирнова снабжались все русские рестораны, даже
экзотический увеселительный сад «Стелла» в Шишли, кото­
рым владел известный всей Москве джазмен негр Ф. Томас.
Ту же водку неизменно рекламировал и роскошный ресто­
ран «Русский очаг»444, гордившийся своим зимним садом.
Назовем и более мелкие заведения: «Московский кру­
жок»445, «Русский уголок»446, «Киевский уголок»447. Последним
владел Владимир Яковлевич Басси, некогда руководив­
ший КЛАКом, киевским литературно-артистическим клу­
бом в отеле «Континенталь», о котором мы рассказывали
в первой части.
Конкуренция была жесточайшая. А тут еще прибыли
«крымчане»! Если и до них рестораторы едва сводили кон­
цы с концами, то теперь борьба за выживание приобрела
характер истерики. Вот как описал ее Сарматов:
Россияне не зевают,
Рестораны открывают
В каждом домике подряд
И, конечно, все горят.
Чтоб завлечь к себе клиентов —
Постоянных абонентов
Измышляют то и се,
Но, увы, напрасно все.
Тот воззванья выпускает,
Тот гиганта посылает,
Этот ради новизны
Рядит женщин всех в штаны,
Этот искренностью дышит,
Все спустил он — до пальто,
Но в рекламе гордо пишет:
«Ресторан мой без лото».
Тот завел себе агентов,
А они, составив блок,
Прямо с пристани клиентов
Силой тащат в уголок,
К тем зайдешь подчас ошибкой,
Пять хозяев и пять жен,
Вмиг компаньей этой липкой
Гость несчастный окружен.
Этот пыль с него сдувает,
Эта стулья вытирает,
Та подносит перец, соль,
Наступая на мозоль.
Все с угодливостью жалкой

249


Первый анонс гастролей севастопольского театра «Гнездо перелетных птиц» (выше
логотипа газеты). «Presse du soir» (Константинополь). 1920.16 дек. № 189.

Вьются точно как юла,
Не отгонишь даже палкой
Их от вашего стола448.
Мы не знаем, кто «рядит женщин всех в штаны», а вот
«гигантов посылает» — это про Вертинского. Всем этим за­
ведениям в конце декабря 1920 года пришлось туго: в городе
появились Аверченко со Свободиным.
«Гн езд о п ер е л етн ы х п ти ц » :
ко н с та н ти н о п о л ь с ка я версия
Восемнадцатого декабря, в субботу, в 9 часов вечера
в бывшем помещении «Летучей мыши» начались «гастро­
ли известного севастопольского театра» «Гнездо перелетных
птиц». Обратим внимание — «гастроли». Можно подумать,
что Аверченко и Свободину было куда ехать дальше. Тем
не менее, нужно было создать ажиотаж: спешите, мы здесь
временно.
Наработать «свою клиентуру» в Константинополе было
не так просто. Наверняка они поначалу перехватили часть
публики, которая привыкла ходить в «Летучую мышь». Со
временем в театр потянутся и американцы, и англичане,
но пока его вывеска заинтересовала своих, русских, то есть
тех, кто ежедневно по десятку раз курсировал по маршруту
«посольство — консульство» и обратно. Открытие прошло
успешно, и «Presse du soir» предрекала, что «Гнездо» «долж­
но сделаться излюбленным приютом русских константино­

250


польцев», потому что программа в нем «так напоминает
прежний беззаботный артистический Петербург и Москву,
что публика хоть на два часа забыла унылое безрадостное
настоящее»449.
Думаем также, что Аверченко устроил к себе бывших
актеров «Летучей мыши», поскольку Балиев уехал в Париж
один. В первом вечере участвовали актрисы Елена Бучинская
(дочь Тэффи) и Наталия Твардовская450. Обе нам знакомы
по Севастополю, однако ближе к Русскому Новому году
(13 января 1921 года) появились полные списки труппы,
и там много новых имен. Например, бывший комик петер­
бургского театра «Би-ба-бо» И. Марьевский, далее — опер­
ный исполнитель Владимир Дубинский, один из режиссеров
Троицкого театра миниатюр в Петербурге Андрей Салама,
исполнитель казачьих песен Василий Браминов-Жидкоблинов, актриса Юлия Горская.
Такой состав труппы будет сохраняться в течение всего
1921 года (о 1922 годе мы будем говорить отдельно). Однако
какой бы блестящей она ни была, козырем в привлечении
публики, разумеется, был сам Аверченко. Современник сви­
детельствовал, что в «Гнезде» «надо всем ... царил, всеми
дирижировал, всех представлял публике, за всех горой стоял
добродушный хозяин сцены — старый очкастый сыч гнез­
да ... Аркадий Аверченко, имевший неизменный успех»451.
Можем ли мы упрекнуть писателя в том, что он «имел
успех» не в редакциях, а в кабаре?
251


Далеко ходить не нужно — достаточно судьбы бывшего
редактора севастопольской «суворинской» газеты «Вечернее
слово» Н.И. Вознесенского. Вот его исповедь:
«Тягостно шли дни в Константинополе. Работы не было.
Находились деньги на издание газеты, но последовал отказ
на ее выпуск. В конце концов, с некоторым трудом я нашел
место швейцара в ресторане “Петербургский кружок”<...>
Заходит какой-то русский, видимо, навеселе.
“Милый человек, — обращается он ко мне, — давай
выпьем вместе”.
Долго он меня упрашивал, имел поползновение цело­
ваться — но я категорически отказался...»452
Разве лучше было бы, если бы Аркадий Аверченко стал
вот таким швейцаром? Или продавал бы на Пера газеты?
Нет уж. Пусть он выступает в кабаре. (Дела же Вознесенс­
кого вскоре наладятся: в 1922 году он уже будет издавать
и редактировать константинопольскую газету «Слово», а год
спустя — редактировать «Константинопольский курьер ком­
мерческий»).
Конечно, конферировать в кабаре — это не лучшее занятие
для писателя уровня Аверченко. Но ему ничего не оставалось
делать. Приходилось мириться и с тем, что нужно выступать
под стук вилок о тарелки, и с тем, что иностранная публика
не испытывала к нему лично никакого пиетета, потому что
его не знала. Наверняка были унизительные ситуации, оса­
док от которых не всегда могли скрасить чаевые, обильно
расточаемые офицерами оккупационного корпуса.
Аркадий Тимофеевич понимал особенности своего нынеш­
него положения и старался соответствовать жанру, в котором
работал. Ему некогда было рассуждать о том, дурной это тон
или нет. Кабаре есть кабаре. Вот лишь некоторые образцы
текстов из архива писателя, которые, вероятнее всего, ис­
полнялись в «Гнезде» константинопольского времени.
Прежде всего, парочка острот конферансье, которые он
наверняка произносил сам:
«Чем меньше женщину мы любим, тем меньше стоит
это нам»,
«Не пожелай жены ближнему твоему».
Есть и заготовки каких-то комических куплетов или шан­
сонеток:
252


Но вот останки бедной крошки
Из океана извлекли
И пред лицо матроса Прошки
В чрезвычайку провезли.
Мы можем утверждать, что в канун нового 1921 года
Аркадия Тимофеевича более всего интересовало, сколько
денег они смогут заработать во время праздничных дней.
Вместе с остальными константинопольскими рестораторами
«Гнездо» включилось в охоту на клиентов: зазывали на
«горячую кухню» и «лучшие французские вина». Упирали
на то, что у них будут «русские у себя, среди своих», что
пойдет пьеса «Сердцеед» с участием Аверченко.
Думается, с ролью соблазнителя писатель справился от­
лично, так как именно в эти дни он покорил очередное
сердце. В его архиве представлено письмо от некой Веры
Берензон, которая, судя по всему, жила вместе с мужем
в той же квартире на улице Картал. В конце декабря или
в самом начале января 1921 года чета уехала в Вену, откуда
Вера немедленно написала «милому другу Аркаше»*:
«15 января <1921>
Милый друг Аркаша!
Саша напишет тебе нашу ужасную дорогу и невозможный
въезд с русским паспортом в Вену и вот только три дня
как мы в Вене. Город изумительной красоты, памятники,
дворцы, музеи. В театрах я еще не была и о театрах напишу
в следующем письме.
Как поживаешь и все так же ли идут хорошо дела “перелет­
ных птиц”? Как живется тебе у нас в комнатках и вспоминаешь
ли иногда их бывшую хозяйку? Как бы хотелось мне сейчас
в настоящую минуту поболтать с тобой, сидя у печки. Сейчас
сумерки. Ведь мы с тобой в Константинополе встречались толь­
ко в сумерки, мне памятны останутся сумерки наступающего
24-го декабря и накануне. Помни меня и напиши пару слов.
Целую крепко.
Вера»453
Из этого послания становится ясно, что:
1.
После отъезда Берензонов Аверченко въехал в их «ком­
натки».
* Все публикуемые нами эпистолярные материалы приводятся с сохранением
особенностей авторского написания.

253


2. В квартире на улице Картал, хозяйка которой, как мы
помним, запрещала приводить дам, свидания происходили
у какой-то печки, и особенно трогательное имело место
в «сумерках» наступающего 24 декабря и «накануне».
3. Дела «Перелетных птиц» уже тогда шли «хорошо».
Задержимся на «3» и постараемся понять, каким обра­
зом Аверченко и Свободину удалось так быстро расцвести.
Современный маркетинг в качестве залога успеха пред­
лагает закон сочетания «четырех Р»: place (место), product
(товар), promotion (стимулирование) и price (цена). О месте,
где обосновался театр, мы уже говорили: очень удачное,
в самом центре русской жизни Перы. Product в «Гнезде»
был эксклюзивным — здесь шли пьесы самого Аверченко454
и иногда ставились инсценировки по рассказам Тэффи. Ре­
путация этих двух известнейших в то время авторов обеспе­
чивала и третье Р — promotion, удачно дополняя достаточно
агрессивную рекламу в «Presse du soir», которую совершенно
очевидно сочинял сам Аркадий Тимофеевич. Что касается
цены, то, очевидно, и в этом «Гнездо перелетных птиц»
придерживалось разумной политики.
Однако мы ведем рассказ о зрелищном предприятии,
о кабаре, успех которого во многом зависит и от пятого
«Р», пришедшего уже из области менеджмента, — личности
(person). Лидерские качества конферансье — всегда залог
процветания. Мы сейчас не об Аверченко, безусловно, обла­
давшем обаянием и опытом руководителя. Хочется сказать
несколько слов о Владимире Павловиче Свободине, втором
бессменном «отце» «Гнезда». Мы до сих пор не представили
его как следует, а ведь современники считали, что именно
«объединение писателя и актера дает театру («Гнезду». —A JC.,
В.М.) возможность постоянно освежать репертуар новыми
произведениями и ставить их с той тщательностью, которая
только возможна на маленькой сцене»455.
Владимир Павлович был ровесником Аверченко (он тоже
родился в 1880 году), однако выглядел старше. «Свободная»
фамилия Свободин очень шла к нему: какая-то степенность
и поза чувствуются на сохранившихся портретах этого че­
ловека. Аркадий Тимофеевич рядом с ним выглядел маль­
чишкой. Может быть, оттого, что Свободин к сорока годам
почти полностью облысел, и этим еще добрал солидности.

254


Владимир Павлович с досто­
инством нес свою «фирменную»
фамилию. Вряд ли в дореволюци­
онном Петербурге нашелся бы хоть
один театрал, что не знал бы его
отца — Павла Матвеевича Свободина, «премьера» Александринки.
Этот артист был широко известен
и в литературных кругах, потому
что он близко дружил с Антоном
Павловичем Чеховым, звавшим
его в шутку «Поль-Матьяс», на
французский манер. У Чехова
и Свободина был общий недуг: оба
Владимир Павлович
болели туберкулезом, и прожили
Свободин. РГА/1И.
почти одинаковое количество лет.
Константинополь.
Чехов — 44 года, Свободин — 42.
1922.
Он умер как настоящий артист —
прямо во время спектакля в Михайловском театре.
Некогда Чехов написал для бенефиса Павла Свободина
комедию «Леший», а теперь Аверченко, которого нередко
сравнивали с ранним Чеховым, писал пьесы для сына ве­
ликого артиста. Налицо интересная преемственность.
Владимир Павлович Свободин был коренным москви­
чом, до революции служил в Малом театре, прославился
как талантливый чтец и декламатор. Он прекрасно знал
классическую литературу, обожал исполнять отрывки из
«Бориса Годунова» Пушкина. Словом, актер-интеллигент.
Однако, вероятно, были у него и другие свойства характера,
ведь Аверченко не смог бы прикипеть душой к человеку
без чертовщинки. Достаточно сказать, что летом 1921 года
писатель напечатал в «Зарницах» замечательно смешной
рассказ о некоем Миловзорове, секретаре Казенной палаты,
что проснулся утром после страшной попойки и обнаружил
у себя в квартире секунданта, негра в красном кафтане,
учительницу французского языка, клетку с леопардом...
Даже не пытаясь вспомнить, что он мог натворить вчера,
Миловзоров сбежал от позора через черный ход и уехал
в Варшаву. Рассказ имел посвящение: «Посвящаю В.П. Свободину, моему любимому другу»456. О чем говорит эта ремарка,
255


Реклама премьеры оперы «Кунигунда».
«Presse du soir» (Константинополь). 1921.7 фев. № 30.
кроме признания в любви? То ли о том, что случай этот
произошел со Свободиным, то ли о том, что эту историю
Владимир Павлович рассказывал в «Гнезде», а Аверченко
ее литературно обработал.
Дуэт «Аверченко—Свободин» успешно обеспечивал то
самое требование «person», о котором мы говорили, и в ре­
зультате сработали все пять «р»: «Гнездо перелетных птиц»
уверенно шло к новогодним праздникам 1921 года.
Здесь невольно хочется вспомнить строки из севастопольского
фельетона Аверченко «Теперешняя жизнь Сычуговых» (1920):
«...Первое Рождество я праздновал в Ростове, второе через
несколько дней буду праздновать в Севастополе...
А третье... Гляжу я на карту европейской России и ду­
маю: какой из южных городов я осчастливлю на Рождество
своим присутствием?..»457
Он ошибался — не о юге России уже приходится нам
говорить. Новый 1921-й год (а затем и Рождество) Аркадий
Аверченко встречал на константинопольской рю де Пост.
Вот так повернула свое колесо Фортуна.
Теперь она станет вращать его в самых неожиданных
направлениях и заставит Аркадия Тимофеевича открывать
в себе все новые и новые таланты.
Об одном из них мы не можем не рассказать.
После новогодних праздников труппа «Гнезда» нача­
ла репетировать комическую оперу «Кунигунда», которую
рекламировала широко и даже навязчиво: «Во избежание
давки и сопряженных с ней несчастных случаев — просят на
представление оперы “Кунигунда” записываться заранее»458.
О, как бы нам хотелось узнать, что это было!
Попытаемся догадаться. В традиции русских театров ми­
ниатюр, которую во многом наследовало и «Гнездо», были
256


ямт
м*
»т*ппишггр* <»***Se *.|»*r<~nw*w,
л ?й

и

и

н

| д

п

щ

р

| Д

| *

*

и~ м»
**>*&&&•

J

р&я%W1,

H H T K H O U fU lt

ШММГ
_______

Ш 1Ь Г

сегодня ..гтздсг открыто всю ночь.

комические оперы на русские фольклорные сюжеты, на­
пример, «Царь Ахромей». Однако в Константинополе театру
приходилось ориентироваться не только на русскую публику,
но и на англо-французско-американскую, которая русского
фольклора не знала. Поэтому нужно было ввести узнавае­
мых героев общего для этих наций германского фольклора.
Принцесса Кунигунда — что же может быть лучше? В связи
с этим предполагаем, что либретто оперы, наверняка напи­
санное Аверченко, могло вобрать в себя совершенно раз­
личные сюжеты. Один из возможных источников — сборник
саг «История Поморской девы Кунигунды» (1804). Героиня,
переодетая в мужчину и называющая себя Феликсом, пре­
терпевает массу приключений. Она служит при дворе короля
Польши, в которого влюбляется. Придворный маг дарит ей
семерых слуг и волшебного говорящего коня. В это время в
нее как в мужчину влюбляется королева Польши и во вре­
мя интимной сцены королева умирает от яда, а Кунигунда
становится женой Короля.
На средневековые саги создатели оперы могли наложить
и более известный сюжет вольтеровского «Кандида» (Д759)>
где героиню зовут Кунигундой и есть константинопольские
эпизоды. Словом, это была мешанина, гротеск, в котором,
согласно рекламе, участвовали «рыцари, феодалы, пажи,
поселяне, лошади, слоны и прочая мелочь»459.
Мы не знаем, кто пел арию Кунигунды, а кто изображал
волшебную лошадь, зато точно знаем, что «партию злодеяотравителя» исполнял... Аркадий Аверченко.
Русский турист! Остановись на углу Истикляль и Постаджилар, где в подвале «гнездился» театр. Почти восхищен­
ным молчанием это место. Читатель! Обнажим голову, как
когда-то в Севастополе, рядом с бараком «Наука и жизнь»
257
9 Аркадий Аверченко


на Корабельной стороне. Обнажим ее 14 раз, ведь ровно
столько — с 7 по 21 февраля — шла эта «лучшая опера
в мире», которой восхищалась «Presse du soir»: «“Кунигунда” — яркая, красочная пародия на средневековую оперу,
поставленная очень тщательно <...> Вся опера поставлена
в тонах острого гротеска, увенчанного участием руководителя
“Гнезда” Аркадия Аверченко в роли злодея-отравителя»460.
Разрешите не комментировать этот сюжет. Нам нечего
сказать.
Впрочем, нет. Пока русская элита отбивала ладони, ап­
лодируя «Кунигунде», где-то шла совсем иная жизнь:
«В Константинополе после крымской эвакуации наблю­
дается много душевных заболеваний. В особенно тяжелом
положении очутились контуженные офицеры, у которых
сейчас открываются последствия контузии: паралич, потеря
способности и речи и пр.
Белый Крест открывает на 50 душевно и нервно боль­
ных лечебницу в Терапии, под Константинополем, на
Босфоре»461.
Это сообщение из первого номера журнала «Зарницы»,
начавшего выходить в феврале 1921 года и ставшего еще
одним местом работы Аверченко.

«Зарницы»
Еженедельный журнал «Зарницы», официальный печат­
ный орган Врангеля и правительства Юга России, выпускался
Бюро русской печати в Константинополе. Это было инфор­
мационное агентство, рассылавшее телеграммы и новостные
сообщения зарубежной прессе. Возглавлял Бюро Николай
Николаевич Чебышев, которого Аркадий Тимофеевич знал
еще по Севастополю, где тот был одним из редакторов
газеты «Великая Россия». В Крыму они вряд ли дружили,
теперь же Чебышев, по его словам, «...точно знал день и час,
когда винтовая лестница задрожит под тяжелой поступью»,
и перед ним «появится массивная фигура тщательно одетого
и причесанного женпремьера, с бритым лицом, толстыми
губами, неодинаковостью взгляда из-под пенсне»462.
Где же дрожала лестница и куда «женпремьер» являлся
с точностью, достойной короля?

258


Бюро печати помещалось в особ­
няке на площади Туннель, 2463. Это
место Василий Шульгин называл
«Альфой» русского Константино­
поля. Здесь была конечная стан­
ция фуникулера, подымавшегося
из Галаты. Тысячи людей прохо­
дили мимо витрины Бюро печати,
украшенной огромным портретом
Врангеля и картой бывшей Рос­
сийской империи, где флажками
были отмечены территории, так
и не отвоеванные большевиками.
Тысячи людей за день появлялись
Николай Николаевич Чебышев,
глава Бюро русской печати. Фото
на трамвайной остановке, распо­
из альманаха
ложенной как раз напротив Бюро
«На прощание»
русской печати. Здесь им разносчи­
(Константинополь, 1923).
ки прессы, преимущественно быв­
шие русские военные, продавали
парижские «Последние новости»
и «Общее дело», местные «Presse du
soir» и «Зарницы». Представить себе
все это несложно, так как особняк
на площади Туннеля, 2 сохранил­
ся, и трамвайная остановка перед
ним тоже. Здесь можно и сегодня
сесть в туристский ретро-трамвай­
чик — точно такой же, как ходил
Здание на площади
в 1920-е годы.
Туннель, 2, на первом этаже
Аркадий Тимофеевич мог и не
которого располагалось Бюро
пользоваться услугами трамвайчи­
русской печати. Стамбул 2011
ка — от редакции «Presse du soir»,
где он должен был появляться не­
сколько раз в неделю, до Бюро печати пять минут пути
(мы проверяли). Сначала он, нырнув под вывеску «Bureau
de la Presse Russe», попадал в книжный магазин «Русская
мысль» издательства А.И. Чернова, где в числе прочих книг
видел свою «Нечистую силу». Она теперь стоила не полторы
тысячи рублей, как недавно в Севастополе, а 50 пиастров
(напомним, что это средняя стоимость обеда в местном
259


ресторанчике). Затем Аверченко проходил через канцеля­
рию Бюро, а уж потом поднимался, сотрясая лестницу, на
антресоли, где работал Чебышев.
Николай Николаевич Чебышев был уже в летах, за пять­
десят, совершенно седой, высокий. Рядом с ним помещался
молодой человек, по виду годившийся ему в сыновья, — лет
25, тоже очень высокий и худой, с цепкими и жесткими гла­
зами. Одет он был с претензией: в темный френч, на сапогах
почему-то офицерские краги. «Иван Михайлович Калинников,
журналист с головы до пяток» — так рекомендовал своего
коллегу Чебышев. Калинников редактировал «Зарницы»,
и сотрудничать с ним Аверченко будет еще несколько лет,
когда сам уже окажется в Праге, а Калинников — в Софии.
Аркадий Тимофеевич вновь принял на себя привычную
работу: давать в каждый номер журнала фельетон и обзор
прессы. Последнему он дал название «Пауки в банке», дабы
не повторять однотипную рубрику в «Presse du soir», и под­
писывал его своим старым сатириконским псевдонимом
Медуза Горгона. В редакции «Зарниц» он мог сталкиваться
с князем П.Д. Долгоруковым (некогда жившим в лабора­
тории севастопольской биостанции), писателем Анатолием
Каменским (вместе с Аверченко заведовавшим литчастью
в «Доме артиста»), В.М. Левитским и Н.Н. Львовым (быв­
шими соредакторами Чебышева по газете «Великая Россия»),
В.В. Шульгиным и многими другими. Все они были пригла­
шены сотрудничать с этим изданием. Нередко появлялись
в «Зарницах» стихи Макса Волошина, присылавшиеся из
Крыма.
Дело было поставлено с размахом. Журнал продавался
в Париже, Берлине, Нью-Йорке, Праге, Белграде, Софии,
Варне, Гельсингфорсе. 1200 экземпляров бесплатно отправ­
лялись на острова, где разместились лагеря Русской армии.
Первый выпуск «Зарниц» был отпечатан в типографии
общества «Пресса», то есть там же, где печаталась газета
«Presse du soir», и увидел свет 13 февраля 1921 года. Од­
нако с самого начала дела пошли вкривь и вкось. Союзная
полиция категорически не приветствовала никаких военно­
политических акций русских, и первый выпуск журнала, по
словам Чебышева, еще как-то «проскочил», но на втором
редакцию «прихлопнули».
26 0


Печать «Зарниц» решили пере­
нести в Софию, и вскоре журнал
вновь продавался в Константино­
поле. Тогда союзные власти запре­
тили его продажу. Чебышев пошел
на хитрость и начал раздаривать
«Зарницы», втайне усмехаясь: на
обложке помещалась ремарка «За­
прещен к продаже в Константино­
поле». Каждую неделю редактор
Калинников, собрав весь материал,
Актриса Юлия Горская, которой
мчался на вокзал, где выискивал
был посвящен сборник «Записки
лицо, внушающее доверие, и пере­
Простодушного». Фото из
давал этому лицу пакет, который,
альманаха «На прощание»
в свою очередь, нужно было отдать
(Константинополь, 1923).
в Софии станционному буфетчику.
Так и жили до ноября 1921 года, когда редакция и изда­
тельство окончательно переехали в Софию. Чебышев и Ка­
линников успели выпустить 26 журналов и в последнем
номере поместить рекламу новой книги Аркадия Аверченко
«Записки Простодушного», которая «вышла в свет и пос­
тупила в продажу»464.
« З а п и с к и П р о с т о д у ш н о го »

Милый дуэт — Аркадий Аверченко и Простодушный —
в годовщину крымской эвакуации выпустили книжку, став­
шую итогом года жизни в Констатинополе. Именно эта
мысль была положена в основу лирического подзаголовка
«Записок...», впоследствии утраченного: «О нашей жизни,
страданиях, о веселых и грустных случаях, о приключениях,
о том, как мы падали, поднимались, и снова падали, о на­
шей жестокой борьбе и о тихих радостях...»465 Потерянным
при переизданиях оказался и адресат: «Дружески посвящаю
ЮЛИИ ПРОКОПОВИЧ (Горской)». Бог весть, что значит
это «дружески». Портрет актрисы «Гнезда» Юлии Горской
помещаем, а более ничего узнать о ней не смогли.
Прежде чем приступить к чтению, выполним просьбу
авторов «Записок...»: «Публикационный отдел издательства
“Нов. Сатирикон” просит читателей ознакомиться с отделом
26 1


объявлений в книге». Реклама поможет нам точнее обоз­
начить некоторые контакты и адреса писателя 1921 года,
тем более что и в выборе рекламодателей он остался верен
себе — далеко ходить не стал. Можем даже предположить,
что таким образом он поблагодарил спонсоров своей кни­
ги — эта мысль напрашивается невольно.
В первую очередь, Аркадий Тимофеевич прославил тех, кто
отпечатал и распространял новоиспеченную книгу: типогра­
фию «Пресса», редакцию «Presse du soir» и обосновавшуюся
при ней контору «Газетное и книжное бюро А.Г. Маршак»,
имевшую эксклюзивное право на продажу «Записок Просто­
душного». Далее — реклама журнала «Зарницы» и книж­
ного магазина «Русская мысль» издательства А.И. Чернова,
что находился в помещении Бюро русской печати и также
торговал книгами Аверченко.
Продавал их и магазин товарищества «Культура», рабо­
тавший в том же доме, что и ресторан «Медведь». Здесь
же, «во втором этаже», писатель нашел рекламодателя из
другой области — «Александр Стояновский покупает и берет
на комиссию жемчуг, бриллианты».
Кроме «Медведя», новая книга Аверченко приглашала
посетить рестораны «Яр» и «Прага». Последний распола­
гался чуть ниже редакции «Presse du soir» и управлялся
человеком, которого Аверченко мог знать по Ростову-наДону: бывшим шеф-поваром ресторана «Палас отель» на
Таганрогском проспекте.
Нельзя не обрадоваться рекламе любимого заведения
писателя — русского ресторана «Георгий Карпыч», по ули­
це Пти-Шан, «против входа в сад Пти-Шан». Предоставим
слово Николаю Чебышеву: «Аверченко любил покушать.
И в произведениях его еда занимала значительное место.
Он умел уходить в маленькие радости жизни, садился за
стол у “Карпыча” в “Пти-Шан” с выражением проникновен­
ного благополучия. Казалось, точно он после треволнений
дня входил в тихий порт. Он бережно наполнял рюмки
и незаметно руководил дальнейшим направлением обеда,
устанавливал всему порядок и черед, избегая чрезмерной
торопливости »466.
«Георгий Карпыч» увековечен в «Записках Простодушного»:
«Шел я однажды вечером по Пти-Шан.
262


Около знаменитого ресторана “Георгия Карпыча” раздался
нечеловеческий вопль:
— Интер-ресная газета “Пресс дю суар”!»467
Сегодня улица Пти-Шан называется Месриджет джаддеси
(«Конституционная»), а бывшая территория одноименного
увеселительного сада стала безликой автопарковкой. Ресто­
ранов здесь больше нет. А в 1921 году в саду Пти-Шан, где,
по словам Аверченко, было «море электричества, глокочий
интернационал и океан дузико»468, встречались по вечерам.
В саду Пти-Шан и выглядеть нужно было соответственно.
Судя по сохранившимся константинопольским фотографиям,
в этот период Аркадий Тимофеевич уже оделся с тем шиком,
что всегда отличал его в Петербурге. Мы знаем, кто ему
в этом помог. Следим за объявлениями: «Мужской портной
Г.А. Александровский. Постоянно работаю для артистов
театра “Гнездо перелетных птиц”. Ул. Кучук-Эндек (отель
«Иерусалим), комната № п . Шью изящно и добросовестно».
Прославив своего портного, Аверченко переключился на
«Банкирский дом “А.И. Новоторцев и Ко”», в котором мог
держать деньги. Не стал бы он, в самом деле, хранить их
в съемной квартире с подозрительной хозяйкой-гречанкой.
Коньячно-водочный завод товарищества «Марго» мог по­
пасть в книгу потому, что поставлял в ресторан «Гнезда»
спиртное, а в «единственный в Константинополе кинема­
тограф с русскими надписями» «Руссо-америкэн» Арка­
дий Тимофеевич, вероятно, часто ходил. Он любил кино
и, не владея иностранными языками, в титрах нуждался.
Мы даже можем объяснить, почему в книжке есть реклама
Торгового дома «В. Гиммельфарб и Б. Прегель469» в Галате.
Потому что присяжный поверенный Гиммельфарб еще год
назад владел домом в центре Симферополя, и в этом доме
работала редакция и контора газеты «Таврический голос»,
выпустившей книгу Аверченко «Дюжина ножей в спину
революции».
Словом, для полной картины быта нашего героя не хва­
тает рекламы парикмахерской и прачечной. Это с лихвой
компенсируется тем, что Аркадий Тимофеевич оставил нам
более важное свидетельство. Судя по оформлению обложки
книги, он решил возродить не только издательство «Но­
вый Сатирикон», но и его старый логотип: фирменную


шрифтовую надпись и смешного уродца с длинным носом,
служившего эмблемой журнала.
Теперь, ознакомившись с «публикационным отделом»,
начинаем рассказ о содержании сборника «Записки Про­
стодушного», в который вошли фельетоны из одноименного
газетного цикла, некоторые произведения вне цикла из
той же «Presse du soir» и старые севастопольские вещи470.
Писатель значительно дополнил «Предисловие. Как я уез­
жал» историей о генерале, с которым он якобы торговался
в Севастополе, и картиной путешествия в трюме корабля;
написал «Послесловие», где позволил себе заговорить собс­
твенным голосом исключительно для того, чтобы похоронить
Простодушного, псевдоавтора этой книги.
Аверченко обратился именно к этой повествовательной
маске отнюдь не случайно. Простодушный своей наивнос­
тью и тупостью многократно усиливает абсурд беженской
жизни, доводя некоторые ее моменты до гротеска и фантасмогории. В творчестве писателя этот тип рассказчика
восходит к сатириконской и твеновской традициям. Неког­
да, принимаясь за «Экспедицию сатириконцев в Западную
Европу» (1911), Аркадий Тимофеевич не смог обойтись без
подражания Марку Твену, а точнее тону рассказчика в его
известном сборнике путевых очерков «Простаки за грани­
цей» (1869). Тон, вернее, пафос там был скептико-самона­
деянный, и именно таким был рассказ в «Экспедиции...».
В «Записках Простодушного» Аверченко начал было так же,
но очень скоро отказался от насмешливости, ведь юмор его
теперь был направлен не на обитателей или быт страны,
в которую он попал, а на соплеменников, своих собратьев
по несчастью. Здесь приходилось быть осторожным и, по
возможности, тактичным. Понимая, что может кого-нибудь
задеть (именно так и случится), писатель в предпосланном
книге «Предисловии» объяснил, что в нынешнем перевер­
нувшемся мире самым мудрым человеком стал дурак, ко­
торый на свадьбе плачет, а на похоронах смеется. Дескать,
раз умер кто-нибудь, так это счастье: «хоть один человек,
наконец, устроился как следует: не нужно ему ни пайка,
ни визы, ни перескакивания с одного берега на другой»471.
Поэтому и он «решил “улыбаться на похоронах...”»; не до
обид нам теперь.
2 64


Отметим также одну особенность пространственной ор­
ганизации текстов, включенных в сборник. Вроде бы нет
сомнений в том, что дело происходит в Константинополе,
однако вчитайтесь: самого города и как таковой Турции
в книге, в общем-то, нет. Ее никак нельзя назвать путевыми
очерками. Мы не встретим ни физико-географических и то­
пографических экскурсов, ни описания нравов аборигенов,
ни впечатлений от достопримечательностей. Если проставить
вместо Гран рю де Пера, например, название берлинско­
го проспекта Курфюрстендам — ничего не изменится. Не
стоит объяснять это тем, что Аверченко в принципе не
интересовался местной экзотикой, что как истый петербург­
ский сноб взирал на жизнь полудикого Востока свысока...
Ничего подобного. В одном из фельетонов, напечатанных
в «Presse du soir», он признавался в любви Константинопо­
лю: «Многое хорошо: и шумливые базары, и тихие улички,
и трогательные умилительные турки, жадно молящиеся
в прохладных мечетях, и восточная истома и лень наряду
с бешеной борьбой за существование»472. Аркадий Тимофе­
евич с восторгом передавал свои впечатления от праздника
Рамазана, который понравился ему кипучей ночной жизнью.
Его восхищали простота и душевность турок — всех этих
«кафеджи и арабаджи». Однако этот фельетон, в котором
присутствуют элементы путевого очерка, в сборник «Записки
Простодушного» не попал. И вот почему.
Писателя интересовали не внешние обстоятельства, а ха­
рактеры, поэтому он стремился изобразить морально-нравс­
твенный слом, произошедший в душах русских беженцев,
ту деградацию, о которой он часто писал с ужасом:
«Оглянитесь назад, сравните себя с тем, чем вы были
до революции, вдумайтесь... Волосы зашевелятся на вашей
голове.
Всем интересующийся, все читающий, на все отзываю­
щийся человек умер...
А ведь еще недавно — еще пять лет тому назад он был
богоборцем, шаляпинистом, атеистом, импрессионистом,
неомистиком, поклонником Рабиндраната Тагора, яростным
апологетом учения йоги. Спросите его теперь:
— Как вам нравится Рабиндранат Тагор?
— А как вам нравится цена на германскую марку?
265


— Вы знаете, когда я впервые увидел “Венеру” Тициана...
— Это моторная или парусная? Она может взять на Варну
партию табака?
Недавно одна барышня, учившаяся как-никак в гимназии,
в разговоре назвала оперу “Самсон и Далила”... “Самсон
и Данила”.
Некто спрашивает в магазине книгу Чарльза Дарвина
“Происхождение видов”:
— Дайте мне книжку Чарльза Дарвина “Происхождение
видов на жительство”»473.
Прискорбно, конечно. Однако Аркадию Тимофеевичу,
кушающему котлетку де-воляй в ресторане своего «Гнезда»,
хорошо было рассуждать о падении морали, а что было
делать тем, кто спал вповалку в общежитиях, ночевал под
перевернутыми лодками и подбирал корки на помойках?
До Рабиндраната Тагора ли им было?
Поэтому поговорим о нравах.
Вот, например, оставалось ли время на чтение Диккенса
у героинь фельетонов «Русское искусство» и «Еще гроб»?
В первом случае бывшая столичная актриса служит теперь
кухаркой в богатой русской семье и принимает Просто­
душного, не подозревавшего о степени ее падения и на­
пялившего поэтому фрак, на кухне. Драматическая школа
ей пригодилась: она блестяще справляется с ролью про­
столюдинки, «ушкваривая» самовар. В другом фельетоне
знатная в прошлом дама служит кельнершой в русском
ресторане, всем своим видом демонстрируя, какая она не­
счастная. Едва Простодушный подносит ко рту аппетитную
котлету, она начинает разговор о том, что муж ее остался
в России и наверняка расстрелян, а если не расстрелян, то
уж умер с голоду. От голоду, говорят, распухает лицо и тело
покрывается кровоточащими струпьями... Котлета застывает
на полпути, пиво кажется кислым. Простодушный сбегает
из ресторана и еле-еле гасит в себе желание удавиться на
перилах Галатского моста.
Несчастная женщина! — скажем мы. Однако писатель
ее высмеял. Стала кельнершей — так терпи и соответствуй.
Никому деньги не даются легко, и ему самому они легко
не давались. Кстати, и Вертинский иронизировал над тем
же явлением. Он вспоминал, что кельнерши из «бывших»
2 66


подавали тарелку борща с таким видом, будто хотели ска­
зать: «Нате! Пейте мою кровь! Смотрите, до чего вы меня
довели!». Так что получались «борщ с надрывом» и «нос­
тальгия вместо меню»474.
Вообще же константинопольский мир, конечно, сошел
с ума. Бывшие княгини и баронессы, генералы и полков­
ники, привыкшие уже и к унижению, и к жалким грошам,
обслуживают тех, кто раньше не посмел бы явиться к ним
даже с черного хода. Целый паноптикум мошенников оживает
в фельетонах писателя «Константинопольский зверинец»
и «Второе посещение зверинца». «Зверинец» — это типич­
ный «препошлейший» ресторан, где Простодушный наблю­
дает жулика, который организовывал концерты Шаляпина,
но ему «всегда не хватало одной маленькой подробности:
самого Шаляпина». А вот сидит бывший русский солдат,
которому удалось в годы войны, переодевшись в австрий­
скую форму, сдаться в русский плен и ни дня не воевать.
Наконец, есть бандит «с каменным, неискусно высеченным
лицом», который отслеживал на улицах влюбленные пары,
отзывал в сторонку мужчину и шептал ему на ухо: «Лиру
или в морду!». Чтобы не опозориться на глазах любимой
девушки, любой был рад отдать последние деньги.
Жаль, что Аркадий Тимофеевич не пригласил проиллюст­
рировать эти два фельетона Стаса Сарматова, у которого мы
нашли стихотворение «Кафэ на Пера. В Константинополе
в 1920 г.»:
В пять часов «файф о клок» начинается:
Все приезжие робки, как кролики,
Им в проходах стоять воспрещается
И поэтому — вопли о столике. —
Россиянки, с особым умением
Разукрасив лицо свое фресками,
С очень явным следят вожделением
За турецкими алыми фесками.
Шулера, большей частию лысые,
С чересчур благородными лицами,
Очень мило флиртуют с актрисами
Из шантанов — ужасными шкицами*!
Тут же рядом сидят и фокс-тротчицы —
Белокурые слишком создания.
* Шкица (крим., жарг.) — малолетняя проститутка.

267


Служат в клубах оне как наводчицы,
Увлекая туда на заклание. —
Зал различными полон прононсами;
Щеголяют развязными позами
Шансонетки с своими альфонсами
И крупье со своими «крупозами». —
Спекулянты бриллиантами бритые,
Большей частью одесские франтики,
От профессии выгодной сытые,
В микроскопы глядят на бриллиантики.
В лучшем месте присесть удостоились
Господа с очень гордыми взглядами, —
Это те, что уже здесь устроились —
И уже занялися подрядами.
Курят важно «гаванна регалия»
Эти люди, почти иностранные,
А за столиком, несколько далее,
Голоса раздаются гортанные.
«Франки падают — это естественно».
«Дам письмо, если в Крым он отправится».
«Был вчера я на Изе475 — божественно».
«Эта Иза не может не нравиться».
Все шумит, все бурлит, развлекается,
Тратит лиры, по нашему — рублики,
Все здесь есть, все, кому полагается,
Только нету — порядочной публики476.
Порядочной публики осталось мало и среди ресторато­
ров — все они стремятся поставить у себя «обдирательный
аппарат», нанять «вопилыцика» и приписать на своей вывеске
«!!! Лото !!!!». Константинополь болен лотоманией. Вместо
того чтобы работать, русские Васеньки, открыв «круглень­
кий ротик», напряженно ожидают, когда же цифры на их
картонке совпадут с номером бочоночка, вынимаемого из
мешка «вопилыциком». Аверченко мог наблюдать Васенек
буквально повсюду, а фельетон «Лото-Тамбола» написал под
впечатлением от заметки «Закрытие лото», опубликованной
в «Presse du soir»:
«Инструкция союзной полиции.
Вследствие того, что в помещениях, где происходит
игра в лото, имеют место скандалы и вследствие жалоб,
поступающих по этому поводу, — решено окончательно
запретить эту игру во всех клубах, пивных, кафе и других
публичных местах.

268


Никакие просьбы о разрешении производить эту игру не
будут рассматриваться.
Настоящее распоряжение вступает в силу 1 мая 1921 г.
полк. Баллард.
Председатель бюро союзной полиции»477.
Аркадий Тимофеевич радовался, что союзная полиция,
наконец, взялась за ум и разогнала это общество бездельников
с картонками. Он вообще презирал тех, кто не умел трезво
оценивать ситуацию, не хотел искать себя в новых условиях
и все надеялся на чудо. К примеру, каким дураком нужно
быть для того, чтобы посещать сеансы у хиромантов? Чем
гадание может помочь? Накормит? Напоит? Тем более что
пристроились в оккультных кабинетах те же беженцы. Вот
один бывший журналист нанялся лежать в гробу и отвечать
на вопросы посетителей («О тараканах, гробах и пустых
внутри бабах»). Это наверняка не выдумка. В «Presse du
soir» мы нашли минимум два оккультных кабинета, куда
могли требоваться «оракулы». Первый из них находился
в двух шагах от дома Аверченко:
«Ученая оккультистка
М-м ТАБУ
определяет жизненные перемены
человека.
Прием ежедневно от 11—2 и от 3—7.
Пера отель Монополь No 2 возле кафе Токатлиана»478.
А вот второй:
«М-ме АНЖЕЛИНА САККО
Ученая оккультистка, ясновидящая хиромантка, член
оккультных обществ. Предсказывает судьбу по индийскому
кристаллу и по астрологическим вычислениям. Составляет
гороскопы и внушает на расстоянии. Адрес: ПЕРА, уг. улицы
Байрам и Ладэ. № 1 близ Русской почты»479.
Неистребимо желание человека быть обманутым! И Про­
стодушный сетует:
«Недавно союзная полиция закрыла все лото.
Но...
Видели ли вы когда-нибудь, как на тоскливом черном
пожарище вдруг начинает пробиваться молодая зеленая
травка?..
Встречаю приятеля:
269


— Видели, как тараканы бегают? <...> Тут устроены та­
раканьи бега. Есть старт, тотализатор, цвета жокеев, и бе­
гут живые тараканы. Масса народу собирается играть. Есть
верные тараканы! Фавориты!!!»480
Ох уж эти пресловутые тараканы. Они настолько знаме­
ниты, что мы посвятим им отдельную главу.

Тараканьи бега
Аверченко считал тараканьи бега апофеозом беженского
авантюризма. Точно так же оценивал их Алексей Толстой,
заставив героя своей повести «Похождения Невзорова, или
Ибикус» вылавливать тараканов в константинопольских
гостиницах. Михаил Булгаков в пьесе «Бег» придал этому
мотиву глубокое философское содержание. Эти три писа­
теля и закрепили в отечественной литературе ушедшего
столетия авантюрный символ «тараканьих бегов», который
по степени жанровой значимости сравним лишь с ильфопетровскими «билетами на вход в Провал» и «сыновьями
лейтенанта Шмидта». В связи с этим представляется важным
разобраться, наконец, с тем, что в этом сюжете является
фактом, а что — его художественным осмыслением.
Начнем с того, что факт, то есть само событие в его вре­
менной и пространственной локализации, был известен из
всех троих только Аверченко, однако он намеренно не назвал
адреса, по которому устраивались бега. Мы уже говорили о том,
что его интересовали характеры, а не привязка к местности.
Алексей Толстой не знал, где работал кафародром, — его
к этому времени давно не было в Константинополе. Поэтому
в «Ибикусе» он разместил это «народное русское развлече­
ние» в грязной «кофейной грека Синопли» в Галате: «Слух
о тараканьих бегах поднялся из трущоб Галаты и облетел
блестящую Перу, и сонный Стамбул, и азиатские переулки
Скутари»481. В плену этой версии оказался и писатель Лев
Никулин, посетивший Стамбул в 1925 году: «Мне показали
Галату <...> Показали притон, где происходили тараканьи
бега, организованные Невзоровым, только с полным ос­
нованием утверждали, что выдумал тараканьи бега один
из первых русских кинооператоров — Александр Дранков,
личность почти легендарная даже среди авантюристов»482.
270


Константинопольский кафародром. Кадр из кинофильма «Бег» (1970).

Мы думаем, что Никулин на самом деле ничего не видел,
поскольку точно знаем, что бега устраивались не в Галате.
О Дранкове же — чуть позднее.
Теперь давайте вспомним, каким показано царство «тара­
каньего царя Артура Артуровича» в булгаковской пьесе «Бег»:
«Стоит необыкновенного вида сооружение, вроде карусели,
над которым красуется крупная надпись на французском,
английском и русском языках: “Стой! Сенсация в Константи­
нополе! Тараканьи бега!!! Русская азартная игра с дозволения
полиции”. “Sensation a Constantinople! Courses des cafards.
Races of cock-roaches”. Сооружение украшено флагами раз­
ных стран. Касса с надписями: “В ординаре” и “В двойном”.
Надпись над кассой на французском и русском языках:
“Начало в пять часов вечера”, “Commencement а 5 heures du
soir”. Сбоку ресторан на воздухе под золотушными лаврами
в кадках. Надпись: “Русский деликатес — вобла. Порция
50 пиастров”. Выше — вырезанный из фанеры и раскрашен­
ный таракан во фраке, подающий пенящуюся кружку пива.
Лаконическая подпись: “Пиво”. Выше сооружения и сзади
живет в зное своей жизнью узкий переулок»483.
Следуя этим ремаркам, авторы фильма «Бег» воссоздали
на экране какие-то сакли среди помоек, а вслед за ними
и мы стали представлять себе все это именно так.
271


Как свидетельствовала на склоне лет жена Булгакова Лю­
бовь Евгеньевна Белозерская, помогавшая писать стамбуль­
ские сцены, на самом деле бегов не было и это всего лишь
«горькая гипербола и символ», придуманные Аверченко.
Следовательно, и она их не видела. Булгаков же и не искал
правды. Он должен был изобразить константинопольский
быт эмигрантов комически, и он с этим блестяще справился.
Принимать всерьез его версию тараканьих бегов нельзя ни
в коем случае. Это гротеск, буффонада, репетиция сцены
сеанса в Варьете — все, что хотите, но не факт.
Теперь вернемся к Александру Дранкову, который якобы
создал кафародром. Аверченко в фельетоне «Космополиты»,
написанном уже после отъезда из Константинополя, говорил,
что тараканью забаву придумали «бывшие журналисты».
Дранков не был журналистом. А кем он был?
Имя этого кинопромышленника в наши дни основательно
забыто. Однако в дореволюционной России он действительно
имел славу предприимчивого и не слишком порядочного
коммерсанта. Александр Иосифович Дранков начинал свою
карьеру в Севастополе, где работал фотографом, затем создал
в Петербурге киноателье, ставшее основным конкурентом
московской фирмы Александра Ханжонкова. Именно Дран­
ков произвел сенсационную съемку Льва Толстого в Ясной
поляне (1908), поставил первый российский художествен­
ный фильм о Степане Разине «Понизовая вольница» (1908).
Дранков был генератором идей; в белой Ялте, по некоторым
данным, он снимал порнофильмы и отправлял их туркам
в Константинополь.
Придумать что-либо подобное тараканьим бегам Дран­
ков мог. Однако именно в первых числах мая, когда они
возникли, он был занят организацией петушиных боев484.
Тоже более чем оригинально. Затем весь май он готовился
к открытию Луна-парка «по образцу Парижа и Нью-Йор­
ка» в районе Шиш ли, на базе казино «Осман бей»485. Так
что версия провалилась. Иное дело, что Дранкову могла
принадлежать сама идея, а воплощали ее в жизнь другие
люди.
Засим мы прекращаем следствие, открываем № 9 «Зарниц»
от 8—15 мая 1921 года и цитируем из него статью, отвечающую
почти на все вопросы:
2 72


«Русские в Константинополе превзошли своей изобрета­
тельностью и ту голь, которая на выдумки хитра. Впрочем,
и хитрит здесь не голь. Голь идет избитыми путями в по­
исках хлеба насущного, промышляя шаблонными видами
заработка. А не голь додумалась вот до чего:
— До тараканьих бегов.
Если в пропшом году Ростовское скаковое общество, вы­
везшее в Константинополь свои конюшни, пыталось здесь
организовать скачки и бега, но прогорело, так как стои­
мость корма оказалась так высока, что рысаки съедали все
заработки от входной платы и тотализатора, то нынешние
предприниматели нашли таких рысаков, которые не съедят
выручки...
В центре города. На Пера. В “русском клубе”. С разре­
шения властей, как писали в нашей российской провинции
на цирковых афишах. И здесь на самом деле приходилось
просить разрешения у “властей” — начальника английской
полиции. Но тот, как истый спортсмен, в восторг пришел
от русской затеи. И разрешение на тараканьи бега было
дано незамедлительно. Устроить сбор на беженцев, про­
честь русский доклад — нельзя, а тараканьи бега с полным
удовольствием...
Итак, с благословения спортсменов тараканьи бега от­
крылись. Огромный зал с колоссальным столом посредине.
Это то, что заменяет ипподром. Это — кафародором.
Вокруг стола сгрудились мужчины с лихорадочно блес­
тящими глазами и женщины с раскрасневшимися щеками.
Все с неподдельным волнением следят за кафародромом,
на котором устроены желобки и по ним бегут тараканы,
запряженные в проволочные коляски.
Самые настоящие, черные тараканы. Но величины
потрясающей.
— В банях собираем...
У каждого таракана свое имя. Вот общий фаворит “Ми­
шель” — зверски поводящий усами. Вот более стройная
“Мечта”... Это целый букет имен, где есть все — и от боль­
шевизма, и от эмиграции, и от парфюмерии с косметикой
и до тихой беженской грусти:
— Троцкий, люби меня, Лемнос, Беспокойный, Прощай,
Люлю и т.д.

273


У некоторых игроков свои конюшни: в сигарных короб­
ках приносят с собой полукровных и кровных и спешат не
опоздать к записи. Рысаков осматривает жюри, и некоторых
бракуют:
— Лапки широки...
Приносят “конюшни”. Зажигают яркий свет на кафародроме. Звонок. Конюшня-сигарная коробка открывается,
и, ослепленные ярким светом, тараканы бегут по дорожке.
Публика волнуется. Ведь смысл бегов, конечно, в тотали­
заторе. Выдачи доходят до ста лир, когда общий фаворит,
ринувшись с места, вдруг по дороге останавливается и с не­
доумением начинает осматривать сгрудившуюся вокруг стола
публику. Поводит усами, но не с места. Звонок, к столбу
пришел никому неведомый фукс...
Публика торопится к кассе, чтобы поставить на следу­
ющий заезд...
Закрыли с 1 мая лото, около которого кормилось несколько
тысяч русских: ведь лото привили в Константинополе русские.
Теперь открыли тараканьи бега. Закроют бега, русские еще
что-нибудь выдумают. Где наша не пропадала...»486
Заметка анонимная, однако мы беремся утверждать, что
ее написал Николай Чебышев, так как много лет спустя
в мемуарах он станет рассказывать о тараканьих бегах почти
дословно так же. Некоторые детали позволяет нам воссоздать
Аверченко. В уже упоминавшемся фельетоне «Космополиты»
он назвал имя англичанина, разрешившего бега:
«Когда к константинопольскому шефу полиции англича­
нину Максвельду пришли просить разрешение — тот чуть
не лишился чувств от удивления:
— Позвольте, позвольте... какие тараканьи бега? Это на
манер лошадиных, да?
— На манер лошадиных бегов. Желтые тараканы за­
прягаются в колесницы, на козлах сидит маленький про­
бковый жокей, и тараканы бегают по столу, где есть старт
и небольшая трасса.
Англичанин хохотал, как умалишенный, но разрешение
выдал, потому что, действительно: где в законе запрещается
тараканам бегать наперегонки?
И так тараканьими бегами кормилось два месяца около
тридцати человек»487.

274


Аркадий Тимофеевич несколько иначе, нежели Чебышев,
передает впечатления англичанина, к которому пришли
просить необычное разрешение. Это объяснимо: Чебышев
писал репортерскую заметку, а Аверченко — художествен­
ное произведение. Однако есть и другая, более серьезная
несостыковка. Аверченко утверждает, что тараканы были
«желтые», а Чебышев описал черных, и мы склонны скорее
верить ему. Рыжего таракана невозможно запрячь в тележку,
да и посадить ему на спинку жокея вряд ли удатся. Это
все равно, что подковать блоху. Аркадий Тимофеевич мог
допустить такую опошность только в одном случае: он тоже
не видел бегов, хотя в помещении, где все это происходило,
он бывал неоднократно.
Где же, наконец, это происходило?
Еще раз вспомним слова Чебышева: «В центре горо­
да. На Пера. В “русском клубе”». Даже из этого контекста
видно, что грязные сакли в Галате, в которых разместили
кафародром Алексей Толстой и Лев Никулин, ни при чем.
«Русский клуб» на Пера — это «Русский маяк» на улице
Брусса, 40488, открытый Американским христианским союзом
молодых людей с целью «оказания вещественной и нравствен­
ной поддержки» беженцам. «Маяк» занимал целый комплекс
построек, где разместились платная столовая, библиотека и
читальня, бюро труда, бесплатная амбулатория, спортивный
кружок, организация бой-скаутов и герл-гайдов, детская школа,
курсы489. Здесь был культурный клуб, устраивал свои выставки
«Союз русских художников в Константинополе». Похоже это
на сомнительный притон? На карусель, утыканную флагами
и украшенную портретом таракана с сигарой? Нет.
Некоторый сомнительный оттенок у репутации «Маяка»
все же был. В те годы любое заведение, за которым стоял
американский капитал, подозревали в связи с «жидо-масонами». С тех пор прошло свыше 90 лет, а пикантный оттенок
сохранился. В наши дни в доме № 40 работает гей-клуб.
Мы приводим ниже фотографию скромной стамбульской
улочки, которую исследователи истории русской эмиграции
первой волны так долго искали. Садри Алишик сокак, быв­
шая рю де Бруссы, — вот где булгаковский генерал Чарнота
должен был спустить на тараканьи бега все выигранные
в Париже деньги.

275


Бывшая улица Бруссы, где в помещении «Русского маяка» устраивались
тараканьи бега. Стамбул. 2011.

Посторонимся: мимо нас прошествовала труппа «Гнезда
перелетных птиц» в полном составе. Они выступают в «Русском
маяке» по пятницам. Аркадий Тимофеевич идет один — без
двойника. Писатель убил свое наивное «я» в конце «Записок
Простодушного »:
«Точно ли я теперь такой “Простодушный”, каким был
тогда, когда, ясным ликующим взором оглядывая пеструю
Галату, высаживался на константинопольский берег в пол­
ной уверенности, что ожесточенная борьба хамалов из-за
моих вещей — результат радости при встрече восточных
поклонников с русским писателем. Точно ли я таков теперь,
каким был тогда?..
О, нет. Гляжу я искоса в зеркало, висящее в простен­
ке, — и нет больше простодушия в выражении лица моего...
Как будто появилось что-то себе на уме, что-то хитрое,
что-то как будто даже жестокое.
А может быть, эти резкие складки около губ — результат
дорого приобретенной мудрости?
Во всяком случае — умер Простодушный...
2 76


Доконал Константинополь русского Простодушного.
Целый ряд лет еще промелькнет перед нами... Но все
эти годы уже будут обвеяны мудростью, хитростью и, может
быть, — жестокостью.
Выковали из нас — благодушных, мягких, ласковых ду­
раков — прочное железное изделие»490.
Так и будет. Через четыре года писатель вновь обратит­
ся к жанру записок, но это уже будут «Записки циника».
«Прочное железное изделие», выкованное Константинопо­
лем, с несгибаемым упорством станет строить свою новую
жизнь вне России. Не позволяя себе задумываться и навсегда
расставшись с маской Простодушного. И построит.
Сейчас же мы приглашаем читателя спуститься от «Рус­
ского маяка» на Гран рю де Пера и задержаться на пере­
крестке около указателя «Ресторан “Русский очаг”. “Гнездо
перелетных птиц”». От него вниз протянулась улочка Сакиз
агаджи, куда весной 1921 года «перепорхнул» театр Авер­
ченко. Нам туда.

Зимний сад для «Гнезда»
Ресторан «Русский очаг» на Сакиз агаджи гордился своим
зимним садом, и населить его «птицами» было совершенно
закономерно. Труппа переехала сюда из своего первого поме­
щения на рю де Пост в преддверии летнего сезона 1921 года.
Причины были прозаическими — требовался более вмести­
тельный зал, ведь к этому времени в «Гнезде» числилось
около 30 артистов. С 16 марта 1921 года театр начал работать
по адресу Сакиз агаджи, 19, а свое старое помещение уступил
«Кривому Джимми» Николая Агнивцева. Последний немедлен­
но заявил всему городу, что уровень постановок будет таким
же, «как в СПБ, Киеве, Харькове, Ростове, Новороссийске,
Тифлисе, Боржоми и Батуме»491.
Аверченко наверняка был счастлив: раньше ему приходи­
лось ездить на работу, а теперь он мог дойти до «Русского
очага» за пять минут. Увяжемся за ним? Позадаем глупые
вопросы вместо почившего Простодушного?
Обязательно.
Выходим из дома писателя на Пера и поворачиваем на­
право, в сторону площади Таксим. Через полминуты мы

277


перед «Черной розой» Вертинского: интересно, правду го­
ворят, что у Вертинского собираются курильщики опиума
и кокаинисты?..
Показались минарет мечети Хуссейн ага, единственной
на Гран рю де Пера, и огромная вывеска русского ресторана
«Америка»492. Это наши ориентиры, от них нужно пово­
рачивать налево. Мы пришли. Однако улицы Сакиз агаджи не видно — столько здесь народу. Толпа непрерывным
потоком вливается с Перы и выливается на нее обратно.
Сплошь соотечественники. Они поднимаются от Главного
справочного бюро и Русской почты493, расположенной чуть
ниже «Русского очага». А вот и сам ресторан.
Мы полагаем, что ныне это дом № 9 с «Рестораном Гаджи
Абдуллы»: заведение имеет два больших зала, один из них
двухуровневый. Нынешние владельцы ресторана, правда,
утверждают, что неизменно работают здесь с 1888 года и что
русских тут никогда не было, совершенно явно противореча
тому, что написано на их собственном сайте. А там написа­
но, что на этом месте ресторан работает только с 1958 года.
Да и как можно утверждать, что «русских здесь никогда не
было», если соседнее здание (№ п) — это бывший Русский
археологический институт, основанный еще в 1895 году.
Наши соотечественники работали здесь вплоть до начала
Первой мировой войны, когда институт закрыли.
Фантастическое подтверждение тому, что мы на пра­
вильном пути, удалось обнаружить на одной карикатуре
из парижского журнала «Иллюстрированная Россия» за
1925 год. Художник Михаил Дризо494 изобразил пожилого
турка, указывающего на русский ресторан «Очаг». Несмотря
на кажущуюся условность фона, нарисована явно улица
Сакиз агаджи с мечетью Ага в перспективе, а палец турка
указывает непосредственно на искомый ресторан. Поскольку
эмигрантский путь Дризо начинался в Константинополе,
он мог подсознательно набросать именно такую картинку.
«Гнездо» начало осваивать новый район Пера, сообщив
постоянным клиентам:
«Весна в Константинополе.
ПТИЦЫ, запертые доселе в подвале — с первыми лучами
весеннего солнца — выпорхнули на воздух и свили гнездо
почти в лесу — в саду “РУССКОГО ОЧАГА”.
278


Турок, указывающий на русский ресторан «Очаг». Подпись: «Турок: — Эмигранты
у нас голодают?? Как это может быть, когда каждый эмигрант имеет ресторан?».
Карикатура Михаила Дризо. Иллюстрированная Россия (Париж). 1925. Ноябрь. №
30.

Их щебетание звучит по-новому, по-весеннему.
Около очага — тепло, возле птиц — весело.
Летите к нам, пока мы сами не улетели...»495
И публика летела. Зрители писали благодарные отзывы,
один из которых хотим процитировать:
«“Гнездо”. Так в обиходе называется одно из очарова­
тельных мест ночного Константинополя. “Гнездо перелетных
птиц”. Здесь русский талант сверкает своей самоцветной
игрой. В зимнем саду бывшего “Русского очага” царит бла­
годушное веселье. Ни одного пошлого слова, ни одного на­
мека, который сближал бы этот уголок с обычным грязным
воздухом кафешантана. А.Т. Аверченко и В.П. Свободин
ведут с публикой собеседования, пересыпанные шутками.
Они знают всех своих гостей; многие сделались друзьями
“гнезда”, посетив его раз, многие связаны прежними отно­
шениями к артистическим кружкам Петрограда и Москвы.
В “Гнездо” заходят иностранцы, воспринимая художест­
венность исполнения, не понимая даже русского языка.
279


В составе исполнителей такие артисты как Твардовская,
Бунинская, Горская и Салама. Превосходны миниатюры
с Твардовской. Бунинская с изумительной законненностью
исполняет персидский танец и песенки. Горская отлинно
пародирует ее вокальные номера. Неаполитанская капелла
наполняет зимний сад целым каскадом знойного, бурного
веселья, а в промежутках вам предоставляется несколько
опомниться от нахлынувших на вас впечатлений, несколько
помечтать, несколько погрустить.
Скучно будет в Константинополе, когда уедут русские!»496
Почему автор заметки решил, что руководители театра
уедут? Поверил рекламе, пугающей, что «птенцы» скоро
улетят? Ничего подобного: они еще целый год будут оста­
ваться в Константинополе.
Аркадий Тимофеевич был доволен. Все удавалось. Деньги
шли к нему. В канун дня рождения устроил собственный
бенефис в «Гнезде», шедший три вечера подряд с боль­
шим успехом. 17 апреля выступал на бенефисе Изы Кремер
в мюзик-холле «Принтания» вместе с Вертинским и театром
лилипутов. 22 апреля читали со Свободиным на памятном
вечере в честь Чехова в «Токатлиане»: Аркадий Тимофеевич
свою юмореску «Мои воспоминания о Чехове», Свободин —
чеховскую «Шуточку». (Не обошлось без анекдота: всерьез
спорили о том, с кем был бы сейчас Чехов, — с нами или
с «ними»). В начале мая затеяли в «Русском очаге» гранди­
озный ремонт, а пока он шел, всем «Гнездом» выступали на
хорошей сцене Русского драматического театра на площади
Муниципаль.
Когда ресторан вновь открылся, его шеф-поваром стал
Мартирос Саркисов, бывший владелец ростовского отеля «Астория», и реклама начала «особо рекомендовать» настоящий
кавказский шашлык и «специальную» грузинскую кухню.
Аркадий Тимофеевич наверняка ликовал. Давайте вспомним
«Кавказский погребок», куда он ходил в Петрограде (как
давно это было!), чтобы съесть шашлык по-карски и выпить
«винца». Теперь не нужно было никуда ходить. Артистов
«Гнезда» и, тем более, руководителей театра, кормили бесплат­
но. Это была распространенная практика. Недоброжелатели
поговаривали, что Аверченко не только питается при «Рус­
ском очаге», но и получает 30 % от выручки буфета. В этом
280


Вход в бывший ресторан «Русский очаг».
Фото Натальи Малофеевой. Стамбул. 2011.

нет ничего необычного: вход на представления «Гнезда»
был бесплатным, следовательно, дирекция ресторана долж на
была выработать какой-то механизм оплаты труда артистов.
Если клиенты приходили сюда «на Аверченко», то он имел
полное право получать за это процент.
«Русский очаг» был чем-то вроде престиж ного клуба.
Попасть сюда можно было только по рекомендации. Н о­
вичок при первом посещении получал «визу», за которую
уплачивал лиру. Хотя «Русский очаг» и позиционировал
себя как ресторан «совершенно исклю чительны й по де­
шевизне и тонкому вкусу», цены в нем были беш ены е,
поэтому процент, который получал Аверченко, долж ен был
быть ощутимой суммой. Приведем лиш ь некоторые графы
прейскуранта, напоминая читателю, что 50 пиастров в ср ед­
нем стоил обед из трех блюд с вином в ресторане попрощ е
«Русского очага». А вот что было здесь:
горячие блюда — от 6 о пиастров;
«лучшее заграничное шампанское» — от 4 лир;
281


удельное вино — от 50 пиастров;
графин водки П. Смирнова № 40 — 150 пиастров;
русские вина — от 180 пиастров;
рюмка ликера — 50 пиастров497.
В атмосфере хмельного праздника, песен, красивых жен­
щин, то и дело оглушаемый криком муэдзина с минарета
мечети Ага, Аркадий Тимофеевич ночами забывался, а днем...
Днем он читал газеты и с ужасом следил за тем, что про­
исходит на родине.

Ножи в спину... Аркадию Аверченко
Некогда Аверченко своей книгой всадил дюжину ножей
в спину большевикам, теперь же они последовательно воз­
вращали ему эти ножи. Их было гораздо больше дюжины,
однако мы решили насчитать ровно столько и рассказать об
основных, самых острых, дошедших писателю до самого сердца.
Итак, нож первый. «Красный террор».
Вскоре после крымской эвакуации Аверченко и вместе
с ним весь русский Константинополь получили жуткий «при­
вет» из оставленного Севастополя. «Presse du soir» поместила
заметку о том, что творилось в городе после ухода Врангеля.
Изложенные в ней сведения поступили от команды паро­
хода под итальянским флагом «Барон Бек», отправленного
в Севастополь с товаром и вернувшегося неразгруженным.
Судно так и не пристало к берегу, поскольку команда, стоя
на рейде против Графской пристани, увидела повешенных
«на бульваре у памятника Нахимову» и потребовала воз­
вращаться обратно. В это время к пароходу подошла лодка,
в которой сидели двое. Они упросили команду забрать их
в Константинополь и рассказали страшные вещи.
Как только Севастополь заняли красные части, был аресто­
ван весь состав Демократического комитета (группа местных
общественных деятелей), принявшего власть после ухода
Врангеля. Затем была произведена обязательная регист­
рация всего населения путем заполнения анкеты: где жил
до 1917 года, где служил, есть ли родственники в Русской
армии и прочее. Ответственность в случае недостоверности
данных несли все жильцы дома.
Потом начались облавы.
282


Далее Аверченко прочитал о таких фактах, от которых
должен был содрогнуться:
«Для того, чтобы в корне подавить контрреволюцию,
разрешено было не расстреливать тайным образом, как это
делалось до того, а вешать “для назидания” на улицах. Были
использованы все столбы и даже памятники. Исторический
бульвар весь разукрасился качающимися трупами.
Та же участь постигла Нахимовский проспект, Екатери­
нинскую, Большую Морскую улицы и Приморский бульвар.
Офицеров вешали обязательно в форме с погонами. Не
военные большей частью болтались полураздетыми. Заме­
чено несколько повешенных женщин.
Общее количество казненных достигает 8ооо человек»498.
Справедливости ради заметим, что эта история, перепеча­
танная потом многими русскими эмигрантскими изданиями,
не подтверждена никакими фактами, поэтому серьезными
севастопольскими историками подвергается и сегодня сом­
нению. Однако как должен был чувствовать себя Аркадий
Тимофеевич, прочитав такое и зная о том, что оставил в Се­
вастополе маму и сестру? Он не имел никаких сведений из
дома до 1923 года...
Через свои рубрики «Волчьи ягоды» и «Пауки в банке»
писатель имел возможность реагировать на ту информацию,
что поставляли газеты. Некогда любимые и жизнерадостные
города покинутой Родины представали теперь перед ним
в адовых тонах, и он сокрушался:
«...Там, в глубине России жизнь течет своим чередом:
В Москве расстреляна 78-летняя старуха “за обманное
получение для погребения трупа собственного сына из тю­
ремной больницы”. В Одессе расстрелян обыватель за критику
распоряжения властей о новом порядке исчисления часов дня.
Мотивировано, вероятно, так: под властью Троцкого все
должны быть счастливы, а счастливые часов не наблюдают.
В Петрограде расстрелян подросток, который думал о свер­
жении советской власти и мечтал сделаться пулеметчиком
в контрреволюционной армии. Убит полуребенок за то, что
он “думал” и “мечтал”.
В Одессе, летом 1920 года какой-то обыватель расстрелян
с указанием, что его вина такова: до прихода большевиков
имел два дома и три лавки, вел торговлю.
283


Одним словом, человек-зверь.
А веди он себя иначе, не имей два дома, не торгуй, а чес­
тно режь путников в темном углу — быть бы ему живым
и здоровым, быть бы ему председателем Исполкома»499.
А вот комментарий Аверченко к новостям из Новороссийска:
«Особенно свирепствует в Новороссийске морская чека,
поместившаяся на молу. Расстрелянных бросают в море,
а трупы выдают только тем родственникам, которые в со­
стоянии заплатить миллион советских рублей.
Напрасно Чичиков уверял когда-то помещицу Коробочку,
что мертвый человек в хозяйстве не приносит пользы.
В Ленинском хозяйстве приносит»500.
Чего же можно ждать от большевиков, если они и «сво­
их» превращают в пушечное мясо? Не веря глазам, Аркадий
Тимофеевич читал о подавлении кронштадтского мятежа:
если какая-нибудь часть отказывалась идти в атаку — рас­
стреливали каждого двадцатого. Во время атаки сзади шли
коммунисты и при попытке отступить начинали расстре­
ливать. Это сегодня нас не удивить ни децимацией, ни заградотрядом, а в то время Аверченко восклицал: «Свежая
струя в затхлой науке стратегии: поставить полк в такое
положение, чтобы обстреливали враги, а сзади свои... И если
сзади хорошенько нажечь спину своей братии, то победа
несомненна, потому что все так и ринутся вперед. Иными
словами: для того, чтобы победить, нужно стрелять в сво­
их сильнее, чем стреляют враги»501. Странно, что Аркадий
Тимофеевич не знал об этой методике, которую Троцкий
применял и до крондштадтской операции.
Так теперь жили те города, в которых некогда прошли
детство, юность и молодость Аверченко. Но это еще не
все: их жители шагали по улицам и площадям, носившим
названия, повергавшие писателя в отчаяние.
Нож второй. «Нахимовского проспекта больше нет».
Аркадий Тимофеевич регулярно читал симферопольскую
газету «Красный Крым», которую по просьбе «Presse du soir»
и «Зарниц» привозили команды пароходов, курсировавших
между Константинополем и Крымом. И хватался за голову.
Ну в каком сумасшедшем мозгу могло родиться решение пе­
реименовать Ялту в Красноармейск? Да это же «пароксизм»
тифозного бреда! Это еще не все. Писатель цитирует заметку
284


о том, что «Ревком “Красноармейска” (Ялта) переименовал
Пушкинскую в улицу Нечаева по случаю исполнившегося
30-летнего юбилея “всемирного пролет-поэта” — рабочегостеколыцика Ег. Еф. Нечаева»502Аверченко издевается: «Эй,
слушайте, Пушкин! Вы уже достаточно постояли на пьедестале
вашего монумента. Слезайте-ка, дайте место пролет-поэту
стекольщику Ег. Еф. Нечаеву»503.
Слава Богу, хоть Севастополь остался Севастополем, однако
чтобы понять, где происходит то или иное событие, коренному
жителю Аверченко приходилось попотеть. В январе 1921 года
в городе началось массовое переименование улиц и площа­
дей. Нахимовский проспект, на котором писатель прожил
около двух лет, стал носить имя ненавистного ему Троцкого;
Екатерининская улица, где была редакция «Юга», — имя
Ленина. Площадь Нахимова превратилась в площадь Труда.
Изменилось назначение многих зданий, с которыми Ар­
кадий Тимофеевич был связан. В его доме на Нахимовском
проспекте, 30 разместилась редакция новой газеты «Маяк
коммуны», сменившей «Крымский вестник». В бывшей ти­
пографии «Юга» и «Юга России» начала печататься газета
Черноморского флота «Красный черноморец». В доме № 49
на Екатерининской, где когда-то работало кабаре «Дом ар­
тиста», открылся Музей революции.
Не узнавал писатель и тех театров и концертных залов,
где ему довелось выступать во время крымского сидения. Все
они были переименованы и перепрофилированы старания­
ми бывшего «птенца» «Гнезда перелетных птиц» Леонида
Витальевича Собинова.
Пережив в первые дни советской власти один крайне
неприятный момент — арест на набережной Балаклавы —
Собинов взял курс на активное сближение с большевиками.
Он был в сложной ситуации. Наверняка о его сотрудничестве
с белыми и о том, что оба его сына сражались на их стороне,
знал в городе каждый. Как мы помним, один из них, Юрий,
скончался под Мелитополем, зато другой — Борис — ушел
с Врангелем. Однако никаким репрессиям певец не подвергался.
Он переехал с семьей из Балаклавы в центр города и воз­
главил подотдел искусств отдела Наробраза Севастопольского
ревкома. Его стараниями в городе были созданы Оперный
театр им. В.И. Ленина, i-й советский театр им. А.В. Лу­
285


начарского (бывший «Ренессанс»), украинская драмати­
ческая труппа им. Карла Маркса (из труппы Глазуненко,
что некогда «оккупировала» Летний театр на Приморском
бульваре), симфонический оркестр и народная консервато­
рия. В Оперном театре вплоть до 1922 года пела Леонида
Балановская (также бывший «птенец» «Гнезда»), а в театре
Луначарского из знакомых нам актеров играл Владимир
Мариусович Петипа, некогда ставивший в «Ренессансе»
пьесу Аверченко «Игра со смертью».
По воспоминаниям Наталии Власовны Дорошевич, дочери
писателя, Собинов стал «великим специалистом» по части
выбивания различных пайков. Спев где-нибудь концерт,
«он умудрялся зачислиться на довольствие, да еще туда
же зачислял и Власа Михайловича в качестве лектора при
себе»504. Дуэт «Собинов и Дорошевич» вообще не предприни­
мал попыток спасаться от большевиков, и те их не трогали.
В 1921 году Луначарский согласился предоставить больному
Дорошевичу персональный вагон для возвращения в Москву.
Аркадий Тимофеевич, судя по всему, не осуждал ни Со­
бинова, ни Дорошевича. Он их жалел. Первый после гибели
сына сильно сдал, к тому же на момент эвакуации имел на
руках жену с грудной дочерью — никуда ехать он не мог.
Дорошевич же с трудом восстанавливался после инсульта,
и путешествия в Константинополь просто не выдержал бы.
Еще больше Аркадий Тимофеевич жалел своих коллег,
застрявших в Петрограде. Жалел и потому, что те голодали,
и потому, что зависели теперь от той власти, что наложила
на их рты печать молчания.
Нож третий. «Русской литературы больше нет».
Аверченко незамедлительно отозвался на самые громкие
литературные трагедии 1921 года — смерти Гумилева и Блока.
Первого он хорошо знал — Николай Степанович нередко
печатался в «Новом Сатириконе». Теперь, читая о расстреле,
Аркадий Тимофеевич иронизировал:
«Огорчено, наверное, “золотое сердце Дзержинского”,
что другой поэт — Блок — так бессовестно надул его: без
участия золотого сердца сам от мирной цинги умер.
Ничего. Наверстаем на Гумилеве»505.
Блока в эмигрантской среде жалеть было не очень при­
нято. Многие не могли ему простить «Двенадцать». В част­

286


ности, в «Зарницах» уже после кончины поэта появилась
ерническая и талантливая пародия Сарматова на эту поэму,
названная «Тринадцать». Ей был предпослан эпиграф:
Не из тех я жалких гнусов
Что пускают неспроста —
Перед бандою зулусов
В белом венчике Христа506.
«Жалкий гнус» Блок на момент публикации этих строк
уже был мертв. Однако мы располагаем и другими факта­
ми: 1 сентября в клубе «Русского маяка» был устроен вечер
поэзии памяти ушедшего поэта.
Нельзя сказать, что Аркадий Тимофеевич по-человечески
пожалел Блока. Нет, он скорее был ошарашен его концом:
«Умер Блок от цинги — и все русские газеты затрубили
о нем.
А пока гнил заживо — вспомнил ли кто-либо о его пре­
красном творчестве? Разве что кто-нибудь в полемическом
фельетоне впопыхах зацепит две его строчки:

В белом венчике из роз
Впереди Иисус Христос.
И то — это бралось так, для разгона пера» (курсив ав­
тора. - АХ., В.М.)507.
Во время оно «для разгона пера» и сам Аверченко за­
хватывал те же строчки в новосатириконских «Перьях из
хвоста»:
«Александр Блок приобрел большевистский мандат на
право занятия изящной литературой и закатил для первого
знакомства такую литературу (поэма “Двенадцать”):
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем —
Барыня, барыня,
Сударыня, барыня.
Мировой пожар в крови
Господи, благослови.
Егарки-Матыгарки...
Признаться, насчет “барыни” и “матыгорки” — эти слова
мы сами прибавили, но думаем, что автор просто забыл
вставить их в этот большевистский пляс...»508
Узнав о кончине автора «пляса», Аверченко, как это не­
редко с ним бывало, раскаялся.
287


Не то было с Максимом Горьким, имя которого в среде
эмиграции склоняли на все лады. Аркадий Тимофеевич, узнав
о созданных им Домах литераторов и ученых и том пайке, что
там выдается, ворчал, что «застрявшие в Советской России
Достоевские, Чеховы, Мечниковы и Менделеевы» счастливы
уже тем, что получили ботинки не по размеру или женские,
подтяжки при отсутствии брюк. «В сумасшедшей стране
все допустимо, — замечал он, — выдавая голому человеку
подтяжки, очевидно, думают, что подтяжками необходимо
поддерживать ботинки, могущие свалиться с худых ног...
Или — что подтяжки легко могут выдержать тяжесть по­
висшего на них знаменитого ученого»509.
Когда же Аверченко узнал о горьковском воззвании «Чес­
тные люди», разосланном с просьбой о помощи голодающей
России в разные страны, он вышел из берегов. Алексей
Максимович, обвиненный в том, что был «своим» в «ком­
пании привычных каторжников и перманентных убийц, ко­
торые правят Россией», был морально уничтожен Аверченко
в константинопольском фельетоне «Горький хлеб», который
более известен под названием «Максим Горький» (сборник
«Дюжина портретов в формате будуар», 1923).
Эмоции захлестывали писателя, как и многих тогда. Он
не замечал очевидного: Горький пытался хоть как-то ко­
му-то помочь. Аверченко же выхватывал из общего пото­
ка информации только те факты, которые позволяли ему
изобличить противника, то есть большевиков. Он написал
целый фельетон о бегстве из Советской России писателя
Александра Амфитеатрова, обрушивался на Федора Сологуба,
который, по его мнению, «мелким бесом рассыпается перед
своим коммунистическим начальством»510. Узнав о создании
Союза писателей, каждый член которого приобретал пра­
во на получение чернил, бумаги и перьев, он восклицал:
«Древнее платоновское определение “Двуногое без перьев” —
очевидно, имело в виду бедных советских писателей...»511.
Аркадий Тимофеевич уже забыл о том, как всего год назад
в Севастополе ему тоже было нечем писать, и о том, как он
радовался, когда кто-то из поклонников прислал ему перьев.
Только советская власть, по мысли Аверченко, сделала
возможным такой анекдот: в Киеве организован профсоюз
поэтов, в котором состоит... 3478 членов. Ах, какое «было

288


Карикатура Владимира Кадулина «Все на борьбу с голодом...»,
изображающая Горького, Ленина и Троцкого при сборе пожертвований на
голодающих «для себя». Зарницы (Константинополь). 1921. 28 авг. № 20.

бы счастье для киевлян, если бы этот “профессиональный
союз” объявил забастовку!»512.
Писатель сотрясался от ярости, читая о культурных ме­
роприятиях, организованных наркомом просвещения Луна­
чарским. Ему уже изменяли и такт и вкус:
«По моему скромному мнению, Луначарский — формен­
ный идиот... Когда же он растолстеет на советских хлебах
еще больше — превратится в бесформенного идиота...
Это и будет вся его Луначарская эволюция»513.
Только полный идиот, как считал писатель, мог распоря­
диться вымарать из всех детских сказок фей, волшебников
и ангелов и заменить их «классовым освещением». Аркадий
Тимофеевич немедленно попробовал набросать сказочку по
новому «рецепту»:
«В некоторой совдепии, в некоторой коммунии жил-был
средняк, председатель упземелькома... Приходит к нему со­
трудник наркомпроса и говорит: надо бороться со шкурника­
ми и соглашателями, нужно поддерживать единый красный
фронт, а у тебя прислуга полураб!..
Заплакал от раскаяния среднячок, тут же, не сходя с мес­
та, раскрепостил прислугу и даже уступил ей свой паек:
полфунта овса и У4 иголки, по продразверстке.
289
Ю Аркадий Аверченко


И я там был, черта-с-два чего пил. По усам текло, а в рот
не попало.
Детки, записывайтесь в коммунистические ячейки!»514
Стоит ли удивляться, что деятели, подобные Луначарс­
кому, приблизили к себе поэтов вроде Демьяна Бедного?
Прочитав заметку — «Московская чрезвычайка напала на
след организации, занимавшейся систематической кражей
ценных и редкостных книг из государственных книгохра­
нилищ. Во главе этой организации стоял личный друг Ле­
нина и Луначарского, пролетарский поэт Демьян Бедный,
воровавший книги и передававший для сбыта агентам» —
Аверченко дорисовал картину. «Демьян книги в узел свя­
зывал, а Анатолий напевал при этом цыганский романс:
...Кто —

На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой»515.
Добавим от себя: если история с книгохранилищами прав­
дива, то канонический советский сюжет о том, что Демьян
Бедный был крупным библиофилом и собрал одну из круп­
нейших частных библиотек в СССР (свыше 30 тысяч томов),
обретает принципиально иную окраску.
А вот — увековеченный Аверченко поэтик, один из многих
прототипов булгаковского Иванушки Бездомного:
«...При существующих же (в РСФСР. — АХ., В.М.) усло­
виях — если и пишется что либо значительное, то это такое
значительное, что волос становится дыбом:
Н.А. Морозов написал новую книгу о Христе. В ней до­
казывается, по-видимому, путем астрономических выкладок,
что Христос родился не около первого года по нашему
летоисчислению, а в 4-м столетии после Р.Х.
Всякий человек, знакомый с грамматикой, знает, что от
существительного “Морозов” — глагол в неопределенном
наклонении будет:
— Сморозить»516.
Демьян Бедный, «сморозивший» Морозов хотя и рани­
ли Аверченко, но за них он, скажем так, не чувствовал
ответственности. Когда же он читал о свершениях бывших
подчиненных, экс-сатириконцев, то не находил себе места.
Иногда буквально плевался, заканчивая обзор советской
прессы так: «Тьфу!»517
290


Нож четвертый. «Сатириконцы работают на советскую
власть».
Разве мог Аркадий Тимофеевич предполагать, что ма­
лозначительные, по его мнению, поэтики вроде Владимира
Маяковского или Михаила Кольцова станут буквально про­
возвестниками новой русской литературы?
Теперь он читал в советских газетах о том, что Маяковский
открыл собственный театр518, куда входить и выходить можно,
когда заблагорассудится, и где «свистеть — разрешается».
Затем он с изумлением узнал, что советское правительство
выделило пять миллиардов рублей на постановку фарса
Маяковского «Мистерия». Тогда, теряя остатки терпения,
Аверченко заявил, что только «болваны» могли бросить
такие деньжищи в «редкозубую орущую пасть» Маяков­
ского — «продувного мистера Джингля»519. Дабы не быть
голословным, писатель рассказал историю своего знакомс­
тва с Маяковским, тем самым предоставив нам ценнейшее
свидетельство.
По его словам, произошло это в кавказском погребке на
Караванной улице (том самом), куда Аверченко разрешил
прийти Маяковскому познакомиться. За завтраком к нему
«ввалился» «молодец высоченного роста, по сложению очень
смахивающий на гориллу, слюнявый, гнилозубый, с гро­
моподобным голосом и движениями ожившего складного
аршина». Аркадий Тимофеевич заметил, что недавно он
посмотрел пьесу Маяковского в Драматическом театре на
Офицерской улице и ее «не понял» («Там действуют старик
с метлой, старые сухие кошки и почему-то электричество»).
Маяковский на это глубокомысленно заявил, что «старик —
это Время, сухие кошки — его мысли, а так как в кошках,
если провести у них рукой по спине, является электричес­
тво, то возрождение Времени через электрические силы
природы...». Аверченко «долго и внимательно» слушал эту
теорию, затем спросил: «Ну, а теперь “без дураков”! Все это
жульничество?». Маяковский ответил: «А я вижу, вы пони­
мающий парень. Конечно, все чепуха. Нужно же чем-нибудь
оглушать болванов. Хватим лучше по стакану винца»520.
Судя по тому, что речь идет о пьесе «Владимир Маяков­
ский. Трагедия», поставленной в декабре 1913 года на сцене
театра «Луна-парк», знакомство это могло состояться в са­
291


мом конце 1913 года или в начале 1914 года. Заметим, что
Аверченко ни разу не упомянул о том, что этого «мистера
Джингля» он сам взял на работу в «Новый Сатирикон»
в феврале 1915 года. Видимо, стыдился.
Ведь вот стыдился же он того, что художник Мстислав
Добужинский сотрудничал теперь с советским журналом
«Красный милиционер», рисуя заставки: «Хороший худож­
ник Мстислав Добужинский. Он у меня в “Сатириконе” тоже
рисовал заставки <...> Теперь, если талантливому графику
придется делать заставку к “Инструкции по производству
обысков” — он ... тщательно изобразит наган в гирлянде из
отмычек, и все это очень мило будет перевито пулеметной
лентой...»521
Стыдно ему было и за Михаила Кольцова, статьи которого
он прочитал в гельсингфоргской просоветской газете «Путь».
Это издание Аверченко возненавидел до такой степени, что,
якобы, нес его домой так: «Сделал из трости и карандаша род
щипцов, защемил в это сооружение создание г. Иорданского
и на вытянутой руке, отворачивая нос, принес домой»522. Воз­
мутил его там не только Кольцов, но и крупный журналист
Николай Иорданский, бывший редактор журнала «Современный
мир». Ну ладно еще Кольцов — «совсем этакий юный поэтик»,
ему карьеру нужно делать, но меньшевика Иорданского-то что
заставило «лизать носки» большевистских сапог»?
К Маяковскому и Кольцову Аверченко относился одно­
значно неприязненно. Однако оставался в советской России
один сатириконец, о котором он искренне скорбел.
Нож пятый. «Радаков».
Еще в Севастополе Аверченко должен был прочитать
в «Крымском вестнике» заметку «Литераторы в сов. России»,
что заканчивалась так: «Любопытно, что из всех сатириконцев в советской России остался один — художник Радаков;
он живет в Петрограде»523.
Алексея Радакова, одного из соучредителей «Нового Сати­
рикона», мы в последний раз видели в сентябрьской Москве
1918 года, кода ему по жребию пришлось вернуться в Пет­
роград для ликвидации типографии. С тех пор Аверченко
ничего о нем не знал.
Наверняка он не имел известий и о Реми, и только сейчас,
оказавшись в Константинополе, смог услышать от местных
2 92


«старожилов», что Реми был здесь проездом и теперь уехал
в Европу. В конце 1921 года Аркадию Тимофеевичу принесли
от него письмо:
«Лондон
26 ноября 1921 года
Аркадий!
Вчера получил вопль о помощи находящегося в Николаеве
Моисея Израилевича Апельхота: если у тебя есть желание
иматериальная возможность, а главное, какие-либо пути для
пересылки денег — помоги. Я со своей стороны уже сделал
все, что мог, но мне говорят, что помощь может дойти не
ранее как через полтора месяца — может быть, тебе удастся
переслать помощь быстрее... Во всяком случае, считаю своим
нравственным долгом предупредить тебя о его катастрофи­
ческом положении. Из Лондона я стараюсь наладить связь
с Радловым и Радаковым, которые в Петрограде, и помочь им
хотя бы со съестными припасами, но ответа не имею — моей
сестре524 и брату даже не знаю куда писать, т. к. они выехали
из Петрограда и я ни от кого не могу точно узнать, куда!
А за сим будь здоров.
Желаю тебе всего наилучшего.
Жму руку»525.
Можем предположить, что Николай Владимирович узнал
константинопольский адрес Аверченко от Никиты Валиева:
по прибытию в Париж тот пригласил Реми писать декорации
для «Летучей мыши».
Реми беспокоился и за Апельхота, бывшего управляющего
конторой «Нового Сатирикона», и за Радакова с Радловым.
Конечно, Аверченко чисто пространственно было гораздо
проще передать помощь в Николаев, поэтому Реми к нему
и обратился. Возможность помочь была. Французская миссия
продавала в Константинополе продовольственные пакеты
в Россию, имевшие три разновидности в зависимости от
веса. Самый маленький («А») стоил три лиры, средний
(«В») — пять лир, максимальный («С») — девять лир. Это
недешево, но Аркадий Тимофеевич в это время не нуждался.
Что же касается Петрограда, то с ним было сложнее:
далеко.
Радаков и... голод. Какие несочетаемые вещи! Эпикуреец,
весельчак и обжора, настоящий Портос — и вдруг голодает.

293


Трудно сказать, знал ли Аверченко в это время о том, что
Радаков давно уже сотрудничает с большевиками, что рисовал
агитационные плакаты для петроградского отделения РОСТА.
Забежим вперед: в 1923 году Мария Марадудина напишет
Аркадию Тимофеевичу, что часто видит Радакова, что тот
«страшно худой, много работает и много пьет»526. А вско­
ре придет письмо от самого Радакова, и оно будет такого
свойства, что писателя передернет. О нем рассказ впереди.
Аверченко наверняка пытался помочь, тем более что он
должен был этим заниматься систематически: в Севастополе
у него осталась семья. Другое дело, что никаких гарантий
доставки посылок тогда никто не давал. Племянник писа­
теля Игорь Константинович Гаврилов вспоминал, как они
голодали с родителями и бабушкой, но не помнил, чтобы
из-за границы им что-то приходило.
Нож шестой. «Семья голодает».
Такого лютого голода, что обрушился на Крым в 1921—
1922 годах, история этого полуострова больше не знала.
Перечитайте «Солнце мертвых» Ивана Шмелева, стихотво­
рение Макса Волошина «Голод» или новеллу Паустовского
«Акрополь Таврический» из цикла «Время больших ожи­
даний» — получите представление.
Аверченко холодел, просматривая отчеты о размерах
крымского голода: «В севастопольском районе и в балаклав­
ском районе — положение катастрофическое. Улов рыбы
в этом году погиб, молочный скот погибает от бескормицы
и режется на мясо. В Кадыковке (предместье Балаклавы. —
AJC., ВМ.) голодает 75 проц. На южном побережье дети
бродят по лесу, питаясь корнями трав»527. В это время по
южному берегу бродила и сестра писателя Надежда Гав­
рилова с сыном. Игорь Константинович говорил, что отец
отправил их пережидать жуткую пору в какое-то заброшен­
ное симеизское имение.
Аверченко, передавая одну посылку за другой, вероятно,
не понимал, почему из Севастополя нет никаких вестей.
А однажды понял. Кто-то из приятелей, у кого в Крыму
осталась вся семья, показал ему письмо оттуда: «Папочка,
ради Бога, не старайся к нам приехать, так как тебя сей­
час же расстреляют. Не думай нам чем-либо помочь. Это
ни к чему не приведет. У нас отняли все: одежду, обувь
294


и мы мерзнем от холода и умираем от голода. Мамочка
и Леня лежат на полу от истощения и сами тебе писать не
могут. Сегодня поймал в море ю рыбок, пять из них отнял
красноармеец — вот это наша пища. Ради Бога, папочка,
сохрани себя, а о нас не думай, мы не выживем. Молись
за нас Богу»528.
Паустовский вспоминал, что голодные дежурили во всех
местах, где распределялись пайки или выдавались посылки.
Ничего донести домой было невозможно — на человека
просто нападали, все отнимали и тут же съедали.
Самое печальное то, что на бытовом уровне к крым­
скому голоду оказался причастен и Врангель. Во время
эвакуации из портов он увел все плавсредства; буквально
все — до шлюпок. Не на чем было выйти в море, чтобы
хотя бы наловить рыбы. Население ободрало в прибрежной
зоне все мидии, но можно ли наесться мидиями? Какая-то
рыба поступала в Севастополь из Керчи, пока не случился
апокалипсис: в декабре 1921 года замерзли Азовское море
и Керченский пролив.
Однако был в судьбе севастопольской семьи Аверчен­
ко и светлый момент. О нем сам писатель узнает только
в 1923 году из письма Марадудиной. Оказывается, Мария
Семеновна, вернувшись в Петроград, немедленно направи­
лась в тот самый Союз писателей, над которым Аверченко
подшучивал. Там она заявила, что имеет от своего друга
Аркадия устные полномочия вести переговоры об авторских
правах и получении гонораров: якобы, тот перед отъездом
велел посылать матери в Севастополь. Она блефовала, но —
обратим внимание! — добилась своего. И это при общем
бедламе. В Севастополь пошли деньги, которые и помогли
матери писателя и семье сестры Нади (Гавриловым) пережить
страшные 1921-й и 1922-й годы. Когда мы спросили Игоря
Константиновича Гаврилова, помнит ли он такую Марию...,
то мы не успели договорить. «Марадудина!» — воскликнул
он, явно сам удивляясь, откуда вдруг в его памяти всплыло
это имя. «Да, Марадудина, — добавил чуть спустя, — у нас
в семье это имя все время повторяли. Она нас спасла».
Нож седьмой. «Обстановка и квартира пропали».
Сидя в зараженной клопами константинопольской квар­
тирке, Аверченко с негодованием изучал советский Декрет

295


от 19 ноября 1921 года о конфискации и переходе в собс­
твенность РСФСР всего движимого имущества граждан,
«бежавших за пределы республики или скрывающихся до
настоящего времени». Вот как! Сначала у него отобрали
недвижимое имущество, то есть квартиру, теперь добрались
до движимого. Писатель уже просто рычал:
«— А у нас блины ноне!
— А у нас декреты, как блины, пекут! Готовится к опуб­
ликованию новый декрет:
О признании права собственности на мебель. Осуществление
декрета вызывает большие затруднения практического харак­
тера, т. к. большая часть мебели не находится сейчас у своих
владельцев. Декрет устанавливает ряд способов доказательства
своих прав на эту мебель. В числе их — упомянуты старые
фотографические снимки квартиры и другие документы.
Была у меня моя собственная мебель. Вор Ленин и громи­
ла Троцкий украли ее, а теперь одумались: мы тебе вернем
мебель, только докажи нам, что она твоя, покажи фотогра­
фию с мебели...
О, трижды кретины! Да что моя мебель — любимая жен­
щина, что ли, что я должен ее фотографии хранить?! Вы бы
лучше не воровали чужого»529.
Отставим Аркадия Тимофеевича в справедливом негодо­
вании и кратко расскажем о том, что случилось с его квар­
тирой на Троицкой улице. В 1921 году подъезд, в котором
он некогда жил, начали заселять транспортными рабочими
и сотрудниками ЧК. Через этаж от бывшей квартиры Авер­
ченко поселили секретаря ЧК Надежду Ивушину, непосредс­
твенно осуществлявшую выселение из Толстовского дома
«бывших» и их имущества.
Все вещи из квартир выселяемых, а также бежавших
жильцов были сложены огромной кучей в сквере со стороны
Щербакова переулка прямо под открытым небом. Каждый
желающий мог выбрать и забрать все, что ему понравится530.
Так погибла сатириконская «штаб-квартира» на Троицкой...
Печальная участь постигла и издательство. Ефим Зозуля
вспоминал, как в 1920 году зашел в помещение бывшей
редакции, конторы и экспедиции «Нового Сатирикона»
и обнаружил, что все комнаты заняты под жилье. На его
вопрос, что же стало с имуществом и складским хозяйством
296


журнала, он получил ответ, что все стопили во время хо­
лодной зимы предыдущего года.
Нож восьмой. «Советская Россия налаживает торговые
отношения с западными державами».
Аверченко был одним из тех, кто несколько лет подряд
предрекал большевикам скорую гибель, поэтому узнавать
об их успехах ему было очень больно. Он уехал из страны,
которая, как он считал, не протянет и года, а она не только
никак не погибала, но и постепенно становилась на ноги.
Все страны Запада, впустившие к себе советских полномоч­
ных и торговых представителей, писатель автоматически
вычеркивал из списка мест, куда он мог бы переехать из
Константинополя: Великобританию, Германию, Финляндию,
Латвию, Литву, Эстонию, Италию... Разумеется, он хохотал,
читая о том, как из гельсингфоргского ресторана выгнали
советского посла Берзина, а в Риме какой-то фашист дал
пощечину послу Вацлаву Воровскому, но... Не мог в глубине
души не понимать, к чему все идет.
Нож девятый. «Советско-турецкий договор о сотрудни­
честве».
Шестнадцатого марта 1921 года, в тот самый день, ког­
да «Гнездо» давало первый концерт в ресторане «Русский
очаг», большевистский «нож» воткнулся где-то поблизости:
РСФСР и Турция подписали договор о дружбе и братстве.
Последствия его Аверченко увидел незамедлительно — на
улицах Константинополя появились большевики. Официально
они именовали себя служащими местного представительс­
тва «Внешторга», неофициально — занимались агитацией
и шпионажем.
У русских константинопольцев появилась новая тема для
пересудов. Главу советской делегации Бронеслава Юльевича
Кудиша здесь многие знали по деникинско-врангелевско­
му Крыму, где тот работал в кооперативе «Центросоюз».
Останавливали, спрашивали: как там? Кудиш откровенно
рассказывал, что все эти советские миссии — не призвание
для их членов, а способ спастись. Получив от советского
правительства значительные средства, каждый стремится
за границей купить себе друзей и в перспективе сбежать531.
Внешторговцев ненавидели за то, что они сорили деньга­
ми, жили в шикарных отелях (например, в «Пера палас»),

297


посещали дорогие кабаре и бордели. Самый громкий скан­
дал с их участием произошел 29 июня 1921 года. Союзная
полиция устроила облаву на членов советской торговой мис­
сии и с ними по ошибке задержала опереточную артистку
и кельнершу ресторана «Московский кружок» госпожу Искру.
Арестованных посадили на баржу, и английский миноносец на
канате потащил ее в Севастополь. Вслед полетели телеграм­
мы с просьбой освободить ни в чем не повинную женщину,
которую в РСФСР непременно расстреляют. К счастью, анг­
личане, которые вообще-то не любят признаваться в своих
ошибках, послушались и пересадили Искру к себе. Затем
вблизи крымского берега перерубили канат и предоставили
барже добираться самостоятельно532.
Следующий скандал произошел в ноябре, и Аркадий Ти­
мофеевич посчитал нужным его прокомментировать. Главу
советской торговой делегации Марка Ефимовича Кузнецова,
сменившего к тому времени Кудиша, избили на территории
дачного района Терапия двое чинов врангелевской контр­
разведки. Все трое были арестованы английской полицией.
В участке Кузнецов заявил, что его ограбили, и не побоял­
ся назвать сумму в пропавшем кошельке: 250 лир. Чины
контрразведки категорически отперлись и заявили, что Куз­
нецов — сам вор, разворовывающий достояние российского
народа. Педантичные англичане заключили потерпевшего
в наручники. Аркадий Тимофеевич хохотал:
«...У заграничных представителей Внешторга есть две
стороны жизни: одна казовая, блестящая (автомобили, рос­
кошные ужины), другая внутренняя, теневая (нещадные
побои при всяком удобном и неудобном случае) <...>
На душе английской полиции лежит много грехов, но
в отношении рассказанного выше — английские “бобби”
проявили большую справедливость и тонкое чутье.
Действительно: кого били? Большевистского представи­
теля! Кому после этого надеть наручники? Большевистскому
представителю! »533
Конечно, были среди внешторговцев и настоящие борцы
за идею. Одного из них как-то встретил Аверченко. Он знал
этого человека «по Петербургу еще до войны», когда тот
был «совсем приличный». Сели в кафе, заказали мороженое.
Разговорились. Чем дольше беседовали, тем больше Аркадий

298


Тимофеевич раздражался: он не мог слышать рассуждений
о «счастье трудящимся». Терпел, терпел, потом схватил собесед­
ника за руку, подтащил к витрине гастрономического магазина
и спросил, что станет с витриной, если в Константинополь
придут большевики? Все исчезнет? Все будет взято на учет?
«Я полагаю. Для более планомерного распределения запасов
в государственном масштабе... »534— начал объяснять внештор­
говец, но Аверченко его уже не слушал. Он призывал своих
читателей к бдительности: не дай Бог, «они» здесь воцарятся!
Немедленно все магазины буду заколочены, продавцы семитов
помрут от голода, турецкие банщики станут председателями
ревкомов, а хамалы — солдатами особого назначения при ЧК.
«Хороший город Константинополь. Пока» — предостерегал
Аверченко в первых числах июня 1921 года.
Он не знал жалости к тем, кто согласился работать в ко­
оперативах «Внешторга». Не хотел даже слышать отгово­
рок — мол, есть нечего, «дел никаких, мертвый кризис»535.
Один такой персонаж, жаловавшийся на «падение валюты»,
был им уничтожен в фельетоне «Дурная болезнь». Название
говорит само за себя — писатель считал сотрудничество
с большевиками чем-то вроде болезни, о которой не при­
нято говорить вслух.
Однако он не мог не видеть, что турки симпатизируют
большевикам, и понимал, что рано или поздно отсюда при­
дется уезжать. Но куда? Только туда, где нет коммунистов.
Это убеждение нужно было сохранить во что бы то ни стало,
потому что некоторые уже сломались и открыто заговарива­
ли о возвращении в Россию. Там ведь многое изменилось!..
Нож десятый. «В России все наладилось, там нэп».
Нэп вызвал у Аверченко противоречивые чувства. С од­
ной стороны, он огульно отрицал буквально все, что шло
из РСФСР, поэтому восклицал:
«По последним известям из России, глава и организатор
новой счастливой жизни — Владимир Ульянов-Ленин —
начисто отказался от тех идей и принципов, которые он
четыре года вводил и применял бархатной ласковой рукой:
— Я вводил там коммунизм... Так, видите ли, именно Россия
как раз и была непригодна для коммунистического опыта.
— Я разрушил финансы. Ан оказывается, что финансы
для страны все равно что воздух.

299


— Я отменил частную собственность. А ее, вишь ты,
наоборот — нужно было укрепить.
— Я перерезал всю буржуазию и разогнал интеллигенцию,
а теперь — прямо смешно — выяснилось, что без культурных
сил и капитала стране крышка.
— Я отменил свободную торговлю, а ее, черта, наоборот,
оказывается, нужно было укреплять!
Этого “наоборот” у Ленина хватило бы еще на два де­
сятка абзацев.
Какой же вывод?
Во всяком другом обычном случае человек, сделавший
это, пришел бы куда следует и сказал:
— Маменька! Я оказался дурак и болван: позвольте мне
выйти вон»536.
Так писатель оценивал перемены в России. В целом по­
ложительно оценивал. В связи с этим вторая сторона его
отношения к нэпу должна была быть такой. Как человек
с молниеносной коммерческой сметкой, писатель не мог
не просчитывать тех выгод, которые новая экономическая
политика сулила любому литератору. Ведь разрешили част­
ные книгоиздательства и книготорговлю. Разве можно даже
сравнивать охват читательской аудитории в России и здесь,
в «русском» Константинополе, где мало кто может позволить
себе купить книгу? Мы уверены, что такие беспокойные
мысли не могли не приходить ему в голову. Повторяем:
Аверченко был хорошим коммерсантом.
А тут еще эта амнистия...
Нож одиннадцатый. «Советская власть приглашает воз­
вращаться»
Третьего ноября 1921 года Москва приняла постановление
об амнистии солдат белых армий и офицеров чином не выше
унтер-офицера, «путем обмана или насильно втянутых в борьбу
против советской власти». Вместе с этими лицами на родину
разрешалось вернуться и членам их семей. В Константинополе
началось брожение, ведь именно бывшие военные выживали
труднее всех: они не имели гражданских профессий.
Приведем самый известный сюжет. Генерал-лейтенант Яков
Александрович С л ащев-Крымский в Константинополе бедс­
твовал. Как-то «Presse du soir» сообщила, что он «снял в ок­
рестностях Константинополя (в Биюк-дере) — 14 дес.<ятин>
Зоо


сада и приступает к обработке его, по образному выражению
русскому, “сев на землю”. Вместе с ним будет заниматься
сельскохозяйственным трудом и его начальник штаба ген.м. Дубяго»537. Последний нам также знаком — именно ему
севастопольский цензор Кочетов некогда отправил донос
на непослушную газету «Юг». 21 ноября 1921 года Слащев
с группой офицеров покинул берега Босфора и уверенно
шагнул на подножку персонального вагона Дзержинского,
ожидавшего его в Севастополе. Резонанс от этого возвраще­
ния был огромен. Грандиозная политическая акция. Сколько
колеблющихся она подтолкнула к решению: чего бояться,
если Слащева простили?
Оценка этого поступка в русском Константинополе была
однозначной: предательство. Аверченко наверняка думал так
же. Думал — и не знал, что над ним самим уже занесен...
Д в ен ад ц аты й н о ж . « Т ал ан тл и в ая к н и ж к а »
Так называлась небольшая заметка, опубликованная
в большевистской «Правде» 22 ноября 1921 года. Посвя­
щенная разбору книги «Дюжина ножей в спину революции»,
она была подписана одним из журналистских псевдонимов
председателя Совнаркома В.И. Ульянова — «Н. Ленин».
Аверченко узнал об этом далеко не сразу. Когда ленинская
статья увидела свет, он был занят выяснением отношений
с теми, кого обидела недавно вышедшая книга «Записки
Простодушного». История эта в изложении самого писателя
выглядела анекдотом. Якобы к нему на квартиру явился
«один юный сын Марса русского происхождения» и заявил,
что Аверченко оскорбил в своей книге «всю корпорацию
русских аристократов» и одного его друга «персонально»,
и должен дать удовлетворение. Посетитель был пьян, и Ар­
кадий Тимофеевич мгновенно сбил его с толку, возразив:
«...в данном случае столкнулись две корпорации: писательская
и аристократическая. У каждой есть свой суд чести. Мы их
соберем, пусть они обсудят сообща и, если я действительно
оскорбил и должен дать удовлетворение — мы с вашим дове­
рителем с удовольствием ухлопаем друг друга»538. Инцидент
был исчерпан, и секундант на прощание норовил расцеловать
«симпатичного Аркадия Матвеевича». Аверченко рассказал
об этом случае с юмором, однако мы не вполне уверены,
30 1


что на самом деле все было так забавно. Обвинения в том,
что он в своей книге обидел ни в чем не повинных людей,
писатель мог слышать не только от «сына Марса». Дескать,
клеймили большевиков — так продолжайте, «своих» зачем
же трогать?..
И вот на фоне этой, не совсем приятной ситуации — из­
вестие о том, что писателя похвалил сам Ленин. В главной
большевистской газете.
Первой о статье в «Правде», похоже, узнала парижская
газета «Последние новости». 6 декабря она поместила за­
метку «Ленин и... Аверченко» с кратким пересказом рецен­
зии. Вполне возможно, что Аркадий Тимофеевич именно
так узнал о том, что Ленин почтил его своим вниманием;
постарался раздобыть «Правду», и вот 12 декабря на стра­
ницах «Presse du soir» появилась анонимная статья «Ленин
об... Аркадии Аверченко». Ее автор, которым вполне мог
быть сам писатель, предположил, что внимание «красного
диктатора» могло привлечь «меткое и остроумное название»
«Дюжины ножей...». Мы также считаем, что название сыграло
свою роль, ведь на момент появления ленинской рецензии
у Аверченко уже вышли и «Нечистая сила», и «Записки
Простодушного» — книги ничуть не слабее «Дюжины»,
однако не они оказались вовлечены в большую политику
начала 1920-х годов.
Не стоит считать реакцию Ленина запоздавшей. Сим­
феропольскую «Дюжину» он не видел, рецензия относи­
лась к парижскому переизданию книги, которое в январе
1921 года осуществил художник Михаил Линский. Ленина
могла позабавить и оформленная Линским обложка, где
был изображен Аверченко с двумя огромными кинжалами.
Художник давно не видел Аркадия Тимофеевича, рисовал
по памяти, поэтому шарж получился далеким от оригинала,
не смешным и уязвимым для критики.
Владимир Ильич, наконец, ответил Аверченко! Тот са­
мый Ленин, к которому писатель столько раз обращался
со страниц газет и журналов, кого он обвинял в отсутствии
чувства юмора и кто, как теперь выяснилось, очень даже
умел посмеяться.
Вполне вероятно, что в читательском сознании этот шаг
расценивался как ответ на совершенно конкретный выпад —
302


фельетон «Приятельское письмо
АРКАДИЙ
А в е р ч е н к о
Ленину от Аркадия Аверченко», на­
печатанный в «Зарницах» ю июля
ДЮЖИНА
1921 года. Его содержание сегодня
широко известно, и мы не станем
НОЖЕЙ
его цитировать. Заметим лишь, что
ВСПП14У PtDOAFOL
фельетон начинался обращением,
пропавшим при переизданиях: «До­
рогой Владимир Ильич!». И еще
один момент: писатель, обращаясь
к Ильичу, напоминал, что они —
коллеги «по журналистике».
А теперь посмотрим на «Талант­
ливую книжку» как на предполага­
емый ответ на «Приятельское пись­
Репринтное воспроизведение
обложки выпущенного
мо...». Здесь есть о чем говорить.
в Париже сборника «Дюжина
Становится понятным, почему Вла­
ножей в спину революции»
димир Ильич высказался именно
(Иерусалим, 1975).
так, полуофициально, под журна­
листским псевдонимом «Н. Ленин».
Более того, в первом же абзаце рецензии безличное «автор»
преобразуется в прямое обращение к Аверченко: «Когда
автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, вы­
ходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий
Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но
только непохоже, любезный гражданин Аверченко\ Уверяю
вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой,
в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы
о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не зна­
ете» (курсив наш. — А Х ., В.М.)539.
Диалогическая форма могла возникнуть спонтанно и сов­
сем не обязательно как ответ «гражданину Аверченко».
Однако можно трактовать и так: это ответ. Окончательный,
убийственно остроумный, ответ на все выпады сразу. Что
может быть для писателя оскорбительнее, нежели упрек
в нехудожественное™? Да еще аргументированный?
Общий иронический тон ленинской статьи и ее знаме­
нитый финал — «Некоторые рассказы, по-моему, заслужи­
вают, перепечатки. Талант надо поощрять» — должны были
привести Аверченко в бешенство. Такой, возможно, и была

ВТ

303


его первая реакция. Писателю дали отчетливо понять: мы
не боимся вас, Аркадий Тимофеевич, не боимся настолько,
что не держим зла, прощаем и даже, пожалуй, издадим вас
на родине. Талант нужно поощрять. Это было великодушие
победителей.
Подтекст статьи писателю был совершенно ясен: его при­
глашали вернуться.
Бешенство быстро сменилось тревогой. Аверченко вдруг
понял, какую грандиозную провокацию устроили большевики.
Кто, в самом деле, будет вникать в содержание ленинской
статьи? Поймут одно: главный большевик хвалит Аверченко.
Что же это значит? В 1921 году эмиграция не знала полуто­
нов и компромиссов. И время-то для провокации выбрали
удачно: у Аркадия Тимофеевича как раз возникли некоторые
проблемы в связи с «Записками Простодушного».
Писатель немедленно поместил в «Presse du soir» фельетон
«Pro domo sua» («В свою защиту»), где пытался шутить —
мол, гордится тем, что отнял у Ленина «часа полтора своей
особой, значит, одним декретом меньше, значит, десятью
нерастрелянными больше», но выходило как-то растерянно:
«...Я серьезно обеспокоен: что обо мне подумают мои
друзья, если сам Ленин начнет меня хвалить?
Действительно, что-то подозрительное. Человек хлещет
в своей книге большевиков, что называется, и в хвост и в гри­
ву, а самый главный вдруг пишет, что “некоторые рассказы
нуждаются в перепечатке”.
Ох, боюсь я этого данайца, приносящего мне дары пылких
комплиментов... Хвалит, хвалит, а потом вдруг какой-нибудь
Иорданский и хлопнет в “Пути”: “Советский представитель
Аркадий Аверченко пишет нам из Константинополя”... Ой,
товарищи, не погубите! Ведь тут не скоро отмоешься... <...>
Раз я “озлобленный белогвардеец”» — как же можно
говорить, что мои рассказы “заслуживают перепечатки. Та­
ланты нужно поощрять”?
А ну — поверь я вдруг да сдуру вернусь в Советскую
Россию?
Энти поощрят. Так поощрят, что буду я, издырявленный,
сквозить, как ажурный чулок»540.
Мог ли он на самом деле считать, что его в Москве рас­
стреляют? Особенно теперь, после того, как уехал в Советскую

304


Россию генерал Слащев? Размеры антисоветской деятель­
ности «генерала Яши» и писателя Аверченко сраниваться
не приходится.
Ленинская статья должна была заставить Аверченко креп­
ко задуматься и принять для себя какое-то решение. И он
его принял. В следующем издании «Дюжины...» (Прага,
1925) фельетона «Короли у себя дома», раскритикованного
Лениным, уже не было. Это с удовлетворением было отме­
чено в СССР:
«Талантливый писатель-юморист Аверченко, превра­
тившийся напоследок жизни в яростного белогвардейца,
попробовал в сборнике “Дюжина ножей в спину революции”
описать Ленина ... гиперболическим разбойником.
Получилось очень смешно, но совсем не в том смысле,
в каком рассчитывал развеселить читателя автор. Хохотал
больше всех, читая о себе, сам Ильич. Он даже иронически
расхваливал в “Правде” книгу Аверченко.
Что было смешно? Оказался глуп и смешон сам юморист,
попавший со своим описанием пальцем в небо.
И любопытная штука. Мы проверили ее, порывшись
в эмигрантских книгах. После заметки в “Правде” Аверченко,
переиздавая свой сборник рассказов, стыдливо выбросил
рассказ о Ленине, заменил в дюжине этот неудачный свой
“нож” другим, впрочем, не более острым.
Казалось бы, интересы рекламы заставляли белогвардей­
ского писателя повторить свой рассказ, замеченный самим
Лениным. А все-таки — на громадном расстоянии, через
границы и фронт — Аверченко стало не по себе...»541
Это написано экс-сатириконцем Михаилом Кольцовым.
Будем объективны: Кольцов прав. Аверченко, действительно,
больше никогда не переиздавал ни «Королей у себя дома»,
ни многих других фельетонов «ленинианы-троцкинианы».
Он вообще с момента выхода статьи «Талантливая книжка»
начал постепенно отходить от политической борьбы. Одно­
временно в нем созрела убежденность, о которой он сказал
коллегам по «Presse du soir» так: «Ни во дворец тогда (при
Николае II. — AJC., В.М.), ни тем более в Кремль теперь
я не поеду»542.
В канун нового 1922 года Аркадий Аверченко перешел
для самого себя некоторый Рубикон. Возвращения в Россию,

305


пока там большевики, не будет. Нужно строить свою жизнь
здесь. И он с утроенной силой принялся за работу.
Н а ч и н а н и я 1 9 2 2 го д а
1922-й год, отодвинув надежды на скорое возвращение
в Россию, стал во многом переломным в судьбе писателя.
Он предложил ему на выбор несколько стран и подвигнул,
в конечном счете, обосноваться в столице Чехословацкой
Республики — Праге. А начиналось все так.
На Новый год Аркадия Тимофеевича пригласили высту­
пать в ресторане «Европа» пассажа Д'Андрия543. Хозяином
этого заведения был Яков Григорьевич Волков, один из
совладельцев ресторана «Медведь» на Гран рю де Пера.
Направляясь сюда, Аверченко издали должен был увидеть
вывеску «Частное розыскное бюро А.Ф. Кошко», не менее
огромную, нежели «Европа». С Аркадием Францевичем Кош­
ко, «русским Шерлоком Холмсом», мы уже встречались во
врангелевском Крыму. Теперь он держал в Константинополе
детективное агентство и занимался следующим:
«РОЗЫСКИ по всем делам уголовно характера, имущества
и лиц, без вести пропавших, независимо от территории.
СПРАВКИ о кредитоспособности, наблюдение по делам
гражданским и личных отношений. АГЕНТЫ ВСЮДУ. Все
поручения в строгой тайне»544.
В отличие от агентства Кошко, где все происходило в ат­
мосфере тайны, жизнь ресторана «Европа» широко осве­
щалась на страницах «Presse du soir». Мы даже знаем, что
наш герой мог там есть: борщ с мясом, макароны с сыром,
макароны с мясом, сосиски, котлеты рубленые, битки, го­
лубцы, тефтели, цветную и тушеную капусту и более экзо­
тические вещи — беф-бризе, мозги фрит, бланкет телячий,
барашек провансаль545.
Пир души продолжался. Было ли на душе хорошо, это
другой вопрос. В эти новогодние дни Аверченко вдруг высту­
пил страшным ретроградом, обрушившись на новый модный
танец фокстрот, который «во всех шантанах и дансингах
Константинополя ежевечернее происходит по окончании
программы»546. По мысли писателя, каждая эпоха рождает
своей танец, а поскольку теперь человечество «сразу вдруг


Передовица «Рождественского “Сатирикона” Аркадия Аверченко». РГА/1И.
Константинополь. 1922.

поглупело», то его «убогая эпоха отмечена фокстротом»:
«“Фокстрот” — название по-английски. По-французски этот
танец называется “дане д? Имбесиль”, а на честном прямо­
линейном русском языке: “Пляска дураков”»547.
Дурные мысли Аверченко гнал от себя работой. На Рож­
дество они со Свободиным навестили Николаевский госпиталь
и дали импровизированный концерт для больных, устроивших
им «шумную овацию»548. Затем писатель вновь совершил
попытку возродить свой журнал, выпустив «Рождественс­
кий Сатирикон», встреченный русским Константинополем
с теплотой и благодарностью:
«Наш милый юморист, всегда такой уютный и ласковый,
не утративший своего благодушия и оптимизма, несмотря на
все перенесенные лишения и удары, порадовал нас к праз­
днику выпуском своего “Сатирикона”, номера которого ког­
да-то, когда мы были богаты и сильны, брались нарасхват.
В рождественском номере несколько прелестных вещиц.
Кроме рассказов самого Аверченко, заслуживает быть отме­
ченным рассказ В.П. Свободина — одна из бытовых картинок
ушедшей Москвы, которые он такой мастер рассказывать.
Насколько нам известно, В. Свободин делает первый опыт
записать свои рассказы, это — отличная мысль. Старая Мос­
ква “уходит”, умирает, а надо, чтобы она осталась жить,
эта яркая, бытовая, русская и бесконечно близкая нашему
сердцу Москва»549.
Как видим, Аркадий Тимофеевич поощрял своего друга
Свободина к тому, чтобы тот пробовал себя и на литера­
турном поприще.
307


Свободны был из новых, беженских друзей. Старые, пе­
тербургские, тоже постепенно возвращались — правда, за­
очно. В Константинополе Аверченко получил весточку от
Аркадия Сергеевича Бухова — одного из самых известных
и талантливых авторов «Сатирикона» и «Нового Сатирикона»
и соредактора журнала на момент его закрытия. В октябре
1918 года Бухов выехал из Петрограда в Москву, а дальше
его путь лежал не на юг, как случилось с Аверченко, а на
северо-запад: Минск — Вильно — Белосток — Гродно —
Ковно. Оказавшись в столице ныне независимой Литвы,
Аркадий Сергеевич стал редактором русской газеты «Эхо»
и очень влиятельным в городе лицом. Он немедленно ра­
зыскал Аркадия Тимофеевича и предложил сотрудничество.
Тот согласился, однако особо не баловал и давал почти одни
перепечатки из «Зарниц», пользуясь тем, что этот журнал
не продавался в Прибалтике.
Еще в Севастополе Аверченко согласился посылать мате­
риал для парижских «Последних новостей», однако в Кон­
стантинополе перестал это делать. После того, как газету
возглавил Павел Дмитриевич Милюков, константинополь­
ская эмиграция, и Аверченко в том числе, ее игнорировала.
Причины общеизвестны: Милюков занял позицию, которую
поддерживали далеко не все. Он считал, что гражданская
война закончена и продолжение борьбы нецелесообразно,
поэтому в его газете появлялись публикации, направленные
против Русской армии. Аверченко же Врангеля уважал,
и «Последним новостям» от него не раз доставалось. Как-то
в своей рубрике «Пауки в банке» он рассказал, что редак­
ция этой газеты решила убирать из набора твердые знаки,
дабы сэкономить место, и заявила, что в каждом выпуске
твердый знак занимает минимум 70 строк, а это могла бы
быть целая небольшая статья. «Ну, если эта “небольшая
статья” была как раз против армии ген. Врангеля, то и хо­
рошо, что она пропала. В этом случае твердый знак принес
существенную пользу»550 — злился Аркадий Тимофеевич.
Или другой пример:
«“Последние новости” добрыкались: большевики их хва­
лят, треплют по плечу, гладят по головке.
В “Последних новостях” все-таки попадаются оазисы
мысли, заслуживающие опровержения, умение отвлеченно
308


мыслить, извлечь некоторые общие положения из злобод­
невного котла (“Нов. мир”).
А большевистский “Путь” прямо впился губами в сахар­
ные уста тов. Милюкова.
Г. Милюков дошел даже до того, что высказался за не­
обходимость усиления советской власти. Мы с должною
похвалою отметили этот проблеск государственного сознания.
Не знаю, как на чей вкус.
Но если бы похвалили такие люди меня — пошел бы
и повесился.
Очевидно, Павел Николаевич в этом отношении крепче.
И когда большевики в своих газетах восторженно славос­
ловили его за травлю армии — он даже не почесался»551.
Заметим, что это было написано до ленинской рецензии
в «Правде». Вскоре Аверченко окажется в такой же ситуации,
как и Милюков, но вешаться, разумеется, не станет.
Отношения писателя и Парижа не заладились с само­
го начала его эмигрантских лет. Во время своих будущих
странствий он ни разу не посетит этот город.
Однако странствия пока еще впереди. Сейчас же Аркадий
Тимофеевич готовил для местного издательства «Культура»
два новых сборника — «Кипящий котел» и «Дети. Руководство
к рождению детей». Под словом «готовил» мы понимаем то
же, что и раньше: писал введение и заключение и отбирал
старые вещи. Интересно, что в «Детях» воспроизведены
некоторые рассказы из «Нового Сатирикона». Где Аркадий
Тимофеевич мог раздобыть его в Турции?
Во главе издательства, заказавшего книги, стояли «Г. Пахалов, О. Цигоян и М. Шакай». Первый — бывший крупный
евпаторийский купец — в это время стал по-своему знаменит.
Вот что писала «Presse du soir»:
«Беженцы из Евпатории сообщают: в Евпатории спешно
была оборудована и декорирована дача члена городской
управы Г.Л. Паха лова, на которой должен был иметь пре­
бывание “сам” Ленин, собирающийся на отдых в Крым.
Лучшие ковры, картины, мебель из дач, занятых совбурами
(советской буржуазией), были свезены на дачу Пахалова.
Однако однажды ночью какие-то люди проникли в дачу
и так ее “очистили”, что прибывшие поутру власти нашли
лишь голые стены.

309


Л тем временем выяснилось, что Ленин не может при­
ехать»552.
С Евпаторией был связан и другой владелец «Культуры» —
М. Шакай. Караим, крупный промышленник, занимавший­
ся производством соли, он увлекался искусством и в числе
прочих основал местный «Караимский драматический кру­
жок». Династия Шакай выехала из Крыма еще в 1917 году,
проявив благоразумие, — при добровольцах им могло и не
поздоровиться (о различиях караимов с евреями в те дни
задумывались мало).
О личности О. Цигоян мы выяснить ничего не смогли.
Наверняка не ошибемся, если скажем, что договаривались
о выпуске книг прямо в ресторане «Медведь», потому что
издательство и ресторан размещались в одном и том же
здании. К тому же, именно с «Медведем» связаны последние
константинопольские месяцы Аркадия Аверченко.
Как мы видели, писателю приходилось встречать Новый
год в ресторане «Европа», то есть в это время «Гнездо»
не имело собственного помещения. С этим была какая-то
неразбериха. 4 января труппа выступала в ресторане «Мед­
ведь», а уже на следующий день заявила, что открывает
вечера в собственном зале на Гран рю де Пера, 197. Но
и там они продержались только до конца января. Послед­
ним прошедшим здесь мероприятием стал Татьянин день
(«Все — “Татьянинское”. Пьесы, студенческие песни и молодое
веселье»553), а потом... С и февраля и вплоть до отъезда из
Константинополя «Гнездо» выступало в «Медведе».
Ресторан работал Гран рю де Пера, 451, рядом с русским
посольством, однако слева или справа, неизвестно, поэтому
точно указать его расположение не беремся. Здесь же был
книжный магазин и издательство «Культура», а также па­
рикмахерская «Медведь»:
«МУЖСКОЙ ЗАЛ
(десять лучш.<их> русских мастеров)
Бритье — 7V2 пиастр.
Стрижка — 15 пиастр.»554
Не может быть, чтобы писатель не почтил своим при­
сутствием это заведение. Побрился — и в зал! А там его
ожидает любимый театр в обновленном составе: «Новая
труппа. Новая сцена. Новые декорации. Состав труппы свыше
ЗЮ


15 человек: г-жи Волошина, Вельбицкая, Юлия Горская, Раич,
Нат. Твардовская, гг. Арк. Аверченко, Искольдов, Левский,
Павлов, Петров, Савицкий, В.П. Свободин, Славянов, Шеин
и др. Администратор Е.Б, Роффе»555.
Из старой труппы дольше всех продержались Юлия
Горская и Наталья Твардовская. Остальные, по-видимому,
уже разъехались. В связи с этим нам хотелось бы привес­
ти интереснейшее письмо, неизвестно как сохранившееся
в архиве Аверченко. Предназначалось оно явно не для его
глаз, потому что представляет собой фрагмент переписки
двух актрис, каждую из которых он бросил:
«Дорогая Вера, не думай, что я тебя забыла, конечно,
нет. Я вспоминаю тебя ежедневно и вот теперь, уезжая из
Константинополя, я хочу написать тебе несколько слов.
Ты меня просила писать тебе обо всем (самом тайном),
ты хотела читать мою книгу любви, ну что же прости, не
моя вина, если она тебе причинит несколько неприятных
минут. Я говорю минут, потому что в дальнейшем ты по­
лучишь удовлетворение: он так же скоро разлюбил и меня.
Он не знает любви, просто слегка увлекается, конечно, ему
есть оправдание, он — великий писатель, ему надобен все
новый и новый материал. И вот и ты, и я оказались тем
материалом, из нас что-то выкроили, а остатки выбросили
вон, мы больше не нужны, есть новые более интересные
рисунки, а мы с тобой — глупые мотыльки с помятыми
крылышками — даже не останемся в его памяти.
Жалею ли я о том, что было? Безумно. Победа надо
мной не дала ему ни чести, ни славы, зачем же было играть
сердцем глупого мотылька.
И вот теперь, когда я смотрю на этого человека и не
вижу в его глазах ласки, и не чувствую прежней страсти,
мне делается холодно и я как слепец, не видящий зашед­
шего солнца, спрашиваю почему так холодно и стараюсь
удержать последний теплый луч, совершенно забывая, что
ничто не может остановить проходящую любовь.
К счастью, я могу уехать, раньше тормозившая свой отъезд,
я теперь стараюсь укоротить свое пребывание здесь. Пере­
езжая в новую страну к новым людям и к новым встречам
я надеюсь забыть, а если не забыть, то хотя бы притушить
эту боль.

311


«Гнездо перелетных птиц». Сидят слева направо: Владимир Павлович
Свободин, Елена Владиславовна Бучинская, Аркадий Тимофеевич
Аверченко, Раиса Павловна Раич. Первый слева в нижнем ряду Евгений
Евгеньевич Искольд. РГА/1И. Константинополь. 1922.
Итак, милый друг, прости, если это письмо принесет тебе
не маленькое развлечение, а огорчение, не сердись на меня
во всяком случае, ведь ты отомщена»556.
Какие страсти...
Теперь буквально один шаг отделяет нас от милой се­
мейной пары.
Перед нами групповое фото труппы «Гнезда перелетных
птиц», сделанное в известном константинопольском ателье
«Братья Абдулла»557. Найдем на нем руководителей театра.
Свободин сидит первый слева. Рядом с ним Елена Бунин­
ская, дальше Аверченко, а справа от него расположилась
Раиса Павловна Искольд (сценическое имя Раич), актриса,
последняя возлюбленная Аркадия Тимофеевича. Молодой
мужчина, сидящий у ног Свободина, это законный супруг
Раисы Павловны — актер и импресарио Евгений Евгеньевич
Искольд, сценическое имя Искольдов.
312


Фотографии Евгения Искольда и Раисы Раич на первой странице
временного чехословацкого загранпаспорта. Прага. 1922.
NA CR — РЙ. Публикуется впервые.
Раиса и Евгений Искольды, Рая и Женя, как называл
их Аверченко, в ближайшие три года станут его верными
спутниками. Судя по театральной хронике в «Presse du soir»,
они появились в жизни писателя в марте 1921 года, когда в
составе труппы «Кривого Джимми» въехали в освободившееся
помещение «Гнезда». Раиса Павловна стала подругой жизни
Аркадия Тимофеевича, а Евгений Евгеньевич — близким
другом и импресарио. Как ни странно, это так.
Мы практически ничего не можем рассказать об этой паре.
Судя по заполненным ими анкетам чехословацкого МИДа
(оба окажутся с Аркадием Тимофеевичем в Праге), Раиса
Павловна родилась 15 августа 1896 года в Ялте. В связи с этим
как не вспомнить, что ее фамилию мы видели на афише
севастопольского театра «Наука и жизнь» в марте 1920 года?
Евгений Евгеньевич, согласно той же анкете, родился 23
февраля 1892 года в Одессе. Оба были гораздо моложе Авер­
ченко. На момент их знакомства Раич было двадцать пять
лет, Искольду — двадцать девять. Аркадию Тимофеевичу —
сорок один. Чем они его «взяли», каким образом устранили
всех конкурентов и владели им единолично вплоть до весны
1924 года, история умалчивает. Ясно одно: поладив с писа­
телем, Искольды наткнулись на «золотую жилу».
313


Вместе они провели последние константинопольские ме­
сяцы. В первых числах марта в «Медведе» шли «послед­
ние бенефисы» Свободина и Аверченко. Именно в эти дни
Аркадий Тимофеевич начал очень уж раздражать своими
успехами некоторых соотечественников. Настолько, что один
из них решился написать целое пародийное эссе с одной
единственной целью — выплеснуть свою неприязнь к главе
«Гнезда перелетных птиц».

«Подвал литераторов»
«Подвал литераторов, или Посмертные похождения русских
писателей в Константинополе (стенографический отчет одного
ночного заседания)» — так называется тоненькая брошюра,
найденная нами в фондах пражской Славянской библиоте­
ки. Ее автор, скрывшийся под инициалами «А. Б...ский»,
проставил под рукописью дату «февраль—март 1922 года»,
но вышла книга позднее, в 1923 году. Аверченко к этому
времени давно не было в Константинополе, а некто Б...ский
все не мог успокоиться. Жаль, что мы не смогли установить
его личность — книжка написана мастерски.
Прототипом ресторана «Подвал литераторов», вероятно,
стал «Кружок русских литераторов», открывшийся одновре­
менно с «Гнездом перелетных птиц», 19 декабря 1920 года558.
Сюжет книжки фантастический.
Рассказчик, по его словам, служит кассиром в «Подвале
литераторов», открытом бывшим гвардии полковником.
Дела идут плохо — приходит все какая-то темная публика
(«Возни с ними было много, а толку мало»). Однако — вни­
мание! — иногда «“снисходил” сам “великий” Аверченко,
неизменно в компании, которая платила за него по счету».
Начало многообещающее.
Далее автор дает волю фантазии: одним «поздним зимним
вечером» к ним в подвал ввалились все русские классики —
Гоголь, Пушкин, Лермонтов, «оба Толстых», Достоевский,
Грибоедов, Тургенев, Гончаров, Тарас Шевченко, Чехов...
Рассказчик, притаившись в уголочке, начинает вести сте­
нограмму всего услышанного, так как в это время он как
раз изучал стенографию, понимая, что «Подвал» скоро при­
кажет долго жить.

314


Пушкин сетует на то, на Парнасе произошла револю­
ция, музы избрали Совет, Аполлон посажен в Чрезвычайку
и «всем теперь распоряжается Барков559, который назначен
комиссаром изящной словесности». Сами они спаслись на
Пегасе. Лермонтов рвет на себе волосы оттого, что этому
самому Пегасу он лично обкарнал крылья и «продал ка­
кому-то цыгану на Макрикейском ипподроме». Толстой,
постоянно кричащий «Не могу молчать!»560, набрасывается
на генерала — владельца «Подвала», упрекая того в том, что
белые сдали Крым («Я в Крыму-то ведь тоже был, да еще
тогда, когда твой папаша пешком под стол ходил... И не
с Врангелем, а с Корниловым и Нахимовым. Да и эвакуи­
ровался я на север, а не на юг»).
Далее за рюмкой водки писатели делятся друг с другом
историями о том, как они выживают в Константинополе. Лев
Толстой устроился класть печи в турецких домах («единс­
твенное ремесло, которое я хоть теоретически знаю»), потому
что иначе не выжить: с ним «не без успеха конкурирует
Краснов561 со своим романом». Гоголь и Тарас Шевченко,
перебивая друга, рассказывают о том, как ходили в Украин­
ский национальный комитет и были изгнаны оттуда; пер­
вый — потому что писал свои произведения «чужоземною,
навить ворожою мовою*», второго просто никто не узнал.
Николай Карамзин, часто всхлипывая и поднося к глазам
платок, поведал о том, как увидел на Пере книгу «О любви
к отечеству и народной гордости», которую ошибочно принял
за свою. Оказалось, что ее автор — некий Валерий Левитский, написавший такую «чепуху», что Карамзину сделалось
дурно. Сопровождавший его Радищев тут же увидел и книгу
«Путешествие из Петербурга в Москву», но тоже не свою,
а самого «великого Бурцева». Пушкин рассказывает о своем
посещении Русского лицея в ущелье Кулоглу, «который реши­
тельно ничего общего не имел с Царскосельским». Лермон­
тов проигрался в карты, потом устроил скандал в столовой
земгусаров, был заподозрен в большевизме и с тех пор живет
нелегально. Одни Гончаров и Тургенев хорошо устроились:
работают в Русском совете и субсидируют «какого-то Сургу­
чева». Тургенев кружит по Константинополю и уничтожает
* Иностранным, даже вражеским, языком (укр.).

315


все экземпляры своих «Записок охотника» и «Накануне»...
И тут в «Подвале» появляется «сам» Аверченко.
Входя, он «быстро окидывает опытным взглядом столы»,
безошибочно определяет, что самые богатые здесь Тургенев
и Гончаров, и направляется к ним «с развязным видом»,
попутно «небрежно» кивая Достоевскому. Грустный Гоголь
тихонько сетует на то, что Аверченко вчера «стянул» у него
очередной сюжет и «денежки, вероятно, получил сполна».
Аркадий Тимофеевич приземляется рядом с Тургеневым
и Гончаровым, «не дожидаясь приглашения», и нагло за­
казывает себе за их счет самые дорогие блюда. Попутно
он рекламирует своих «Перелетных птиц» и приглашает
Тургенева как-нибудь зайти («Прошу непременно пожало­
вать: я вас на афишу как конферансье поставлю»). Гоголь
со своего места шипит, что Аверченко в своем кабаке «по­
лучает зо % с буфетного сбора».
Аркадий Тимофеевич же раз1улялся за чужой счет: «обли­
зывая кость», он залихватски поднимает рюмку за Тургенева
(«Иван Сергеевич, пью за ваше здоровье, черт побери!.. За
великий, свободный русский язык!»). Тут-то сдают нервы
у Гончарова, который и произносит обширную обвини­
тельную речь в адрес писателя Аверченко. Мы приводим
ее с незначительными сокращениями:
«Гончаров. Позвольте мне, старику, ответить на ваш
тост, Аркадий Тимофеевич, да кстати поставить, где нужно,
несколько точек над i. По этому поводу разрешите заме­
тить мимоходом, что раз вы затронули вопрос о русском
языке, то мне кажется, что ваше желание вывести свою
литературную генеалогию от наших знаменитых предков,
по меньшей мере, странно: для вас это, конечно, незаметно,
но для нас, стариков, совершенно ясно, что ваш язык ни­
чего общего с литературным русским не имеет, как в этом
ни горестно сознаться, ибо в наше время одесский жаргон
с некоторой примесью харьковского и севастопольского,
еще не назывался литературным языком и приобрел это
право лишь впоследствии, уже без нас. Мы на себя этой
ответственности не берем... Но я с грустью принужден
констатировать, что даже и для теперешнего времени вы,
Аркадий Тимофеевич, — человек конченный: вы живете
в кредит, пользуясь приобретенной вами некогда маркой

316


(на наш взгляд, довольно дурного тона) для напечатания
везде, где можно и где нельзя вещей, которые, собственно
говоря, всякий уважающий себя редактор дальше корзины
прямо обязан не пропускать. Предлагаю вам, дорогой, сде­
лать следующий простой и в то же время поучительный
опыт: пошлите ваши последние произведения без вашей
подписи — и я вам гарантирую, что любая самая захудалая
газета с поспешностью бросит их в сорный ящик. Да мне
кажется, что и вы сами как человек умный сознаете это,
а посему избрали себе благую часть: а именно — новых
статей не пишете, а перепечатываете на досуге старые под
видом новых, по свойственной вам самоуверенности полагая,
что дура-публика уже забыла про них, а потому и прочтет
с новым удовольствием.
Но я ведь недаром был столько лет газетным цензором:
от моего взора все эти шашни не скроются. Ведь теперь нет
ни одного самого захудалого и даже, с позволения сказать,
шантажного “органа”, где бы не красовались ваши старые
фельетоны, которые мы все читали в Крыму, во время вран­
гелевской эпопеи, — и уже тогда находили отвратительными.
Вы хоть обстановку переменили бы: на кой, спрашивается,
ляд нужна в Константинополе ваша гражданская война...<...>
По-нашему это называется литературным жульничеством,
а по-вашему, право, не знаю, как: я с воровским жаргоном
не знаком: вам и книги в руки.
Вот почему, дорогой Аркадий Тимофеевич, я бы хотел
несколько умерить ваши претензии: я не говорю, что вы
плохи для ваших современников, ибо всякой вещи цена
в свое время, — но вы почему-то обращаетесь за благо­
словением к нам и, подобно всякому выскочке, стараетесь
создать себе знаменитых предков, между тем, как вся ваша
преемственная связь с нами заключается единственно в том,
что вы у Николая Васильевича, который вон там сидит
в углу, “экспроприировали”, выражаясь вашим языком, мате­
риал для ваших фельетонов, пользуясь его беззащитностью
и слабостью. Согласитесь, что этого слишком мало для того,
чтобы заслужить венок литературного бессмертия...
Аверченко (с апломбом). — Старина! Вечно шутит... Ко­
нечно, вы немного завидуете моей славе, а между тем даже
враги отдают мне должное: сам Ленин меня читает и нахо-

317


дат, что я замечательно талантливый писатель. Я даже об
этом сам в газете напечатал.
Гончаров. Ну, Ленин как литературный критик с нашей
точки зрения оставляет желать многого... У него слишком
много своих обязанностей: бывает, что и ошибается... Эрраре 1уманум ест*... Об этической стороне дела я уж и не
говорю: Бог с ней, но все же, раз вы претендуете на родство
с нами, то я позволю себе заметить, что если бы в наше
время кто-нибудь из порядочных писателей открыл кабак,
то ему никто руки не подал бы: смотрите, Некрасова как
избегают, а ведь он в сравнении с вами сущий щенок, ми­
лостивый государь мой...
Аверченко. Шутник, ей-Богу, шутник... Но, впрочем, по­
говорили и будет. Пора и честь знать»562
Этот неприятный диалог, служащий кульминационной
сценой, прерывает внезапно налетевший «дикий смерч». Все
вдруг исчезло, и «только неоплаченный счет Аверченко не­
опровержимо свидетельствовал о реальности происшедшего».
Не скроем, «Подвал литераторов» нас поначалу неприятно
обескуражил — настолько не вязались изложенные в книге
намеки с тем, что было известно об Аверченко из других
источников. Мы отнюдь не намерены комментировать все
это огульным утверждением, что «завидовали — вот и кле­
ветали». Это было бы слишком просто.
Клеветы как раз нет.
Аверченко брал сюжеты у Гоголя? — Брал. Хотя в кон­
стантинопольский период можно говорить лишь об одном
случае «экспроприации» — фельетоне «Урок литературы»,
в котором обильно цитируются «Мертвые души»563.
Севастопольские вещи перепечатывал в Константино­
поле? — Перепечатывал, и даже составил из них целый
сборник «Кипящий котел». Возможно, именно он и заста­
вил некоторых пожимать плечами: зачем нам сейчас эта
гражданская война?..
Ресторан открыл? — Открыл.
Все так.
Другое дело, что заставило А. Б...ского высказаться?
Тут уж ничего другого не придумаешь: зависть.

* Человеку свойственно ошибаться (лат.).
3 18


Ехать, так ехать!
Живи не там, где хочется, а куда виза
исхлопочется.

Lolo (Мунштейн)
Разъезжался русский Константинополь, и тому были свои
причины.
К февралю 1922 года Русская армия была полностью
выведена из военных лагерей и района Константинополя
в города Болгарии, Королевства сербов, хорватов и словенцев
(будущую Югославию). Вслед за ней отбыл барон Вран­
гель, обосновавшийся в Сремских Карловичах. Оставаться
в Константинополе, где более никто не защищал интересы
русских беженцев, становилось опасно.
«Presse du soir» запестрела объявлениями о ликвидации
предприятий и о распродажах. Закрывались рестораны. В марте
1922 года в бывшей «Черной розе» уже работал клуб «Фемина» без Вертинского. «Гнездо» тоже собиралось в дорогу.
Аверченко практически ничего не писал. «Зарницы» давно
не выходили, в «Presse du soir» он с начала года поместил
всего одни «Волчьи ягоды» и три фельетона, из которых
один был перепечаткой. Ему явно было не до того. Он дол­
жен был в это время добывать визу в Болгарию. Почему
именно туда? Скорее всего, писатель пошел по принципу
наименьшего сопротивления.
Здание болгарского консульства564 он, как видно, изу­
чил детально — стояние в очередях этому способствует.
Здесь он повсюду видел одну рекламу, которую потом
увековечил:
«Раньше наши мечты и планы были самыми смелыми:
прибить Олегов щит на врата Царьграда и водрузить крест
на соборе Св. Мудрости в Царьграде.
Теперь наши планы и их осуществление намного скром­
нее: мы по всему Царьграду прибили щиты с надписями:
“Иткин и Блум, одесские портные. Пошив костюмов
в рассрочку”»565.
Магазин Иткина и Блума работал в том же здании, что
и консультво Болгарии.
Совершенно очевидно, что отъезд из Константинополя был
делом решенным уже в марте. «Гнездо», не желая платить

319


аренду, кочевало: выступало то в «Медведе», то в новом рес­
торане «Кружок русских дам»566. Наверняка именно Аверченко
и Свободин придумали грандиозный розыгрыш на 1 апреля
1922 года. В этот день «Presse du soir» сообщила, что вече­
ром в «Медведе» состоится единственный концерт Леонида
Собинова, а в «Кружке русских дам» — «вечер сюрпризов»
с участием «только что прибывших в Константинополь и еще
нигде не выступавших» А. Неждановой и Ф. Шаляпина567.
Забавно представить себе, как потом устроители этих вечеров
объясняли гостям, что это всего лишь шутка.
Пожалуй, это был последний веселый анекдот, связан­
ный с «Гнездом» и его руководителями. Дальше русским
контантинопольцам стало тоскливо. В один прекрасный
день они прочитали в «Presse du soir»: «СЕРДЦЕ ДРОГНЕТ
ОТ УЖАСА И БОЛИ у всякого чуткого констатинопольца,
КОГДА ОН УЗНАЕТ, что “Гнездо перелетных птиц” — дает
в “Медведе” свои ПОСЛЕДНИЕ спектакли. Традиционная
газетная фраза “Горе несчастных родителей не поддава­
лось описанию” — будет совершенно уместна. Спешите же
в “Гнездо” сломя голову (конечно, не нашу, а посторонних
прохожих)»568.
Последнее выступление театра состоялось 12 апреля
1922 года. На следующий день Аркадий Тимофеевич с теми
же хамалами, что когда-то встречали его в этом городе,
направлялся на вокзал Сиркеджи, конечную станцию мар­
шрута «Ориент экспресс». Здесь он встретился со Свободиным и артистами «Гнезда», и все они сели в «Симплон
ориент экспресс», следовавший из Константинополя прямо
в Софию. Отправлялся поезд в 2 часа 15 минут и шел до
Софии 48 часов. Нам даже известны расценки: первый
класс — 12,5 лир, второй класс — 8,90 лир, третий класс —
5,80 лиры569.
Прощай, Константинополь! Полтора года, проведенные
здесь, стали для Аркадия Тимофеевича временем «огня,
воды и медных труб». Все было: борьба за выживание,
смех и слезы, надежды и отчаяние. И не хочется уезжать —
и выбора нет. Не было же его у попугая, которого кошка
уже вытащила из клетки. Поэтому — ехать, так ехать! Как
там по-болгарски разговаривают? Везде прибавляют «та»
и вымарывают все гласные? Так, кажется?
320


Чуть подрагивает мягкий вагон. Подпрыгивает вместе
с чемоданом и аккуратно уложенная в него турецкая фес­
ка570. На память...
Г е й , славяне!
Некогда, сидя в Севастополе, Аверченко предрекал, что
Болгарию скоро окончательно оккупируют русские. «Больно
мала страна-та» — шутил он тогда, не думая, что придется
и самому в нее втискиваться. Прошло два года — и вот
он ступил на братскую славянскую землю, мурлыкая гимн
«Гей, славяне!».
Сложно сказать, собирался ли писатель «осесть» в Со­
фии или рассматривал ее в качестве начального пункта
гастрольного тура по Балканам. Несомненно одно: 15 ап­
реля 1922 года на перрон Центрального вокзала вышли
Аверченко, Свободин и десять артистов «Гнезда перелетных
птиц». Среди этих десяти точно были Раиса Раич и Евгений
Искольд, остальных же назвать затрудняемся.
Концерты были заявлены 19 и 20 апреля, поэтому на
передышку у театра оставалось всего три дня. Незначитель­
ный разрыв во времени между прибытием и выступлением
объясняется в данном случае тем, что актеры были свои, не
нужно было подыскивать местных и ждать, пока они выучат
роли. Ставились старые пьесы; режиссировал Свободин.
Пока Владимир Павлович репетировал с артистами, Ар­
кадий Тимофеевич занимался пиаром. Информационную
поддержку гастролям «Гнезда» оказывали, как минимум,
две местных структуры. Первая — это газета «Русское дело»,
которую редактировал Николай Литвин. Аверченко и Литвин
были знакомы по ростовскому, севастопольскому и констан­
тинопольскому «сидениям». Словом, были людьми едва ли
не родными. На следующий же день после приезда писателя
«Русское дело» поместило его фельетон «Обед», а после
концертов «Гнезда» — очень теплые отзывы.
Вторым информационным источником, в зону действия
которого попал Аверченко, стало русское телеграфное агент­
ство «Russpress», имевшее отделения в Берлине, Белграде,
Вене, Гельсингфорсе, Кишиневе, Ковно, Париже, Ревеле,
Риге, Софии и, что для нас сейчас главное, — в Праге.
321
11 Аркадий Аверченко


Пражское отделение возглавлял Венцеслав Швиговский,
вмешавшийся в судьбу Аверченко.
Тридцатого апреля 1922 года, через две недели после
приезда писателя в Софию, чехословацкая газета «Lidove
noviny» со ссылкой на «Russpress» вдруг сообщила о том,
что Аверченко со своим театром «на днях» прибудет в Прагу.
В тот же день другая газета — «Narodm politika» — помес­
тила более подробную информацию о том, что Аркадий
Тимофеевич приедет «на днях» вместе с Раисой и Евгением
Искольдовыми, и после выступлений в Праге отправится
в Берлин. Так в Софии возник «тройственный союз» Авер­
ченко — Раич — Искольдов, решивший, что им больше никто
не нужен. Роли в этой маленькой антрепризе распределились
быстро: Аверченко — «звезда», Искольд — его импресарио
и одновременно актер на мужские роли, Раич — актриса.
Что произошло? Откуда вдруг возникли Прага и Берлин?
Куда делись остальные артисты «Гнезда»? Почему даже Свободин остался в Софии и дальше со своим другом не поехал?
Неизвестно.
Сам Аркадий Тимофеевич об этом рассказывал так: в Со­
фии он понял, что сосуществовать с премьер-министром
Болгарии Александром Стамболийским, зараженным ком­
мунизмом, он не сможет. И пришло решение:
«— Ехать так ехать, — вздохнул я, переезжая в Болгарию.
И что вы думаете! Прожил я там две недели — и снова
длинная волосатая лапа Ленина-Троцкого появилась надо
мной, лапа, услужливо поддерживаемая Стамболийским.
— Гей, славяне! — пропел я и, разыскав на карте Че­
хословакию, решил пришвартоваться со своей небольшой
лодкой к этой тихой пристани»571.
Не думаем, чтобы Стамболийский был единственной
причиной, по которой писателю не захотелось оставаться
в Софии. Он должен был исследовать литературный ры­
нок и понять, что писательский труд здесь совершенно
не ценится. Приведем свидетельство Евгения Чирикова,
оказавшегося в болгарской столице на год раньше Авер­
ченко: «...Трудно живется нашему брату-писателю. <...>
Здесь невозможен литературный заработок, лекции, вечера
или нечто подобное. Привыкли к даровому литературному
труду <...> Лекции привыкли слушать тоже даром <...>
322


Издательства, кроме одного прогорающего Роса-Болгарского572, нет — издаваться негде»573.
Вот Аркадий Тимофеевич и колебался: «...Я стоял, заду­
мавшись, в кабинете чехословацкого посла в Софии перед
огромной картой небольшой Чехословакии и с любопытс­
твом изучал маленькие точки провинциальных городков
и большой кружок — Прагу, пытаясь угадать: что принесет
мне эта далекая небольшая страна?»574
«Далекая страна», узнав о том, что Аверченко скоро
приедет, стала отслеживать все его передвижения.
Шестого мая 1922 года чехословацкий МИД разрешил
въезд Аверченко и двум его спутникам, о чем письменно
уведомил Венцеслава Францевича Швиговского575. Именно этот
человек, ставший добрым ангелом нашего героя, официально
за него поручился — это была необходимая формальность.
И начался триумфальный путь в Прагу.
Перемещаясь на север, «Гнездо» давало концерты. На
несколько дней задержались в Белграде, где выступали
27 и 30 мая. Театр добрался сюда уже несколько осиротевшим:
шесть артистов вместо десяти, что были в Софии. Успех был
оглушительным. Удалось решить и некоторые литературные
дела. Аркадий Тимофеевич продал здесь восемь фельетонов
в газету «Политика» (каждый по 500 чехословацких крон,
итого четыре тысячи крон), свою старую повесть «Подход­
цев и двое других» (1500 крон), а также один фельетон
издательству «Освит-книга» (500 крон)576. Мы настолько
хорошо осведомлены о его финансовых делах, потому что
свои доходы он фиксировал в записной книжечке, о которой
мы еще расскажем. Обратим внимание: гонорары писатель
уже брал в чехословацких кронах. Логично. Во-первых, он
ехал в Прагу; во-вторых, чехословацкая крона в то время
была одной из самых устойчивых мировых валют.
Пятнадцатого июня «Гнездо» выступало в Загребе. Аркадия
Тимофеевича уже сопровождали одни Искольды. К пред­
ставлению также привлекли местную актрису-эмигрантку
Лидию Васильевну Мансветову, некогда игравшую в севас­
топольском «Гнезде перелетных птиц». Вот где довелось
снова встретиться.
В Загребе Аверченко, согласно его записям, продал «2 кни­
ги» (2500 крон) и какие-то фельетоны (300 крон). Об этих
323


двух книгах он будет рассказывать позднее пражским кор­
респондентам: мол, договорился о выпуске книг в переводе
на хорватский. Вышли ли они — неизвестно, в каталоге
загребской Национальной библиотеки они не числятся. Мы
держали в руках только одну книгу, выпущенную тогда же
в Загребе, — «Рай на земле. Правдивые рассказы о русской
коммуне». Она на русском языке.
Шестнадцатого июня 1922 года перед Аверченко, Искольдом и Раич промелькнула Вена, столица нового государс­
тва Австрии. Отсюда от них полетела телеграмма в Прагу:
встречайте, прибываем!

324


ЧАСТЬ II.
ПРАГА


Отступление второе
На вопрос, почему Аркадий Аверченко решил, что в Пра­
ге ему будет лучше, чем в Софии, до сих пор не удалось
получить ответа из первых рук — ни в своих произведе­
ниях, ни в доступных нам документах писатель об этом не
сообщил. Однако понять это интересно и важно, поскольку
каждому, кто не знаком с историческим контекстом, трудно
представить, что представляла собой в начале 1920-х годов
столица Чехословацкой Республики, да и сама Республика
на фоне других европейских государств и их столиц. А что
мог знать об этом наш герой?
В Праге Аркадий Тимофеевич ранее не бывал, и имидж
города и самой страны формировался в его сознании по
косвенным источникам — прессе, отзывам перебравших­
ся туда коллег. Наверняка в его голове возникла пестрая
ассоциативная смесь: президент страны Масарик, чехо­
словацкий легион, «золото Колчака», «Смена вех», «Воля
России». Последние два названия — это связанные с Прагой
нашумевшие издания, с которыми активно полемизирова­
ла, в частности, константинопольская русская эмиграция.
Эсеровская газета «Воля России», выходившая в столице
Чехословакии на деньги, выделенные правительством на
Русскую акцию помощи, встала на позицию примирения
с большевиками. Такие же идеи были изложены в сборнике
«Смена вех», выпущенном там же в 1921 году. Его авторы
проводили мысль о возможности принятия большевистской
революции и примирения с ее результатами ради сохране­
ния единства и мощи российского государства.

327


Многое о жизни в Чехословакии писатель почерпнул из
константинопольской «Presse du soir», где регулярно пуб­
ликовались заметки пражского Славбюро и была отдельная
рубрика «В Чехии», из которой можно было сложить вполне
позитивное мнение об этой стране и ее жителях. Например,
выпуск от 18 января 1922 года сообщал об обсуждении рус­
ского вопроса в чешском парламенте и открытии вольного
русского университета в Праге. Там же была опубликована
трогательная заметка «Русская елка» о грандиозном угощении
для эмигрантов и их детей, организованном в Большом зале
пассажа «Люцерна» пражским магистратом и проходившем
под покровительством премьер-министра Карела Крамаржа
с супругой Надеждой Николаевной и министра иностранных
дел Эдварда Бенеша.
Не исключено, что благодаря рабочим контактам «Presse
du soir» с информационным агентством в Праге Аверченко
удалось завязать здесь и некоторые личные связи. Скорее
всего, именно так он познакомился со своим будущим ли­
тературным агентом Венцеславом Швиговским.
Что же касается отзывов коллег писателя, переехавших
в Прагу, приведем корреспонденцию Ильи Сургучева, которую
Аверченко должен был прочитать в предпоследнем выпуске
«Зарниц». Сургучев сообщал, что после «злой константино­
польской ямы» только в столице Чехословакии «понял, что
такое Божий свет, синее небо и вольный простор», и смог
снова почувствовать себя человеком. Чешская валюта «креп­
нет, повышается», а сама страна настолько изобильна, что
того и гляди «взорвется от собственного избытка». Везде
счастливые лица, сады и парки прекрасны, высочайший
уровень рождаемости577.
Такова могла быть субъективная сторона первоначального
отношения Аркадия Аверченко к Праге. Переходим к объективной.
В результате Первой мировой войны прекратила свое
существование Австро-Венгерская империя, и 28 октября
1918 года была объявлена независимость первого из нацио­
нальных государств на ее территории — Чехословакии. Этот
день стал датой основания Республики и в настоящее время
является в Чехии государственным праздником.
До конца XIX века Прага оставалась центральным городом
Чехии как промышленного региона Австро-Венгрии и только
328


к началу XX века, в период национального возрождения,
начала терять средневековые черты. В конце XIX века были
снесены городские крепостные стены и еврейское гетто,
на их месте возникли широкие бульвары, здания в стиле
модерн, на песчаных берегах реки Влтавы вместо хижин
и сараев выросли набережные с новыми каменными мос­
тами. В 1899 году в Праге появилась централизованная по­
дача газа, в 1900 — электричества, а в 1907-м была введена
в эксплуатацию система городской канализации (настолько
основательная, что служит в некоторых районах города до сих
пор). В 1903—1916 годах были сооружены первые торговые
центры, и рынки с центральных площадей переместились
в менее заметные места.
К 1905 году в Праге существовала разветвленная муници­
пальная система общественного транспорта, и все трамваи
на конной тяге были заменены электрическими. В это же
время на улицах появились первые автомобили. Техничес­
кие новинки влияли и на культурную жизнь: кинематограф
здесь стал излюбленным недорогим развлечением. В Праге
и окрестностях в 1910 году насчитывалось 13 кинотеатров.
К моменту, когда Прага стала столицей демократической
Республики, она была вполне современным европейским
городом, присоединившим в 1918 году к своей территории
большинство предместий с бурно развивавшимися на ок­
раинах промышленными предприятиями.
О том, как во времена Первой Республики578 обстояли
дела в сфере экономики (что для полноты картины тоже
немаловажно), объективно судить сложно. В большинстве
публикаций, относящихся к социалистическому периоду,
жизнь в буржуазном государстве описывается довольно
мрачно: дороговизна, бесправие рабочего класса, тол­
пы бездомных и безработных, продукты по карточкам
(при этом умалчивается, что все это было характерно для
большинства стран послевоенной Европы). В материалах
посткоммунистического периода Первая Республика, на­
против, зачастую поэтизируется, тем более, что живых
свидетелей осталось немного, а сведения рядовой обыва­
тель чаще всего черпает из произведений киноиндустрии,
где также царит идиллия. Следовательно, правда должна
быть где-то посередине.

329


Разумеется, молодому государству после мировой войны
пришлось трудно: при высоком промышленном потенциале
ощущался недостаток финансов и сырья, многие чиновники
и политики были неопытными. Но, в отличие, например, от
Германии, находившейся в 1920-е годы в глубочайшем эконо­
мическом кризисе, Чехословакии повезло: министр финансов
Алоис Рашин сразу после своего назначения в 1919 году провел
очень успешную денежную реформу. В независимую теперь
республику возвращались эмигранты-патриоты из Америки,
среди которых было довольно много состоятельных людей,
вкладывавших средства в экономику родины. В 1920 году из
Владивостока прибыл Легиобанк, пароходы с легионерами
привозили сырье для чешских предприятий579.
Насколько благополучно жили в Чехословакии? В 1921—
1929 годах, до очередного мирового экономического кризиса,
благодаря дефляции цены регулярно снижались, в 1929 году
у среднестатистического жителя страны на налоги и ком­
мунальные платежи уходило всего ю процентов зарплаты.
Конечно, все это сопровождалось внутренними проблемами,
социальными и экономическими, а также политическими и фи­
нансовыми скандалами. Тем не менее, в целом современные
исследователи, сравнивая Чехословакию с другими странами,
утверждают, что чехи в 1920-е годы были в среднем почти
в 1,5 раза богаче австрийцев, итальянцев и голландцев, но
одновременно настолько же беднее британцев и вдвое — аме­
риканцев. Большим достижением правительства того времени
была стабильная крона: ее курс относительно швейцарского
франка не изменился за всю эпоху Первой Республики. Мог­
ла ли эта информация стать привлекательной для писателя
Аверченко, выбиравшего себе «базу» в Европе? Конечно, да.
Вторая причина, по которой он мог остаться в Праге — ее
расположение в самом центре Европы, откуда можно было
легко добраться, в частности, и до Берлина.
Третья причина самая банальная. Не исключено, что в тот
момент у писателя не было выбора, куда ехать, а в Чехослова­
кию ему можно было относительно просто получить визу для
организации гастролей или он даже получил приглашение.
Кроме того, он не владел ни одним из иностранных языков,
а славянские языки были хоть сколько-нибудь понятными
и доступными, в отличие от французского или немецкого.

330


К тому же — и этот довод мы будем считать четвертым
в пользу Праги — в 1921 году чехословацкое правительство
приняло решение о начале государственной программы
«Русская акция помощи». О Русской акции написано много,
мы не будем останавливаться на подробностях. Важно то,
что Чехословакия приняла множество русских беженцев,
общее число которых к 1925 году достигло 30 тысяч человек.
В Праге в 1922 году русских было достаточно, и среди них
нашлось множество старых знакомых Аверченко: писатели
Илья Сургучев и Евгений Чириков, бывший сатириконец поэт
Петр Потемкин, бывший издатель петербургского журнала
«Аполлон» Сергей Маковский и другие.
Осенью 1921 года Чехословакия начала принимать пер­
вых русских студентов из числа бывших добровольцев Бе­
лой армии, которые получали пособия и смогли поступить
в чешские университеты. В декабре 1921 года в Праге при­
ступила к работе Русская учебная коллегия, созданная из
профессоров и преподавателей высших учебных заведе­
ний России, заботившихся о добросовестном прохождении
курса русскими студентами, а конкретнее — следивших за
тем, чтобы стипендии выдавались только тем, кто учится.
В 1922 году был открыт Русский юридический факультет,
в 1923-м — Педагогический институт и Народный универ­
ситет, возникали и другие русские учебные заведения.
Вслед за студентами, многие из которых теперь, уже вполне
взрослыми людьми, продолжали образование, прерванное
революцией и Гражданской войной, приезжали их семьи.
Однако считать их потенциальной публикой, приносящей
солидные гонорары за вечера юмора, не приходилось: они
жили в очень стесненных материальных условиях и сами
нуждались в поддержке. В различных воспоминаниях со­
хранились образы «их» Праги: узкие кабинки общежития
«Свободарна» или домики на городских окраинах, при­
городные поезда, серые и пыльные рабочие районы, где
находился их временный дом, горы учебников и тетрадей,
по которым приходилось осваивать науки, а за окном —
грязь или фабричные трубы. Как это все отличается от
Праги, описанной позже Аркадием Аверченко, — велико­
лепного веселого города, где живут добродушные люди,
а пиво льется рекой!

331


Одновременно со студентами в Праге обосновалось боль­
шое число ученых. Часть из них были приглашены в русские
вузы, часть работали в чешских. Благодаря правительствен­
ной финансовой поддержке они не бедствовали, а русская
академическая среда разрослась настолько, что Прага 1920-х
годов заслужила эпитет «Русский Оксфорд». Наравне с уче­
ными государственная поддержка оказывалась и творческой
интеллигенции.
В рамках этой программы выделялись средства на проекты
объединений русских писателей и журналистов, выплачивались
регулярные и одноразовые денежные пособия. Однако это не
были пособия как таковые, потому что каждый получатель
подписывал обязательство перед Министерством иностранных
дел Чехословацкой Республики, обещая уплатить полученные
деньги «означенному Министерству или его приказу через
один год по восстановлении в России нормального порядка
и по наступлении ... возможности въезда туда»580. МИД на
протяжении многих лет выплачивал пособия русским писа­
телям и журналистам, даже тем, кто впоследствии покинул
Чехословакию.
Утверждаем, что Аркадий Тимофеевич на «писательское
пособие» заранее не рассчитывал: деньги писателям начали
выплачивать в мае 1922 года, а он получил чехословацкую
визу в конце апреля. Кроме него, был также целый ряд рус­
ских эмигрантов, поселившихся в Чехословакии независимо
от действия Русской акции — тех, кто мог самостоятельно
обеспечить себе заработок (например, технические специа­
листы) или имел средства, вывезенные из России.
Перед кем же собирался выступать в этой стране писатель
и актер Аверченко? Как видно из всего сказанного, состоя­
тельных русских в Праге и Чехословакии в целом было не
слишком много, большинство находились на иждивении
у государства, в 1922 году только обустраивали свой быт
и сами нуждилось в помощи. Вывод очевиден: более всего
Аверченко рассчитывал на чехов, которые были знакомы
с его творчеством достаточно хорошо. Его приезд предваря­
ла громкая рекламная кампания в прессе: о том, кто такой
Аверченко и когда его следует ожидать в Чехословакии,
неоднократно напоминали крупные газеты: «Lidove noviny»,
«Narodny listy», «Cas», «Tribuna» и другие. Благодаря им,

332


мы точно знаем, что первый сборник рассказов писателя
в чешском переводе вышел одновременно с первым его
петербургским сборником, в 1910 году581. В 1914 году была
выпущена книга «Забавные персонажи и истории»582 с пре­
красными иллюстрациями знаменитого художника Йосефа
Венига583, а в 1918 году — перевод «Экспедиции сатириконцев в Западную Европу», проиллюстрированный Отакаром
Зейбрликом584. Два юмористических сборника Аверченко
увидели свет в 1919 году585.
В Праге 1922 года была достаточно насыщенной и русская
литературно-журналистская жизнь. Одна за другой выходи­
ли книги в русском издательстве «Наша речь», основанном
в 1919 году преподавателем Пражского университета Борисом
Владимировичем Морковиным. В начале 1920-х годов в Че­
хословакии выпускалось множество периодических изданий
на русском языке: «По сведениям книжно-журнального от­
дела Русского Заграничного Исторического Архива, с 1920 по
1927 год в Чехословакии издавалось 8о журналов различного
типа <...> с 1919 года по 1928 год в Чехословакии выходило
различных изданий газ.<етного> типа ... на русском, украин­
ском и белорусском яз.<ыках> — 58, из них газет — 45»586.
И это не могло не заинтересовать Аверченко.
« Ш т а б -к в а р т и р а » н а В а ц л а в с к о й п л о щ а д и
В самую обычную субботу 17 июня 1922 года на пражс­
кий вокзал им. Вильсона587 прибыл самый обычный поезд
из Вены. Большинство пассажиров привычно поспешили
в вокзальное здание, на платформе под ажурными чугун­
ными сводами остались трое: двое мужчин (один высокий
и статный в пенсне, второй — на голову ниже, худощавый,
с саквояжем в руках) и молодая дама яркой наружности. Они
оглядывались по сторонам в поисках встречающих. Мимо
прошел с лотком мальчишка, продавец сосисок, навязчиво
предлагая свой товар: «Горке парки! Горке парки!*» Об­
ладатель пенсне усмехнулся, пробормотав: «Горки-парки...
Вот тебе и чешский язык...». По перрону к ним спешили...
Так можно было бы описать в художественном романе
встречу Аркадия Аверченко, прибывшего в столицу Чехо* Horke parky! (чешек.) — Горячие сосиски!

333


Словакии в сопровождении Раисы Раич и Евгения Искольда,
с Венцеславом Швиговским и Константином Бельговским,
ставшими главными людьми пражского периода его жиз­
ни. Саму встречу за неимением данных трудно воссоздать
достоверно, мы можем лишь настаивать на том, что она
была одной из первых в Праге. Смеем утверждать и то,
что знакомство Аркадия Тимофеевича с городом началось
именно с вокзала им. Вильсона, бывшего вокзала ФранцаИосифа, потому что именно туда вела единственная в то
время крупная железнодорожная ветка с юга, «Франц-Йозефс-Бан», начинавшаяся на вокзале Франца-Иосифа в Вене,
откуда следовали наши герои.
Писателя не могли не встретить, ведь гастроли по
Чехословакии планировались долго, газеты публикова­
ли новости о том, что он уж е получил чехословацкую
визу и вот-вот приедет — словом, Аверченко ожидали.
Косвенные свидетельства также указывают на то, что его
знакомство с главой пражского информационного агент­
ства «Russpress» Венцеславом Швиговским, личное или
заочное, произошло точно до появления в Праге. Скорее
всего, именно Швиговский, став агентом писателя, помог
организовать ему и гастроли, и эту рекламную кампанию
в печати — для этого он имел все средства.
От вокзала им. Вильсона до отеля «Злата гуса» («Zlata
husa»*), где должны были поселиться Аркадий Аверченко,
Раиса Раич и Евгений Искольд, рукой подать.
У вокзала путешественники сели в фиакр, двинулись по
Садовому шоссе мимо Городского сада, миновали Новый
немецкий театр588, за зданием Национального музея свер­
нули — и выехали на оживленную Вацлавскую площадь.
Вячеслав Францевич — а именно так представлялся господин
Швиговский русским знакомым — с гордостью показывал
главные достопримечательности столицы: Национальный
музей со скульптурами и фонтаном перед входом, конную
статую покровителя страны, святого Вацлава, у которой
в 1918 году была зачитана декларация о независимости Че­
хословакии. Перед статуей тогда стоял высокий гранитный
«мавзолей» — памятник павшим чехословацким легионерам.
* «Zlata husa» (чешек.) — «Золотая гусыня».

334


Вацлавская площадь. Слева — линия зданий, среди которых отель «Злата гуса».
В перспективе с куполом — Национальный музей. Прага, ок. 1924

По пути Аркадий Тимофеевич мог поинтересоваться
у Швиговского ценами на проезд. Дешевле всего, конечно,
трамвай: 1 крона 20 геллеров за одну поездку на любое
расстояние. Много новых вагонов — только год назад транс­
портная система была обновлена в довоенном объеме. Тогда
же были разрешены частные автомобили — во время войны
и сразу после нее горючее выделялось только на неотлож­
ные нужды, например, пожарным. Вот впереди, у самого
отеля «Злата гуса», трамвайная остановка «На Мустку»:
№ з ходит до парка Стромовка, № 7 — до Национального
театра и дальше, вдоль Влтавы до Вышеграда, № 8 — на
вокзал Вильсона, а «десятка» — через весь район Винограды
до самого Ольшанского кладбища. Если не хочется ждать
трамвая, а потом толкаться в нем, то можно ехать в дрожках
или фиакре. Дрожки, куда впряжена одна лошадь, дешев­
ле (восемь крон за первые 15 минут, 12 — за полчаса), но
ездят медленнее, а фиакр две лошадки тянут, особенно по
пражским горкам, быстрее, но и платить приходится дороже:
12 крон за 15 минут, 20 — за полчаса. Все бы ничего, но
335


магистрат решил ввести доплату за поездку в горку: шесть
крон в фиакре и четыре — на дрожках, а в Праге ровных
мест почти нет...
Фиакр остановился у входа в отель, стали расплачиваться.
После Константинополя с его правосторонним движением
Аркадий Тимофеевич и его свита некоторое время не могли
привыкнуть к Праге: автомобили и трамваи появлялись
с неожиданной стороны.
У входа в «Злату iycy» располагалась терраса ресторана,
где за столиками сидели люди и с удовольствием тянули
холодное пиво из запотевших кружек. После долгой поездки
в душном поезде наверняка хотелось к ним присоединиться.
Внутри отеля — прохладный сверкающий вестибюль: кругом
мрамор, стекло, зеркала и светильники. Артисты заняли два
номера в верхнем этаже: мы знаем об этом из писем, которые
впоследствии получал Аркадий Тимофеевич, в них упоминались
№ № 56 и 57, расположенные в шестом, последнем этаже.
«Злата гуса», построенная в 1920 году и имеющая сегодня
адрес Вацлавская площадь, 5—7, сохранила до наших дней
только свой фасад, интерьеры же полностью перепланирова­
ны в соответствии с категорией 5*. Отель получил двойной
адрес, присоединив соседнее здание «Пассаж», построенное
в 1912— 1913 годах. В момент приезда Аверченко в нем нахо­
дились магазины и канцелярии. В 1924 году «Пассаж» был
переоборудован в отель «Амбассадор», который в 1964 году
и объединился со «Златой гусой». В 2004 году была прове­
дена полная реконструкция обоих строений, и в настоящее
время никто из персонала не в состоянии показать, где
конкретно могли располагаться старые номера и куда могли
выходить их окна.
«Злата iyca» обеспечила «птенцам» максимальный ком­
форт. Со временем артисты узнали историю названия отеля.
Выяснилось, что цены в гостиничном ресторане тут ни при
чем: оказывается, это уже вторая «Гуса» на этом месте, отель
открылся всего два года назад, а до того здесь же была од­
ноименная гостиница попроще. Ее хозяйка, якобы богатая
вдова, имела некрасивую и глупую дочь, старую деву, кото­
рую никак не могла выдать замуж, несмотря на обещанное
хорошее приданное. Ее-то и прозвали «золотой 1усыней»,
а человек, купивший у вдовы ее предприятие, перенес это

336


прозвище на вывеску. Верить, ко­
нечно, можно и в это, но не нужно
забывать, что пражане, обладающие
специфическим чувством юмора,
с удовольствием сочиняют легенды
буквально на ровном месте.
Тот, кто порекомендовал артис­
там «Злату гусу» (а это, вероятнее
всего, был Вячеслав Францевич,
регулярно бывавший в здешнем
ресторане), явно знал их вкус и пот­
ребности. Центр города, причем,
не средневековый, а новая площадь
с недавно построенными зданиями,
магазинами, кинотеатрами, кон­
цертными залами и кафе, новый
отель — один из лучших в Праге.
Аркадию Тимофеевичу это место
Фасад отеля «Злата гуса»
так понравилось, что он прожил
Фотооткрытка. Прага. 1910в «Златой гусе» — довольно доерогом заведении, поэтому его там
должно было устраивать абсолютно все — два с половиной
года с перерывами на гастрольные поездки.
В сравнении с другими пражскими русскими, Аверченко
устроился превосходно. Мало кто мог себе позволить такую
роскошь: известный писатель Евгений Чириков с семьей жил
в деревне Вшеноры в тридцати километрах от Праги, Петр
Потемкин с семьей в деревне Мокропсы — традиционных
местах дачного отдыха пражан. (В наши дни Мокропсы из­
вестны потому, что в 1922—1925 годах здесь жила поэтесса
Марина Цветаева, как и большинство студентов и писателей,
существовавшая на скромное пособие).
Аркадия Аверченко мы скромным назвать не беремся.
В Праге он ни в чем себе не отказывал. Попробуем предста­
вить, как наши герои, поселившись в «Златой гусе», все-таки
спустились на нижний этаж отеля и заняли ресторанный
столик под навесом на тротуаре. Там они получили по кружке
холодного пива, заказали обед (например, запеченную до
золотистой корочки утку с красной капустой и кнеддиками)
и приступили к взаимным расспросам.
337


Венцеслав Швиговский и Константин Бельговский, быв­
шие, по нашему мнению, в это время рядом с Аверченко,
в ближайшие годы станут играть настолько важную роль
в его судьбе, что мы просто обязаны рассказать о них под­
робнее. Это необходимо сделать и потому, что до сих пор
в работах аверченковедов эти люди не имели никакой плоти
и биографии. Это несправедливо.
Венцеслав Швиговский родился и провел юность в Рос­
сии, точнее — на Руси, как чехи тогда называли террито­
рию нынешней Украины. Он появился на свет 12(25) июля
1875 года в семье волынских чехов в Глинске Ровенского
уезда, куда те перебрались из чешского местечка Голице,
расположенного неподалеку от города Пардубице, с первой
волной переселенцев из Чехии в 1868 году. Отец Венцеслава, Франтишек Швиговский, зарабатывал кожевенным
ремеслом и жил намного благополучнее других колонистов,
взявшихся обрабатывать целинные, поросшие лесом участки
земли, а потому имел возможность дать детям образование.
В семье много читали, дети прекрасно говорили по-чешски
и ходили в Глинске в чешскую школу. Когда она закры­
лась, Венцеслав пошел в русскую школу, но ее пришлось
бросить: пожар в доме и тяжелая болезнь отца положили
конец семейному благополучию. Одиннадцатилетний маль­
чик вынужден был наниматься в поденные работники то
на сбор хмеля, то в магазин с колониальным товаром, то
в пивоварню589.
У Венцеслава был брат Франтишек, старше его на восемь
лет. Выучившись в Одессе на садовника, тот вскоре стал
«главным садовником города Николаева»590и пригласил брата
к себе в ученики. Через два года, освоив азы садоводства
и выучив русский язык, Венцеслав поступил в шестой класс
реального училища в Александровске591, при этом продолжая
работу у брата. Учился он хорошо и был принят в горную
академию, но окончить ее помешала активная политическая
жизнь, к которой его приобщил старший брат.
В 1890-е годы, на которые пришелся конец правления
Александра III, в России повсеместно возникали тайные
кружки. Франтишек Швиговский близко общался в этот
период с Лейбой Бронштейном, будущим Львом Троцким,
и основал кружок, где зародилось социал-демократическое

338


движение, распространившееся не
только на весь Николаев, но и на
другие места Херсонской губернии.
В автобиографии Троцкий вспоми­
нал о Франтишеке Швиговском: «Я
познакомился и сблизился с садов­
ником Швиговским, чехом по про­
исхождению. В его лице я видел
впервые рабочего, который получал
газеты, читал по-немецки, знал клас­
сиков, свободно участвовал в спорах
марксистов с народниками. Его из­
бушка в саду, состоявшая из одной
комнаты, была местом, где встре­
чались приезжие студенты, бывшие
ссыльные и местная молодежь. Через
Венцеслав Францевич
Швиговского можно было достать
Швиговский. Прага. 1931.
запрещенную книгу»592. В конце
1897 года большинство участников
этого кружка, в том числе Л. Бронштейн и Ф. Швиговский,
были арестованы.
Венцеслава спасло то, что он за полгода до этого заболел
и уехал лечиться к родителям на Волынь, где попал под
наблюдение полиции. Два года среди земляков убедили его
в необходимости посвятить себя их просвещению и изда­
вать для них газету. В 1899 году Венцеслав уехал учиться
в Париж. Там он провел последующие девять лет, изучая
политологию, журналистику и юриспруденцию. В Париже
Вячеслава Францевича многие считали русским.
С 1902 года Швиговский публиковался в пражских чешс­
ких газетах и парижском «Русском слове». В Праге он про­
вел два года, работая в иностранном отделе газеты «Cas»,
а в 1910 году переехал в Киев, где развернул активную
издательскую деятельность для потребностей русских чехов.
Тогда же он женился на Лидмиле593 Шмоликовой, в лице
которой приобрел способную сотрудницу. В 1911—1918 годах
издавал в Киеве газету «Чехослован». С ней в 1916—1918 го­
дах, до перехода к большевикам, сотрудничал Ярослав Гашек.
Именно в киевском «Славянском издательстве» Швиговского
в 1917 году вышел его «Бравый солдат Швейк в плену»594.
339


В 1915 году Швиговский жил несколько месяцев в Петрог­
раде и наладил выпуск газеты «Чехословак».
В годы Первой мировой войны В. Швиговский состоял
во всех чешских объединениях и кружках Киева, принимал
активное участие в формировании Чешской дружины, под­
держивал связи с украинскими политическими деятелями
и в 1919 году в качестве заместителя председателя украинской
дипломатической миссии был отправлен в Чехословакию.
После недолгой дипломатической службы он обосновался
в Праге, где смог вернуться к профессии журналиста. В то
время Чехословацкая Республика нуждалась в создании по­
ложительного имиджа за рубежом и, соответственно, сов­
ременного информационного агентства и радиокомпании
с иновещанием. Министерство иностранных дел в 1921 году
учредило издательство «Orbis» и информационную службу
«Central European press», сокращенно «Centropress», для
изданйя иноязычных государственно-пропагандистских из­
даний595. Швиговский стал одним из инициаторов созда­
ния этого агентства и возглавлял его на момент прибытия
в Прагу Аверченко.
Таким образом, Вячеслав Францевич, ставший ангеломхранителем нашего героя в новой для него стране, был
влиятельнейшей фигурой. Именно он познакомил Арка­
дия Тимофеевича со своим подчиненным, сотрудником
«Centropress», бывшим киевлянином Константином Павлови­
чем Бельговским, который станет близким другом Аверченко
и через три года примет на себя печальные заботы о его
погребении. Аверченко будет всецело доверять Константину
Бельговскому, очень его любить, ласково называя Косточкой,
и чувствовать себя в его компании комфортно, несмотря на
разницу в возрасте. «Косточка» был моложе на 15 лет, од­
нако за плечами уже имел значительный жизненный опыт.
Константин Павлович Бельшвский родился 2 июля 1895 года
в Киеве. Его журналистская карьера началась в 1914 году,
и весьма вероятно, что в этот период он мог познакомиться
со Швиговским. Константин Павлович писал о происходящем
в чешской киевской общине, был хорошо осведомлен о ее
деятельности; сотрудничал с крупнейшим изданием ЮгоЗападного края газетой «Киевлянин», а также с газетами
«Киевское утро», «Южное слово» и «Голос Киева».

340


В беспокойный период Первой
мировой войны у Бельговского на­
чался роман с Еленой Николаев­
ной Ходорович, дочерью генерала
Николая Александровича Ходоровича. Последний с 1914 года был
начальником штаба, а в 1916 году
в чине генерала от инфантерии
назначен главным начальником Ки­
евского военного округа. В первые
дни войны, из осевших в России
чехов в Киеве формировался бата­
льон Российской армии Чешская
дружина, и командование поручило
руководить этим именно генералу
Ходоровичу. Так Николай Алексан­
дрович Ходорович познакомился со
Константин Павлович
всеми общественными и политичес­
Бельговский. Портрет,
кими деятелями из числа киевских,
подаренный Аркадию
петербургских и московских чехов,
Аверченко 17 апреля 1923 года.
среди которых был и Венцеслав
РГА/1И. 1923.
Швиговский.
С приходом Временного правительства царский генерал
от инфантерии Ходорович был смещен. 1 марта 1918 года
чехословацкий корпус покинул Киев — в него вошли немцы.
Генерал Ходорович с семьей оставался в городе.
В военной обстановке, через неделю после взятия Киева
большевиками, 22 декабря 1918 года Николай Александрович
Ходорович вел к алтарю свою дочь Елену. Она обвенчалась
с Константином Бельговским в храме святого Михаила на
территории Александровской больницы — неподалеку от
семейного дома Ходоровичей по улице Госпитальной, 8.
В августе 1919 года Киев заняла Добровольческая армия,
и генерал Ходорович поступил в распоряжение ее Глав­
нокомандующего. Дальнейшие его следы обнаруживаются
в Крыму, откуда в ноябре 1920 года он эвакуировался вместе
с женой Еленой Михайловной и их 17-летним сыном Миха­
илом. Более года семья прожила в хорватском Дубровнике.
В 1922 году Ходоровичи переехали в Прагу, где Михаил
смог продолжить учебу, а Николай Александрович получал
341


пособие от правительства ЧСР в благодарность за помощь
и участие в формировании российских воинских частей из
чехословацких добровольцев. Здесь генерал снова встретился
с дочерью Еленой, жившей журналистскими интересами
своего супруга.
Константин и Елена Бельговские уехали из Киева отдельно,
еще в 1919 году596, и оказались в Одессе, где Константин
Павлович редактировал антибольшевистскую газету «Сын
Отечества». 25 января 1920 года, после оккупации города
частями Красной армии, чета Бельговских выехала морем
в Болгарию.
В Чехословакию Бельговские прибыли 27 марта 1920 года
через Софию: Константин Павлович был приглашен быв­
шим редактором «Голоса Киева» Евгением Амвросиевичем
Ефимовским на должность редактора в пражскую монархист­
скую газету «Славянская заря». Это издание существовало
до 15 июля 1920 года, затем под давлением официальных
властей Ефимовский его ликвидировал и покинул Прагу,
чтобы сразу развернуть бурную деятельность в Берлине,
а затем в Париже, где и провел остаток жизни.
К счастью для оставшегося без заработков Константина
Павловича, в то время Венцеслав Швиговский как раз орга­
низовывал новое информационное агентство. Бельговского
приняли на работу в «Centropress», точнее — в его русское
отделение «Russpress». В начале 1922 года Бельговские пе­
реехали из рабочего района Жижков в живописное место
у набережной Влтавы, в дом по адресу Вышеградска, I597,
под самой крепостью Вышеград.
Таковы вкратце биографии людей, принявших Аркадия
Аверченко в Праге с распростертыми объятиями. Не уди­
вительно, что первое же интервью у прибывшей знамени­
тости взял тот же Константин Бельговский, корреспондент
«Russpress». 20 июня в местной немецкоязычной газете
«Prager presse» появилось интервью, подписанное псевдо­
нимом Sten Paul. Мы уверены, что это латинизированное
производное от имени и отчества Бельговского — Констан­
тин Павлович. Аверченко в интервью598рассказывал о том,
как большевики преследовали его по пятам, последовательно
изгоняя из Киева, Харькова и Крыма, до самой Чехословакии.
Позже этот сюжет стал частью «Автобиографии» писателя

342


в его единственном прижизненном собрании сочинений,
выпущенном в Праге на чешском языке:
«С тех пор вся моя жизнь подчиняется этой короткой
формуле: ехать, так ехать.
Уехал я в Киев — большевики добрались до Киева.
— Ехать так ехать, — сказал я и отправился в Харьков;
коммунисты за мной; я из Харькова в Ростов — они за мной,
я в Севастополь — они все время, как несчастная шавка за
своим хозяином, — бегут за мной»599.
В интервью со ссылкой на «Russpress», предназначав­
шемся чешским читателям, Аверченко не столько жаловался
на большевиков, сколько расхваливал Прагу. На вопрос,
что ему больше всего нравится в этом городе, он ответил:
«Я влюблен в нее, а потому не могу любимое мною сущес­
тво оценивать и изучать по частям — как лошадь. Здесь
на всем отдыхает взгляд — но среди прочего меня пора­
довало, как хорошо Прага закопчена. Думаю, что не одна
дюжина городов многое бы отдали за то, чтобы могли так
прокоптиться и приобрести благородный налет старины.
Но искусственным путем этого никому не удастся достичь.
Некоторые прожженные антиквары нарочно покрывают не
имеющие ценности медяки ржавчиной и патиной, но Пра­
га — прекрасная золотая монета, подчерненная прошлым,
и это — настоящая красота»600. Этот текст был процитирован
в нескольких центральных чешских газетах.
Единственное, что вызывает у нас сомнения, — дейс­
твительно ли интервьюеру Бельговскому пришлось в дан­
ном случае хоть сколько-нибудь работать. Позже, уже после
смерти Аверченко, Бельговский расскажет о стиле работы
своего друга: «Процесс творчества был святая святых А.Т...
Это был его храм, в который он не допускал никого. Когда
летом у него заболел глаз, но общее самочувствие было
еще сравнительно хорошим, и он томился от вынужден­
ного безделья, ему предлагали диктовать новые рассказы
переписчице. Он, даже с некоторым раздражением, отверг
это предложение, как будто удивляясь тому, что предлагав­
шие не понимают, что в процессе творчества он не выносит
возле себя посторонних, мешающих ему отдать всего себя
любимому делу»601. Интервью Аверченко всегда содержали
настолько яркий отпечаток его индивидуальности, его стиля

343


и такое количество повторяющихся вопросов, что возникает
версия, что он писал их сам. В Мемориале национальной
литературы в Праге мы обнаружили рукопись одного из
интервью с Аверченко для газеты «Prager presse»602, написан­
ного по-русски его рукой603 — он взял его сам у себя. И это
мы считаем подтверждением своего предположения о том,
что, скорее всего, он поступал так при каждой возможности.
Поздоровавшись посредством газет со своими читателями
и потенциальными зрителями, Аркадий Тимофевич приступил
к самой ответственной процедуре: восстановлению попран­
ных авторских прав. Он, так же, как перед этим и Евгений
Чириков, с немалым удивлением обнаружил в пражских
магазинах свои книги, о существовании которых не подозре­
вал и гонорара за которые не получал. Известный чешский
журналист, публицист и переводчик Винценц Червинка604,
назвав Аверченко одним из самых популярных иностран­
ных авторов в Чехии, уточнял: «В переводную чешскую
литературу его привел, кажется, в 1910 году Ст. Минаржик
в своей “Библиотечке славянских авторов”, то есть вскоре
после того, как имя А. Аверченко на родине стало быстро
проникать в широкие слои, и заполнило собой все... С тех
пор не было ни одного чешского журнала, ни одного пере­
водного сборника славянских авторов или юмористического
содержания, в котором бы не появилось имени Аверченко»605.
Чешские издатели прилично зарабатывали на произведе­
ниях Аркадия Тимофеевича. «Аверченко приобрел и у нас
множество поклонников, — сообщала газета “Moravskoslezsky
demk”. — Юмористические журналы публиковали его бойкие,
бегло набросанные юморески, в фельетонах ежедневных газет
появлялись его оптимистичные сценки, выходили книжные
сборники, к примеру, сборник в серии “Всемирная библиотека”
или серии “Библиотечка 'Златой Праги'”606, при этом издатели
и переводчики даже не заботились не только о разрешении
автора, но и о каком-либо гонораре. Характерным штрихом
пробежало в последние дни в ежедневной печати сообщение
о том, что Аркадий Аверченко подписался в посвящении на
книгу с чешским переводом своих произведений: “...от ог­
рабленного автора”, намекая на то, что чешский издатель ...
выпустил его книгу без малейшей заинтересованности в том,
как на это смотрит писатель...»607. Интересно, что один из

344


сборников «ограбленного автора» («Круги на воде»), издан­
ный в 1914 году в Праге, перевел на чешский язык именно
упомянутый выше Винценц Червинка.
Собрав информацию и оценив обстановку, Аверченко от­
правил в несколько центральных изданий следующее пись­
мо: «Позвольте мне посредством вашей популярной газеты
сообщить всем книжным издателям и редакциям газет, что
представление и защиту моих литературных интересов лю­
безно взял на себя директор “Russpress” господин Венцеслав
Швиговский, Прага I, улица Элишки Красногорской, № ю ,
к нему и следует обращаться по всем вопросам перевода,
издания или перепечатки моих произведений. До сих пор
чешские издатели выпустили без моего ведома и согласия
целый ряд моих книг, а журналы напечатали не одну сотню
моих статей. Против этого я не возражаю, поскольку место
моего проживания им не было известно и связь со мной
была затруднена. Однако теперь, учитывая вышесказанное,
препятствий к прямому контакту не остается и, оставаясь
в Чехословацкой Республике, я имею возможность посредством
господина В. Швиговского вести переговоры непосредственно
со всеми издателями и редакторами периодических изданий»608.
Авторские права в Чехословакии были восстановлены,
отныне все книги Аверченко в ЧСР выходили с пометкой
«авторизованный перевод, издается с разрешения автора».
Теперь можно было успокоиться и побродить по Вацлавской
площади.
В э п и ц ен тр е кул ь тур н о й ж и з н и
Мест для развлечений в районе «Златой гусы» было
немало. В соседнем с ней «Пассаже» работал одноименный
кинотеатр с роскошным залом, открывшийся совсем недав­
но, в 1918 году. Кинематограф был в то время популярен.
Первый показ в Праге состоялся в 1896 году, а спустя всего
два года появились первые чешские фильмы. Первый посто­
янный пражский кинематограф открылся в 1909 году в пас­
саже «Люцерна»609 — практически через дорогу от «Златой
гусы». Аркадий Тимофеевич мог ходить сюда не только для
того, чтобы смотреть фильмы, но и на просмотры программ
знаменитого кабаре, с которым его будут связывать дела

345


творческие и финансовые. В записной книжке, о которой мы
говорили в конце предыдущей части, присутствуют записи
гонораров, полученных от Карела Гашлера, — руководите­
ля кабаре «Люцерна», известного чешского барда, актера,
сценариста, драматурга и режиссера. В прошлом оперный
исполнитель, Гашлер был уволен из Национального театра
в 1916 году по политическим причинам, после чего стал
зарабатывать на жизнь собственными песнями, ставшими
легендой610. Они настолько широко бытовали в Праге, что
Аверченко моментально подхватил мотивчики (слов он не
знал) и вскоре шутливо доказывал свою адаптацию к новой
национальной среде при помощи имени Гашлера: «В Чехос­
ловакии я живу как сыр в масле. Я люблю чехов, чехи мне
отвечают взаимностью. Я ем кнедлики, пою гашлеровские
песенки и говорю “ма уцта”* так хорошо, что вокруг все
оборачив аются...»611.
Говоря о Гашлере, как не вспомнить его связь с первым
пражским кабаре «Червена седма»612, к моменту появления
в городе Аверченко перешедшему в разряд легенд. Оно воз­
никло в 1907 году, когда наш герой, живя в Харькове, только
начинал карьеру сатирика, и стояли за «Червеной седмой»
восемь молодых людей во главе с Йиржи Червеным. В числе
остальных — вышеупомянутый Карел Гашлер, Эдуард Басс,
Ярослав Гашек и Власта Буриан. Мы не уходим в сторону:
в этом кабаре в годы его расцвета шли пьесы «Злодеи»613
и «Пасхальный гость»614по мотивам произведений Аверченко,
поэтому его основатели прекрасно понимали, кто прибыл
в Прагу летом 1922 года. К этому времени «Червена седма»
уже не существовала (ее функции перешли к «Люцерне»),
но бывшие владельцы наверняка были рады познакомиться
с Аверченко лично.
О контактах писателя с Гашлером мы уже знаем. Со­
трудничал он и с Эдуардом Бассом — знаменитым чешским
писателем, фельетонистом, певцом, конферансье, чтецом и
журналистом. В описываемое время тот редактировал крупную
газету «Lidove noviny», публиковавшую заметки о событиях
в жизни Аверченко, а также купившую право переиздания
его повести «Подходцев и двое других». Пражане, впервые
* Ма ucta! (чешек.) — Мое почтение!

346


увидев Аверченко на сцене, утверждали, что он внешне по­
хож на Басса, «только более холодный и серьезный, менее
подвижный»615.
Встретиться и найти много общего Аркадий Тимфеевич мог с Властимилом (Властой) Бурианом — местным
«королем комиков», актером и театральным режиссером,
певцом, спортсменом, звездой кино, основателем Театра
Власты Буриана616.
Что же касается Гашека, имя которого Аркадий Тимофеевич
унаследовал в одном из титулов («русский Гашек»), то они
точно никогда не встречались. Их пути могли бы пересечь­
ся в Киеве 1918 года, но Гашек уехал оттуда до прибытия
Аверченко. Теперь же писатель, уже тяжелобольной, жил
безвыездно в деревне Липнице и в Праге не появлялся.
Аркадий Тимофеевич познакомился только с художником
Йозефом Ладой, близким другом Гашека, первым иллюст­
ратором романа «Похождения бравого солдата Швейка во
время мировой войны». Лада нарисует обложку к одной из
книг Аверченко, но об этом ниже.
Вернемся к прогуливающимся по Вацлавской площади
Аркадию Тимофеевичу и Евгению Евгеньевичу. Эта пара
присутствует в известном фельетоне писателя «Прага» (1922):
рассказчик восторженно открывает для себя город, а его
безымянный «импресарио» циничен и к красотам равно­
душен. Мы не забываем о том, что это художественный
и довольно карикатурный образ, однако оценку характера
Искольда он содержит:
«Недавно я прогуливался в сопровождении своего импре­
сарио по улицам Праги, погруженный в тихое умиление. <...>
— Очень недурной городишко, — прозаично перебил
мои грезы импресарио — этот человек с книжкой театраль­
ных билетов вместо сердца и с идеалами, заключающимися
в красиво отпечатанной афише»617.
Чем же понравился «городишко» литературному двой­
нику Евгения Искольда? «Я восхищен тем, что здесь нет
этой идиотской манеры — заклеивать чужие афиши» и «...
тут хорошая манера: при пивных заводах есть такие са­
дики — дают только пиво на стол, а сосиски и ветчину
посетители с собой в бумажке приносят. У нас в России
хозяин пивной за это огромный скандал закатил бы. Да

347


и посетитель считал бы моветоном и верхом мещанства —
прийти в ресторан со своими продуктами. А ведь — очень
удобно»618. Последнее заме чание подтвердить не можем,
однако сообщаем, что в начале XX века, по средневековой
традиции, в окрестностях нынешней Вацлавской площади
было сосредоточено большинство пражских частных пивова­
рен, при которых полагались пивные и садики со столами.
Один из таких «пивоваренных заводиков», «У Примасов»,
существовал до 1924 года прямо на Вацлавской площади,
по соседству с «Люцерной».
Искольд в приведенном выше эпизоде выглядит практич­
ным и скуповатым — полезные черты для импресарио. Другие
профессиональные качества Евгения Евгеньевича описывала
годы спустя в мемуарах его вторая жена, оперная певица
Кира Вэйн: «Искольдов был очень талантливым антрепре­
нером, но, как только очередной контракт был подписан, он
терял к нему весь интерес и просто переключался на следу­
ющий. Такова была горькая цена нашего союза — но тогда
я не понимала еще, насколько горькая. Выполняла контракт
я всегда одна. Некому было защитить меня от возникавших
проблем, некому позаботиться, чтобы мне дали подобающее
мне положение, обзор в прессе и костюмы. Некому было даже
просто пойти со мной!»619 Певица отмечала и склонность
Искольда к авантюрам, цитируя его любимую поговорку:
«Один раз и незаряженное ружье стреляет».
Деловая хватка Искольда быстро дала о себе знать в Праге.
Для вечера юмора Аверченко, назначенного на 3 июля, он
арендовал сцену концертного зала им. Бедржиха Сметаны
в Муниципальном доме, на 1200 мест, лучшую в городе. Билеты
продавались в магазинчике пани Трухларжовой во Дворце
«Корона» (Вацлавская площадь, 1, рядом со «Златой гусой»),
в книжном киоске «Русская избушка» там же, на Вацлавской
площади, и в кассах самого Муниципального дома. Газеты
докладывали: «Предварительная продажа билетов на вечер
русского писателя-юмориста Аркадия Аверченко идет успешно.
Подтвердило себя предположение, что чешская публика будет
с радостью приветствовать талантливого юмориста, и что она
с нетерпением ждет его вечера, чтобы лично выразить свою
симпатию. Вечер будет тем более интересным, что А. Авер­
ченко сам выступит в качестве актера в своих произведениях.

348


Для вечера были выбраны лучшие его произведения и сам
автор надеется, что гвоздем программы станет его пьеса
“Приглашение на концерт” в двух картинах. Эту карикатуру
Аверченко написал на себя самого и сам ее сыграет. Затем
последует одноактная комедия “Макс” с автором в главной
роли. Кроме Аверченко в ней выступит новая, неизвестная
в Праге драматическая актриса г-жа Раич и г-жа Минина.
Кроме двух упомянутых пьес, будут давать еще три новые, до
сих пор ни разу не исполнявшиеся вещи Аверченко. Судя по
программе и популярности писателя в Чехии, вечер в зале
им. Сметаны должен быть весьма интересным»620.
Упомянутые в заметке пьесы нам знакомы еще по Севас­
тополю. Что же касается новых моментов, то это, безусловно,
имя актрисы, стоящее рядом с фамилией Раич, — «г-жа
Минина». В другой заметке, анонсирующей грядущий вечер
юмориста, встречаем еще одно имя акгера-участника: Минин621.
Однофамильцы? Нет, супруги.
Документы, сохранившиеся в фонде «Полицейское управ­
ление Прага» Национального архива Чешской Республики622,
позволили нам получить информацию об этой паре, также
жившей в «Златой гусе» и сопровождавшей Аверченко до­
статочно продолжительное время.
Михаил Ильич Минин-Берков родился 3 мая 1876 года
в Херсоне. Вместе с супругой, одесситкой Надеждой Иосифов­
ной (именно она упомянута рядом с Раич), сестрой и тещей
он уехал из России в конце 1921-го или начале 1922 года.
По неизвестным нам причинам они разделились: в марте
1922-го Михаил с тещей Саррой Синани еще добивались
в Триесте получения чехословацкой визы, а его жена с зо­
ловкой уже обосновались в Праге. Минина до приезда мужа
жила в бывших армейских казармах в районе Градчаны,
в общежитии для русских беженцев623.
Михаил Ильич смог прибыть в Прагу только в мае 1922 года,
за месяц до появления Аверченко. Окончательное согласие
на выдачу чехословацких виз они с тещей получили после
предоставления расписки от трех граждан ЧСР, «состоя­
щих на казенной службе», о том, что М.И. Минина-Беркова
ждет рабочее место в городе Градец Кралове, и заручившись
письмом от Земгора о том, что он обеспечен собственными
финансовыми средствами и просить о помощи у обществен-

349


Зал им. Бедржиха Сметаны в Муниципальном доме. Прага. 2000-е.

ных организаций не будет. Михаил Ильич отправил тогда
в МИД ЧСР отчаянное письмо, где сообщил, что, кроме этого,
он является «импресарио известных артисток Московских
театров Евгении Потопчиной624 и Сарры Линн», которые
поручили ему устроить их гастроли в Чехословакии. Далее
Минин взывал к благоразумию чешских властей: «Как артист
человек свободной профессии я вне всякой политики. На
сцене служу более 20 лет! В Праге меня знает Г. Днепрова
и Земгор помимо поручителей. Из всего вышеизложенного
Вы сами видите, что никакой причины нет для того, чтобы
не получить благоприятный ответ, тем более что жена и сес­
тра уже в Праге и мы приедем на подготовленную для нас
службу и работу. Ради бога не разлучайте мать с дочерью
и мужа с женой...»625
Справедливость восторжествовала, и муж с женой вос­
соединились. А тут счастливый билет — приглашение от
Аверченко в его антрепризу.
В первом чехословацком концерте Аркадия Тимофееви­
ча также принимала участие некто Т. Рейнгарт, артистка
Русского камерного театра в Праге, но о ней не удалось
ничего узнать.
350


Приложенные усилия Швиговского, Искольда, самого
Аверченко и актеров себя оправдали. Спектакль прошел с ан­
шлагом, несмотря на неудачный выбор помещения — обычно
в зале Сметаны проводятся симфонические и оперные кон­
церты: «Насколько популярен Аверченко у русской и чешской
публики, можно судить по совершенно заполненному залу
Сметаны при его вечере в понедельник, в душный летний
день, в мертвый сезон. К сожалению, зал оказался абсолютно
неприспособленным для программы маленьких одноактных
пьес, импровизированное юмористическое представление
с сатирическими выпадами и словесными играми — все
это предполагает более интимную сцену и меньшую ауди­
торию. Но, несмотря на это, слушатели были благодарными
и терпеливыми, и, если удавалось что-то расслышать, были
этим вознаграждены»626.
В отзывах, появлявшихся в чешских газетах, мы впервые
видим живой образ Аверченко-артиста. Раньше мы встреча­
лись с его характеристиками только в русской прессе или
мемуарах коллег и знакомых, знавших его в редакционной
или бытовой обстановке. Теперь мы можем себе представить
его в свете софитов глазами незнакомого зрителя: «Авер­
ченко сам как актер и рассказчик стоит многого: улыбается
в основном лишь уголками рта, изредка глазами — и все
равно его юмор не является “сухим”. Наоборот, его герои
и героини говорят внезапно, почти лавиной, и при этом
шутят, часто очень комично»627.
Теперь оставалось поднять интерес к творчеству писателя
в Чехословакии в целом. Для этого было запланировано
турне, в которое Аркадий Тимофеевич отправился вмес­
те с семейными парами Искольдов и Мининых-Берковых.
Их путь мы проследим по корреспонденции: Аверченко не
любил писать письма, однако для Швиговского и Бельговского сделал исключение. Во-первых, между ними успели
сложиться дружеские отношения, а во-вторых, оба они были
посредниками в общении писателя с пражской обществен­
ностью и работодателями.

351


Турне
Гастрольный тур по Чехословакии начался с выступления
в Брно — столице Моравии, крупном промышленном центре.
13 июля в здании городского Старого театра628 с оглуши­
тельным успехом прошел концерт. Кассы брали штурмом.
О составе публики судить не беремся, но наверняка с галер­
ки и из проходов, с самых дешевых «стоячих» мест пред­
ставление смотрели будущие инженеры, русские студенты,
недавно прибывшие из Константинополя в гостеприимную
Моравию для учебы в Высшей технической школе.
Об этом выступлении очень подробно и с любовью на­
писал начинающий тогда журналист, стенограф брненской
газеты «Lidove noviny» Эдвард Валента629. Благодаря ему,
мы знаем, что из окна поезда, следовавшего из Праги
в Моравию, Аркадий Тимофеевич наблюдал берега рек,
заваленные обломками деревьев и домов, — последствия
катастрофического наводнения 1922 года. В Брно он прибыл
вечером хмурого дня — небо было плотно затянуто тучами.
На перроне писателя встречали корреспонденты чешских
газет и несколько десятков русских студентов. Они хотели
поприветствовать Аверченко не только из любви к его твор­
честву, но и потому, что часть средств от продажи билетов
пойдет на благотворительность — на улучшение их питания.
И вот, наконец, заскрипела ступенька подножки вагона,
загремели аплодисменты встречающих — и на перрон сошел
«элегантный человек с добродушным лицом»:
«...Говорить с Аверченко и трудно, и легко, — писал Эдвард
Валента. — Трудно, потому что можно сделать что-нибудь
смешное и оказаться во всей красе в строках его рассказа,
после чего мне придется провозгласить, что Аверченко пишет
из рук вон плохо; трудно еще и потому, что по-чешски он
умеет сказать только: “Едно пиво, просим!”*. А легко, потому
что его глаза говорят: “Я люблю тебя, потому что люблю
весь мир!”. И говорят об этом не только глаза, но и черная
оправа пенсне, и золотая дужка над переносицей его добро­
душного носа, и маленький синий камушек в его галстуке,
и эта мягонькая складочка под подбородком. <...> Если
бы меня кто-нибудь поставил перед незнакомцем и сказал:
* Jedno pivo, prosim! (чешек.) — Одно пиво, пожалуйста!

352


Антреприза Аркадия Аверченко во время турне по Чехословакии. Слева
направо. М.И. Минин-Берков, Е.Е. Искольд, А.Т. Аверченко, Р.П. Раич,
Н.И. Минина. РГА/1И. Прага, ж/д вокзал Тешнов. 1922.

“Представляю тебе Джакомо Леопарди630”, — я бы рассмеялся
и ответил: “Не обманывай, это Аверченко. Ни у кого нет
такого носа, такого пенсне, таких ушей и такого камушка
в галстуке, как у Аверченко. Поэтому это он”. И смеялся
бы я в голос, как смеется ребенок, когда мама его еще не
щекочет, но уже делает подозрительные движения пальцем
у него под ножкой или плечиком. <...>
На сцене говорили Минин, Раич, Искольд, Минина. Мы
редко видим у нас актеров, способных быть больше чем акте­
рами. Людьми. А эти четверо ими были. А что же Аверченко?
Перед битком набитым залом он с улыбкой принял два
букета, белых, как его манишка длиной более метра, как
его душа. И играл. Я видел дам, которые в антракте гло­
тали жаропонижающее, терли себе виски и утверждали,
что пойдут домой, что у них от смеха болит голова и что
им плохо. Но они возвращались в зал, и Аверченко снова
играл, а мне хотелось встать и что-нибудь ему прокричать.
353
12 Аркадий Аверченко


Благодарю Бога, что я не понимал его речь и смеялся только
над его движениями. А во время наиаверченковских сцен
я наблюдал за животом своего соседа, который старательно
расстегивал пуговицы на жилете и орал высоким голосом.
Аверченко великолепен. Тот, кто от него ожидал очень
многого, был удивлен, кто многого — поражен, кто мало —
был ошарашен его великим искусством. Он был человеком
на сцене»631.
Восемнадцатого июля артисты должны были ехать дальше,
через всю страну на запад: по сообщению газет, ссылавших­
ся на агентство «Russpress», их ждали Пльзень и Карловы
Вары, а по пути — Пардубице и Колин. Но, по настоятель­
ным просьбам публики, было решено организовать 17 июля
второе выступление в том же Брно: на первое попали дале­
ко не все желающие. Как и в случае с первым концертом,
Аверченко благородно передал часть сбора в пользу русских
студентов, на покупку учебных пособий.
Свободное от выступлений время в Брно писатель провел
с пользой: результатом визита в редакцию газеты «Lidove
noviny» стала продажа издательству прав на перевод и пуб­
ликацию повести «Подходцев и двое других» (1917).
Турне продолжалось...
В Пардубицах такого успеха, как в Брно, не было. Не
удивительно: если в Брно в 1920-е годы проживало более
220 тысяч человек, то в Пардубицах — менее 30 тысяч. Судя
по всему, план гастролей по провинции составлял Венцеслав Швиговский, в чем его шутя упрекал в своей открытке
Аркадий Тимофеевич:
«<Дата на штемпеле: 19 июля 1922 года>
Russpress
В.Ф. Швиговскому
Postovni schranka* 472
Praha
Ave, Цезарь! Пардубицкие “моритури” салютуют вам. Я очень
по вас соскучился. С отчаяния даже начал играть пьесы на
чистейшем чешском языке* Не ожидали от меня такой прыти?
Конст.<антин> Павл.<ович>, конечно, уже передал вам,
что я продал “Лид.<овим> нов.<инам>” “Подходцева” с пра­
* Postovni schranka (чешек.) — абонентский ящик.

354


вом выпуска отдельн.<ой> книгой за 3.500. Как вы это
находите? Ваше просвещенное мнение по этому вопросу
прошу ассигновать на Пилзень, Отель Вальдек. Черкните
также слово, как обстоит на бирже дело с моими книжными
пилюлями “Антикоммунин”... Сейчас около меня стоит Раиса
Павловна, раскручивает папильотки для вечера и, кланяясь,
трясет ими так, что они прыгают во все стороны. Обнимаю
вас и прошу не забывать “Вальдека”. Ваш Арк.
Не ездите в Пардубицы! Скучно. Прага лучше»632.
Пльзень — промышленный город, сравнимый по величине
с Брно. Там тоже в 1920-е годы оказалось множество русских
студентов, которые по окончании учебы пошли работать на
машиностроительные заводы «Шкода».
Упомянутый в открытке отель «Вальдек»633 в то время
был лучшим в городе, да и в наши дни считается одной из
достопримечательностей Пльзени, ее «жемчужиной в стиле
модерн». Прямо под окнами отеля — парк «Сады Смета­
ны», в ста метрах через парк — здание Городского театра,
сейчас носящего имя Й.К. Тыла. Точных сведений о месте
выступления писателя мы не имеем, однако, скорее всего,
им была именно эта сцена (архив театра сгорел во время
войны). Концерты состоялись 21 и 25 июля.
Из Пльзени Аркадий Тимофеевич отослал в Прагу два
письма: К. Бельговскому и В. Швиговскому.
Начнем с первого:
«Дорогой и милый Косточка!
Не ругайте меня за то, что я долго не отвечал на ваше
теплое письмишко, но дело в том, что я уже совсем собрался
ехать к вам, но серьезно заболел Женька: грудь и спина.
Терли его всякой дрянью, как какого нибудь сволоча, под­
няли на ноги, а он сейчас же вскочил и улетел в Будейовицы.
Так что теперь мы прямо уже числа 28-го приедем в Пра­
гу. Хотя у этого животного на одной неделе семь пятниц,
тогда как у нашего друга Робинзона Крузо на всю жизнь
была одна Пятница!
Вы знаете, почему я это письмо начал писать так крупно?
Потому что у меня нет пресс-папье и, поэтому, я пишу одну
страницу “штой-та”634, и пока она сохнет (не штой-та, а стра­
ница — пожалуйста не думайте глупостей), я пишу страницу
вам. А так как бедненькая “штойта” читает по русски с преве-

355
12*


Один из эпизодов чехословацкого турне писателя. Аркадий Аверченко (сидит
второй справа) и Михаил Минин-Берков (сидит перый слева) во время
экскурсии на солодовенный завод. На обороте дарственная надпись на
чешском языке* «На память о Вашей "экскурсии" восхитительный Маэстро, на
Земледельческий солодовенный завод в Простейове 4 августа 1922» РГА/1И
Простейов. 1922. Публикуется впервые.

ликим трудом, то я и пишу огромными буквами. Машинально
начал также и вам. Так что — не воображайте о себе много.
Жду с огромным нетерпением, когда вернусь в Прагу,
которая благодаря Вам и Вячеславу Францевичу сделалась
для меня родной.
Опять, — пожалуйста не воображайте.
Спасибо за подробные данные о моих делах. Я, как приеду,
сейчас же мы их на семейном совете все и решим. Обнимаю
вас и целую в носик. Будьте благонадежны.
Всегда ваш Ave.
<Приписка >:
Искал в Плзени портрет Котомкина635. Оказывается — все
распроданы. Заказал художнику поясной бюст с ногами»636.
А вот что Аверченко посчитал нужным сообщить Швиговскому:
«Пану Швиговскому. Срочно. Сердечно.
356


Маутста, пан Вячеслав! Ма пок­
лона. Руку либам*, как говорят у нас
в России.
Спасибо за письмецо. Читали его
вместе с Раисой Павловной. Что-то
она вами интересуется. “Позор”**,
как говорят чехи.
Я уже разъезжаю по Чехии, как
по собственной вотчине и скоро
буду ее знать лучше вас. Тогда на­
пишу географию этой симпатичной
страны с политипажами637 в тексте,
резаными на дереве. Кстати, почему
это — для того, чтобы резать по­
литипажи — нужно взбираться на
дерево? Я это так понимаю — не
знаю, как вы.
Ну, это все шутки, а вот серьез­
ное: ни в Брно, ни в Плзени нет
Аркадий Аверченко —
ни одного варьете. Что ж мы долж­
гость Земледельческого
ны тут со скуки подыхать, что ли?
солодовенного завода. РГА/1И
А самое серьезное, это — что мы
Простейов. 1922 Публикуется
впервые.
скоро возвращаемся в Прагу, на
огорчение Русспрессу от Женьки
и на мою личную радость.
В день вступления моего в Прагу — прошу не подносить
мне ключей от города — я, все равно, имею отмычку.
Кстати — в Плзени я видел много хороших офортов —
специально интересуясь внешним блеском вашего замка.
Но мне сказали, что такие же офорты есть и в Праге. Так
что — не волнуйтесь. Мы достойно позолотим ваш герб638.
Вашей супруге низко кланяюсь и обе ручки либам. Может
быть, она за такое мое низкопоклонство простит мне, если
я похищу вас в день приезда — на сутки. А?
Кстати: вызываю вас на грандиозный матч, в шахматы.
Могу даже дать вам фору: буду играть одной рукой, а вам
* Maucta (чешек.) — мое почтение; т а poklona (чешек.) — кланяюсь;
ruku lfbam (чешек.) — целую руку.
** Pozor (чешек.) — внимание, осторожно (здесь — Берегитесь).
357


даю третьего коня. Может, дома пригодится? Обнимаю вас
и не забываю. Аркадий»639.
Следующая открытка прилетела в Прагу из города Чеш­
ские Будейовицы — столицы Южной Чехии. Там больших
сосредоточений русских эмигрантов не было, зато с января
1921 года располагался i -й пеший полк Магистра Яна Гуса,
основу которого составил i-й чехословацкий стрелковый полк.
Иначе говоря, публикой здесь были чехословацкие легионеры,
прибывшие в 1920 году из России, — можно с уверенностью
говорить о том, что концерты, состоявшиеся 27 и 28 июля
1922 года, адресовались им и их русским женам.
Аверченко начинал уставать:
«Russpress
Postovni schranka 472
В.Ф. Швиговскому
Praha
Считаю часы и минуты, дорогой Вячеслав Францевич,
когда увижу госпожу Красногорскую ю 640 лет, не длинную,
но очень близкую моему сердцу.
Како сте?* — как говорят хорваты.
От всей этой массы путешествий голова моя сделалась
похожей на чемодан, руки — на зонтики, ноги, как трости,
а вместо глаз два железнодорожных билета.
Вечера наши проходят хорошо, но эта каналья Женька
устраивает так, что на каждый город тратим 5—6 дней.
Поработаю с ним еще лет 10—12, а потом выгоню. Скоро,
скоро уже, как поется в песне “вижу край родимый”641.
Всегда Ваш друг и слуга (кроме чистки ботинок) Ар­
кадий»642.
Действительно, из Будейовиц артисты вернулись в Прагу,
но совсем ненадолго — видимо, только на несколько партий
в шахматы и хватило. Уже 2 августа они, снова впятером,
выехали во второе турне, на этот раз на восток страны.
Поездка продолжалась больше месяца. Сначала Аверченко
посетил города Простейов и Оломоуц — по приглашению
легионеров, знавших его творчество еще со времен своего
пребывания в России. Затем отправились в Пршеров, Мо­
равскую Остраву, Кошице, Ужгород...
* Kako ste? (хорв.) — Как поживаете?

358


Из большинства этих городов в Прагу писать не успевали.
На этот раз «каналья Женька» внял критике и времени
выделял только на выступления и необходимый отдых. До­
рога до восточных окраин Чехословакии была долгой — ее
довоенные рубежи располагаются на территории нынеш­
ней Закарпатской Украины. Еще д и и августа состоялись
концерты в Городском театре Моравской Остравы643, а 15-го
артистам аплодировали жители Братиславы, нынешней
столицы Словакии. Там, видимо, задержались чуть доль­
ше — все-таки крупный город, наверняка удалось найти
варьете, и не одно.
Потом опять в поезд, за окном которого мелькали жи­
вописные долины и вершины Татр, через всю Словакию —
в Кошице. Там выступили 27 августа, а на 31 августа и 1 сен­
тября 1922 года уже запланированы концерты в Ужгороде:
«<Штемпель Ужгорода, дата не читается>
Russpress
Postovni schranka 472
В.Ф. Швиговскому
Praha
Получил Ваше письмо, дорогой Вячеслав Францевич
и спешу на него ответить.
Мне снилось вчера, что днем и ночью сидите за письмами
ко мне, но приходят какие то замаскированные незнакомцы
и мешают закончить письмо. От моего имени пошлите их
в самой деликатной форме к дьяволу.
Так как я 3—4-го уже буду в Праге, то предлагаю к этому
времени закончить письмо. Марки не наклеивайте — лучше
отдадите наличными.
Впрочем я так буду рад свиданию с Вами, что конечно
в первом же рукопожатии мое бешенное сердце отойдет
и мы снова заживем на славу.
Обнимаю вас и бегу на пред-пред-последний спектакль.
Ваш <(подпись>)»644.
В Ужгороде и Мукачево в то время обосновалось множес­
тво русских беженцев, и наверняка концерты устраивались
для них. Однако овации уже не радовали Аркадия Тимо­
феевича — он устал от бесконечных переездов и стремился
вернуться в Прагу.

359


В руках — весь земной шар
«Бешенное сердце отойдет...» — из этой фразы в открыт­
ке, отправленной из Ужгорода Швиговскому, мы впервые
узнаем о начинающихся проблемах писателя со здоровьем.
После череды сцен ему нужно было на некоторое время
осесть, что он и сделал с облегчением в ставшей временным
домом «Златой гусе».
Почти весь сентябрь Аркадий Тимофеевич провел в при­
вычном общении с редакциями и за письменным столом:
он снова взялся за журналистскую работу. Как именно это
произошло — попробуем представить в деталях.
В один из дней по возвращении в Прагу Аркадий Авер­
ченко покинул гостиницу. Мы последуем за ним, перейдем
через дорогу, к трамвайным путям, проходящим по центру
Вацлавской площади, на трамвайную остановку «На Мустку».
Аверченко дождался трамвая № ю... Сейчас хочется вспом­
нить его хвастливое «употребил ловкий, чисто сокольский,
прием и, как птица, взлетел на подножку»645 — но мы-то
знаем, что солидный писатель в приличном костюме, да еще
и с «бешенным сердцем» так не поступит. Нет, он просто
поднялся по ступеням, заплатил кондуктору за проезд и удобно
расположился на лакированной деревянной скамье. Трамвай
поехал вверх по Вацлавской площади, обогнул Националь­
ный музей и выехал на прямую и длинную улицу Фоша646,
проходящую через весь район Краловске Винограды. Там,
на месте средневековых королевских виноградников, парки
и сады чередуются с кварталами домов в стиле модерн. Но
нам нельзя отвлекаться — не проехать бы нужную остановку.
Выходим вслед за Аркадием Тимофеевичем у площади
Короля Йиржи647 и ищем дом № 62. Здесь располагается
редакция газеты «Prager presse» — крупнейшего издания
концерна «Orbis», выходящего на немецком языке. «Prager
presse» являлся, в определенном смысле, флагманом изда­
тельства, поскольку был рассчитан не столько на пражскую
немецкоязычную публику, сколько на читателей из других
стран и работал на международный имидж Чехословакии.
С 1921 года газету возглавлял чешско-немецкий журналист
еврейского происхождения Арне Лаурин648. Мы не знаем,
как в действительности произошло знакомство Лаурина


и Аверченко, но уверены, что оно было организовано Венцеславом Швиговским: канцелярия «Central European press»,
относившегося к концерну «Orbis», чуть позже переехала
в то же здание.
В связи с тем, что Аркадий Тимофеевич станет со­
трудником «Prager presse», у нас возникает ряд вопросов.
Странности начинаются с того, что Венцеслав Швиговский,
видный деятель в Чехословакии того времени, принял
на себя какие-то несерьезные обязанности: быть литера­
турным агентом приезжего русского писателя, помогать
ему в проведении гастролей. Ведь наверняка ему хватало
и других, более важных дел. Мы находим этому единс­
твенно возможное объяснение: покровительство Аверченко
являлось частью служебных обязанностей Швиговского,
который должен был обеспечивать создание положитель­
ного имиджа Чехословакии в мире. Аркадий Тимофеевич
не мог не знать о том, для чего его пригласили в Прагу,
а, следовательно, работал на концерн «Orbis» совершенно
сознательно. Подтверждением этой догадки служат данные
из его записной книжки о сумме аванса, полученного за
работу от «Prager presse» на год (!) вперед: три месяца по
3000 крон и девять месяцев, по сентябрь 1923 года, по
1400 крон. И это за небольшую еженедельную колонку! Для
сравнения: Евгений Чириков, с учетом своей популярности
и размера семьи (по документам — на иждивении жена
и пятеро детей), получал ежемесячную помощь от чехосло­
вацкого МИДа в размере 1600 крон. Если предположить,
что сотрудничество Аверченко с «Prager presse», то есть
с подконтрольной МИДу структурой, имело определенную
идеолого-политическую подоплеку, то становится ясным,
почему тот же МИД отслеживал все публикации писателя
и все, что сообщала о нем пресса, и формировал особую
папку с вырезками, с которой мы ознакомились в архиве
министерства. Понятными становятся и восторженно-влюб­
ленные реплики в адрес Чехословакии и чехов, которыми
изобилуют произведения Аверченко, написанные в это
время. Мы не станем развивать эту интригу дальше: пря­
мых доказательств не имеем, однако нужно же попытаться
хоть как-то объяснить некоторые моменты, вызывающие
вопросы.
361


Как бы то ни было, Аркадий Тимофеевич после посе­
щения редакции «Prager presse» вернулся в гостиницу не
с пустыми руками. Речь шла не только о задатке, полученном
за авторскую рубрику. Груз был действительно тяжелым,
и писатель в шутку жаловался:
«Ни один человек в мире, кроме Атласа, не взваливал
на свои плечи такую ношу, как я.
И ни один человек в мире при этом чувствовал бы себя
настолько же хорошо, как я.
“Вы будете писать обо всем мире”, — сказал редактор.
С осторожностью вручив мне земной шар, он вернулся
к своим делам.
Я взял огромный шар в руки, повертел его туда-сюда,
вздохнул, успокаивающе поглаживая ладонью Америку,
и пошел домой.
Земной шар — круглый, шершавый, теплый и влажный
на ощупь. В Средиземном море я замочил весь пиджак,
Везувием прожег себе дыру в манишке — но, тем не менее,
благополучно принес шар домой целым и невредимым.
Дома я рассмотрел его более внимательно. Полюса были
холодными, как нос охотничьей собаки, и везде было столько
грязи, что не отмыть и в сто лет.
Ничего не поделаешь. Я привык выполнять, что прика­
жут. Засучив рукава, я энергично принялся отмывать этот
ком теплой грязи»649.
Так Аркадий Тимофеевич предварил выход первого вы­
пуска своей новой авторской колонки «Аверченко и мир»
(«Awertschenko und die welt»), появившейся на страницах
«Prager presse» 17 сентября 1922 года. Писатель продолжил
свою любимую тему — начал комментировать сообщения
в прессе в стиле своих же «Пауков в банке» и «Волчьих
ягод». Понимая, что при обратном переводе с немецкого
языка на русский мы не можем точно воспроизвести текст
оригинала, все же, дабы составить представление о рубрике,
приводим перевод одной из заметок:
«Где не стоит топиться
Если хотите утопиться,'то топитесь где угодно, только
не в Советской России. Хотя сам я никогда не топился, но
психология самоубийцы мне знакома очень хорошо650. Пока
человек находится на берегу, он считает, что жизнь отвра-


тительна. Но стоит прыгнуть с берега и оказаться в воде,
как жизнь расцветает блеском тысячи бриллиантов, и он,
пуская пузыри, с нетерпением ждет какого-нибудь доброго
человека, который вытащит его на сушу.
В любом другом месте спасателю не нужны докумен­
ты, но в Советской России существует строгий порядок,
а жизнь аккуратно ему подчинена... Вот дословная вырезка
из петербургской “Красной газеты”: “На Екатерининском
канале четырехлетний мальчик упал в воду. Проходивший
мимо матрос хотел броситься в воду, чтобы спасти его. Но
стоявший на мосту милиционер остановился матроса и пот­
ребовал, чтобы он сначала показал свои документы. Пока
матрос обшаривал свои карманы в поисках удостоверения,
мальчик наглотался воды и утонул. У глупости есть свои
пределы”, — провозглашает газета.
Это мнение “Красной газеты”. Ленин же сделал по-дру­
гому: он вызвал милиционера, расцеловал его и назначил
начальником спасательной станции, ведь с таким спасателем
столица опустеет вдвое быстрее»651.
Выходит, Аверченко, бросив свои антибольшевистские
выступления в русской прессе, продолжал следить за собы­
тиями в советской России, читать привезенные из Петро­
града газеты, только теперь комментировал их на немецком
языке, которым сам не владел, — его переводили, хотя имя
переводчика нигде не указано. Следуя цели писать обо всем
мире, он все равно большинство заметок сводил к привычной
«дуэли с большевиками». Даже под заголовком «Почему
я хочу быть китайцем» он писал о Троцком.
Еще одна тема рубрики «Аверченко и мир» — взаимо­
отношения русских эмигрантов с представителями других
национальностей. Здесь Аркадий Тимофеевич не удержался
от очередного реверанса в адрес своей новой родины:
«Задача по математике
Самый вежливый и дружелюбный народ в мире — чехи.
Если бы за каждое “Ма уцта”*, сказанное мне в этом
месяце, я получал по геллеру, я мог бы построить за деньги
виллу над Влтавой. И назвать ее очень благородным именем:
Вилла “Ма уцта»652.
* Ма ucta (чешек.) — Мое почтение.

ЗбЗ


Чешским читателям было за что выражать почтение
русскому писателю — они хохотали над его остротами. Чего
стоит хотя бы интервью с ним, опубликованное за день до
выхода первого выпуска «Аверченко и мира»! Оно называется
«Аркадий Аверченко в “Prager presse”», никем не подписано,
но можно догадаться, кто был автором:
«Нам удалось привлечь известного русского писателя
Аркадия Аверченко, постоянно проживающего в Праге, к со­
трудничеству с нашим изданием.
С этого воскресенья в постоянной рубрике
“Аверченко и мир”
мы будем представлять читателям ранее нигде не опуб­
ликованные произведения Аверченко. Кроме того, на наших
страницах будут публиковаться фельетоны этого автора.
Поскольку сейчас нашим читателям приходится сталки­
ваться с этим именем почти каждое утро, мы решили напе­
чатать это интервью, чтобы ближе представить Аверченко.
Писатель, среднего возраста, еще в недавнем прошлом
брюнет, мужчина с ярким, открытым лицом, охотно ответил
на все наши вопросы:
— Ваша национальность?
— До революции одесские евреи говорили обо мне: “Авер­
ченко так хорошо пишет, потому что он еврей”, а черносо­
тенцы писали: “Аверченко пишет хорошо, хотя он еврей”.
Я должен сознаться в том, что я ввел в заблуждение и тех,
и других: я русский.

<...>
—
—
—
—
Если

Что Вам больше всего нравится делать?
Курить.
Но ведь курение сокращает жизнь...
Вы совершенно правы. Вы видите, я курю и мне 38 лет.
бы не курил, мне было бы 50.

<...>
— Как Вы относитесь к большевикам?
— С восхищением. Если бы не они, я никогда бы не смог
работать в такой симпатичной газете как ваша.
— Вы очень добры. А как большевики относятся к Вам?
— Они тоже очень любят меня. Как гурман устрицы.
Увидев перед собой устрицы, он их глотает. Но, как и все
устрицы, я скользкий. И вот — я здесь. Более того: боль-


шевики девять раз приговорили меня к смерти. Был бы
и десятый раз, но я терпеть не мш у юбилеев.
— Последний вопрос: Какой режим Вы бы желали в бу­
дущем России?
— Такой, при котором мне можно было бы больше не
писать»653.
Хорошо зная предшествующие события, мы можем с уве­
ренностью сказать, что писатель слукавил, как минимум,
дважды: в первый раз, говоря о своем возрасте, во второй —
сообщая о том, что его девять раз приговорили к смерти. Но
ведь европейские читатели жаждали подробностей и надо
было привлечь внимание к новой рубрике, поэтому Аркадию
Тимофеевичу пришлось уподобиться актеру Бронзову из
собственного киевского фельетона и рассказывать не о том,
как его «чуть-чуть не арестовали», а о том, как он «разрыл
пилочкой с трудом могилу, вылез, выковырял пули, украл
аэроплан».
Теперь Аверченко окончательно мог чувствовать себя в Пра­
ге как дома: его знали и принимали не как беженца, а как
знаменитого европейского писателя. К тому же, ему нужно
было готовиться к очередному выступлению. По возможности,
триумфальному, для чего были привлечены пражские зна­
менитости и исправлена ошибка с выбором зала — теперь
вечер юмора планировался в Сословном театре654, значительно
более подходящем для драматических выступлений.
Расклеенные по городу афиши сообщали, что 26 сентября
1922 года в Сословном театре состоится «спектакль юмора»
в трех отделениях, где будут показаны комедии «Старики»,
«Петербургский обед», «Жоржик», «Самоубийца», «Сердце­
ед», «Ключ» и «новая комедия, карикатура А. Аверченко,
написанная в Праге, “Мученик”», с примечанием: «в 1-м
действии А. Аверченко. Роль писателя А. Аверченко испол­
нит на чешском языке»; режиссер М.И. Минин, импреса­
рио Е. Искольдов, «при участии известных артистов: г-ж
Мининой, Раич, Сальковой, г-д Бичурина, Владимирова,
Искольдова и Минина»655.
В афише мы видим три новых имени. На двух из них
нам хотелось бы остановиться — их обладатели впоследствии
стали в русской Праге очень известными лицами, а Авер­
ченко могли импонировать по причинам личного свойства.


Афиша вечера Аркадия Аверченко 26 сентября 1922
года в Сословном театре. Архив театральных афиш
Национального театра в Праге. Прага. 1922

366


С Марком Петровичем Бичури­
ным (настоящая фамилия Блехер)
у писателя была общая родина:
Севастополь. В прошлом, по собс­
твенному утверждению, морской
офицер, Бичурин прибыл в Прагу
из Крыма в начале 1920-х годов
с основным потоком русских бе­
женцев и устроился в труппу Рус­
ского камерного театра. Позже
он станет известным пражским
импресарио, основателем агентс­
тва АМ Е656, которое в 1930-е годы
будет сотрудничать со звездами
мирового масштаба, например,
Ф. И. Шаляпиным , А.П. Павловой
и И. Стравинским. В 1939 году,
накануне Второй мировой войны,
Бичурин уедет в США, где возгла­
вит концертное агентство «Mark
Bichurin Concerts Corporation»,
существовавшее до конца 1970-х
годов.
Партнер Бичурина по сцене, вы­
ступавший под псевдонимом Вла­
димир Владимиров657, в 1922 году
был уже очень известным актером
в России и пребывал на старте
своей блестящей кинематографи­
ческой карьеры в Чехословакии.
С Аверченко он мог встречаться
и ранее: Хинкулов в годы войны
снимался в картинах Якова Прота­
занова, с которым писатель сотруд­
ничал. Параллельно Владимиров
работал в киевском театре Солов­
цова, где, как мы знаем, Аверченко
выступал в октябре 1918 года.
Вернемся в Прагу.
26 сентября 1922 года.

Марк Петрович Бичурин
с Анной Павловной Павловой.
Прага. 1927. Иллюстрированная
Россия (Париж). 1927. Февр.
№ (94).

Владимир Владимирович
Хинкулов (Владимиров).
Фотооткрытка из архива
А.В. Копршивовой.
Прага. 1920-е


Зрительный зал одного из старейших столичных театров
заполнен до отказа, благо, цены билетов позволяют попасть
на представление всем желающим: от 48 до 140 крон за место
в ложе, 30 крон в партере, 7—20 крон за места на галерке
и три кроны за билеты без места для студентов (для срав­
нения: чуть меньше трех крон в то время стоил литр пива).
Публика толпится у афиш, читает программу вечера.
В третьем отделении значится «“Ключ”, комедия в одном
действии А. Аверченко, исполненная в Петербурге 400 раз.
Новая комедия — карикатура А. Аверченко, написанная
в Праге, “Мученик”, в одном действии. В роли мученика
А. Аверченко говорит по-чешски». Последний факт достоин
восхищения, ведь писатель приехал в Чехословакию всего
два месяца назад.
На этот раз рецензии на концерт были менее восторжен­
ными, а их авторы более строгими. Известный театральный
критик Антонин Весели, чей отзыв под псевдонимом «nv.»
сохранился в Архиве газетных вырезок МИД ЧР, очевидно,
был поклонником Аверченко. Его восхитил сам знаменитый
писатель, его манера выступления, его «гладко выбритое лицо
с чувственными, по-гурмански шевелящимися губами, с ко­
торых, вполне соответствуя выражению лица, слетают чаще
всего нежно-льстивые, даже по-женски тонкие, по-сибаритски
мягкие звуки»658и даже его «старомодное пенсне, которое уже
давным-давно не носят и которое у конферансье из кабаре
сегодня может быть лишь намеренным анахронизмом»659.
Однако критик отметил, что актерам в показанных сценках
почти не приходилось играть, поскольку «инсценированные
эскизы развивались почти монологически» и что «юморес­
ки Аверченко лучше читать, чем слушать со сцены, даже
если в них выступает сам автор. Впрочем, даже к случаю
сочиненный “Мученик”, где Аверченко говорил по-чешски,
был совсем не смешным».
Это был, судя по имеющимся материалам, самый добро­
желательный отзыв. Развернутая в газетах рекламная кам­
пания настраивала и зрителей, и критиков на определенные
ожидания, не всегда или не в полной мере оправдавшиеся:
«...Его драматические сценки, взятые из обычной ежедневной
жизни, не требуют участия особенно выдающихся актеров,
а всяких там Жоржиков, парковых франтов и “мучеников”
368


вполне может играть и сам Аверченко»660, — писал под
псевдонимом «jv» другой критик, Йиндржих Водак. Свою
рецензию он завершил вежливой фразой: «В целом вечер был
не особенно блестящий, но освежающий и поучительный»661.
Неизвестно, насколько задевали подобные отзывы самого
Аверченко, но факт остается фактом: на сцену перед чешс­
кой публикой он еще долго не выйдет. Однако настроение
его, судя по некоторым данным, оставалось благодушным.
Через день, 28 сентября, в день святого Вацлава, Аркадий
Тимофеевич, прихватив в качестве подарка корзину с де­
ликатесами, отправился на улицу Элишки Красногорской
поздравить с именинами Венцеслава662 Швиговского. Навер­
няка, кроме прочего, он надеялся обсудить со своим другом
и агентом вышедшие рецензии, но не застал того дома.
Расстроенный, Аверченко вернулся в гостиницу, оставив
Вячеславу Францевичу веселую записку:
«28/IX — 1922
Дорогой друг
Вячеслав Францевич!
Что же это? Приехал специально на извозчике (20 чешек,
крон) Вас поздравить — а вы улетучились.
Так же-жь нельзя же-жь относиться к своим обязанностям.
Приношу почтительнейше Вашему Ангелу дары крайнего
запада и крайнего юга (а, может быть и востока).
Примите и едите.
Ваш (подпись)»663.
Полагаем, что на обратную поездку писатель тратиться не
стал: руки были свободны, а от дома, где жил Швиговский,
до «Златой гусы» — не более двадцати минут неспешной
ходьбы.
Аверченко было о чем подумать на досуге.
И с т о р и ч е с к о е з а с е д а н и е в « З л а т о й гу с е »
Давайте вспомним фрагмент из предыдущей, константи­
нопольской части, в котором прибывшие из Крыма журна­
листы «в половинке непромокаемого плаща» отправились
в редакцию газеты «Presse du soir», в Бюро помощи русским
журналистам, надеясь на трудоустройство. Тогда их собра­
лось около 8о человек.


В Прагу в начале 1920-х годов многие писатели и жур­
налисты прибыли в рамках Русской акции помощи, получая
от государства, образно выражаясь, новый «непромокаемый
плащ», и в надежде на обретение источника постоянных до­
ходов. Многие были с семьями, у большинства подорванное,
слабое здоровье. Помощь в тяжелой ситуации могло оказать
профессиональное объединение, и первая попытка создать
таковое состоялась в 1921 году. Зигфрид Григорьевич Ашкинази, Лев Флорианович Магеровский, Сергей Константи­
нович Маковский, Вячеслав Иосифович Менцель, Венцеслав
Францевич Швиговский и Константин Павлович Бельговский
основали тогда Союз русских литераторов и журналистов.
Вскоре объединение распалось по политическим причинам —
точнее, именно из-за того, что часть его членов пыталась
превратить профессиональную организацию в политическую.
Десятого октября 1922 года в помещении ресторана при
«Златой гусе»664 вновь собралась группа русских писателей
и журналистов, принявших решение основать новое объ­
единение — Союз русских писателей и журналистов в Че­
хословацкой республике. На этот раз в Правление вошли
Питирим Александрович Сорокин, Сергей Константинович
Маковский, Евгений Александрович Ляцкий, Вячеслав Ио­
сифович Менцель, Марк Львович Слоним, Петр Петрович
Потемкин, Петр Бернгардович Струве, Василий Васильевич
Сухомлин и Евгений Николаевич Чириков.
Через неделю, 17 октября, на следующем собрании был
принят устав этой организации, где была заявлена цель ее
существования: «...Объединение русских писателей и жур­
налистов в ЧСР для улучшения правового и материального
положения, для содействия их культурной работе и для защи­
ты профессиональных интересов деятелей русской печати».
Однако регулярной прямой материальной помощи Союз, не
имея сам стойкого финансирования, никому не оказывал. Как
правило, все ограничивалось пожертвованиями, собранными
на благотворительных вечерах и спектаклях. Что же касается
правовой поддержки, то предлагалась помощь, к примеру,
по защите авторских прав. Также Союз проводил авторские
чтения и разные юбилейные мероприятия.
Непосредственной материальной поддержкой занима­
лась другая пражская организация, основанная полугодом

370


раньше, — Комитет по улучшению быта русских писателей
и журналистов, проживающих в Чехословакии. По его хо­
датайству МИД ЧСР начал с 15 апреля 1922 года выделять
государственные ссуды русским писателям и журналистам.
Представителем МИДа в Комитете был назначен Михаил
Лазаревич Заблоцкий, составлявший ежемесячные списки
нуждавшихся, среди которых распределялись деньги. Начиная
с августа, руководство МИДа решило придать этой помощи
более системный характер. Для этого заместитель минист­
ра иностранных дел Вацлав Гирса обратился 14 сентября
к председателю Комитета Евгению Николаевичу Чирикову
с просьбой принять на себя руководство распределением
средств, чтобы помощь «досталась только тем заслуженным
лицам преклонного возраста, у которых имеются в прошлом
ценные работы. Из претендентов моложе 30 лет возмож­
но принять во внимание только отдельных талантливых
лиц, о которых даст благоприятное заключение профессор
Карлова университета Е.А. Ляцкий, которому они долж­
ны представить свои рукописные работы»665. К 5 сентября
1922 года председатель Комитета вместе с секретарем Пет­
ром Потемкиным отправили в МИД список из 41 фамилии.
Материальная помощь оказывалась в виде ссуд, выдавае­
мых МИДом литераторам, которые подписывали обязатель­
ства вернуть государству деньги при первой возможности.
Могло ли государство всерьез рассчитывать на возврат своих
средств?.. Как показало будущее, такое предположение было
бы достаточно наивным. По имеющимся у нас документам,
целиком полученную ссуду, одноразовую финансовую по­
мощь, полученную в 1922 году, вернул только один чело­
век — знакомый нам Константин Павлович Бельговский.
Аркадий Аверченко, вступивший во вновь созданный прак­
тически у него «под боком», в ресторане «Златой гусы»,
Союз, был на общем фоне коллег очень состоятельным и не­
зависимым человеком, и гордился тем, что не получает
помощи от государства. В отличие от него, от помощи не
отказывался его бывший коллега по «Сатирикону» Петр
Петрович Потемкин666. Пособие он получал как «заслуженное
лицо преклонного возраста» — в 1922 году ему исполнилось
36 лет, к тому же, согласно ведомости, его сопровождали
слабая здоровьем жена и ребенок двух лет.

371


Этот ребенок еще в младенчес­
ком возрасте, в ноябре 1920 года,
благополучно пережил вместе с ро­
дителями бегство из Одессы в Бес­
сарабию на лодке через Днестр,
а затем и долгую дорогу в Прагу.
Подросшая Иринка стала для отца
особым источником вдохновения.
Он с любовью рассказывал о ней
Аверченко. В эмигрантской прессе
об Иринке даже появились стихи:
Моя Иринка сбита с толку
Понятиями «Их» и «Наш».
Петр Петрович Потемкин.
Кто, например, приносит елку?
1920-е.
Наш «Дед Мороз» иль «Микулаш»*?
Она, рожденная в России,
Когда пришли большевики,
Уже меняет не впервые
И города, и языки.
И одессит, и молдаванин,
И серб, и чех, и черногор
Болтали с ней, — обыностранен
Ее язык и кругозор.
Она, что день, меняет вехи
В своей пытливой голове.
То говорит она: «Мы чехи»,
То хвастает: «У нас в Москве».
Бывают дни, она забросит
Все языки — язык один.
А то возьмет меня и спросит:
«Кам едешь, папа? — Нах Берлин?»

Напрасно сказывать ей сказки
О наших русских чудесах,
Ей жизнь дарит иные краски
В нас приютивших «Мокропсах»**.
Она не знает — наша песня
Или не наша: «Як тен птах»***.
* Святой Николай. — Примечание Петра Потемкина.
** Мокроты, местечко возле Праги. — Примечание Петра Потемкина.
(Правильно — Мокропсы. — Л .Х ., В .М .).
*** «Как птица» чешская песня. — Примечание Петра Потемкина.
372


И наша Дмитровка иль Пресня
Ей что турусы на горах.
Начнешь рассказывать об елке,
Она поправит: «Жекни — Стром»*
Жар-Птица в солнечной светелке
И серый Волк ей не знаком.
Ах, Дед Мороз серебровласый
И красноносый, полно вам
В России беспокоить массы,
Зайдите на минутку к нам!
Мы ждем вас вместе с носом вашим
Придите с елкой за спиной
Поспорить с чешским Микулашем,
Похвастать стариной родной667.
«Нах Берлин» Петр Потемкин отправится чуть позже,
в 1923 году, а пока он сидит в ресторане «Златой гусы»
и рассказывает Аркадию Тимофеевичу о том, как летом
1918 года повстречал в Москве свою вторую жену (первой,
которую знал Аверченко, была актриса Евгения Александ­
ровна Хованская), как добирался в Прагу, как пытается изо
всех сил обеспечить семью. Эта семья в последующие два
года станет Аркадию Тимофеевичу очень близкой.
Аверченко же говорил Потемкину, что собирается в Бер­
лин и что уже подал прошение на получение временного
загранпаспорта и разрешения на выезд в Германию на гас­
троли. Однако до отъезда оставались важные дела: писатель
готовил к печати сборник «Прага и чехи», который будет
переведен на чешский язык и выпущен под названием «Praha
a Cechove» пражским издательством Станислава Минаржика
в сентябре 1923 года.
В сборник вошли хорошо знакомые поклонникам писателя
по Севастополю и Константинополю вещи, немного измененные
с учетом местных реалий: «Как добыть себе в Праге комнату»,
«Мой ученик», «Русский беженец в Праге», а также несколько
новых, опубликованных в течение осени 1922 года на немецком
языке в «Prager presse»: «Прага», «Чехи», «Самый страшный
притон Праги» и «Прага и Берлин» (к последнему мы еще
обратимся). Большинство рассказов на русском языке вошло
в известный сборник «Записки Простодушного. “Я в Европе”:

* Говори стром (по-чешски: елка). — Примечание Петра Потемкина.
373


Турция — Чехословакия», выпущен­
ный в Берлине в 1923 году. Нас же
интересует чешское издание.
a
Книжечка «Прага и чехи» вышла,
как тогда было принято, в двух ва­
риантах: более дорогом в твердом
переплете и более дешевом — в мяг­
ком. Мягкую бумажную обложку
украшает карикатура классика чеш­
ской юмористической иллюстрации
Йозефа Лады, трудившегося в это
же время над рисунками к «Похож­
дениям бравого солдата Швейка»
Ярослава Гашека. Карикатура на
stamsiav мтмйк vpmm;
обложке сборника «Прага и чехи»
иллюстрирует эпизод с кнедликами
Обложка сборника «Прага
из фельетона «Чехи»668: на ней изоб­
и чехи». Оформление —
ражен
очень узнаваемый толстый
Йозеф Лада. Прага. 1923.
человечек в костюме и пенсне, со
всех ног убегающий от Чешского
льва, геральдического животного с двумя хвостами, с рыча­
нием защищающего тарелку с кнедликом. Напомним вкратце
содержание фельетона: рассказчик пытается вывести из себя
добродушных чехов, критикуя их правительство, саму Прагу,
обслуживание в ресторанах... Все тщетно. Чехи спокойно
парируют все выпады и продолжают блаженно пить пиво.
Только одно обвинение заставило их возмущено отставить
кружки — рассказчик посмел заявить, что ему не нравятся
кнедлики, этот «тяжелый, как свинец, хлеб, который кир­
пичом ложится в желудке». Негодованию не было предела,
и один из сотрапезников даже крикнул, что если кому-то
тут не нравится, то этот кто-то может возвращаться к себе
в Россию.
Этот момент показался Йозефу Ладе самым смешным.
Книгу открывает предисловие, датированное декабрем
1922 года. До сих пор оно не было известно, поэтому мы
приводим текст полностью:
«С тихой, нежной улыбкой я перебираю страницы руко­
писи этой небольшой книжечки.
Прага и чехи...
ARKADU AV£R6€N KO

PRAHA .

cecHove

374


Еще весной этого года я стоял, задумавшись, в кабинете
чехословацкого посла в Софии перед огромной картой неболь­
шой Чехослова кии и с любопытством изучал маленькие точки
провинциальных городков и большой кружок — Прагу, пыта­
ясь угадать: что принесет мне эта далекая небольшая страна?
Встретят ли меня с презрением как осточертевшую всем
фигуру “русского беженца” или приветливо распахнут мне
навстречу свои братские объятия?..
Теперь мне все известно: объятия раскрылись и согре­
ли меня, задымленные крыши старой Праги стали моими
родными крышами, “вепшово печене” и “горки парки”* —
моим национальным блюдом, мои губы радостно улыбаются,
приветствуя чешскую девушку, а звук чешской речи, стран­
ный для непривычного уха, не кажется уже странным из-за
буквы “г” (“рж”), о которую русский человек ломает язык.
Но что поделаешь! Я ведь сам уже так элегантно и звонко
выговариваю “трши кршесла”**, что все чехи удивленно на
меня оборачиваются.
Эта книга очень маленькая, потому что я живу в Чехии
всего 4—5 месяцев, но я надеюсь, что второе издание очень
потолстеет после новых наблюдений и выводов, а третье
издание будет напоминать пивную бочку у Флеков669. Боюсь,
что это будет “Чешская энциклопедия”.
А когда я вернусь в Россию и познакомлю с чехами своих
1-853-950 читателей (один мой издатель уверяет, что это,
согласно его записям, точное число моих русских читате­
лей), то и русские сердца раскроются и поблагодарят чехов
за заботу, потому что настоящий русский народ умеет быть
благодарным.
Автор»670
Признавшись в любви чехам, Аркадий Тимофеевич настро­
ился на общение с представителями иной национальности,
которую он, напротив, на дух не выносил. Его ждала встреча
с немцами, и фельетон «Прага и Берлин» будет написан под
впечатлением от первой заграничной гастрольной поездки,
* Искаженные чешские названия жаркого из свинины (чешек, «vepfova
ресепё» — в тексте «vepsovo ресепё») и горячих сосисок (чешек, «horke
parky» — в тексте «gorki parky», игра слов).
** Искаженное чешское «tri kresla» («три кресла»), в тексте чешскими
буквами написано на ломанном чешском «trsi krsesla».

375


Первый разворот заграничного паспорта Аркадия Аверченко,
выданного в Праге 21 октября 1922 года. NA £r — РЙ. Прага. 1922.

в которую писатель отправился с новеньким чехословацким
загранпаспортом, полученным за него Искольдом (судя по
расписке в получении). 12 октября Аверченко вместе с пас­
портом было выдано разрешение чехословацкого МИДа
на поездку в Германию сроком на две недели. Он выехал
21 октября, в субботу, с неизменной «ближайшей свитой» —
Раич и Искольдом.
С реди н ем ц е в
В Берлине скучно.
Арк. Аверченко

Аверченко планировал берлинские гастроли еще в Софии.
Теперь же, судя по всему, он ехал туда как представитель
русского писательского Союза в Чехословакии, ведь при­
нимала его аналогичная структура — Союз русских журна­
листов и литераторов в Германии, возглавляемый Иосифом
Владимировичем Гессеном.
376


Свое первое представление о Берлине наш герой составил
много лет назад, когда оказался здесь летом 1911 года, во время
«экспедиции» сатириконцев. Тогда Аркадий Тимофеевич не­
взлюбил и город, и немцев. Когда началась война с Германией,
он сам и его журнал заняли радикальную патриотическую
позицию; мы помним о том, как тяжело Аверченко переживал
соседство с немцами в оккупированном ими гетманском Ки­
еве. Помним и о том, как он отзывался о них в Севастополе:
«Милые детки! Не любите немцев и бойтесь их. Не дове­
ряйте им. Избегайте их. А если случится вам, детки, встре­
титься с немцем, плюньте на него.
Потому что он — гадкий»671.
Теперь писателю выбирать не приходилось, так как русская
колония Берлина была одной из самых многочисленных. Она
облюбовала район Шарлоттенбург и его главную магистраль
Курфюрстендам. Этот бульвар протяженностью свыше трех ки­
лометров, местные Елисейские поля, русские в шутку называли
«Неппским проспектом» (по аналогии с Невским проспектом,
с одной стороны, и немецким словом «пеер» — обман, на­
дувательство — с другой). «Neep» вообще определял жизнь
города, ставшего с 1919 года столицей Веймарской республики,
принявшей на свои плечи груз послевоенной реабилитации
страны. Германию разрывали на части то правые, то левые
экстремисты. Руководство Коминтерна подготавливало воору­
женное восстание с целью захвата власти немецкими комму­
нистами. Страна находилась под гнетом выплаты репараций
и переживала тяжелейший экономический кризис, который
Аркадий Тимофеевич ощутит в полной мере.
Едва он ступил на перрон Центрального вокзала Берли­
на, как оказался окружен заботой Иосифа Владимировича
Гессена, представлявшего не только местный Союз русских
писателей, но и русскую газету «Руль», которую издавал
и редактировал. Наверняка оба взгрустнули, вспомнив вто­
рого редактора газеты Владимира Дмитриевича Набокова,
погибшего не так давно: 28 марта 1922 года. Общий тон
беседы не мог не быть ностальгически-теплым, потому что
Аверченко и Гессена объединяло петербургское прошлое,
в котором Иосиф Владимирович редактировал кадетскую
газету «Речь», неоднократно освещавшую события в «Са­
тириконе» и «Новом Сатириконе».

377


В первый день по приезде Аркадия Тимофеевича не стали
слишком утомлять — его доставили в роскошный ресторан
«Лейтгауз» на Фюртерштрассе, где уже собрались члены Со­
юза русских журналистов и литераторов, встретившие гостя
овациями. Гессен сказал прочувствованную речь, Аверченко,
купаясь в лучах всеобщего обожания, прочел несколько но­
вых рассказов. А что в это время делал Евгений Искольд?
Искольд репетировал с актерами, которые были пригла­
шены для вечеров юмора, назначенных на 25 и 27 октября.
Нам известны их имена: актрисы Муравьева и Токарская,
актеры Кванин и Налетов. Аркадий Тимофеевич теперь не
интересовался этими организационными моментами, а за­
нимался тем, чем и должен был: узнавал положение вещей
в местном издательском мире. На следующий день после
приезда он получил выпуск гессенского «Руля» со своим
фельетоном «Филателисты» и с этих пор сделался сотруд­
ником этого издания. В тот же день Аверченко встречался
с литератором Глебом Васильевичем Алексеевым, которому
подарил свой портрет. Это многократно растиражированный
снимок: писатель, подперев подбородок правой рукой, за­
думчиво смотрит вдаль. На обороте дарственная надпись,
передающая его душевное состояние:
«От несчастного, сбитого с толку, затерянного в Берлин­
ской пучине, не знающего ихнего языка — чужестранца
Аркадия Аверченко — Глебу Алексееву на память об этом
тяжелом событии...
Аркадий Аверченко.
23/Х — 1922 Берлин»672.
В эти дни «сбитый с толку» чужестранец узнал о том,
что в Берлине работает свыше 30 русских книгоиздательств
и город в этом отношении лидирует среди других столиц
русского Рассеянья. Упомянутый выше Глеб Алексеев гото­
вил сборник «Петербург в стихотворениях русских поэтов»
для издательства «Север», при котором закрепились многие
бывшие сатириконцы. Мы не станем писать о том, чего не
знаем наверняка, но именно в этот свой приезд Аверченко
должен был договориться с издательством «Север» о публи­
кации двух своих книг: «Смешное в страшном» и «Записки
Простодушного. “Я в Европе”: Турция. Чехословакия». Обе
вышли в самом начале 1923 года.

378


Рассказали Аркадию Тимофееви­
чу и о том, что один из его бывших
подчиненных, сатириконец Сергей
Горный, хотел бы его повидать, но
сильно болен. Это известие не на
шутку встревожило Аверченко.
Имя Сергея Горного впервые
встречается в нашей книге, но этот
человек мог бы рассказать немало
интересного об Аверченко, если бы
ему представилась такая возмож­
ность. Александр Авдеевич Оцуп —
таково настоящее имя Горного —
знал Аверченко еще с тех пор, когда
тот мальчишкой служил в конторе
Портрет, подаренный Аркадием
Брянского каменноугольного рудни­
Аверченко Глебу Алексееву.
ка под Луганском. Оцуп как студент
РГА/1И. Прага. 1922.
столичного Горного института им­
ператрицы Екатерины II проходил там практику и хорошо
запомнил длиннющего близорукого конторщика с хитрой
ухмылкой. Каково же было удивление Оцупа, когда спус­
тя несколько лет жизнь свела его с этим конторщиком
в редакции «Сатирикона», где тот быстро сделал карьеру.
Они проработали бок о бок все десять лет существования
журнала, для которого Горный регулярно высылал матери­
ал из Екатеринослава, где жил и руководил Днепровским
гвоздильным заводом.
Аверченко наверняка ничего не знал о несчастье, случив­
шемся с Горным в годы Гражданской войны. В Екатеринославе тот получил от махновцев штыковое ранение в живот.
Чудом выжил; с помощью англичан был эвакуирован на
Кипр, где прожил полтора года и был трижды оперирован.
Теперь он перебрался в Берлин, смог воссоединиться с женой
и дочерью. Жили тяжело: рана никак не заживала, денег
катастрофически не хватало.
Все это Аркадий Тимофеевич услышал, сидя в гостях
у старого знакомого, поскольку немедленно поехал к нему.
Здесь его принимали как дорогого гостя. Жена Горного,
Екатерина Николаевна, не знала, как и чем угодить, вось­
милетняя дочка Валечка немедленно влюбилась в дядю
379


Аркадия, а тот, видя бедственное
положение этой семьи, по словам
Горного, «все какие-то дол лары со­
вал, не нужно ли мол» и сердился,
что те не берут673. Горный вспоминал,
что у Аркадия Тимофеевича с Ва­
лей немедленно сложились «осо­
бый язык, особые, свои тайны», что
они «сидели деловито в углу, что-то
вместе рисовали, ели шоколад, го­
ворили о халве и играли “собачий
вальс” на рояле»674. Валя просила
своего нового друга прочесть чтонибудь веселое, и тот по памяти
сыпал смешными стихами. «Это
Сергей Горный. Из архива внука
было две детских души, — вспоминал
С. Горного Авдея Ширяева.
Горный. — Одна просто детская.
Кипр. Около 1921 г.
Другая — гениально-детская».
При расставании Александр Авдеевич сообщил, что ре­
гулярно переписывается с Тэффи, с которой они теперь
большие друзья. Как это вышло? Весной 1918 года Горный
служил инженером на судне Черноморского флота «Шилка»
и вывез Тэффи из Одессы, где та оказалась всеми брошена.
Вместе они плыли до Новороссийска несколько недель.
Интересно, что Тэффи в своих мемуарах достаточно под­
робно рассказала об этом эпизоде, но не назвала подлинного
имени «инженера В.», что провел ее на «Шилку» по пропуску
жены. То, что им был Горный, недавно установил американс­
кий исследователь, бывший ленинградец Кирилл Иосифович
Финкелыптейн675.
Аверченко наверняка просил Горного передавать приветы
Тэффи, ведь сам сидеть над письмами не любил и к тому
же постоянно находился в разъездах. Засим они простились,
и писатель настроился на концертный лад.
Место, где 25 и 27 октября прошли его вечера юмора,
нельзя назвать обычным. Это сцена культурного центра
«Брюдерферейнсгауз» — «Дома еврейского братства взаи­
мопомощи» (Курфюрстенштрассе 115/116). Мы подозреваем,
что и этот зал выбирал Иосиф Владимирович Гессен, решая
тем самым какие-то свои задачи. Он сотрудничал с владель38о


цами крупного местного пресс-концерна «Улынтейн», евре­
ями братьями Улынтейн, которые и инвестировали средства
в газету «Руль» и русское книгоиздательство «Слово». На
современной карте Берлина здания, в котором выступал
Аверченко, больше нет — его снесли в 1960-е годы, чтобы
ничто не напоминало о том, с какими событиями оно было
связано в годы нацизма. Здесь находилось Центральное бюро
еврейской эмиграции, занимавшееся эмиграцией евреев из
Берлина в административном порядке, а затем «Еврейский
отдел Курфюрстенштрассе» Главного управления имперской
безопасности, отправлявший евреев в концентрационные
лагеря и лагеря смерти.
Однако все это в будущем, а мы вернемся к Аверчен­
ко. Стоит ли говорить о том, что выступления его прошли
с огромным успехом и резонансом! В Прагу, «Косточке»
Бельговскому, полетели открытки:
«Я действительно в Берлине. Город небольшой, но смеш­
ной — играю я не в Берлине, а в Шарлоттенбурге — на­
зван так по-немецки, а по-русски — “город шарлатанов”
(бург — город). Вчера меня чествовали — скоро совершенно
привыкну к роскошной жизни. Кормят всюду замечательно,
а денег ни у кого нет. По Праге очень скучаю, потому что
она милая, и потому, что здесь никто не понимает моего
чешского языка, — зря я учился, что-ли!»676
«Гут морген. Вас волен-зи. Ви филь костет. Берлинер
Тагеблатт — шпайзе карт... — Вот и все, что я хотел сказать!
По-немецки говорю так, что мороз подирает по коже!»677
Первая открытка отчасти проливает свет на то, почему
писатель оказался на сцене «Брюдерферейнсгауза». Может
быть, Гессену предоставили там зал бесплатно. Языковая
мешанина второго послания переводится так: «Доброе утро.
Что вы хотели? Сколько стоит. “Берлинер Тагеблатт” — меню».
Название известной берлинской газеты могло попасть в эту
абракадабру случайно: «Берлинер Тагеблатт», выходишвая
огромным тиражом, наверняка лежала в каждом кафе.
Мы располагаем и более обширным отчетом Аверченко
о поездке в Берлин, нежели отправленном «Косточке». Это
фельетон «Прага и Берлин» из сборника «Прага и чехи».
Мы не станем его пересказывать — неблагодарное дело
пересказывать Аверченко — и приведем здесь полностью
381


в переводе с чешского языка. Однако предварительно дадим
некоторые пояснения.
Упомянутый в тексте цирк Буша — это место, где в 1914 году
начинал свою удивительную карьеру пятнадцатилетний Вольф
Мессинг, а ю ноября 1918 года, во время немецкой револю­
ции, был избран Исполнительный комитет рабочих и сол­
датских Советов. «Живого русского коммуниста» на улицах
Берлина рассказчик увидел потому, что 16 апреля 1922 года
Германия и Советская Россия подписали Раппальское согла­
шение, восстанавливающее дипломатические связи между
этими странами. А уверенность в том, что «у нас в Праге бы
этого не позволили» вызвана антибольшевистской позицией
правительства Чехословакии и, на бытовом уровне, много­
численными историями о разоблачениях большевистских
шпионов, обсуждавшимися в 1920-е годы в обществе и прессе.
Гиперинфляция же, о которой писатель, сам переживавший
нечто подобное в Крыму, рассказал с юмором, это тема для
отдельного очерка. Мы же ограничимся общеизвестными
фактами: в течение 1922 года цены в Германии поднялись
в 40 раз, а курс марки упал со 190 до 7600 за доллар; было
дополнительно выпущено в обращение около триллиона ма­
рок. Цены на предметы первой необходимости в начале 1923
года исчислялись миллиардами, деньги носили в сумках,
бельевых и продуктовых корзинах, возили в тележках и де­
тских колясках. Обесценились квартиры, поэтому иностранцы
(в том числе, герой фельетона писателя) могли позволить
себе жить на широкую ногу.
Итак, наш корреспондент Аркадий Аверченко сообщает
из Берлина:
«Один коллега из газеты мне советовал: “Поезжайте
в Берлин, вам нужно развлечься”.
Сейчас, когда я побывал в Берлине, мне этот коллега
напоминает кладбищенского сторожа, который в повести
Джерома К. Джерома советует одному господину: “Молодой
человек, вам необходимо развлечься: сходите на наше кладби­
ще и полюбуйтесь моей великолепной коллекцией черепов...”
***
В Берлине скучно.
“Неладно что-то в Датском королевстве”, как говорил
покойный Шекспир.

382


Все кругом унылые, все чего-то ждут... Чего?
Сначала я решил, что все ждали моего приезда, но потом
понял, что, наоборот, все с нетерпением ожидают, когда
я уеду, потому что, в самом деле, своим прекрасным на­
строением я выделялся на общем фоне, как распущенный
павлиний хвост среди хмурых сов и сычей.
***
Я сидел в цирке Буша. Цирк как-то побледнел, облез.
На арене — клоун. Шутит. А шутки такие угрюмые, будто
у него за полгода квартира не заплачена. И общество по­
хихикивает так скучно, так уныло, что сразу видно: сегодня
хлеб подорожал еще на десять марок.
Сравниваю Прагу с Берлином: в Праге все стремится снизу
вверх, от грусти и тоски к бодрости, к расцвету, к красоте
живой жизни; в Берлине все ползет вниз, все рушится:
валюта, настроение, надежды.
***
Впервые за два года я увидел в Берлине живого русского
коммуниста...
“Смотри-ка, — схватил я за руку приятеля, — настоящий
коммунист из Чека. Я знал его еще в России”.
“Ну и что же? Что ты так разволновался?”
“Прости, но он ведь свободно ходит по улице! Как это
возможно? У нас в Праге бы этого не позволили!..”
“Ага! Зато здесь их больше, чем блох на собаке. И вот
перед нами коммунист, и вон тот, и тот, что идет с нами
рядом...”
“Но как на это смотрят немцы? Ведь эти красные парни
все в крови...”
“Знаешь... Немцы стали дальтониками!”
***
Впервые, выехав из Чехии, я оценил прелести чешской
валюты.
Чешская крона... Все кругом называли меня кронпринцем,
а себя скромно маркграфами.
Я действительно жил, как принц: на автомобиле на дру­
гой конец города за две кроны? Пожалуйста! Сто сигарет
за три кроны? Будьте добры! Однажды я по неопытности
попросил в лавке спичек на крону... (ну много ли их бу­
дет? три или четыре коробка?) Мне вручили сто пятьде­

383


сят коробков, так что я ушел, прогибаясь под тяжестью
приобретенного и три дня потом освещал и отапливал
весь Шарлоттенбург своими спичками. Своей квартир­
ной хозяйке я платил в марках... Но однажды в приступе
вполне объяснимой гордости я издалека помахал перед
ней стокроновой банкнотой.
Она побледнела, покачнулась, как громом ударенная,
издала невразумительный стон и бросилась прочь из ком­
наты, схватившись за голову руками...
Потом она вернулась. На лице ее еще были следы пере­
житого потрясения; в руках она держала бумажку.
“Что это?”
“Простите, господин, я совсем забыла: с вас причитается
еще 260 марок за свет”.
Я сдержанно улыбнулся (что значат для меня, чехосло­
вака, две кроны).
“Пожалуйста, возьмите”.
Она снова покачнулась, застенала, снова выбежала из
комнаты, снова вернулась... На лице у нее отражалась роб­
кая боязнь — не огрею ли я по нему стулом, — в руках она
держала бумажку...
“Что еще?”
“Простите, я забыла, за смену перины на обычное оде­
яло — 130 марок”.
Я улыбнулся еще сдержаннее.
“Не бегайте так часто туда-сюда, это дурно скажется на
вашем здоровье и посадит сердце. Давайте я лучше помо­
гу вам и заплачу за все сразу. Пишите: за пропитывание
потолка табачным дымом — 150; за хождение по ковру —
100; за пение вальса из 'Баядеры' по утрам — 200; за 15
нажатий электрического звонка по пять марок — 75; за два
подмигивания служанке — 50, всего 575 марок... Вот вам
ю о о марок — и исчезните”.
Огромными скачками вылетела радостная квартирная
хозяйка из комнаты... Судя по всему, побежала купить дом
на Курфюрстенштрассе.
Так живут в Берлине кронпринцы.
***
Я уезжал — и те же серые осунувшиеся лица бурлили
и бессильно оседали вокруг меня.

384


А вот и пограничная станция Подмоклы — родная сто­
рона! Смех, шутки. Таможенный чиновник останавливает
меня у выхода...
“Vezete пёсо zakazaneho? Cigarety, tabak?!”*
“Извините, я русский”
“Русский?! Боже мой! Я сам говорю по-русски, я был легио­
нером. Русские — прекрасные люди, идите! Счастливого пути!”
Да будет благословенна страна, где настоящую здоровую
политику делают не только дипломаты, но и простые люди»678.
Финал фельетона — осанна Чехословакии. Должно быть,
возвращаясь из Берлина, Аверченко действительно в который
раз думал о том, как же хорошо он устроился.
« И г р а со с м е р ть ю » п о -ч е ш с к и
В Праге снова потянулись рабочие будни, приносившие
интересные знакомства. Одно из них произошло, когда пи­
сатель начал вести переговоры о постановке своей «Игры
со смертью» с Городским театром на Королевских Виног­
радах679. Заведующим литературной частью театра был в то
время Ярослав Квапил680— одна из ключевых фигур чешской
театральной жизни начала XX века. Несколько слов о нем.
Приехав в 1880-е годы из провинции в Прагу изучать
медицину и философию, Квапил бросил учебу и стал журна­
листом. Его первая жена, актриса Гана Квапилова, привила
ему интерес к театру — и он стал писать только о происходя­
щем на сцене. Почти всю свою дальнейшую жизнь Я. Квапил
посвятил театру: был режиссером, переводчиком и либ­
реттистом. Кроме того, в ответственный момент основания
Чехословацкой Республики он посвятил себя политической
жизни: в 1918—1920 годах был депутатом Революционного
национального собрания. Также Ярослав Квапил известен
тем, что вместе с художником Альфонсом Мухой и докто­
ром Ладиславом Силлабой стал инициатором возрождения
масонского ордена в Чехословакии (доктор Силлаба, имя
которого мы еще не раз упомянем, возглавил чехословацкую
национальную ложу свободных каменщиков).
В 1921 году, будучи министерским чиновником и депута­
том Национального собрания, Квапил организовал гастроли
* Везете что-нибудь запрещенное9 Сигареты, табак9? (чешек.).

385
13 Аркадий Аверченко


МХАТа с участием Константина Сергеевича Станиславского,
с которым познакомился еще в 1906 году. А вскоре знакомс­
твом с Квапилом мог похвастаться и Аркадий Аверченко.
Переговоры с театром увенчались успехом: на 29 ноября
1922 года была назначена премьера «Игры со смертью».
Об этой пьесе посредством «Russpress» публика была из­
вещена с самого момента прибытия Аркадия Тимофееви­
ча в страну: «Сейчас он написал веселую пьесу “Игра со
смертью”, которая будет даваться в Белграде и, возмож­
но, в Праге»681, — писали чешские газеты. За неделю до
премьеры Аркадий Тимофеевич привычно ввел публику
в заблуждение, заявив о том, что «пьеса написана в этом
году весной» и «эта комедия в русском оригинале до сих
пор нигде не ставилась»682. Мы же видели «Игру со смер­
тью» на Рождество 1920 года на сцене неотапливаемого
севастопольского театра «Ренессанс», где время от времени
отключалось электричество.
Прежде чем пьеса пошла в Праге, ее 16 ноября поставили
на подмостках Моравско-Силезского театра в Остраве, куда
Аркадий Тимофеевич выехал лично. Искольда он в это же
время отправил, тоже одного, в Берлин для организации
грядущего европейского турне, а Раиса Павловна осталась
в Праге одна. Вернее, не совсем одна...
Отголоски разразившегося скандала донеслись до нас
посредством сохранившейся части переписки: писем самого
Аверченко к Раисе Павловне у нас нет, и об их содержании
можно судить только по ее ответам. Суть конфликта состояла
в том, что кто-то из Праги сообщил Аркадию Тимофеевичу,
что видел Раису Раич в кабаре — и не одну. Кто и каким
образом — неизвестно, этих писем в архиве писателя нет.
Аверченко превратился в мавра. Можно себе предста­
вить, что он написал в Прагу, раз перепуганная женщина
вынуждена была истерически оправдываться:
«Здравствуй, мое милое любимое солнышко!
Если бы ты знал, как я скучаю по тебе. После твоего
письма я на всех наплевала, ни с кем не встречаюсь, т. что
жизнь моя сейчас течет однообразно <...>
Вот пишу тебе всю правду, о которой ты меня просил.
У меня даже в мыслях не было не только закрутиться с кемнибудь, но и посмотреть на кого-нибудь. С Мишей683я ветре38 6


чалась до тех пор как он мне не
объяснился в любви. Как только я
увидела, что дело принимает другой
оборот, я его от себя отстранила <...>
Но еще раз тебе говорю: ни одному
слову не верь: всем сердцем я с то­
бой и никто для меня кроме тебя
не существует <...> Твоя Раиса»684.
Это письмо не успокоило Арка­
дия Тимофеевича, а разозлило еще
больше. Он снова что-то написал
в Прагу, и в ответ Раиса Павловна
уже умоляла «милого Аркадика»
сменить гнев на милость, написать
ей «ласковое письмецо», а то она
Раиса Павловна Раич РГА/1И
«всех от себя прогнала» и теперь
1920-е
«сидит и ноет».
Из этой переписки можно сделать два вывода. Первый:
Раисе Павловне не зря на сцене так удавались роли ковар­
ных обольстительниц. Второй: Аркадий Тимофеевич в от­
ношениях с женщинами был деспотом и требовал полного
себе подчинения.
Месть «Мише» Минину не заставила себя долго ждать.
Его имя, как и имя его жены, более в афишах выступлений
Аверченко не встречаются. Минины временно переезжают из
«Златой гусы» в деревню Клановице на восточной окраине
Праги, а в феврале 1923 года Михаил Ильич устраивается на
работу в кабаре «Альгамбра», располагавшееся в то время
на Вацлавской площади, п. Спустя год Минин один отпра­
вится в Германию на три месяца — и там и останется. Там
он дождется Раису Раич, с которой будет вместе работать
в берлинском кабаре «Карусель».
Приблизительно в то же время, когда случился скандал
с Раисой Павловной, Аверченко получил весточку еще от одной
женщины, с которой простился два года назад в Севастополе, —
от Марии Семеновны Марадудиной из Петрограда. Вероятно,
она узнала пражский адрес друга Аркадия так: Сергей Горный
написал о том, что появился Аверченко, в Париж Надежде
Александровне Тэффи, а та поделилась с Марадудиной. Пос­
ледняя, в свою очередь, на адрес Горного отправила записку:
38 7


«7 ноября <1922 года>
Аркадий мой миленький, родненький, 2 года я ищу воз­
можности установить с тобой связь письменную и не могу
никак, как ни стараюсь. Наконец я узнала, что ты в Бер­
лине и посылаю тебе эту записочку через Сергея Горного.
Дружочек ты мой золотой, ты же не забыл меня, правда?
Напиши мне сюда хоть несколько словечек, хоть немножечко
(на много, я знаю, тебе трудно раскачаться). Спроси у меня
что тебе интересно — я на все тебе отвечу. А мне напиши
хотя в общем как живешь и какое твое душевное самочувс­
твие. У меня после разлуки нашей было много страшного
жуткого и теперь я дома с Филимоном685. Если тебе будет
интересно и о себе потом поподробнее напишу. Для мамы
твоей устроила в Союзе на свой страх, дав подписку что
перед тобой я отвечаю, посылку ей твоих авторских. Раньше
это были пустяки, а теперь очень приличные суммы.
Обстановка твоя вся у Нади686, она замужем и я не реша­
юсь что-нибудь по поводу твоих вещей говорить без твоих
полномочий. Теперь все люди ведь изменились. Живет она
на Поварском номера не помню. Можешь ей написать и мне
прислать — я передам. Вижу Радакова, Поташинского687.
Радаков много работает в театрах и других местах.
Голубчик напиши же — жду, жду. Все время ужасно, ужас­
но тоскую по тебе и всегда так нежно так хорошо говорим
о тебе. Часто вижу тебя во сне. Каждую минуту тебя недостает.
Я нарочно не пишу подробно обо всем спроси — и я напишу.
Не знаешь ли где Сукурик688 и что с ним, вот о нем я тоже
тоскую очень. Целую тебя нежно горячо. Филимон целует.
Вера целует. Нат.<алья> Леонид.<овна> целует и много еще
хороших людей тебя целует. Недавно в Москве вышла кни­
га твоих рассказов Записки Простодушного перепечатка из
конст.<антинопольских> газет. Теперь это просто делается.
Обнимаю еще и еще.
Всегда твоя Муха»689.
Марадудина оказалась права. Даже прочитав о том, как
она спасла его маму, Аверченко все-таки «раскачался» на
ответ только спустя несколько месяцев. Что же касается
вышедших в Москве «Записок Простодушного», то писа­
тель мог знать об этом и из других источников и не мог не
обозлиться окончательно. Издал книгу некто Н.С. Шуленин,
38 8


слово в слово скопировав константинопольский сборник,
а не «перепечатки» из газет, как думала Марадудина. Тираж
«Записок» составил 15 тысяч экземпляров, чем и объясня­
ется фраза о том, что теперь авторские составляют «очень
приличные суммы». С другой стороны, именно письмо от
«Мухи» могло Аверченко и успокоить, ведь теперь он знал,
что авторские высылались маме.
Собственные житейские драмы не помешали Аркадию
Тимофеевичу продолжать трудиться. Он как обычно сле­
дил за событиями в мире и пока еще регулярно посылал
фельетоны в «Prager presse».
Осенью 1922 года весь мир обсуждал кампанию совет­
ского правительства, получившую впоследствии обобща­
ющее название «Философский пароход». Часть ученых,
высланных из России, была принята в Праге. В перерыве
между двумя премьерами своей «Игры со смертью» писатель
Аверченко, не раз язвивший на тему отношения советского
правительства к интеллигенции, предложил в фельетоне
«Очередной проект» собственное решение проблемы ее
высылки, в духе кабацкого юмора, понятного рядовому
европейцу, не разбирающемуся в тонкостях внутренней
политики советской России.
Герой фельетона сидит в ресторане и задумчиво пьет пиво.
К нему подсаживаются два чеха, опознавших в нем русского
по неправильной технике потребления этого напитка: «Вы
совершенно не умеете пить пиво. Если вам приносят новую
кружку, вы должны сразу отпить столько, чтобы с одной сто­
роны пиво доходило до края кружки, а с другой — до верхнего
ребра донышка. И только потом Вы можете пить его так, как
Вам заблагорасудится». Затем собеседники расспрашивают
о том, как обстоят дела в России — дескать, там должно быть
уже все хорошо, если многие эмигранты возвращаются.
«Я знаю. А с другой стороны, советское правительство
выслало много русских за границу», — парирует герой, напо­
миная о том, что в Россию хоть и вернулось много казаков, но
«месяц назад за границу были высланы профессора и ученые,
и совсем недавно последовала вторая группа, численностью
в полроты». Тогда один из собеседников интересуется, чем,
по мнению советского правительства, казаки отличаются от
профессоров. На что следует ответ:
389


«“Для советского правительства разница только в том, что
профессора носят черные костюмы, а казаки одеты в мун­
диры и голубые брюки с зелеными лампасами. В остальном
перед советским правительством они во всех смыслах равны”.
“Замечательно! Это очень сильно упрощает все дело.
И для чего тогда нужно терять время с пересылкой тудасюда и тратить на нее столько усилий? Достаточно было бы
снять с профессоров их костюмы и послать их за границу.
Казакам заграницей нужно только снять мундиры и голубые
брюки с лампасами и репатриировать их в Россию. В России
профессора только наденут голубые брюки, а заграничные
казаки наденут черные костюмы... Это же так просто!”
Первый чех сжал губы, подумал и энергично покачал
головой.
“Ничего из этого не выйдет”.
“Почему?”
“С одних снимут голубые брюки, с других черные —
и отошлют их... А что будут делать казаки и профессора
все это время!? Ведь и у одних, и у других только по одной
паре штанов”.
Вот так в ночь с 24 на 25 ноября развалился замеча­
тельный проект, который был бы в состоянии упорядочить
коммунистический хаос»690.
У Аверченко, в отличие от героев его фельетона, было
теперь куда больше одной пары брюк. Во фраке и белой
манишке, как всегда, великолепный, он под аплодисмен­
ты представлял публике свою «Игру со смертью». Самые
большие надежды были связаны с пражской постановкой:
легендарная сцена, звездная труппа...
Пражская премьера состоялась 29 ноября, а через день,
1 декабря, в газетах вышли рецензии на спектакль. Вопреки
ожиданиям, большого энтузиазма не было. Критики ут­
верждали, что произведения Аркадия Тимофеевича годятся
для камерной сцены кабаре, но никак не для большой
театральной сцены, а уж тем более — в трех актах691. Пьесу
«в авторизованном переводе» Винценца Червинки поставил
русский режиссер Борис Кривецкий, автор постановки —
художник Йосеф Вениг, что в 1914 году иллюстрировал
один из первых чешских сборников рассказов Аверченко.
Его декорации были признаны на этот раз неудачными,
390


Городской театр на Королевских Виноградах. Прага. 2013.

а роли, по оценке критики, «были распределены и сыг­
раны и хорошо, и плохо»692.
Особенно куражились рецензенты социал-демократичес­
кой газеты «Pravo lidu» и коммунистической «Rude pravo».
Последняя назвала «Игру со смертью» «кашей дедушкианекдотиста» и выразила сожаление по поводу трудов, за­
траченных на постановку693.
В репертуаре Виноградского театра этот спектакль по
пьесе Аверченко остался единственным. Тем не менее, он
прошел 15 раз, что для русского автора-эмигранта в Праге
было практически триумфом.
Ознакомившись с рецензиями, Аркадий Тимофеевич на­
чал собираться в дорогу. 2 декабря 1922 года чехословац­
кий МИД разрешил выдать ему и его спутникам визы для
двухмесячного турне по Латвии, Эстонии, Литве, Финлян­
дии и Польше. Анкету на оформление документа заполнял
Евгений Искольд, у которого мы очень хотели бы спросить
о том, каким образом там в графе «дата рождения» появи­
лись данные 6 марта 1884 года. Откуда была взята эта дата,
перешедшая впоследствии на могильный памятник писателя
и вызвавшая такое количество недоразумений?
Впрочем, вероятнее всего, Искольда ввел в заблуждение сам
Аркадий Тимофеевич, намеренно снижавший свой возраст. Во
391


Анкета A.T. Аверченко на получение загранпаспорта для совершения турне
зимой 1923 года. MZV CR — RPA Прага. 1923. Публикуется впервые.
392


время турне по Чехословакии в августе 1922 года произошел
конфуз: словацкая немецкоязычная газета «Pressburger Zeitung»
в заметке, посвященной выступлениям писателя, назвала его
женщиной. Юморист немедленно отреагировал письмом в ре­
дакцию газеты «Slovensky denik»: «...Опасаясь приставания со
стороны уличных ухажеров и вообще всевозможных недоразу­
мений, прошу точным образом довести до всеобщего сведения
мой пол: я — мужчина и в течение всех 38 лет своей жизни не
наблюдал никаких отклонений от этой застарелой привычки»
(курсив наш. — АХ., ВМ.)694. Посредством простого арифме­
тического действия можно вычислить, что 38 лет в 1922 году
могло быть человеку, рожденному в 1884-м. А теперь вспомним
интервью «Prager presse», открывавшее рубрику «Аверченко
и мир»: «...я курю и мне 38 лет». Выходит, для публики пи­
сатель намеренно занижал свой возраст.
Вообще, эта анкета, поданная в МИД, — отдельный сюжет.
На нее приклеена фотография Аверченко, вырезанная, судя по
всему, маникюрными ножницами из обложки книжки выпуска
«Дешевой юмористической библиотеки “Нового Сатирикона”»
за 1914 год. Это странно, ведь Аркадий Тимофеевич имел
и средства, и возможности для того, чтобы сфотографироваться
на документы. Где он вообще был в момент, когда Евгений
Искольд совершал преступление перед русской литературой?
Ответа нет. Появился Аверченко только 6 декабря, когда по­
лучил загранпаспорт, в чем лично расписался.
Виза в страны турне вступала в силу со 2 января 1923 года,
и праздновать Новый год писатель со своими оруженосцами
отправился в Берлин.
« В с е гд а В а ш А р к а д и й А в е р ч е н к о »
Четыре месяца, вплоть до апреля 1923 года, пражские
друзья писателя будут узнавать о его настроении и пере­
движениях исключительно из писем — по обыкновению
юмористических и заканчивающихся привычной подписью:
«Всегда Ваш Аркадий Аверченко». Вместе с ними станем
читать письма и мы, но прежде расскажем о том, как на­
чался для писателя этот год.
Убожества Берлина он на этот раз не заметил: «Но­
вогодняя встреча у юмористов», в которой он принимал
393


участие, проходила в самом лучшем варьете города «Скала».
Владельцы этого заведения, открытого два года назад, ут­
верждали, что оно не уступает парижскому «Мулен Ружу».
Огромный зал, своды которого украшают готические красные
фонари, два яруса балконов, сцена, увенчанная фигурами
амуров, пасторальные панно в простенках. Смесь роскоши
и немецкого кича.
Какой же маленькой должна была казаться на огром­
ной сцене Тэффи, которую пригласили конферировать на
празднике. Надежда Александровна специально приехала
из Парижа, и они встретились с Аверченко впервые после
их совместных злоключений осени 1918 года.
Эта встреча стала хорошей приметой: впереди — в Лит­
ве, Латвии и Польше — Аркадия Тимофеевича ждали не
менее приятные встречи с теми, кого он не видел долгие
годы. Однако мы не станем в который раз рассказывать
историю первого гастрольного европейского тура писате­
ля — это уже сделано695. Пользуясь новыми фактами, мы
посмотрим на его успехи из Праги глазами Вячеслава
Францевича Швиговского. Письма, которые тот получал
от Аверченко, до сих пор были неизвестны. Мы ликви­
дируем этот пробел и публикуем их, добавив небольшой
комментарий — и только.
Первое письмо прилетело из Ковно, где поддержку гас­
тролям оказывал Аркадий Бухов, бывший сатириконец, ре­
дактор местной газеты «Эхо»:
«Здравствуйте, дорогой и милый друг Вячеслав Францевич!
Зная, что вы меня любите, сообщаю вам приятное: вы
были правы, не отговаривая меня от этой поездки; пока
все идет хорошо и если в Литве не будет никаких форсов
и никаких мажоров, то за Ковно, Шавли и (1 название го­
рода нрзб. — ЛJC., В.М.) я возьму 4000—5000 лит, что, как
известно = 15 тысячам симпатичных крон.
Аркадий Бухов очень помог мне — он тут царь и Бог.
Россия здесь сплошная, а “Литва” говорится так, для по­
литики. Ревель мы уже продали (2 веч.<ера> 2000 франков).
Может быть дешево, но за то получаем невероятно трудную
визу. Маленькие городки в Эстии — наши.
Зашел я в Берлине в Чешское консульство. Ваша чешская
половина сердца должна тихо порадоваться: приняли меня,
394


как родного, поговорил я с консулом
на чешском языке и, конечно, он
попросил карточку с надписью. Что
за милый народ — чехи! Сообщаю
вам доверительно, что эстонцы —
сволочь.
Не скучаете по мне?
Я об вас — очень.
В шахматы, в рамс ни с кем не
изменяете?
Если встретите Червинку — пусть
он возьмет у Квапиля все нако­
пившиеся деньги и передаст вам.
“Центрум” — тоже. Я уже сделал
ему такое заявление, да он может
замотаться и забыть.
Аркадий Сергеевич Бухов.
Требую, чтобы вы не писали мне
1920-е.
отдельного письма, а приписали
бы к Косточкиному! Понимаете,
почему?
Обнимаю вас и шлю ласковый привет моему прокурору
Людмиле Осиповне696. Ваш Аркадий»697.
Начнем с начала.
Встреча с «царем и Богом» Аркадием Буховым навер­
няка стала самым большим событием в беженской жизни
Аверченко. Они не виделись с осени 1918 года. Бухов был
частицей не просто старого Петербурга, но и сатириконского
братства, соратником. Мы затрудняемся сказать, кто еще из
эмигрантского окружения был настолько близким Аверчен­
ко человеком. Судя по переписке двух Аркадиев, которая
с этого момента стала более-менее регулярной, Аркадий
Тимофеевич совершенно влюбил в себя жену Бухова Алену
и его маленькую дочку Наталью.
Бухова можно было назвать «богом» Ковно, потому что
в этом маленьком городке в то время не было никого, кто
мог бы сравниться с ним в профессионализме. Положение
редактора крупнейшей городской газеты (литовская незави­
симая пресса только-только становилась на ноги) позволило
ему быстро ассимилироваться с местными культурными
кругами, вступить в Союз писателей и журналистов Литвы,
395


куда Аркадия Сергеевича, не знавшего литовского языка,
приняли в виде исключения. Бухов познакомил Аверченко
с Людасом Гирой — известным поэтом и одновременно ди­
ректором местного Государственного театра, где и прошли
вечера писателя.
Встреча старых друзей была и деловой. Бухов предложил
Аверченко написать большую вещь и печатать ее частями
в «Эхе» для привлечения подписчиков. Этой вещью станет
роман «Шутка Мецената».
Теперь расскажем о визите в чехословацкое консульство
в Берлине, которым писатель хвастался: мол, говорил там
по-чешски. Увы, об этом существуют воспоминания Юлиу­
са Скарландта — того самого консула, с которым общался
Аверченко, и который поначалу ни слова не понял! Как он
вспоминал с грустью уже после смерти Аркадия Тимофеевича,
«в один из дней 1922 года»698 в его кабинет на Гильдебрандштрассе явился Аркадий Аверченко, которого он хорошо знал
по его творчеству. Консул весьма обрадовался, но быстро
понял, что разговор не получится. «Аверченко заговорил
по-русски, а я тогда еще русский язык не очень понимал,
а при упоминании о мировых языках милый Аркадий крутил
головой, сообщая, что владеет только русским». Понимая,
что нужно помочь друг другу, они пришли к следующему:
посетитель старался вставлять в свою медленную русскую
речь чешские слова, а консул старался говорить так, чтобы
тот хоть что-то понимал. Цель визита была такова: писатель
спрашивал, что ему необходимо для возвращения в Прагу
из своего турне по балтийским государствам. Потом он
стал рассыпаться в комплиментах Праге («замечательная
литература, музыка, изобразительное искусство, природные
красоты и — пиво»). Консул спросил, что же понравилось
больше всего?
«Его милая улыбка расцвела на максимум, а из его губ
через мгновение выплыло предложение на чешском языке,
мастерски выговоренное по слогам:
«Ve-pro-va s knedlikem a zelim! Jedl jsem nejlepsi u Jaroslava
Kvapila...»*
* «Сви-ни-на с кнедликами и капустой! Лучшую я ел у Ярослава
Квапила...» (чешек.).
396


Этого же Ярослава Квапила, как мы видели выше, Авер­
ченко велел посетить с целью сбора накопившихся у него
сумм за постановку «Игры со смертью». «Центрум» — это
название крупного пражского театрального агентства699.
В этом же письме мы встретили данные о гастролях
в Эстонии, однако перед ними еще будет Латвия. В связи
с этим — письмо второе, из Риги:
«Вот я опять, дорогой и милый друг Вячеслав Францевич!
Мне без вас очень скучно, но я подло утешаю себя тем, что
и Вы, небось, скучаете без Вашего молодого легкомыслен­
ного друга?..
Езда наша утомительная, но прибыльная. У меня уже
есть отложенные 12 тысяч крон за мои пражские грехи, да
к концу поездки будет еще сумма, достаточная для беспечаль­
ного и пышного житья в течение весны и лета. Здорово, а?
Кстати, милый друг, если встретите кого-нибудь из “Prager
presse”, то узнайте дипломатично: не выгнали они еще меня
из газеты? Потому что я за целый месяц послал им всего
2 фельетона. Но невозможно в поездке работать: с одной
стороны бешеный темп вечеров (напр. Двинск 24-го, Рига
25-го, Либова 26-го, Рига 27, Юрьев700, 29). С другой сторо­
ны — попробовал я написать очерк о Литве — и не послал.
Потому что после напечатания — не пустят меня больше
в Литву. Язычишко у меня сволочной.
Если Вы по мне очень соскучились, то могу Вас огорчить:
я недели на 2 запоздаю, т.к. меня покупают на Польшу
(8 веч.<еров>) за 16 тысяч крон или 40% вала и жаль от­
казываться, т.к. я бьюсь сейчас и мучаюсь, как страдалец
за пышное житие в течение всего 1923 г.
Думаю даже на весну и лето поехать на курорт (эко раз­
гулялся) — хочу написать роман и пьесу, не спеша. В ответ
на В/почтенное письмо, которого я не получил, сообщаю,
что говорил я с Буховым (“Эхо”) и Ганфманом (“Сегодня”)
о посылке им чешского материала и получения от них. Оба,
если не врут, — горячо обещали.
Вы спрашиваете о книгах “Дешев.<ой> библ.<иотеки>”701.
Заглавий я не помню — но номера каждой книжки таковы:
от 1-го до 18. Их вышло нов.<ым> изд.<анием> 18 (все мои).
Это повторение Корнфельд.<овского> изд.<ания>, но про­
фильтрованного. Искал я их тут, но... днем с огнем не най­

397


дешь! Думаю даже списаться с друзьями в советской России.
Напишите мне — что это за комбинация с дешев. <ой>
библ.<иотекой>. Очень интересно, как сказала одна девушка,
когда ухаживатель пощекотал ее под мышкой.
Кстати, у меня есть кое-что из моих выпуск. <ов>
“Дешев.<ой> библ.<иотеки>”. А может Вы спрашивали о дру­
гих авторах? Косточка написал невразумит.<ельно>
Пишите мне до 9 февр. Riga, Pauluci, 13, Theater, Grischin.
Сердечно обнимаю Вас и шлю Людмиле Осиповне и всем
RusspresuaM — привет. Всегда Ваш Арк Аве»702.
И вновь необходимый комментарий.
Максим Ипполитович Ганфман, с которым Аверченко
«говорил» в Риге, возглавлял крупнейшую русскую газету
«Сегодня». Обстоятельства их встречи известны со слов са­
мого Ганфмана:
«Много (Аверченко. — А Х ., ВМ .) рассказывал о себе,
о своих бесконечных скитаниях.
— Какой я теперь русский писатель? Я печатаюсь главным
образом по-чешски, по-немецки, по-румынски, по-болгарски,
по-сербски, устраиваю свои вечера, выступаю в собственных
пьесах, разъезжаю по Европе, как завзятый гастролер.
Обещал писать в “Сегодня”.
— Только обязательно аванс. Деньги мне теперь не нужны,
я в Риге заработал достаточно. Но без аванса никак нельзя.
Это как бы удостоверение, что я состою вашим сотрудником»703.
При этих переговорах присутствовали два артиста, с ко­
торыми Аркадий Тимофеевич явился в редакцию: Михаил
Яковлевич Муратов и Александр Ильич Гришин. Как тесен
мир... Муратова мы последний раз видели в Севастополе, где
он вместе со своей женой Еленой Маршевой собирал группу
артистов и вез их в «славянские земли». Помните «Громкого,
Самыкина, Зуева и Заворуева», спешно учивших болгарс­
кий язык? Что же касается Гришина, то его мы покинули
давно: в сентябре 1918 года, в Москве, когда размышляли
о том, за что он мог заплатить Аверченко крупную сумму
денег — театральный трест Гришина и Муратова, как мы
думаем, организовал турне писателя по югу России.
Наверняка старые приятели делились рассказами о сво­
их злоключениях. Гришин тогда же, в 1918 году, получил
приглашение возглавить созданный Горьким и Андреевой

398


Большой драматический театр. Там
дела как-то не пошли, а после отъ­
езда Горького за границу и вовсе
стали плачевными. Поэтому Гри­
шин с радостью принял вызов от
Муратова в Ригу.
Муратов же за то время, что они
не виделись с Аверченко, успел со
своей труппой поработать в Кон­
стантинополе, затем в Белграде.
В поисках капитала для открытия
собственного дела Муратов съездил
в родную Бессарабию, с 1918 года
принадлежавшую Румынии. Там
ему удалось вызволить часть фа­
мильного имущества. Его супру­
га Маршева тоже смогла вернуть
кое-что из своих драгоценностей.
В результате они собрали сумму
в десять тысяч долларов и основали
в Риге русский театр. Арендовали
хороший зал в здании Рижского
Латышского общества. Именно его
адрес Аверченко указал Швиговскому для корреспонденции: Riga,
Pauluci, 13, Theater, Grischin. Се­
годня это улица Меркеле, 13.
Муратов и Гришин оглушили
Аверченко различными прожекта­
ми, и вплоть до самой своей кончи­
ны он будет рваться в Ригу. Сейчас
же в их театре с успехом прошли
два его вечера юмора и бенефис
Елены Маршевой, для которого
труппа поставила «Игру со смер­
тью». Где-то в эти дни была сделана
фотография, которую можно считать
большой редкостью — Аверченко на
ней улыбается. Писатель изображен
с актером Гавриилом Матвеевичем

А.Т. Аверченко и Г.М. Терехов.
РГАЛИ Рига Янв. 1923

А Т Аверченко и неизвестная
РГАЛИ Рига Янв 1923
Публикуется впервые

399


Тереховым, загримированным под Павла I. Известно, что
Терехов в эти годы работал именно в Рижском театре русской
драмы и играл, вполне вероятно, императора в популярной
пьесе Дмитрия Мережковского «Павел Первый».
Есть основания предполагать, что Аверченко, Муратов
и Маршева договорились о том, что лето проведут вместе
на Рижском взморье. Более того, вспоминая крымское про­
шлое, они решили написать Марии Семеновне Марадудиной,
ведь ее одной из старой компании не было с ними. Она
незамедлительно отозвалась.

Письма из Петрограда
Почему Аверченко так долго не отвечал Марадудиной?
Неужели только из-за лени?
Или она слишком мало для него значила?
А, может быть, все гораздо сложнее, и писатель просто не
хотел знать, что происходит в Петрограде? В том Петрограде,
где его больше нет. Да и Петроград уже не тот. Бывает ведь
так: сильно перестрадав и переболев, мы не хотим даже
слышать о предмете нашей боли. Лучше ничего не знать.
Сейчас мы вместе с Аркадием Тимофеевичем прочита­
ем письмо Марадудиной из Петрограда — полностью, со
всеми приписками и дописками — для того, чтобы понять,
в каком настроении он пребывал перед тем как сесть за
«Шутку Мецената».
Читаем:
«16 марта <1923 года>
Максимилиановский, 21
<Приписки рукой М.С. Марадудиной:
Маршевой
Муратову
и Гришину
прощаю и кланяюсь очень
Тоня Шт. Азов704 тебе очень-очень кланяются и целуют.
Очень хочется поехать на Рижское взморье после того как
ты написал что будешь там может быть и приеду>
Аркадий голубчик мой родной, дорогой ты мой мальчик,
наконец-то пришла от тебя весточка, от тебя самого. А то
все были какие-то обрывки известий о том где ты, какие-то
400


газетные сведения тоже очень ничтожные и неясные. Сколько
я делала попыток установить связь с тобой и все напрасно.
Писала еще в Конст.<антинополь>. Всем знакомым, едущим
за границу, давала поручение отыскать тебя и сказать, что
я существую и люблю тебя как всегда нежно и горячо.
Сколько раз спрашивала Над.<ежду> Алекс.<андровну>705
в письмах о тебе и только в последнем письме получила
более точное известие.
Ну теперь уже я думаю связь наша не разорвется. Я по
крайней мере буду за нее очень держаться.
Получение от тебя письма было огромным событием у нас
в доме. Сейчас же был вызван Качалов706 и Вера (Мария
Петровна Т.<агианосова>707 уехала играть в Новгород на
месяц) и мы стали читать и перечитывать твои открыточки
искать в письмах друг друга дополнения к своим письмам.
Изревновались страшно — все казалось, что другим ты боль­
ше написал и ласковее и сведения о себе важнее сообщил.
Разошлись радостные и любящие тебя еще больше, но
немного враждебно-завистливо настроенные друг к другу.
Но честно сознались, что ревнуем. Пошли у меня звонки по
телефону всем друзьям, что мол объявился наш то Аркадий
свет Тимофеевич. И пошло по городу ликование. Милый
я не шучу. Так ты упорно молчал. А мы беспокоились,
волновались и тяжко горевали — думали забыл нас.
Конечно, ни в какой степени твоя открытка не удовлет­
ворила моего голода по тебе. Она только разожгла аппетит.
Жажда видеть, слышать тебя еще больше выросла, а пока
это случится хотя бы читать написанное тобою хочется,
написанное тобою мне. Мухе и в такой же мере хочется
читать написанное тобою за это время всем грамотным
людям. Читала я только Записки простодушного (издана
в Москве) и кое когда фельетоны твои, но мало.
Аркадий голубчик, я сейчас задавлена множеством того
что хочу тебе написать не знаю даже что раньше что потом.
Все это во мне толпится, одно выступает вперед другого
хочется тебя расспрашивать хочется тебе рассказать. А в то
же время спросишь ли все и расскажешь ли все в письме?!
Схему твоих путешествий я знаю. Знаю что много и успешно
выступал со своими вещами. А писал как? Систематически?
Или как придется (т.е. не регулярно в какой-нибудь газете,
401


журнале)? Не написал ли большой вещи? Написал ли новое
театральное? Бродяжничество, новые страны, новые люди
встречи много ли дали твоей душе и твоему творчеству,
и можешь ли ты сказать: что если судьбе было угодно так
повернуть твою жизнь, то она сделала не плохо? И как
жилось тебе все это время лично, глубоко лично, в душе
в сердце? Ласково? Тепло?
Мне хочется ответа на все эти вопросы, а потом я тебя
забросаю тысячью других. Объясняю: слухи, дошедшие до
тебя были почти близки к истине. После разлуки с тобой
я и другие товарищи по театру дня через 3 были увезены
из С.(Севастополя? Симферополя? — AJC., В.М.). Путешес­
твуя по разным станциям и городам я пережила 8 месяцев
ужасной подневольной жизни и из Тифлиса могла наконец
уехать в Петербург. Скрябин уехал вскоре после меня а то
что ты слышал обо мне и о нем должно было совершиться,
но проехало к счастью. Скоро уже два года я дома. Выез­
жала из П.<етрограда> в Москву на гастроли и в другие
близкие города Витебск, Полоцк, Смоленск, Орел. На юге
не была и не хочу. Все время играю выступаю с рассказами
и конферирую (новая специальность сильно развившаяся).
Публика одобряет, антрепренеры деньги платят. Зарабатываю
хорошо. Между прочим твой “Пожар” (помнишь рассказ
который ты мне написал к бенефису) пользуется громадным
успехом. Бывают даже недоразумения: когда я выхожу на
сцену публика начинает заказывать что читать и кричит:
Пожар! Подымается суматоха и мне приходится успокаивать
непонимающих тем что назвать автора Пожара. Старая милая
“Роковая гребенка” слушается сейчас как вновь написанное
произведение. И всегда, когда я называю рассказ и потом
называю автора тебя — в публике а-а-а!
Квартира моя вся как прежде уютно хорошо. Много книг,
много любимых вещей. И это согревает. Вот моя внешняя
жизнь. Внутри... внутри хуже. По всем статьям хуже. Пусто.
Сыро. Общие причины ты знаешь, а частные, частные... Бог
с ними. Может быть кому-нибудь хуже чем мне, буду этим
утешаться. Тоскливо и пусто от безлюдья. Ах, Аркадий, милый
если бы ты знал как обезлюдели мы, а уж как обезмужчинили так и говорить нечего. Не на кого взглянуть! Я, ты
знаешь, как всегда тянусь к людям, как беру их к сердцу.
40 2


Из прежних близких Вера (мое главное утешение) Азов
и Тоня (фамилия нрзб. — АХ., В.М.) все остальные или
далекие или новые, а новые такая дрянь, что не хочется
и говорить о них, а уж к сердцу их взять не дай Господи!
О друзьях: Ал.<ександра> Яков.<левна>708давно разошлась
с Анат.<олием> Яков.<левичем>709 была замужем за одним
мужем, с ним тоже разошлась и теперь замужем опять. Она
очень мало изменилась. Я позвала ее к себе обедать, мы
после обеда залегли с ней на кровать и предались воспоми­
наниям. И как сладко было вспоминать всю прежнюю жизнь!
Ал.<ександра> Яков.<левна> помнит тебя хорошо любяще
нежно. Каждый раз при встречах говорим с ней о тебе —
главная тема. Она тебе напишет, а ты ей ответишь на мой
адрес — у нее очень ревнивый муж (мне он очень не нравит­
ся, он молодой красивый, толстый). Сахаров710 прелесть, он
существует, женат. Вижу его редко, — страшно далеко живет,
но дружу с ним по-прежнему и люблю его. Твоего привета
ему еще не передала — у него нет телефона адреса я точно не
знаю его. Большой для него радостью будет известие от тебя.
Он наверное тебе напишет. Надю я не вижу, боюсь ее мужа
(она ведь замужем). Ты напиши ей и пришли мне письмо я ей
передам и тогда выясню как и что с твоими вещами. Теперь
ведь и законы и люди иные. Если я без твоих полномочий
приду меня и выгнать могут, теперь это сплошь так.
О маме твоей я позаботилась, правда самовольно без
твоих полномочий, но я думаю ты не будешь на меня
сердиться. Я убедила Союз писателей, дав им подписку,
что всю ответственность перед тобой беру на себя, чтобы
они твои авторские посылали маме в Сев.<астополь>. А их
иногда собирается много. Недавно шли недели 3 подряд
твоя пьеса “Навылет” (? — АХ., В.М.), затем за мои расска­
зы и т.д. Получила от Гавриловых письмо, что мама очень
за это благодарна и деньги приходятся всегда кстати. Ты
не будешь меня ругать за это, за то что я уверила союз
что у меня есть от тебя полномочия словесные заботиться
о твоей матери.
Если бы ты хотел можно было бы продать здесь (особенно
в Москве) твою “Игру со смертью” и деньги переведя в ва­
люту даже выслать тебе (у меня есть такая возможность).
Подумай и перешли ее мне для этого в нескольких пись­

403


мах^ разобрав на части. Это письмо пишу тебе в несколько
приемов. Вера уже написала сегодня напишет Ф.<илимон>.
Еще без конца могла бы писать тебе, но до другого письма.
Теперь пиши ты, задавай вопросы — на все отвечу.
Целую нежно и горячо Муха».
сДопись Филимона Марадудина>
26 марта.
Как же мы все рады были, что ты отыскался, роднень­
кий! Нет такого, самого маленького сборища, когда бы мы
не вспоминали тебя, наш солнечный, любимый мальчик!
Я до сих пор греюсь тобой, твоим вниманием, твоей лаской.
Ты полжизни в моей душе и полжизни самой яркой. Стою
у прилавка, торгую книжками, занят и я, и Муха целый день
(1 слово нрзб. — АХ., В.М.) где у нас есть — хлеб. Жить
тяжко, но любопытно очень, только виски болят быстро,
а то прямо интересно бы было. Когда придется встретиться?
Если бы... Храни тебя Господь... Обнимаю тебя, родненький
мой, радость моя, солнышко мое.
Твой Филимон
<Допись М.С. Марадудиной >
На днях мы переезжаем на новую квартиру — уж очень
холодно и сыро в нашей уютной старой квартирке. Пере­
езжаем в большую квартиру 7 комнат. Морская, 49 кв. 4.
Туда и пиши. Не знаю, известно ли тебе, что у Филимона
книжный магазин на Гороховой, 20. Называется Книжная
лавка. Если можешь прислать что-нибудь печатное тобою
написанное посылай бандеролью на магазин — может дой­
ти. Кое что так получали. Еще раз целую горячо и нежно.
Всегда твоя Муха. Аркадий миленький ради Бога напиши,
где Сукурик? Известна ли тебе его судьба, что с ним и
нельзя ли с ним снестись мне. Люблю его очень, очень и
тоскую по нем. Хочу с ним списаться. Ангаров после смер­
ти Мар.<ии> Ив.<ановны> женился на очень молоденькой
барышне. Теперь он в Ростове. Хочет сюда. Не встречал
ли ты где Зеелеров? Напиши стоит ли мне приехать летом
на Рижское взморье? Мне так непременно захотелось там
повидать тебя.
Муха»711
Вот такое письмо получил Аркадий Тимофеевич. Оно не
могло не всколыхнуть в его душе очень многое. Сколько

404


дорогих имен... Целая ушедшая жизнь... И она как-то на­
ладилась, она продолжается, но без тебя. Там живут люди,
которые называют тебя «солнечным любимым мальчиком»,
а тебя уже так закрутила нелегкая, что ты и облик их на­
чинаешь понемногу забывать. Ты живешь в совершенно
другом мире.
Упомянутый в письме Николай Качалов, приглашенный
на чтение открыток от «Аркадия свет Тимофеевича», тоже
отозвался, начав свое письмо к Аверченко так: «Дорогой,
далекий, толстый, легкомысленный и любимый!., скучно
и больно в Петрограде без некоторых милых прежних лю­
дей, из коих первый ты...»712
Старые друзья скучали. Однако мы стараемся понять,
скучал ли без них сам Аверченко. Достаточно сказать, что
на полноценные письма этим людям он так и не «раскачал­
ся», ограничившись открытками. И совершенно не случайно
Марадудина упрекала писателя в том, что он ее «забыл».
Скорее всего, не хотел Аверченко, чтобы она приезжала
к нему на Рижское взморье. Не хотел слушать рассказы
о своей бывшей любовнице Александре Садовской. Он вообще
потом передумал, узнав, что на Рижском взморье комисса­
ров больше, чем песка. Поэтому и провел отпуск в другом
месте — в Цоппоте (Сопоте), куда советским гражданам
въезд был заказан.
Аркадий Тимофеевич устал. Это подтверждают журна­
листы-эмигранты Петр Маркович Пильский и Николай
Николаевич Брешко-Брешковский, с которыми Аверченко
встретился во время дальнейшего турне. Первый жил в Ре­
веле713, второй в Варшаве. Оба рассказывали впоследствии,
что внешне Аверченко, которого они знали по Петербургу
еще с 1908 года, не изменился, но в разговоре ощущались
грусть и надтреснутость. Жаловался, что надоели и комеди­
антство, и игра в собственных пьесах, что уже не чувствует
себя писателем714.
Аркадию Тимофеевичу, много лет не знавшему, что такое
отдых, настоятельно требовалась передышка.

405


Передышка
Десятого января 1920 года в соответствии с Версальским
договором на карте мира возникло новое мини-государс­
тво — Вольный город Данциг. Помимо собственно Данцига,
оно вобрало в себя еще свыше 200 населенных пунктов
бывшей Германской империи, в том числе Цоппот. Сегодня
это польский Сопот, который «рожденные в СССР» зна­
ют по музыкальному фестивалю и победе Аллы Пугачевой
1978 года. В соответствии с решением Лиги Наций, город
в начале 1920-х годов не являлся ни немецкой, ни польской
территорией, однако независимым он не был, поскольку
находился под протекторатом Лиги Наций и входил в та­
моженный союз с Польшей. Последняя имела здесь особые
права, в частности, давала въездную визу. Оперная певица
Антонина Нежданова вспоминала, что ей — советской под­
данной — визы в Цоппот в 1922 году не дали715, потому
что отношения между Польшей и РСФСР были в то время
враждебными. Неждановой пришлось пойти на хитрость.
Ее антрепренер подкупил проводника берлинского поезда,
который довез их инкогнито до Данцига, там выпустил на
перрон, где они растворились в толпе. У Аверченко таких
проблем не возникло, потому что у был обладателем чехос­
ловацкого паспорта, да и его антисоветские взгляды были
широко известны.
Судя по штампу в паспорте, писатель въехал на территорию
Данцига 27 марта 1923 года. Он прибыл с деловой целью:
в Цоппоте его ожидала известная в те годы антрепренер
Мари Бран, работавшая со многими русскими артистами.
Один из ее клиентов, певец Юрий Морфесси, вспоминал
о Бран не без желчи: «Странное существо! Полумужчина,
полуженщина. Во всяком случае, мужского “начала” было
в ней больше, чем женского; и одевалась она скорей по-муж­
ски и склонность имела к молодым блондиночкам с нежной
белой кожей»716. Вот с этой-то «акулой» Аверченко 9 апреля
подписал договор о совершении турне во время зимнего се­
зона с сентября 1923 года по 1 февраля 1924 года, согласно
которому он получал 40% доходов («вала»), а расходы нес
только по проезду717. Затем произошло следующее: Аркадий
Тимофеевич, судя по всему, на ходу передумал ехать на Риж­
40 6


ское взморье и решил провести отпуск именно в Цоппоте.
Однако прежде ему нужно было решить неотложные писа­
тельские дела в Берлине и Праге. Посему он взял с собой
Искольда, а Раису Павловну оставил в Цоппоте. Это было
жестоко с его стороны, потому что вернулись они только
через два месяца, и несчастная женщина отчаянно тосковала.
Среди побудительных причин для поездки в Берлин,
помимо прочего, было состояние здоровья Сергея Горного.
Находясь в Цоппоте, Аркадий Тимофеевич узнал из газет
о том, что старый товарищ оказался в больнице, что разо­
шлась рана, и врачи оптимизма не выказывают. Аверченко
немедленно написал больному в Берлин: «... узнал о болезни
здесь, в Цопоте. Точно меня ударило что-то. <...> Целых три
дня ходил, по берегу, по лесу. Слушал море. Поправляйся,
Авдеич! У меня есть причины, по которым я тебя люблю так,
как ты и не подозреваешь. Слушай — если нужны деньги,
не смей жаться. У меня дурные долларишки завалялись.
Слышишь?»718.
Одиннадцатого апреля Аверченко появился в Берлине,
и в тот же день выступал в кабаре «Синяя птица», где
был встречен с распростертыми объятиями владельцем
этого заведения — артистом Яковом Южным. Они были
знакомы достаточно давно, и когда-то Южный прославился
исполнением аверченковского скетча «Одесситы в Петрог­
раде». Вполне вероятно, что на следующий день Аркадий
Тимофеевич уже сидел в больнице у Горного, который
впоследствии вспоминал, что Аверченко снова «совал» ему
«долларишки», снова «злился, что тот не берет, и гладил,
и целовал, и брал за руку и часами сидел у кровати». Алек­
сандр Авдеевич был глубоко поражен таким поведением,
и благодарность в душе пронес через всю жизнь.
Четырнадцатого апреля в той же «Синей птице» писатель
участвовал в благотворительном спектакле в пользу Союза
русских литераторов и журналистов в Германии, а затем
выступил с чтением «Игры со смертью», которую несколь­
ко позднее приобрело для постановки общество «Русская
трибуна». В тот же день Аркадий Тимофеевич навестил
в местном чехословацком консульстве уже знакомого нам
Юлиуса Скарландта, у которого оформил возвращение в Пра­
гу. 15 апреля 1923 года он проехал пограничную станцию

407


Слева направо: Винценц Червинка И , Аркадий Аверченко,
неизвестный, Елена и Константин Бельговские
РГА/1И. Прага. 1923—1924 . Публикуется впервые.

Подмоклы, а два дня спустя уже отдыхал в Праге. Как имен­
но — несложно догадаться.
В эти дни Аверченко провел не один приятный вечер
в упоминавшейся выше пивной «У Флеков», рядом с которой,
на соседней улице, у него были очень важные дела. Тем, кто
захочет прогуляться по Праге по стопам Аркадия Тимофееви­
ча, подскажем маршрут: прежде чем отправляться пить пиво
из огромных бочек «У Флеков» по адресу Кршеменцова, п ,
нужно пройти с улицы Спалена через пассаж в доме № 13
и остановиться перед домом № 20 на соседней с Кршеменцовой
улице Опатовицка. Этот комплекс зданий сыграл огромную
роль в судьбе нашего героя, здесь сбылась его мечта.
При Аверченко эти строения принадлежали одному из
крупнейших чехословацких издательств «Josef R. Vilimek»,
принадлежавшему Йосефу Рудольфу Вилимеку. Этот по­
томственный книгоиздатель (фирму основал в 1872 году
его отец) был успешным предпринимателем и специализи­
ровался на выпуске научно-популярной, приключенческой
и детской литературы. Успех пришел к нему благодаря тому,
что он привлекал к оформлению книг лучших художников.
Вилимек первым выпустил чешские переводы романов
408


Александра Дюма и Жюля Верна,
и в 1891 году сам совершил пу­
тешествие на воздушном шаре из
Праги к Балтийскому морю, о чем
впоследствии написал и выпустил
книгу. Вилимек любил проводить
время в веселой компании, которая
собиралась в пивной «У Флеков»,
зачастую засиживаясь там, как го­
ворят чехи, «до последнего пива».
С Аверченко издатель Вилимек бе­
седовал не столько о Балтийском
море, до которого он, к слову, не
долетел, сколько о большом сов­
местном проекте: первом и, как
Пражский «Фома Опискин».
выяснилось потом, единственном
Шмуцтитул 7 тома собрания
прижизненном собрании сочине­
сочинений. Прага. 1923
ний писателя.
Публикуется впервые.
В 1923 году начали выходить
первые книги 12-томного собрания
в переводе на чешский язык Алеша Несы, «с позволения
автора», как подчеркивалось в каждой. Сочинения выходили
сразу в трех версиях. Кроме стандартных вариантов — более
дорогого в твердом переплете и более дешевого в мягком —
еженедельно выпускались тетради, на которые можно было
подписаться и самостоятельно составлять тома в прила­
гающихся твердых обложках. Например, том VII «Дети»
состоял из трех тетрадей (23—25), а том IX «Бенгальские
огни» — из четырех (29—32). Стоимость одной тетради —
3,60 крон, один том в мягком переплете обходился в итоге
в такую же сумму — от 12 до 15 крон.
Эти тетради, посылавшиеся по подписке, для нас не­
обычны. Они делили книгу на части механически. Часто
очередная тетрадь тома начиналась с середины рассказа.
Каждая из них имела, условно говоря, обложку из тонкой
бумаги, которую подписчик мог оторвать, прежде чем сло­
жить очередную тетрадь в папку-переплет будущего тома. На
обложке были все выходные данные и... до боли знакомый
портрет Аверченко, сильно напоминающий «Фому Опискина», закрывшего лицо руками, из книги 1914 года. Неужели
409


писатель провез эту фотографию через все границы в числе
самого драгоценного? Нет. Разница заметна невооруженным
взглядом: пражский «Фома» отличается от петербургского не
только более солидным телосложением и положением рук,
но и позой в целом; по некоторым признакам заметно, что
он старше. Кокетливого пражского «Фому» мы еще увидим
на городских афишах.
Аверченко воспринимал выход собрания своих сочинений
в Чехословакии как свидетельство европейского признания. Из
русских эмигрантов Вилимек удостоил такой же чести только
Михаила Арцыбашева (ю томов) и Евгения Чирикова (14 то­
мов). В предисловии к первому тому собрания, где Аркадий
Тимофеевич не переставал привычно раскланиваться перед
чешским народом, есть большая доля искренности. Еще недав­
но собрание своих сочинений он выпускал бы собственными
силами, потому что в России он был сам себе издателем:
«Приступив к работе над чешским изданием своих со­
чинений, хочу, прежде всего, сообщить чешскому читателю
свою семейную радость: у меня такое чувство, что после
долгих лет холостяцкой жизни я вдруг решил вплыть в ти­
хую гавань — и женился.
Друзья мне часто говорили:
— Ну что же вы все порхаете, как мотылек, с цветка на
цветок! Пора бы вам остепениться.
Да я и сам чувствовал, что веду не слишком порядочную
жизнь: сегодня вышла одна моя книга на сербском языке,
завтра — три на польском или болгарском, послезавтра
итальянец уговаривает меня на перевод сборника старых
рассказов, о которых сам я уже давно забыл.
Как и любая холостяцкая жизнь, моя была неуютной
и беспорядочной.
*

*

*

С этой минуты я становлюсь примерным семейным че­
ловеком — впервые издаю собрание своих сочинений.
Конечно, было бы более привычным, если бы моя первая
подруга жизни вышла на русском языке, но — Чехия стала
моей второй родиной, и я счастлив, что могу породниться
со столь симпатичным братским славянским домом.
Только теперь я, неисправимый холостяк, познал привле­
кательные стороны семейной жизни... И как только, читатель,
410


на полке вашего книжного шкафа окажется ряд томиков
моих произведений, как только я буду знать, что прочно
обосновался в доме своего читателя — я перестану бояться
переходить улицу, по которой носится трамвай: пусть он
меня переедет — не боюсь!.. Теперь мне все равно, ведь я
оставил после себя какой-то след, какую-то память.
Вам будет предложен результат моего пятнадцатилетнего
труда, и только по этому результату, собранному системати­
чески в единое целое, вы сможете судить о писателе.
Когда я впервые приехал в Чехию и нашел в книжных
магазинах с десяток своих книг, то сразу понял, что чехи,
столь приветливо и дружелюбно меня принявшие, все же не
знакомы с лучшим из написанного мною: переводы моих
произведений были сделаны на скорую руку и недоброка­
чественно, а лучшие вещи в эти книги вообще не вошли.
Наоборот, с сожалением должен признать, что чешские чи­
татели были ознакомлены с наиболее несовершенными тру­
дами, написанными в первые годы моего творчества. Русская
критика не раз отмечала, что лучшее мое достижение — это
рассказы о детях, но, как нарочно, в чешских переводах нет
практически ни единого рассказа о детях.
В нынешнем издании я устранил все эти недостатки:
все неупорядоченное и разбросанное я привел в порядок,
менее ценные вещи я исключил, так что теперь читатель
может вынести свой заключительный приговор: хороший
я писатель или плохой? <...>»719
Качества хорошего семьянина Аркадий Тимофеевич про­
являл не только в отношении своих произведений. Очень
своеобразной порядочностью можно назвать и его верность
супруге своего импресарио Раисе Павловне, славшей ему из
Цоппота любовные письма:
«Аркадочка! Где ты мой ненаглядный? Не могу, не могу
жить без тебя. Не мучай и приезжай скорей, приготовила
для тебя уютное гнездышко. <...> Люблю тебя как сумас­
шедшая, только ты и больше никто <...>»720
И «Аркадочка» торопился. 12 мая они с Искольдом яви­
лись в чехословацкий МИД оформлять новые загранпас­
порта. На этот раз они открыли визы в Румынию, Литву,
Латвию, Польшу, Францию, Америку, Сербию, Австрию
и Болгарию сроком на один год. 14 мая писатель паспорт
4 11


получил, в чем расписался. Именно
этот документ после его кончины
в числе других вещей был отдан
родственникам, а сегодня хранится
в РГАЛИ721. Третий загранпаспорт,
заявление на получение которого
писатель подаст 24 июня 1924 года,
он уже не заберет.
Итак, дела в порядке, контракт
с Мари Бран подписан, загранпас­
порта получены, собрание сочине­
ний выходит. Чего же еще надобно?
В Цоппот! На курорт! К морю!
...Едва ли не впервые за послед­
ние несколько лет Аркадий Тимо­
феевич позволил себе расслабиться
Рекламная открытка.
и не биться за кусок хлеба. В ЦопЦоппот. 1923.
поте он даже завел новую записную
книжку, что хранится в его архиве
под № 4, и обозначил на первой же
ее странице свой курортный адрес:
«Zoppot freistadt Danzig
Seestrasse 48
Bei Deuser»722
Этот же адрес присутствует на
корреспонденции, которую писатель
В этом доме по Зеештрассе, 48
получал во время отпуска, поэтому
был написан роман «Шутка
^
н_
*
нет никаких сомнении в том, что
Мецената» Сопот. 2011
жил он именно здесь.
Разумеется, мы уже на Зеештрассе, 48723. В доме теперь
работает кафе «Фебер», переполненное в любое время суток.
Его посетители не подозревают о том, какой неординарный
человек здесь когда-то жил, они любуются из-за столиков
на местную достопримечательность — Кривой домик.
В далеком 1923 году владельцем дома № 48, судя по
записи Аверченко, был некто герр Дойзер. Осведомлены мы
и о том, что это «гнездышко» выбрала Раиса Павловна, пре­
красно зная жизненные приоритеты своего возлюбленного.
Морская улица — именно так переводится Зеештрассе —
главная улица городка, под прямым углом врезающаяся
412


Аркадий Аверченко на отдыхе. РГА/1И. Цоппот. Лето 1923. Публикуется впервые.

в огромный цопотский пляж. Стоит ли говорить о том, что
именно здесь были лучшие рестораны и увеселительные
заведения? Юрий Морфесси, работавший в Цоппоте пять
летних сезонов подряд (1922—1926), запомнил его таким:
«В Цоппот съезжалось много поляков, много немцев и пуб­
лики совсем уже иностранной, слетевшейся на этот пляж, Бог
знает, из какого далека! Да и было зачем слетаться: букет
женщин умопомрачительный. Казино такое — монтекарловскому впору. А спорт во всех видах? А скачки? А моторные
и автомобильные состязания? А редкое морское купание?
В Цоппоте средь бела дня вы могли встретить шикарней­
ших, со вкусом, по последней моде одетых женщин и полных
дам из Варшавы, разгуливавших с кисло-сладкой улыбкой
в белых кружевных капотах, но с бриллиантами в ушах и на
высокой груди, и на коротких, как пучок сосисок, пальцах»724.
Вот какая публика должна была фланировать по Зеештрассе, протекая в сторону набережной и деревянного
городского мола, на котором Аверченко пожелал сфотог­
рафироваться. Один из снимков в его архиве запечатлел
веселую компанию, явно пляшущую канкан. В центре Раиса
Павловна, Аркадий Тимофеевич рядом с ней, Искольд —
крайний слева. Остальные остались невыясненными, однако
мы знаем, что 6 июля 1923 года в сборном вечере вместе
413


Стоят слева направо Е Е Искольд, А.Н. Вертинский, А.Т. Аверченко.
Сидит в центре Р.П. Раич. РГА/1И. Цоппот. Лето 1923.

с Аверченко участвовали некто Н. Валимова, бывшие одес­
ские комики Михаил Чернов и Павел Троицкий, а также
некогда работавший в севастопольском «Гнезде» Александр
Волошин.
Судя по имеющимся в нашем распоряжении фотографиям,
к этой компании в какой-то момент примкнул и Александр
Вертинский. На групповом снимке, сделанном на цоппотском
пляже, он стоит слева от Аверченко. Интересно рассматривать
женщин: сразу видно, что это дамы 1920-х годов. Они уже не
прячутся от солнца под зонтиками и шляпами, как сделали
бы всего каких-нибудь десять лет назад. Загар входит в моду,
и неизвестная, лежащая первой справа, загорела до черноты.
Обратим внимание и на купальные костюмы. В эти годы
модельеры уже отказались от длинных рукавов и панталон.
Раиса Павловна же раскрепостилась настолько, что позволи­
ла себе полностью оголить плечи. Она полулежит в центре.
Кто-то из женщин вполне может быть балериной Рахилью
Яковлевной Потоцкой, будущей первой женой Вертинского.
Они познакомились здесь и сейчас: в Цоппоте в 1923 году
и, по легенде, Александр Николаевич украл ее прямо с кон­
церта. Фотографий ее не сохранилось.
414


Компания на снимке выглядит беззаботной. В действитель­
ности же, Вертинский в это время пребывал в тяжелейшей
депрессии. Он недавно переехал в Польшу из Румынии,
где пережил черные дни и даже сидел в тюрьме. Решив,
что лимит эмигрантских страстей уже исчерпан, Александр
Николаевич в Варшаве обратился к советскому послу Петру
Лазаревичу Войкову с просьбой о возвращении в СССР. Исто­
рия эта известная: в разрешении было отказано. Разумеется,
Аркадию Тимофеевичу, просунувшему ему под локоток свою
«рабочую» правую руку, Вертинский этого не рассказывал.
Аверченко и без того пребывал в расстроенных чувствах.
Почему мы так решили?
Потому что год спустя, испытывая серьезные проблемы
с сердцем, он будет обвинять в этом Раису Павловну, а та
будет оправдываться в письме: «...прочла между строк бро­
шенный мне укор относительно Цоппота... Очень мне тяжело
чувствовать себя виновной в твоей болезни. Разве я этого
хотела? Тогда я была уверена, что все, что происходит, тебя
нисколько не затрагивало»725.
Бог весть, что там у них происходило, — в Цоппоте были
вольные нравы. С добродетелью плохо сочетается рулетка,
а этот город жил не только за счет пляжа, но, главным
образом, за счет казино.
В архиве Аверченко представлен членский билет цоппотского «Казино», значит, он играл. Удивляться нечего.
Достаточно вспомнить его письма Швиговскому, где он спра­
шивал, не изменяет ли Вячеслав Францевич ему в шахматы
и в рамс. Аверченко был азартным человеком.
От дома писателя до Кургауза, где была рулетка, совсем
недалеко. Наверняка кто-нибудь из более бывалых игроков
уже рассказал ему, что Цоппот по окончании германской вой­
ны был серьезно озабочен тем, как выживать в конкуренции
с другими балтийскими курортами. И вот летом 1920 года
в арендованном помещении местного Кургауза появилась
рулетка. Поначалу это было частное начинание, но его очень
скоро поддержала городская мэрия, начав создавать Цоппоту
имидж «северного Монте-Карло». Для целей казино были
оборудованы несколько комнат в южной части Кургауза. В Го­
лубом зале Аркадий Тимофеевич испытывал судьбу в рулетку,
в Желтом — играл в баккара726. В обоих помещениях было

415


прохладно — сказывалась близость к морю. У входа в кази­
но — танцплощадка. Так и видим Раису Павловну, которая
тащит Аркадия Тимофеевича за руку танцевать фокстрот,
а он упирается. И его дама идет танцевать с кем-нибудь
другим, а писатель, сидя здесь же за столиком с бокалом
вина, внимательно отслеживает ее кавалеров.
Очевидно, в глубине души Аверченко тосковал по свите,
что была у него в Петербурге. Вот где и когда он действи­
тельно чувствовал себя Королем! К тому же, эта старая
свита вновь напомнила о себе. Пришло еще одно письмо
от Марадуд иной:
«23 июня <1923>
Петроград, Морская, 49 кв. 4.
Аркадий родной мой дорогой мальчик, очень долго я не
отвечала тебе по многим причинам и больна была и за­
моталась и поганое состояние духа было. Но конечно не
потому что забыла тебя. Твое письмо перечитывалось мною
много раз всеми немногими близкими, какие здесь остались.
У М.П. Тагианосовой был обед по этому поводу и у каждого
прибора стояли твои карточки. Письмо читалось вслух тор­
жественно. Мы любим тебя и Боже мой как скучаем по тебе!
Когда, когда увидимся?! Надю я разыскала, снесла ей твое
письмо; она была рада очень и письму и мне. У нее хороший
ребенок 8 мес. Книг твоих очевидно нет, говорит она, что
есть только комплект Сатирикона. Остальное погибло. Твою
столовую мебель видела уже в довольно запущенном виде.
Что еще сохранилось, боялась спрашивать. Спальню всю
она говорит взял Гришин. Страшно тебе кланяется и будет
рад, если напишешь, Давид Поташинский. Видела Радакова,
сговорились что он придет к нам обедать и напишет тебе,
но он очевидно замотался и не пришел до сих пор. Он
страшно худой, много работает и много пьет. Что ты сейчас,
родненький? Мне писала Над.<ежда> Ал.<ександровна>
что ты в Берлине устраиваешь свои концерты, в Цопоте.
Господи, как бы мне хотелось вас всех повидать! Сейчас
я собираюсь немного погастролировать по городам разным
и собрав денег поехать в Кисловодск отдохнуть. Конечно
я бы с большей радостью поехала за границу не для самой
“заграницы”, а для того чтобы повидать настоящих близких
людей, дорогих любимых, но для этого надо очень много
416


наших миллиардов, чтобы купить
валюту и то это мне хватит на очень
дорогой Кисловодск не хватит на
заграницу. Если бы я была уверена,
что там могу что-нибудь заработать,
тогда бы можно было туда поехать
и отдыхать на Риж.<ском> взморье
вместе с тобой. Но такой увереннос­
ти у меня нет и я не поеду. Но все
же я не теряю надежды и осенью
если летом удастся заработать очень
много денег поеду чтобы повидать
вас всех. Аркадий милый, Пожар727
я тебе посылаю, а Холостого вы­
Мария Семеновна Марадудина.
стрела728 у меня нет. Я его даже не
1940-е гг.
читала. Он был у Маршевой и я
даже писала и просила прислать
мне его. Спроси у нее наверно есть. Кстати поклонись им
и поцелуй. Они меня забыли но я прощаю и низко кланя­
юсь Гришину тоже.
Нашел ли ты способ прислать мне “Игру со смертью”?
Хорошо бы к зимнему сезону ее продать. Думаю что в Алек­
сандринку ее может быть устрою и в Москве отдельно.
А как распорядиться с деньгами ты мне напишешь. К концу
лета в Берлин едет Нюня Штильман и он сможет привезти
а то и сейчас он напишет тебе как переслать — у него есть
возможность. Вера с мужем уехали в Харьков на летний се­
зон. Филимон занят своим книжным магазином и я совсем
одна, работаю и работаю, а в душе пусто. Ал.<ександра>
Як.<овлевна> уехала в Псков на сезон летний.
Ты мне не пишешь ничего знаешь ли ты что-нибудь
о Сухурике. Как я его люблю и как хочу о нем знать! Чтото он милый мой! Недавно в одном концерте прибежала ко
мне за кулисы Ладушка. Объятья поцелуи слезы разговоры
о тебе. Видел ли ты там ее сына Андрея. Она тебе напишет.
Азов сейчас занимается исключительно литературной ра­
ботой — переводит с английского и редактирует переводы.
Издается в разных издательствах. Все тебя целуют любят
и ждут. А больше всех я. В этом можешь быть уверен. Не
забывай всегда всегда любящую тебя Муху»729.
417
14 Аркадий Аверченко


Остановимся на одном моменте, связанном с утверждени­
ем Марадудиной о том, что все Аверченко «любят и ждут».
Мария Семеновна пишет, что просила Радакова зайти и на­
писать письмо Аверченко, но тот так и не пришел. Тем не
менее, долгожданную весточку от Алексея Радакова Арка­
дий Тимофеевич получит. Мы не знаем точно, когда это
случилось, в архиве писателя документ не отложился. Он
его наверняка уничтожил. И вот почему.
Жена Радакова Евгения Львовна Гальперина вспоминала,
что в начале 1920-х годов к ним домой пришел некий Еремин,
редактор одного из сатирических журналов, и сообщил Радакову, что Ленин, прочитав какую-то вышедшую за границей
книгу Аверченко, поручил этому редактору предложить Ар­
кадию Тимофеевичу вернуться в Россию. «Еремин попросил
Алешу написать Аверченко письмо с приглашением вернуться
в СССР, — рассказывала Евгения Львовна. — Алеша письмо
это написал. В ответ от Аверченко было получено письмо,
в котором меящу прочим, заключались слова “не заманите”»730.
История эта удивительная, но не невероятная.
В том, что Аверченко уничтожил письмо Радакова, сом­
неваться не приходится. После истории с ленинской «Та­
лантливой книжкой» ему не доставало еще этой провока­
ции. Переписку Аркадий Тимофеевич с собой не возил, она
хранилась в «Златой гусе», где могла попасть в чужие руки.
От любых компрометирующих связей с советской Россией
писателю нужно было воздерживаться.
Но это не касалось воспоминаний о «досоветском» про­
шлом. И вот Аверченко с удовольствием и одновременно
с грустью уходит в мир грез. В Цоппоте он пишет роман
о своей молодости, о бесшабашной столичной литературной
богеме, о жизни, которая больше не вернется. Придуманные
им герои — Меценат, Кузя, Мотылек, Новакович, Куколка —
постепенно обрастают плотью, характерами, и в их компании
Аркадию Тимофеевичу чрезвычайно уютно.
Н еп р о чи та н н ы й ром ан
Некогда в письме Венцеславу Швиговскому писатель со­
общал, что хочет работать над романом «не спеша», однако
увлекся настолько, что уже 7 июля 1923 года буховское
418


«Эхо» объявило: Аверченко закончил свой первый «большой
юмористический роман», текст переведен на английский
язык и приобретен «одной из крупных американских газет»,
а оригинал куплен «Эхом» и «начнется печатанием с середи­
ны июля». Не исключено, что купившая текст американская
газета — это рекламный трюк, в Бухове же мы уверены
полностью. Даже известно, что он выплатил Аверченко за
рукопись 3400 крон гонорара. Так началась жизнь романа
«Шутка Мецената», интереснейшей «вещи в себе», на наш
взгляд, никем до сих пор еще не прочитанной с должным
вниманием.
Содержание любой поклонник писателя прекрасно знает.
Дореволюционный Петербург. В роскошной квартире
обитает некий Меценат — богатый и разносторонне ода­
ренный человек, собирающий вокруг себя «клевретов» —
образованных, талантливых, но не слишком удачливых
людей. Их трое: поэт и секретарь журнала «Вершины»731
Паша Круглянский (по прозвищу Мотылек), мелкий репор­
тер бульварной газетки «Голос утра»732 Кузя (у него есть
только имя: Сережа) и студент Новакович по прозвищу
Телохранитель. Последний однажды приводит к Меценату
молодого провинциального поэта Валентина Шелковникова, наивного юношу небесной красоты, получившего
прозвище Куколка и ставшего жертвой довольно злого
розыгрыша. От скуки Меценат и клевреты, услышавшие
единственную поэтическую строфу Куколки (В степи — из­
бушка. / Кругом — трава, / В избе — старушка / Скрипит
едва!), решили сделать его знаменитостью. Кузя берется
протолкнуть несколько заметок о новом «гении», благодаря
которым петербургские читатели последовательно узнают
о том, что «молодой, но уже известный в литературных
кругах поэт В. Шелковников» выступал со стихами в доме
Мецената; что «на нашем скудном небосклоне» появилась
«новая звезда»; что скоро выходит первая книга стихов
талантливого поэта; что Академия наук поставила вопрос
о награждении его Пушкинской премией. Дальше — боль­
ше: процесс выходит из-под контроля Мецената. Куколка,
действительно, становится знаменитостью. Его фотографии
продаются в книжных магазинах, лучший в Петербурге
портной шьет ему фрак, журнал «Вершины» предлагает ему
419


место редактора, первую книгу стихов берется печатать самое
престижное издательство «Альбатрос». Наконец, в Куколку
влюбляются жена Мецената (Принцесса) и прекрасная де­
вушка Яблонька (Нина Иконникова), которая соглашается
выйти за него замуж. Выясняется, что «старушка в избушке
верхом на пушке» была «грехом юности»: Шелковников
сочинил это глупое стихотворение в 1б лет.
На первый, поверхностный взгляд, роман — всего лишь
вариация на тему старого рассказа Аверченко «Золотой век»
(1910), герой которого мечтал о славе, а знакомый журна­
лист со знанием дела устроил ему писательскую «карьеру»
одними заметками в газетах. Внимательный читатель за­
метит и другие заимствования Аверченко у самого себя: из
рассказов 1910-х годов писатель перенес в роман имя и ха­
рактер Новаковича733, анекдотические эпизоды, связанные
с гомерической ленью Кузи734, и некоторые другие моменты.
Казалось бы, авторское жанровое определение «юмо­
ристический роман» указывает на то, что мы имеем дело
с развлекательным текстом, развивающим комическую ситу­
ацию, и ничем более. Безусловно, «Шутка Мецената» — это
роман-анекдот, однако это первый уровень его восприятия,
лежащий на поверхности, адресованный (воспользуемся
современной филологической терминологией) массовому,
не слишком разборчивому читателю. Мы же не имеем пра­
ва останавливаться на этом уровне и, стараясь вычленить
глубинный уровень смысла произведения, тот культурный
код, что Аверченко предложил угадать читателю-интеллектуалу, неожиданно пришли к совершенно новой интерпре­
тации этого романа, о которой и хотелось бы поговорить.
Подчеркиваем: мы пришли. С нами можно соглашаться
или не соглашаться, ибо сам писатель не оставил никаких
дополнительных данных относительно своего замысла. Все,
что мы имеем, это перечень персонажей будущего романа
в его записной книжке:
«Меценат среди трех (зачеркнуто) двух —
сидит, жалуется на скуку.
Первый —
Мотылек — секретарь журнала
“Горная вершина” — толстый
молодой человек. Плут.
420


Циник.
Кузя — человек без
опред. занятий. Прекрасн.
шахматист. Лентяй.
Соц.-дем.
Бубенцова (зачеркнуто)
Новакович — нахал, раз­
вязный парень. Вдохно­
венно врет.
Меценат —
Кальвия Криспинилла
Жена мецената — крупн.
брюнетка, роскошная женщина.
Маруся — Лучик.
Светозарная — »735
Эта запись, озаглавленная как «План романа», скорее
напоминает перечень действующих лиц, обычно предпосыла­
емый пьесе. Мы видим готовую мизансцену: Меценат сидит
и скучает в окружении нескольких персонажей, пунктирно
намеченных автором. Такова, по-видимому, была творческая
особенность Аверченко: и в прозе он оставался, в первую
очередь, драматургом.
В процессе работы над рукописью некоторые детали
видоизменялись. Мотылек стал секретарем журнала «Вер­
шины», вместо полноты писатель наделил его «лицом,
покрытым прихотливой сетью морщин и складок, так что
лицо его во время разговора двигалось и колыхалось, как
вода, подернутая рябью»736. Кузя вышел совершенно та­
ким, как планировалось (за исключением принадлежности
к социал-демократической партии). Бубенцова, зачеркнутая
автором, так и не появилась. Новакович — действительно
развязный и нахальный — получил прозвище Телохра­
нитель, жена Мецената стала именоваться Принцессой.
«Маруся-Лучик. Светозарная» фигурирует в окончательной
редакции под именем Нины Иконниковой и прозвищем
«Яблонька в цвету».
Игра писателя с читателем начинается в тот момент,
когда мы принимаем ее условия и начинаем отгадывать
прототипов героев. Здесь-то мы немедленно попадаем в ин­
тереснейшее окружение. Сразу оговоримся, что в романе
421


нет ни одного персонажа, имеющего единственный прооб­
раз. Каждый — мозаика, собранная из черт разных людей
и литературных персонажей, чем-либо памятных автору.
Новакович унаследовал мускулы и студенческий мундир
Петра Потемкина, который во время работы в «Сатириконе»
учился в Петербургском университете. Свою способность на
лету придумывать забавные истории и божиться, что «так
и было», этот герой, возможно, позаимствовал у Алексея
Радакова, славившегося своими историями, над которы­
ми больше всех смеялся он сам, либо у поэта-сатириконца
Александра Рославлева, который лгал, не моргая.
У Петра Потемкина была страсть к шахматам — ее Аверчен­
ко передал Кузе, прозвище которого бывшим петербуржцам,
близким к литературно-богемным кругам, могло иронически
намекать на поэта Михаила Кузьмина. Кузя — классический
шут, написанный по всем канонам литературной традиции,
поэтому среди его предков найдутся и Панург, и Джингль,
а среди жизненных — поэт Евгений Венский, сотрудник
«Сатирикона» и «Нового Сатирикона».
Морщины Мотылька могли принадлежать Александру
Грину, бесприютному и мрачному новосатириконцу, кото­
рый, к тому же, подобно этому герою, приходил в редакцию,
неизменно произнося: «А я к вам на огонек зашел!»737.
Клевреты позволяют предположить, что перед нами свита
самого Аверченко. Действительно, писатель не отказал себе
в удовольствии побывать в обществе сатириконцев и даже
присвоил Меценату некоторые собственные черты: пристрастие
к кавказскому ресторанчику на Караванной улице и иронически-снисходительное отношение к женщинам. Однако
этим сходство исчерпывается.
Кто же Меценат?
Гораздо ранее, нежели мы узнаем о привычках и вне­
шнем виде этого героя, автор дважды называет его имя,
без чего в ономастической системе юмористического рома­
на (тем более из жизни богемы) в принципе можно было
бы обойтись. Тем не менее. Мецената зовут Борис. Сегод­
ня нам приходится обращаться к специальной литературе,
а в 1920-е годы у бывших петербургских коллег Аверченко
затруднений не должно было возникнуть. Смысловой ряд
«Меценат — Борис» вызывал у них мгновенное решение
422


загадки: в романе изображен Борис Николаевич Башкиров,
петербургский меценат, унаследовавший от отца, известного
купца-мукомола, миллионное состояние. Башкиров, сам пи­
савший стихи, открыл у себя на Калашниковской набережной
литературный салон, куда на вечера, пышно именуемые
«Литургией красоты», приглашал поэтов, писателей и ху­
дожников, особенно отдавая предпочтение своим кумирам
Константину Бальмонту и Игорю Северянину. Последнего
Башкиров материально поддерживал, и «коронование» так­
же связано с Северяниным, получившим в 1918 году титул
«короля поэтов» (но был и другой «король», о котором
ниже)738. У Башкирова и Мецената схожие хобби: оба му­
зицируют и страстно любят шахматы. Реальный меценат
Башкиров на почве шахмат подружился с молодым Серге­
ем Прокофьевым, который и давал ему уроки фортепиано.
Именно с Прокофьевым летом 1916 года Башкиров с шумом
и треском отправился в поездку по Волге (туда собираются
и герои «Шутки...» в конце романа). Однако Башкиров,
родившийся в 1891 году, не имел той внешности, которой
наделил Мецената Аверченко: «...огромный грузный чело­
век с копной полуседых волос на голове, с черными, ярко
блестящими из-под густых бровей глазами, с чувственными
пухлыми губами»739.
Здесь мы перемещаемся из жизненной плоскости в ли­
тературную. Мы предполагаем, что, решив изобразить обес­
печенного, но ленивого и скучающего человека, писатель
(возможно, бессознательно) воссоздал черты... Ивана Ан­
дреевича Крылова. Достаточно освежить в памяти хресто­
матийные портреты баснописца работы И.Е. Эггинка (1834)
или К.П. Брюллова (1839).
Расшифровывая скучающего Мецената далее, мы попада­
ем на Гороховую улицу в Петербурге. Разве не знаком нам
лентяй, состоятельный, но неряшливо одетый: на Меценате
ботинки с растянутыми резинками по бокам и бархатный
черный пиджак, обильно посыпанный сигарным пеплом.
Пыли в его квартире столько, что на ней можно писать.
Он отчаянно скучает, полулежа среди подушек. Времена­
ми его что-нибудь заставляет оживиться и изменить образ
жизни. Но энтузиазм проходит — и мы снова видим его
скучающим на той же оттоманке в том же пиджаке под
423


слоем сигарного пепла. Не отсылка ли это к барину Илье
Ильичу Обломову, валявшемуся на петербургском диване
за полвека до Мецената?
Одним словом, Меценат во всех своих ипостасях — это
Петербург, старый, дореволюционный, барский и взбалмош­
ный. С этим же Петербургом связана еще одна литературная
отсылка в романе: сцена появления Куколки в квартире
Мецената пародийно «перепевает» аналогичный момент
в романе Ф.М. Достоевского «Идиот». Куколку, как и Мыш­
кина, пресыщенные петербуржцы считают малахольным
дурачком. Сначала.
Теперь мы вплотную подходим к следующей загадке: кто
Куколка? Кто этот поэтик небесной красоты, написавший
стишки о старушке в избушке и, в конце концов, обскакавший
по всем позициям Мецената и его «клевретов» и влюбивший
в себя всех женщин? Давайте еще раз прочитаем его стихи,
помня о том, что это пародия:
В степи — избушка,
Кругом — трава,
В избе — старушка
Скрипит едва!
Теперь напомним портрет Куколки:
«Это был застенчивый юноша, белокурый, голубоглазый,
как херувим <...>. Одет он был скромно, но прилично, в си­
ний, строгого покроя костюм, в лаковые ботинки с серыми
гетрами и с серой перчаткой на левой руке»;
«Вот они, — любовно сказала нянька, поглядывая то на
него (Куколку. — АХ., В.М.), то на Яблоньку. — Две золотые
головушки!»;
«Яблонька, ласково улыбаясь, взяла с подушки корону,
надела ее на кудрявую голову “короля поэтов”».
Все еще есть сомнения в том, кто стал Куколкой?
Тогда вспомним сцену обольщения его Принцессой, рас­
сказанную им самим: «На другой день после знакомства
заехал я к ней <...> Ну, выпили мы чаю, посидели... то есть
сидел я, она лежала... Поговорили. Ухожу я, она говорит:
“Приезжайте еще на днях, привозите стихи, почитайте”.
Я думал, она стихами заинтересовалась! Приехал вторич­
но, стал ей читать <...> Потом, когда я кончил, очнулась
и говорит: “Что вы там сидите, сядьте около меня!” Присел
424


я на кушетку, а эта самая... Принцесса стала мне волосы
гладить. Я думал все-таки, что кое-что из моих стихов ей
понравилось и она... одобряет, а она обняла меня за шею
и говорит вдруг: “Поцелуйте меня!”»740.
А вот та же самая сцена в изложении очевидца:
«Изадора легла на диван, Есенин у ее ног.
Она окунула руку в его кудри и сказала:
— Solotaia golova!
<...> Потом поцеловала его в губы»741.
В русской литературе есть только один голубоглазый поэт,
которого современники сравнивали с херувимом, только
один с золотой кудрявой головой, только один, покоривший
этой золотой головой «принцессу», — Айседору Дункан. Это
Сергей Александрович Есенин, и «старушки в избушках» —
визитная карточка этого поэта «золотой бревенчатой избы».
Однако если очень осторожно попытаться назвать прото­
типов Принцессы, то мы придем к тому, что в Куколке есть
и блоковские черты. Именно Блоком была увлечена поэтичес­
кая «принцесса» Серебряного века, все время пребывавшая
в каком-то летаргическом полусне, — Анна Ахматова. На
Блока указывает и шутовская процедура «коронования»:
в 1911 году, гораздо ранее Северянина, он был избран «ко­
ролем поэтов» в ресторане «Вена».
Самый узнаваемый и одновременно наиболее модер­
нистский образ в романе — Яблонька, Нина Иконникова
(в первом наброске Маруся Лучик Светозарная), полюбив­
шая Куколку и ставшая его невестой. Нина не что иное,
как ипостась соловьевской Софии, Вечной Женственности
в Боге. Не случайно Меценат и его клевреты, люди посвя­
щенные, испытывают к ней сугубо платоническую страсть.
Куколка же неразборчив: он берет Яблоньку замуж, тем
самым снижая, обытовляя этот образ. Как не понять намек:
Куколка и Нина — это лирический герой Блока и его Лу­
чезарная Подруга, Прекрасная Дама, воплощение которой
поэт увидел в Любови Дмитриевне Менделеевой, ставшей
его супругой.
На мысль о Блоке наводит и тот факт, что летом 1923 года,
когда Аверченко писал роман, еще не было есенинского
«Письма к матери», в котором есть и «старушка» и «из­
бушка», зато была блоковская «Ветхая избушка»:

425


Ветхая избушка
Вся в снегу стоит.
Бабушка-старушка
Из окна глядит.
Однако не Блок был объектом насмешки Аверченко, его
писатель никак не мог считать самонадеянным дураком.
Куколка же — чистокровный аверченковский дурак, и не
случайно он приехал из Симбирска: именно оттуда были
родом Керенский и Ленин, два других аверченковских «ду­
рака». У Есенина и Куколки общие не только внешность, но
и манера поведения: Куколка по-детски наивен и восторжен,
его «мягкие лучистые» глаза сияют «небесным светом», он
робок и даже раболепен, от похвал то и дело краснеет, но
в душе не имеет относительно своего таланта никаких сом­
нений, а потому комплименты воспринимает как должное.
Именно так вел себя, приехав в Петроград в 1915 году, на­
чинающий Есенин. Трезво оценивая свои внешние данные,
он старательно изображал этакого «Леля» и «пастушка»
(его так и называла критика), простодушного и открытого
миру Божьему. На самом деле, по воспоминаниям Анатолия
Мариенгофа, Сергей Александрович был хорошим психоло­
гом: «Туг, брат, дело надо было вести хитро. Пусть, думаю,
каждый считает: я его в русскую литературу ввел. Им при­
ятно, а мне наплевать. Городецкий ввел? Ввел. Клюев ввел?
Ввел. Сологуб с Чебатаревской ввели? Ввели. <...> Сам же
я — скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы
краснею, как девушка, и в глаза никому от робости не гляжу.
Потеха!»742 А вот слова Куколки, обращенные к Меценату
и его свите: «...Я клянусь вам, что наступит время, когда вы
сами будете гордиться мной, и скажете вы тогда: “Да, это
мы поддержали первые робкие шаги Куколки и это благо­
даря нам он сделался тем человеком, который и свою долю
внес в благородный улей русского искусства...”»743. Есть одно
«но»: Есенин в 1915 году ходил ряженым в крестьянскую
одежду, а Куколка у Аверченко одет элегантно и по-евро­
пейски. Это понятно: если бы писатель одел своего героя
в сафьяновые сапожки и косоворотку, тот стал бы слишком
узнаваем. Однако тот костюм, которым наделил его Аркадий
Тимофеевич, в деталях воссоздан по фотографиям того же
Есенина с Дункан 1922—1923 годов.
426


Мы не имеем сведений о том, приходил ли Есенин
в 1915 году в редакцию «Нового Сатирикона» или домой
к Аверченко и мог ли писатель воочию видеть «Леля»-Куколку. Возможно, что Аркадий Тимофеевич просто слышал
о нем, например, от Сергея Городецкого, сатириконца «со
стажем», работавшего в журнале с момента его основания.
Невольно напрашивается очень серьезный вопрос: а не было
ли в действительности известного Аркадию Тимофееви­
чу авантюрного плана «раскрутки» Есенина? Не была ли
организована такая мистификация, которая, как писатель
теперь знал из газет, удалась?
Аверченко следил за этапами воцарения Есенина, то есть
превращения его из «Куколки» в «Чертову куклу» (именно
так названы части романа). В 1917 году он высказался по
поводу есенинской поэмы «Отчарь» и следующих ее заухабистых метафор:
О чудотворец!
Широкоскулый и красноротый,
Приявший в корузлые руки
Младенца нежного, —
Укачай мою душу
На пальцах ног своих!
«Смеем уверить, — писал Аверченко, — что в качестве
просьбы такое обращение, как “широкоскулый и красноро­
тый”, не принято даже среди трудового крестьянства. Еще
менее принято во всех слоях общества укачивать чужую
душу, даже младенческую, на пальцах ног. У ног есть другое,
более скромное назначение»744.
В 1921 году писатель со злостью наблюдал за тем, как
Есенин стал первым поэтом советской республики:
«У Ленина и Троцкого завелись свои собственные при­
дворные поэты.
Один из них Сергей Есенин — выражает затаенную по­
этическую мечту:
“Но я кого-нибудь зарежу под осенний свист”, так как
у него “нож за голенищем”, и он полюбил грустные взоры
воров и убийц, у которых “кривятся в почернелых лицах
голубые рты”745, да и сам он теперь “деревенский озорник,
хулиган, разбойник и хам и по крови степной конокрад”746.
Но и здесь у Есенина остается какое-то знаменательное от-

427


чаяние говорящего про себя: “Скучно мне с тобой, Сергей
Есенин, поднимать глаза”.
Очевидно, у этого молодого человека, которому скучно
поднять на себя самого глаза, произошел предварительный
разговор с меценатом Лениным.
— Вы кто же такой будете?
— А я “деревенский озорник, хулиган, разбойник и хам
и по крови степной конокрад”.
— Да что вы? Очень приятно познакомиться. В таком
случае, не будете ли вы стряпать стишки в профит Совет­
ской республике?
И пошел молодой человек туда, где так удобно зарезать
“Кого-нибудь под осенний свист”»747.
Аркадий Тимофеевич и после написания «Шутки Меце­
ната» не станет терять Есенина из виду. Весной 1924 года,
прочитав в «Красной газете» об очередном пьяном сканда­
ле поэта в петроградском зале Лассаля и о том, что часть
публики покинула концерт до его окончания, Аверченко
восклицал: «А вы, госпожа есенинская публика, чего же
ожидали? Что он вам будет бряцать на лире о фиалках да
о мотыльках? <...> Так вам и надо. Не шатайтесь зря по
неприличным местам. Дождетесь, что лектор будет лупить
вас стулом по голове...»748. Выскажется писатель чуть поз­
днее и по поводу поэтической «короны» Есенина: «Сейчас
не только с королей слетают короны, но и с поэтов — более
скромные головные уборы... По сообщению газет: в Царском
с известного памятника Пушкину “бронзовая лицейская фу428


t i i i i i ii i t i i i i i i ii t i f i i i i t i i i i ii t i i i i i i i ii i i i i i f i i iH i i i i i i ii i i i i i t i i ii i i i i
О тъ

редакц ж

Г\‘дактей полученъ отъ писателя П р и . А в е р ч е н к о
его новый юмористический романъ

„Ш утка м ец ен ата^
На дияхъ романъ начнется печаташемъ

iH iiiiliiiiiiiiitiiliiiiiiiiiiim M iiiiH iiiiiiiiiiiiiiiiiiiitttlilliiiii
Анонсы, отражающие эволюцию замысла романа (от «Карьеры Куколки» —
к «Шутке Мецената»).
«Эхо» (Ковно). 1923. №№ 178(854); 216 (892).

ражка со скамьи исчезла”. Не иначе, как поэт Есенин украл.
И скоро коронуется этой фуражкой при помощи имажинистов
и ничевоков — в каком-нибудь лицее без древних языков»749.
Мы считаем, что появление среди персонажей романа
Куколки, которого, судя по «Плану романа», сначала там не
было, было вызвано совершенно конкретными внешними
обстоятельствами. Как мы помним, перед окончательным
приездом на отдых в Цоппот Аверченко побывал в Берлине.
Он разминулся с Есениным буквально на день: тот уехал
ю апреля, а Аркадий Тимофеевич приехал п апреля. Писа­
телю не могли не рассказать о том, как отличился Есенин
в этот свой приезд. Во время выступления на сцене Шубертзала тот вышел на сцену совершенно пьяным, держа фужер
водки, и обругал нецензурно Марию Федоровну Андрееву,
сидевшую в первом ряду. Потом разбил фужер об пол, ис­
терически прокричал «Исповедь хулигана», потом уснул на
рояле. Хорош «пастушок»! Хорош Куколка!
Подводя итоги, скажем, что роман «Шутка Мецената»,
по нашему мнению, представляет собой очередной «нож»
в спину советской власти, взрастившей таланты, подобные
Есенину. Финал романа (Меценат и клевреты так и остаются
лениться в квартире и плеваться апельсиновой кожурой,
а Куколка уезжает за границу с красавицей-женой писать
роман) не оставляет сомнений в том, что именно Кукол­
ка — главный герой, за которым будущее. Совершенно не
случайно ковенская газета «Эхо», купившая рукопись, снача­
ла анонсировала название «Карьера Куколки». Однако при
429


публикации его пришлось изменить на «Шутку Мецената».
Не потому ли, что осторожный Аркадий Бухов, избегавший
выпадов в адрес СССР, убедил друга внести коррективы?
Второй вариант названия переносит центр тяжести с лич­
ности Куколки на личность Мецената и задуманную им
и клевретами авантюру (на комический конфликт), уводит
от героя, который автором изначально задумывался как
главный, и от связанного с ним драматического конфликта.
Посмотрим теперь, как «Эхо» анонсировало первую пуб­
ликацию. В редакционной аннотации к роману, наверняка
написанной Буховым, нет и тени намека на какой бы то ни
было второй план в восприятии содержания. К сожалению,
текст в типографии был испорчен — в центре возник белый
квадрат, поэтому половина смысла оказалась утеряна (упу­
щенный текст мы обозначаем знаком «<...>»):
«“Шутка мецената”
Так называется первый роман Арк. Аверченко. До сих
пор этот популярный писатель выступал только в качестве
автора небольших рассказов и завоевал себе громадное имя
среди русских и европейских читателей, как беллетристюморист. Для юмориста всегда трудна форма романа. Са­
мое понятие романа говорит о той форме письма, которая
чужда сконцентрированному и быстрому темпу юмористики
и у европейских юмористов мы редко встречаем настоящие
выдержанные произведения в стиле романа.
Большие произведения Марка Твена — автобиографичес­
кие или просто описательные книги. Большие вещи Джером
К-Джерома тоже не романы, а т<...> философия.
В этом отношении и <...> не является романом в буквальс..^ Его “Шутка мецената” весело и <...> из жизни ли­
тературной богемы, <...> насколько местами и лирическас...>
Вся “Шутка мецената” <...> Она овеяна настроениями того
врс...> беззаботна, когда интересы духовс...>елым сапогом
ежедневных страхе...>
Место действия — Петербург. Герои романа — это те
люди, которых так часто раньше можно было встречать
в литературных кабачках столичной богемы. Они еще живы
в памяти у всех, знавших столицу.
Роман читается легко и невольно интригует читателя
своей оригинальной фабулой»750.

430


Увы — ковенский читатель не смог увлечься фабулой этой
книги. Возможно, именно потому, что подтекст не-петербуржцам был недоступен. Бухов, чувствуя, что материал не
пошел, оказался в щепетильной ситуации: ему нужно было
как-то дать понять Аверченко, что фурора не произошло.
«Теперь относительно романа, — сообщал он другу в одном
из писем. — С ним мы с тобой немного сели. Я его про­
чел залпом и ... должен сказать, что он написан и тепло
и весело»751. Однако, как считал Бухов, в книге не хватает
интриги, остросюжетности, читатель заскучал.
Аркадий Тимофеевич, как видно, обиделся, поскольку
в следующем письме Бухову пришлось оправдываться:
«Милый Аркадий!
Будь любезен, извести меня, когда ты перестанешь злить­
ся (с обозначением месяца и дня) и когда можно будет
тебе написать письмо с просьбой о высылке материала.
<...> Сейчас, под серьезную руку позволю тебе сообщить
одну вещь. Я печатал твой роман; искренно говорю тебе,
что я его прочел с большим наслаждением и та маленькая
группа интеллигенции, которая есть в городе, уже оценила
его, но массовый читатель, который хочет только сенсацион­
ного романа, а не литературного — просто отпал от газеты.
Не допоняли. <...> Я пишу это тебе не в пику, а просто,
чтобы показать, что я тебя по-прежнему люблю и считаю
тебя лучшим другом. А ты и в дружбе своей брыкаешься
как жеребец и норовишь копытом заехать в ухо, свинья ты,
а не жеребец. <...> С почтением, Бухов»752.
В этот конфликт, совершенно не желая того, подлил
масла Сергей Горный, приславший в Цоппот письмо:

«9 7 23
сПриписка вверху рукой Горного>
Всегда-всегда Ваш
Сергей Горный
Дорогой мой Аркадий Тимофеевич!
На днях нацарапал Вам письмо. Сейчас уж могу сидеть за
столом, но все же то место, где была рана еще очень болит.
Швы еще свежие.
Нехорошо делает Бухов.
Нехорошо. Смрадного человека фельетоны из “Правды”
перепечатывает. Отрезал этим себя от нас. Доказательства

431


прилагаю. — На душе у меня так тяжело, что не передашь.
Будь деньги, я приехал бы хоть на з дня в Ц.<оппот)> чтобы
Вам сказать разное. Но я еще к тому слаб.
Читали ли Вы мой воскресный большой фельетон? Я писал
о своем убитом “ими” брате753. Если нет, я пришлю его»754.
Чей же фельетон перепечатал в «Эхе» Бухов, заставив
о себе говорить? Из дальнейшей их переписки с Аверченко
становится ясно, что «смрадный человек» — это экс-сатириконец О.Л. Д’Ор, тот, что переметнулся к большевикам
и в 1918 году редактировал пролеткультовский журнал са­
тиры «Гильотина». Мы нашли текст, вызвавший негодова­
ние Сергея Горного: «Авторское засилье», перепечатка из
«Правды», выпуск «Эха» №175 (851) от 4 июля 1923 года.
Фельетон совершенно безобидный, направленный против
тогдашних революционных новшеств в советском театре.
Аверченко, тем не менее, передал Бухову слова Горного
и полностью к ним присоединился. Бухов, нисколько не
смущаясь, отвечал: «О Горном. Напишу ему обязательно.
Что ты меня ругал за О.Л. Д’Ора — это ничего. Фельетон
был окончательно говенный и перепечатывать его не стоило,
но я люблю позлить публику <...> Твои слова, да и располо­
жение Горного для меня ценны <...> ...хочу громко какать
на берлинское общественное мнение!»755
Чуть забегая вперед, скажем, что это были лишь первые шаги
Бухова в сторону сближения с Советской Россией. К 1926 году
эта тенденция станет угрожающей и полностью изменит лите­
ратурную географию газеты «Эхо» в сторону советских авторов,
а в 1927 году Аркадий Сергеевич вернется в СССР.
Сейчас же — «отрезал» себя Бухов от братьев-сатириконцев или нет — от него по-прежнему многое зависело,
и в конце лета Горный уже просил Аверченко оказать ему
протекцию у того же «нехорошего» Бухова:
«26 августа 23 г.
Дорогой мой!
Пишу на Валиной бумаге. Вот до чего дожил. Яко тать
прокрался к ея ящичку и уволок с собой. Сам дарил, сам
и отниму. Есть, кажется, такое речение.
Звонил тот издатель, о котором я Вам говорил, спраши­
вал о Вашем романе. Но я не был в курсе того, что Вы уже
сделали в Берлине и обещал написать Вам.

432


Ныне, немного оправившись, написал и Бернштейну
в Америку и запросил о пьесе Вашей и о его отношении
к возможной организации гастролей Ваших этой зимой.
Просьба: за время болезни написал много. Есть этюды
о детстве, о “давних днях”, без национализма, которого
Бухов, должно быть, боится. Самому себя предлагать не
приходится, а потому прошу Вас написать ему: у меня есть
цикл, именуемый “Детство”, это 8 этюдов, связанных между
собой — в них наша давняя детская, Луи Буссенар, “Остров
сокровищ”, “квартеронка”756 все в дымке и любя. Напишите
ему сейчас ибо я все, что скопил, пролечил и мне нужно
провести цикл сквозь газету. Пусть Бухов ответит по извес­
тному ему адресу <...>
Пришло письмо от Изы, из Бруклина. У нее там вилла —
называется villa Isa. На автомобиле надпись Isa Kremer.
Письмо отменно ласковое, но можно ли ей верить: она —
фарисей и саддукей. Скорее именно садоукей. Просьбы ис­
полните, друже!
Сергей Горный»757.
Аверченко просьбу исполнил, и рассказы Сергея Гор­
ного с подзаголовком «Из детских воспоминаний» пошли
в иллюстрированном приложении к «Эху» в конце декабря
1923—январе 1924 года. Статус кво был восстановлен.
В конце сентября Аркадий Тимофеевич, Раиса Павловна
и Евгений Евгеньевич, отдохнув в Цоппоте, отправились
в очередное турне. Мы не станем о нем рассказывать, огра­
ничимся лишь перечислением городов, которые они почтили
своим присутствием: Кишинев, Бендеры, Бухарест, Аккерман,
Измаил, Рени, Болград, Бельцы, Килия, Галац, Белград758...
Этот список неполный — мы далеко не все знаем. Каторж­
ный маршрут и каторжный график, отнявшие у писателя
еще полгода жизни. Силы его были на исходе. Видимо,
поэтому по окончанию гастролей трио «Аверченко — Раич —
Искольд», не разлучавшееся три года, распалось. Искольды
остались в Берлине, где влились в труппу русско-немецкого
кабаре «Карусель». Аркадий Тимофеевич их никогда больше
не увидит. Пресса усиленно обсуждала возможность его по­
ездки в США, а он лежал ничком у себя в номере «Златой
гусы», совершенно больной и измотанный...

433


К ар е л и Е л и за в е та К утл ь в аш р ы
...Больной, измотанный, но не одинокий.
Прага вновь приняла его в свои объятия. Продолжались
заседания Союза русских писателей и журналистов, приходили
Швиговский и Бельговский. Последнему Аверченко расска­
зывал, что ему во время турне очень полюбился Кишинев,
характером жизни, экспансивностью горожан, местной едой
напомнивший родной Севастополь. Смеясь, писатель пове­
дал об анекдотическом случае: в одном провинциальном
бессарабском местечке к нему в гостиничный номер явились
два пожилых еврея с длиннющими бородами и попросили
подтвердить, что он «настоящий Аверченко». Один говорил
другому: «И подумай, Аврам! К нам, в нашу дыру, приехал
сам, самый что ни на есть настоящий писатель Аверченко!»759
Весной 1924 года об этом забавном эпизоде Аркадий
Тимофеевич мог рассказывать не только своим старым праж­
ским друзьям, но и новым. К этому времени относится его
знакомство с Елизаветой Викторовной и Карелом Кутльвашрами, семейной парой, которую он искренне полюбил.
Фамилия Кутльвашр и в современной Чехии окружена по­
четом, и в описываемое время была у многих на устах.
Карел Кутльвашр родился в 1895 году в деревне Михаловице
неподалеку от чешского города Гавличкув (тогда — Немецкий)
Брод. В 1913 году он, недавний выпускник коммерческой
школы, поехал в Киев, где тогда существовало несколько
крупных предприятий, принадлежавших чехам, и устро­
ился в контору фирмы «Фильверт и Дедина» — крупного
производителя сельскохозяйственной техники. Но успешной
карьере Карела помешало начало Первой мировой войны,
благодаря которому в его судьбу вмешались два других
героя нашей книги, — Венцеслав Швиговский и генерал
Н.А. Ходорович, тесть Бельговского.
Шестого августа 1914 года Австро-Венгрия объявила войну
России, однако спустя всего три дня на манифестации киев­
ских чехов, австро-венгерских подданных, издатель газеты
«Чехослован» Венцеслав Швиговский зачитал резолюцию,
где чехи выражали желание вступить в российскую ар­
мию. Кабинет министров России одобрил создание воин­
ской части из чешских добровольцев в Киевском военном

434


округе, руководил формированием
батальона начальник штаба округа
генерал Николай Александрович
Ходорович. Записью добровольцев
занимался специально созданный
Чешский комитет, в который входил
Швиговский.
Первыми записываться в Дру­
жину пришли служащие завода
Фильверта и Дедины. Среди них,
в первой десятке, был 19-летний
Карел Кутльвашр. Свою военную
карьеру он начал в роли разведчика
и уже через полгода был награжден
Георгиевским крестом 4-й степени.
За годы Первой мировой войны он
стал кавалером шести российских орденов, в том числе Во­
енного ордена Святого Георгия, высшей российской награды
за заслуги на поле боя. В марте 1918 года чехословацкий
корпус покинул Киев и отправился на восток, чтобы через
Сибирь вернуться на родину. Во время этого отступления
подпоручик Кутльвашр был назначен командующим 3-го
батальона i -го стрелкового полка, с которым участвовал
в боях у Симбирска и Казани. В октябре 1918 года Карел
Кутльвашр стал майором, а в феврале 1919 года — подпол­
ковником. Вместе с новым званием он получил командование
группой, контролировавшей Транссибирскую магистраль на
участке Красноярск—Нижнеудинск. Его штаб обосновался
в городе Канске, где подполковник Кутльвашр провел пол­
года и встретил свою будущую жену.
Видимо, именно к этому периоду сравнительно тихой
(после боев на Поволжском фронте и Урале) жизни относит­
ся увлечение Карела фотографией. В Центральном военном
архиве Чешской Республики хранится огромное собрание
фотодокументов, относящихся к пребыванию чехословацких
легионеров в России. Часть из них сделал личным фотоап­
паратом подполковник Кутльвашр. Кто знает, может быть,
именно благодаря этому хобби ему удалось познакомиться
с 20-летней жительницей Канска, красавицей Елизаветой
Викторовной Яковлевой... Начался роман.
435


Судя по имеющимся у нас данным, при эвакуации во
Владивосток в ноябре 1919 года вместе с чехословацкими
легионерами Канск покинула не только Елизавета Викторовна,
но и ее сестра Екатерина («Котя») с матерью. В декабре полк
вместе с командованием и сопровождавшими легионеров
гражданскими лицами (русских жен в Чехословакию привезли
очень многие) погрузился на японское транспортное судно
«Йонан-Мару» и 27 января 1920 года высадился в Триесте.
2 февраля 1920 года легионеры прибыли в Прагу, где им
была организована торжественная встреча. Командующим
бывшими «русскими войсками» в Чехословакии в тот же
день был назначен Карел Кутльвашр.
Влюбленным не сразу удалось воссоединиться: командо­
вание не дало Карелу разрешение на брак в Канске, и его
невесте пришлось самой пробираться вслед за ним во Вла­
дивосток, где грузились на суда легионеры. Позже Елизавета
Викторовна призналась Аверченко, что выдавала себя в пути
за дочь Колчака.
Свадьба Карела и Елизаветы состоялась в Староместской
ратуше Праги 28 июля 1920 года. Для Елизаветы Викто­
ровны закончились испытания, ведь до свадьбы она около
полугода жила в качестве воспитанницы у генерала Яна
Сырового, также легионера, ставшего по возвращении из
России земским военным командиром Праги.
Затем жизнь бывшей сибирячки вошла в «военную»
колею. 1 октября 1920 года ее муж стал командиром пер­
вого пешего полка им. Магистра Яна Гуса, образованного
в результате объединения прибывшего из России полка еще
с двумя чехословацкими. С января 1921 года полк дисло­
цировался в Чешских Будейовицах, где в июле 1922 года
состоялись два выступления Аверченко. В июле 1923 года
Карел Кутльвашр получил звание полковника и назначение
командиром 2-й пехотной бригады, располагавшейся в городе
Хомутове. Однако переезд туда затянулся, и в этот процесс
неизвестным нам образом оказался вовлечен Аверченко.
Возможностей для знакомства с Кутльваршами у писателя
было несколько: от его выступления в Чешских Будейовицах
до встреч в среде легионеров, например, при посредничестве
журналиста и переводчика Винценца Червинки, побывавше­
го в 1919 году в Сибири и хорошо с ними знакомого, или

436


вечеров Союза русских писателей и журналистов, поскольку
творческие амбиции у Елизаветы Викторовны имелись. Она
копила наблюдения. Много позднее, в 1936 году, будет издан
ее роман «Когда женщина побеждает», посвященный рус­
ским женам чехословацких легионеров. В книге описываются
различные судьбы: от счастливого брака с трогательными
сценами чаепитий с пирожками — до предательства и насилия.
Интересными представляются впечатления главной героини
от Праги и общения с новыми чешскими родственника­
ми. Она похожа на автора романа: муж занимает высокую
должность в армии и назначен на новое место в провин­
циальном городке; она живет в Праге у его родственников
и ждет возможности для переезда. Эти впечатления — на
редкость живые, очень похожи на пережитые лично, поэ­
тому позволим себе посмотреть на столицу Чехословакии
глазами Елизаветы Кутльвашровой.
Даже приехав из далекой российской провинции, она
считает пражских женщин провинциалками, не умеющими
выглядеть привлекательно, — как это похоже на современное
мнение российских женщин о жительницах европейских
стран! Она носит даже зимой шелковые чулки, пражан­
ки — теплые, грубые чулки. Тонкий слой пудры на ее лице
заставляет пожилую тетушку мужа вздрагивать, хвататься за
сердце и считать новую родственницу крайне легкомысленной
особой. А что говорить о ее привычке ходить в театр без
сопровождения мужа! И это тетушка еще не знала о рома­
не своей невестки с неким русским офицером, начавшем­
ся еще в поезде по пути из родного сибирского городка
во Владивосток. Последнее, думается, не имело под собой
ничего автобиографического, однако настоящая Елизавета
Викторовна все же не была лишена мужского внимания,
но — дружеского. Одним из ее искренних доброжелателей
стал Аверченко.
Их активная переписка началась в конце марта 1924 года,
когда Кутльвашры переехали в Хомутов. Отношения были
почти родственные. Аркадий Тимофеевич хорошо знал маму
Елизаветы Викторовны и ее сестру, носившую домашнее
прозвище Котя. Лиза писала ему:
«Знаете, Аркадий Тимофеевич, мне ужасно хорошо де­
лается от одной только мысли, что Вы видели мою маму

437


и знаете мою сестру. Иначе говоря, знаете лично всех, кем
полна моя жизнь.
Мне приятно от мысли, что Вы — это тот, который раз­
говаривает с моей мамой и на которого она смотрела и ска­
зала: “Какой он хороший”. Этого достаточно, чтобы Вы мне
были симпатичны.
И если теперь мы когда-нибудь будем встречаться, я буду
вечно вспоминать: накануне отъезда мама с нами была не
у кого-нибудь другого, а у Аркадия Тимофеевича»760.
После отъезда, о котором идет речь в приведенной ци­
тате, часть вещей хранилась у Аверченко в номере «Златой
гусы». Смеясь, он отчитывался Лизе:
«Думаю, вечером устроим такой праздник: надену Карлин
военный мундир, Вашу шляпу с зеленым пером, зажгу на
полу примус и в таком воинственном наряде буду долго пля­
сать вокруг горящего примуса, напевая дикие песни Родины.
Не бойтесь, шляпку не помну. Она хорошенькая, с зе­
леным перышком. Я перышко погладил и поцеловал. Не
за то, что оно зелененькое, а в память того, что Вы сейчас
там одна и скучаете»761.
Из Хомутова пришел вежливый и не менее ироничный
ответ: «Из чего вы заключили, что я боюсь за зеленое пе­
рышко на моей шляпе? Насколько я заметила, вы умеете
с нежным обращаться нежно. У вас такие хорошие руки,
которые, я думаю, мало когда и что могут испортить. Я не
беру в пример например шитье платья, т.к. на это ваши
руки едва ль способны»762.
Лиза, действительно, отчаянно скучала. Ее окружение со­
ставляли солдаты и денщик мужа, который о ней заботился
и, при малейшей ее попытке чем-то заняться, уговаривал:
«Jdete si, milostpam, lehnout do pefin, jinak tady zahynete»*.
От безделья она отправляла Аверченко объемные послания,
скорее напоминающие дневник. Кусками, в разные дни,
она вносила в свои письма все, что вздумается: описания
природы и погоды, свои размышления и умозаключения,
дерзко заявляя адресату, что ей «абсолютно все равно», ка­
кое впечатление все это на него производит. Интересовалась
творческими успехами Аркадия Тимофеевича. Он охотно
* Идите, госпожа, прилечь в постель, не то погибнете здесь, (чешек.).
438


делился, что «блаженно» отдыхает после спектаклей и что
«продал две свои новые книги: роман “Шутка Мецената”
и “Рассказы циника”»763. Сообщал и о подробностях: «...Я
был бешено занят редактированием и сборкой двух моих
книг для “Пламени” — целый день и вечер у меня толкались
в комнате переплетчицы и другая пречистая публика — го­
лову закрутили мне страшно...»764.
Хотелось бы сказать несколько слов об этих книгах, пос­
ледних из подготовленных писателем лично. Их выхода он
уже не увидел.
Пражское издательство «Пламя», купившее рукописи,
было основано 1 марта 1923 года и месяц спустя приобрело
в собственность издательство «Наша речь», существовавшее
в Праге с 1919 года, со всеми его отделениями, книжными
магазинами и киосками («Русской избушкой» в Праге на
Вацлавской площади, магазином «Родина» в Берлине и двумя
магазинами в Подкарпатской Руси — в Ужгороде и Мукачеве).
За первые три года деятельности «Пламени» были открыты
отделения в Варшаве и Пряшеве, представительства в Хар­
бине, Лондоне, Риге, Ковно и Париже. Руководил новым
русским издательством достаточно известный в прошлом
петербургский литератор, а ныне профессор пражского Кар­
лова университета Евгений Александрович Ляцкий.
В числе «пречистой публики», толпившейся в марте 1924 года
в гостиничном номере Аркадия Тимофеевича, мог быть и свояк
Константина Бельговского — Владимир Сергеевич Геппнер.
Сестра Константина Павловича Валентина эмигрировала из
России (их родители остались на родине) и при помощи бра­
та приехала вместе с мужем, бывшим офицером российской
армии Геппнером, в Чехословакию. Первые годы Владимир
Сергеевич работал в пражском Славянском издательстве,
а после его ликвидации, с июля 1923 года — в «Пламени»765.
Наверняка бывала у Аверченко и Александра Влади­
мировна Белобородова, секретарь председателя правления
издательства Ляцкого. До приезда в Чехословакию в мае
1921 года она, как сама указала в МИДовской анкете, «жила
в Швеции, Дании, Германии, Италии и в Каире. Занималась
литературой». Белобородова отвечала за основную админис­
тративную работу и ездила по делам «Пламени» по разным
европейским странам766.

439


Теперь поясним, от каких спектаклей весной 1924 года
Аверченко «блаженно» отдыхал. Это постановка «Пьесы
Аверченко», осуществленная 17 марта 1924 года пражским
театром «Комедия», которым руководил Карел Гашлер. На
рекламировавших ее афишах красовался уже знакомый нам
портрет «пражского Опискина» — автора пьес с закрытым
ладонями лицом. Ниже необычного портрета были пере­
числены пьесы: «Двойник», «Любовь со словарем», «Сердце
девушки», «Болтун». Загадочный автор на этот раз оказал­
ся единственным русским актером, остальные участники
представления были чехами. Почему так вышло, отчасти
становится ясно из письма той же Лизе Кутльвашровой,
которой Аверченко сообщал, что «партнерша» его «так и не
выздоровела», явно имея в виду Раису Раич.
На сцене театра «Комедия» писатель сыграл роль русс­
кого поклонника, с разговорником в руках добивающегося
расположения чешской замужней женщины. В его архиве
нами найден листок с набором реплик на ломанном чешском
языке, записанных его рукой в русской транслитерации, —
определенно для удобства чтения. Возможно, это и есть
текст роли в «Любви со словарем»:
«Я? Овшем же милуй!
3 радости! То е огромнее идее!
Один живот? То е мало! Приидам ти к тому и руце,
и ноги, и главу!..
Виборне! То есть знаменитее! Поч кей! Жекну ти нецо
чески!..
То е дивне!!
То е знамените!! Ну, везмем други разговор!
Полюбить тебе?!... Вждить я те мам и так рад.
Поч кей — погляжу цо то ма бити!..
То есть... як то?... Кристопане. Велике кршесло! Это я хо­
рошо знаю! Фу, як горко! Могу сеймоути кабат?»767
Это можно перевести так: «Я? Конечно, люблю! С ра­
достью! Это замечательная идея! Одна жизнь? Этого мало!
Прибавлю тебе к ней и руки, и ноги, и голову! ,.768Прекрасно!
Великолепно! Подожди! Скажу тебе кое-что по-чешски!..
Чудесно!! Великолепно!! Поговорим о другом! Полюбить
тебя?!... Но я ведь и так тебя люблю. Подожди — погляжу,
что бы это могло быть!.. То есть... как это?... Боже мой.

440


Большое кресло! Это я хорошо знаю! Фу, как жарко! Могу
я снять пальто?».
Аркадий Тимофеевич продолжал совершенствоваться
в амплуа героя-любовника.
Вокруг цвела весна.
Аверченко писал Лизе, что, гуляя по Праге, «купил цве­
точков — мимозы и нарциссы — долго и любовно возился,
распределяя по вазам», затем сидел и любовался на них,
радуясь, что «в комнате солнечно, весело, пахнет цветами.
Мимозы, как капли яркого золота».
Предлагаем в который раз немного прогуляться вместе
с нашим героем, сесть вместе с ним в трамвай № з и пое­
хать в район Винограды, до остановки «Нусельске сходы»
(«Нусельская лестница»). Здесь рядом, на Брюсельской, 18
расположена канцелярия Союза русских писателей и жур­
налистов в Чехословакии, где у Аверченко всегда есть дела.
Не самая приятная мысль о делах согревается предкушением
того, что после он пойдет в недавно открывшийся непода­
леку русский ресторан «Менцель». Его владельца Аркадий
Тимофеевич встречает здесь же, в канцелярии.
Вячеслав Иосифович Менцель769, киевский чех, начавший
писательскую карьеру еще в России и известный также под
псевдонимом Владимир Волынец, в 1922— 1924 годах был
секретарем Союза русских писателей и журналистов. Россию
и русскую кухню он знал прекрасно. Его отец работал заведу­
ющим хозяйством киевской гостиницы «Прага», оказавшейся
в центре событий 1914—1918 годов. Именно здесь производи­
лась запись добровольцев в Чешскую дружину, здесь нача­
лась стремительная армейская карьера Карела Кутльвашра.
В Прагу Вацлав Менцель приехал одновременно со своим
кузеном Венцеславом Швиговским, в 1919 году. Спустя два
года оба вошли в правление первого Союза русских литера­
торов и журналистов в Чехословацкой республике, а в 1922-м
стали сооснователями второго Союза. В 1924 году Менцель
с родственниками открыли в двух кварталах от канцелярии
Союза ресторан770 «Менцель», на улице Шафаржикова, 2,
в живописном месте на склоне холма над Нусельской лест­
ницей. Аверченко стал завсегдатаем этого заведения.
В ресторане подавали «русские здоровые обеды и ужины
(от 5 крон) ... из свежих и первосортных продуктов», «вино,

441


A.T. Аверченко (второй справа) и К.П. Бельговский (первый справа) в гостях
у Е.В. Кутльвашровой (третья справа). РГА/1И. Хомутов. 27 апреля 1924.

пиво и др. напитки лучшего качества»771, имелось отдельное
помещение для собраний и банкетов, по вечерам звучала
русская музыка, можно было почитать русские газеты и жур­
налы. Было о чем поговорить и всплакнуть с шеф-поваром
И.Д. Канаевым, который до революции работал в роскошном
московском ресторане «Метрополь».
Тем временем приближалась Пасха — сначала католи­
ческая, а через неделю, 27 апреля, православная. Поддав­
шись на уговоры и жалобы Елизаветы Кутльвашровой на
одиночество, Аверченко и Бельговский отправились к ней
в Хомутов, городок в 90 километрах к северо-западу от
Праги, у подножья Крушных гор.
Хомутов расположен неподалеку от границы с Германией,
и подавляющее большинство населения в нем до 1945 года
составляли немцы, на что Лиза жаловалась Аркадию Тимо­
феевичу: «Счастливый! Вам не надо мучиться разговаривая
по-немецки со слугами, которых мои гимназические поз­
нания немец<кого> яз<ыка> не могут удовлетворить»772.
Очень живописным Хомутов в то время назвать трудно:
кроме военных казарм, в его окрестностях располагались
угольные шахты, а в черте города — сталелитейные заводы.
442


Однако в центре сохранилось множество средневековых
построек и довольно обширный зеленый остров — Сады
Чехословацкой армии. По нашему мнению, именно там
был сделан снимок гостей семьи Кутльвашров, хранящийся
в архиве Аверченко. На его обороте надпись: «1924. Ах, если
бы вы знали, как теперь здесь прекрасно... Лиза»773. Можно
предположить, что фотографировал Карел, поскольку фото­
графия была его хобби и его самого нет на снимке.
После про1улки по Садам Чехословацкой армии вся компа­
ния направилась к Кутльваршам домой, Аркадий Тимофеевич
готовил там какое-то свое фирменное блюдо из картофеля.
Продолжали фотографироваться. В архиве Аверченко есть
еще один снимок: писатель сидит за праздничным столом
с Бельговским, Лизой и ее сестрой Котей. На обороте над­
пись рукой Лизы: «На память о первой и не совсем удачной
Пасхе в царстве Хомутовском!! 1924»774.
Почему «не совсем удачной», известно. Когда гости уеха­
ли, Лиза, Карел и Котя почувствовали признаки пищевого
отравления. В npaiy полетело обеспокоенное письмо, на
которое Аркадий Тимофеевич отвечал:
«Здравствуйте, сестрички-лисички!
Во первых строках моего письма сообщаю, что животи­
ки у нас не болят ни капельки, хотя помнится, масло мы
и ели... <...>
Завтра уезжаю в Берлин с дьявольской неохотой.
Дело прошлое, Лизочка, а нам у Вас было хорошо. Чудно,
как дома у сестер. Мы до сих пор с Косточкой вспоминаем
тепло и благодарно»775.
Если мы не ошибаемся, то поездка в Хомутов стала для
нашего героя едва ли не последним приятным впечатле­
нием в жизни. Он чувствовал себя у Кутльвашров «как
дома у сестер», то есть очень комфортно. Но передышка
была недолгой: надо было ехать в Берлин, куда Аверченко
собирался «с дьявольской неохотой». Там планировалось
два выступления: 30 апреля в зале «Брюдерферейнсгауза»
и 6 мая в ресторане «Оливье».
Собираясь в Берлин, Аркадий Тимофеевич выслал под­
тверждение Искольду, поэтому мы знаем, где тот обитал
вместе с Раисой Павловной: Виттенбергплац, 2. Это площадь
в западной части Берлина, в районе Шенеберг на границе

443


В i' e T . i t

и_

\д/7

J - ^ lV

S uc/
’

a A-c€

s'

A ^ - ^ -

***»-“ *• 3 o

5ьдк 1а к - / ^

4

-4

JU cxc

f-S-.i/еД:

U - |/£ _ v

C JJ^W ^O

.

Uur1es( УЛ&^О^ kx^vaj'
Автограф A.T. Аверченко. Подтверждение, отправленное в Берлин
Е.Е Искольду. Прага. 1924. РГА/1И Публикуется впервые.

с Шарлоттенбургом. Район этот был не совсем обычным:
центром гей-жизни немецкой столицы776. Именно здесь, на
Моцштрассе, 15 работал роскошный ресторан «Оливье», где
был заявлен вечер писателя.
Настроение в этой поездке у Аркадия Тимофеевича, не­
смотря на возможности веселого времяпрепровождения, было
скверным, он был крайне раздражен. Раисе Павловне, судя
по одному из ее писем, «говорил только жестокие слова».
Никого не хотел видеть, не заехал повидаться с больным
Горным, на что тот позднее станет сетовать в своем письме
в Прагу. Не знал Горный, что Аверченко тоже был совсем
нездоров. Выступление в ресторане «Оливье» 6 мая 1924 года,
судя по всему, было последним в его жизни.
«А рк ади й А в ер ч е н к о болен »

Лето 1924 года принесло газетчикам сенсацию: Аркадий
Аверченко болен! Аркадий Аверченко прооперирован! Ар­
кадий Аверченко ослеп! Такими заголовками запестрели
заметки различных русских и иностранных изданий.
Мы знаем, что писателю нездоровилось уже в апреле,
444


однако что именно его беспокоило? Были ли уже тогда
сердечные приступы или он страдал от болей в глазах?
Факты таковы.
В первых числах июня он еще продолжал работать и по­
сылать материал, к примеру, в софийскую газету «Неделя»,
где 9 июня появились «Мои воспоминания» — его фельетон
о Максиме Горьком. Почему Аверченко вдруг вспомнил об
Алексее Максимовиче, к этому времени мирно жившем
в Сорренто, по официальной версии, поправляя здоровье?
Причины были.
Седьмого ноября 1923 года Горький приехал в Чехо­
словакию, где пробыл до з апреля 1924 года. В Праге он
остановился на несколько дней. Журналистам, сбежавшимся
в отель «Беранек»777, объявили, что Горький тяжело болен и
интервью давать не может. В действительности же, писате­
лю разрешили въезд в страну при условии, что он не будет
делать публичных заявлений. В то время, когда журналисты
дежурили в холле отеля, Горький с сыном под ненавязчи­
вым наблюдением сотрудников тайной полиции выходили
через черный ход в город и провели в результате три дня
в приятных прогулках по улицам и музеям. Затем писатель
получил от доктора направление на лечение в Мариенбад778
и отбыл из Праги. Левая чехословацкая пресса неоднократно
упрекала президента страны Т.Г. Масарика в том, что он
не навестил своего тяжелобольного старого друга. Дружба,
действительно, имела долгую историю, интересную и для нас.
В июне 1911 года в Австро-Венгрии состоялись внеоче­
редные выборы в имперский парламент, на которых Томаш
Гарриг Масарик защитил свой депутатский мандат. Пред­
выборная кампания стоила Масарику больших сил, и врач
порекомендовал ему отдых у Средиземного моря. Решив
извлечь пользу даже из необходимого отпуска, Масарик,
очень интересовавшийся Россией, отправился на Капри, где
хотел встретиться с Максимом Горьким. На вилле Горького
одновременно с профессором Масариком в июле 1911 года
появились сатириконцы во главе с Аверченко. Подозрева­
ем, что они с Масариком даже не обратили друг на друга
внимания, поскольку Аркадий Тимофеевич, не упускавший
возможности похвастаться на публике своими связями, об
этом эпизоде ни разу не упомянул.

445


Томашу Гарригу Масарику на Капри так понравилось,
что, уже будучи президентом Чехословакии, он дважды,
в 1921 и 1922 годах, проводил там двухнедельный отпуск,
причем перед первой поездкой требовал арендовать именно
ту виллу, которую в 1911 году занимал Горький.
Коммунистическая чехословацкая пресса в 1923 году
винила в отсутствии внимания со стороны Масарика к зна­
менитому писателю правое окружение президента и по­
литическое давление на него. Позже это объясняли тем,
что Масарик сам был разочарован карьерой Горького при
большевиках (в 1917 году будущий президент ЧСР в Пет­
рограде стал свидетелем революции и имел возможность
сделать собственные выводы относительно ее последствий)
и, возможно, сохраняя личную человеческую симпатию
к Максиму Горькому как другу, он, президент демократи­
ческой европейской республики, действительно не мог себе
позволить проявить ее открыто.
Так или иначе, эта дружба завершилась печальным анек­
дотом. В 1928 году в Ленинграде готовился сборник к бо-летию Горького, его редакция обратилась к президенту ЧСР
с настойчивой просьбой написать для него что-нибудь от
себя. Поскольку общий контекст и идейная направленность
остальных текстов были неизвестны, канцелярия согласилась
на то, что господин президент напишет Горькому личное
письмо, которое может быть опубликовано в сборнике.
26 марта 1928 года из Праги была отправлена телеграмма
на русском языке: «Всего хорошего — Т.Г. Масарик»779.
Чешская правая пресса и местные русские эмигрантские
издания обошли визит Горького в Чехословакию молчанием.
Мог ли промолчать Аркадий Аверченко?
Так мы вновь возвращаемся к нашему герою, который
в июне 1924 года был полон планов. Ему нужно было полу­
чить новый загранпаспорт, после чего он собирался провести
лето на Рижском взморье, заехав по пути к Бухову в Ковно.
Двадцать четвертого июня Аркадий Тимофеевич посетил
чешский МИД и на сей раз уже сам заполнил анкету на
выдачу паспорта на право въезда во все страны Европы,
«кроме России», сроком на год. Он должен был присоеди­
ниться к гастролям берлинского кабаре «Карусель», где
служили Раиса и Евгений Искольды.

446


Анкета на получение загранпаспорта — последняя из заполненных
Аркадием Аверченко MZV CR — RPA. Прага. 24 июня 1924.
Публикуется впервые.

447


Заполненная писателем анкета — очередной анекдот.
В таком строго-официальном документе он позволил себе
рисовать. Ответом на графу «С кем путешествует?» послужили
бурные волны с отрицательным прочерком внутри, а на вопрос
«Получает ли государственную помощь, какую?» отвечает
достаточно большой кружок, очевидно, означающий ноль.
Плюс к этому, анкета заполнена на русском языке и чемто закапана, однако была принята чиновниками в таком
виде. Паспорт был выписан 2 июля, но Аверченко его уже
не забрал. Вместо его расписки в получении в документах
МИДа появились справки из Всеобщей больницы о том, что
податель анкеты 16 июля был прооперирован.
В промежутке между 24 июня и 16 июля 1924 года Арка­
дию Тимофеевичу пришлось вспомнить о событиях далекого
харьковского 1906 года. Тогда он получил серьезную травму
левого глаза, который с тех пор практически не видел. Еще
тогда ведущий городской офтальмолог Леонард Гиршман
настаивал на удалении глаза, от чего юный Аверченко, ра­
зумеется, отказался. Теперь, 18 лет спустя, больной глаз стал
нестерпимо болеть. Начались поиски офтальмолога. Алеш
Несы, переводивший для издательства Вилимека рассказы
Аверченко для его собрания сочинений, порекомендовал
молодого доктора Забоя Брукнера780и наверняка помогал во
время приема, ведь Аркадий Тимофеевич вряд ли смог бы
объяснить врачу тонкости своей старой травмы.
Брукнер принимал в крупнейшей в Чехословакии офталь­
мологической клинике781, носившей имя своего последнего
руководителя, профессора Яна Дейла782. Молодой и перспек­
тивный — ему тогда было всего 29 лет — доктор Брукнер
был племянником и учеником Дейла и специализировался на
лечении ползучей язвы роговицы, отслоения сетчатки и на
изучении причин слепоты в детском возрасте. Очевидно,
страдания Аверченко доставляла первая из перечисленных
болезней. Такая язва возникает, когда в результате пов­
реждения роговицы в нее попадает инфекция, а в случае
ползучей язвы поражается и радужка, образуется большой
рубец, приводящий к значительной или полной потере
зрения. В современных условиях это заболевание лечится
успешно, но только на самой ранней стадии, а в 1906 году,
когда произошло ранение, даже антибиотиков еще не было:
448


пенициллин откроют только в 1929 году, а использовать
его в медицине начнут только в 1943 году. Судя по всему,
у Аркадия Тимофеевича началось симпатическое воспаление
правого глаза, грозившее полной слепотой (подтвердились
опасения доктора Гиршмана), поэтому 16 июля была срочно
проведена операция по удалению левого глаза.
Ближайшие два месяца Аркадий Тимофеевич лежал
в клинике, затем ходил на перевязки и наверняка избегал
общения. В подробности случившегося были посвящены
только Алеш Несы и «Косточка» Бельговский. Остальные
ничего не знали, поэтому больному в «Злата гусу» приносили
письма от друзей, продолжавших считать его совершенно
благополучным. Вот одно из них, от Сергея Горного:
«30 июля 1924
Дорогой Аркадий Тимофеевич!
Тэк-с.
Когда я лежал доподлинно приговоренный, а Вы под­
визались в Берлине, то Валя спросила “неужели Аверченко
тебя не навестит?”
...И старый, понурый сатирик Горный смахнул слезу. “За­
быт...” пронеслось у него (гм). А Аверченко — здоров, шевель­
нулась змеиная мысль. У Оливье выступает. Неужели ко мне
в пригород не заедет, в низкий, покосившийся домик весь
в жимолости и малиннике”. Но Аверченко не захотел. Понуро
сидел Горный у окна, иногда слабо вскрикивал — высматривал.
Неслись глянцевые автомобили, но Аверченки в них не было.
— Закройте окно, слабо протянул больной. Он не приедет.
Жена и дочь бросились исполнять приказание.
А в это время валяясь в салате оливье и весело фыр­
кая (большой снимок) Аверченко, окруженный женщинами
и льстецами, читал свой рассказ.
Вечерело. Ночь спустилась над Friedenon783. Но не спал
одинокий сатириконец, забытый своим вождем. Тамагавки пылились в углу. Моккасины сохли. Скальпы валялись
неприбранными <...>
Некрасиво все это. Или дружба — или чепуха. Странно,
что не заехал ко мне, А.Т., странно»784.
Как не зацепиться за фразу из письма: «А Аверченко —
здоров, шевельнулась змеиная мысль»? Мы думаем, что
и Аркадий Тимофеевич за нее зацепился. Его ответов «одино­

449
15 Аркадий Аверченко


кому сатириконцу, забытому своим вождем», не сохранилось,
однако в следующем письме Горный уже будет выражать
беспокойство по поводу «задохлости» у Аверченко. Вывод
напрашивается сам собой: Аркадий Тимофеевич дал понять,
что у него у самого проблемы со здоровьем.
Тем временем, в августе в прессе появилась информация
о том, что Аверченко лежит в Праге в больнице без гроша
и ослеп. Раиса Раич, прочитавшая одну из таких заметок,
жаловалась бывшему возлюбленному в письме: «...В Дюс­
сельдорфе, когда мне случайно попала в руки газета, из
которой я узнала о твоей болезни, меня охватило такое отча­
янное настроение, что... вообще не знаю, как я в это время
жила. Знаешь, когда я прочла газету, я как безумная стала
метаться по всему отелю, я была похожа на кошку, которую
напоили валерьянкой, а вечером на спектакле у меня все
было в тумане, я ничего не соображала, и такое состояние
у меня продолжалось довольно долго. Потом... сведения от
Косточки меня немного успокоили»785.
Чтобы успокоить и всех остальных, а, главным образом,
опровергнуть унизительную клевету о нищете, Аркадий Ти­
мофеевич разослал остроумное опровержение в редакции
нескольких газет:
«1). Я уже поправляюсь после операции и не ослеп, я вижу
так же хорошо, как и до операции.
2) . Я не в больнице, а у себя дома в отеле “Злата гуса”.
3)
. ...я, может быть, и нищий, но, работая в нескольких
русских, чешских, немецких и американских издательствах, —
чувствую себя недурно. Благополучие мое дошло даже до
того, что я (кажется, единственный) отказался от субсидии,
выплачиваемой чешским правительством русским писателям,
живущим в Чехии.
4)
. “Без пфеннига” я нахожусь, может быть, потому, что
все расчеты веду на чешские кроны и доллары»786.
Некоторых друзей Аверченко посчитал нужным успо­
коить персонально. Так, Аркадию Бухову он написал, что
уже поправляется: «Из газет ты, конечно, знаешь о моей
внезапной глазной болезни, о перенесенной операции, а те­
перь в дополнение могу тебе сообщить, что я уже выздо­
равливаю и вижу так же хорошо (или так же плохо, т. к.
я близорук) — как и раньше»787.

450


Когда рана зажила, больному вставили протез. Бельговский
позже утверждал, что писатель просил никому не говорить
об удалении глаза788, однако еще в июле в прессе — как
русской, так и чешской — появилась информация о том,
что Аверченко была сделана серьезная глазная операция,
в результате которой «удалось сохранить правый глаз»789.
Осенью Аркадий Тимофеевич почувствовал себя несколь­
ко лучше и начал собираться в Ригу, где его очень ждали
и уже подготовили комнату. Но судьба распорядилась иначе.
Приступы удушья, начавшиеся уже давно, а теперь усилив­
шиеся, разрушили все его планы.
В ноябре 1924 года Аверченко стало так плохо, что близкие
всерьез обеспокоились. «Очень я огорчена твоей болезнью, —
писала в Прагу Раиса Раич. — Не будь ребенком, пойди
к доктору и серьезно полечись, а, главное, тебя нужно спасать
из Праги, для тебя этот климат убийственен»790. Елизавета
Кутльвашрова советовала больному поехать в курортный
городок Яхимов в окрестностях Карловых Вар, знаменитый
своими радоновыми источниками. Аверченко в последнем
ответе ей, датированном 3 декабря, грустно сомневался:
«Насчет Яхимова это — может быть, богатая идея, а, может,
и нет. Все будет зависеть от профессора, у которого я думаю
спроситься. Как он скажет?»791.
Ответ Лизе он еще смог написать сам, вероятно, совер­
шив над собой огромное усилие. Нельзя же, в самом деле,
давать понять молодой и обворожительной женщине, что
беспомощен. Но спустя всего две недели писать он уже не
сможет.
Упомянутый в письме профессор — это бальнеолог Вла­
дислав Младейовский792, считавшийся в то время светилом.
В 1920-е годы бальнеология была молодой наукой. В ос­
новном, на протяжении веков воздействие вод на организм
человека определялось эмпирическим путем, на чем до
начала XX века и основывалась вся чешская курортная
медицина. Младейовский, имевший в сезон на протяжении
тридцати четырех лет практику в Марианских Лазнях, сумел
поставить бальнеологию на научный уровень в современном
понимании этого слова. За признание своей науки ему при­
шлось буквально сражаться. Против нее яростно выступали
врачи более традиционных профессий, например, хирурги,

451
15*


подшучивавшие над коллегой, который собрался лечить
их пациентов, давая им «водичку». (Курортное лечение
и в наши дни официальной медициной относится к курсу
реабилитации).
Осмотрев Аверченко в своей пражской клинике, Младейовский прописал ему диету и рекомендовал лечение на курорте
Подебрады. По словам Бельговского, который постоянно
был рядом, профессор обещал, «что через шесть недель
одышка прекратится, правильное дыхание восстановится,
можно будет приступить к работе»793. Аркадий Тимофеевич
поверил и стал готовиться к отъезду.
Веселое и сказочное для большинства окружающих вре­
мя Адвента — периода подготовки к Рождеству — было для
Аверченко печальным и тянулось особенно долго. Больной
сидел у себя в гостиничном номере и, страдая от боли в груди,
собирался с мыслями, чтобы перед отъездом не забыть решить
накопившиеся дела. 17 декабря, за пять дней до отъезда из
Праги, он отправил два известных нам письма: Аркадию Бухову
в Ковно и Валентину Федоровичу Булгакову, председателю
Союза писателей и журналистов в Чехословакии, в Збраслав.
Оба написаны чужим почерком и заверены отправителем,
по его словам, «с закрытыми глазами». До сих пор лицо,
помогавшее писать эти корреспонденции, оставалось неиз­
вестным. Мы же внимательно вчитались в послание Бухову
и обратили внимание на фразу: «Я, брат, здорово болен, чи­
тать и писать мне запрещено, почему эти строки я и диктую
одной великосветской графине, к которой впоследствии, если
ты разоришься, могу устроить тебя конюшенным мальчиком.
<...> А ты почему не ответил на мои письма, Аркадий? Если
тебе за хронические кражи перебили лапы, то мог бы дикто­
вать, правда, не графине, которая тебя и на порог не пустит,
а кому-нибудь из лиц подлого сословия»794.
Мог ли юморист Бухов, еще в Петербурге подписывавший
свои фельетоны благородным псевдонимом А. Панин, и мы
вместе с ним, подумать, что строки о графине не шутка?
Между тем, в Праге в декабре 1924 года находилась графиня
Софья Владимировна Панина, вместе со своим гражданским
мужем, литератором и бывшим московским градоначаль­
ником Николаем Ивановичем Астровым. Ее сохранивши­
еся письма, которые мы сравнили с посланием Булгакову,

452


Начало письма A.T Аверченко В.Ф. Булгакову, надиктованного графине
С.В. Паниной. LA PNP CR. Прага. 17 декабря 1924.

не оставляют сомнений в том, что
именно она помогала Аверченко.
Следовательно, писатель был к этой
даме расположен: он не смутился
ее присутствием в столь невыгод­
ные для себя моменты слабости
и беспомощности. Ведь наверняка
нашлось бы много других желаю­
щих помочь ему.
Графиня Панина в дореволюци­
онной России была известна блаГрафиня Софья Владимировна
готворительной деятельностью ,
Панина. 1920-е.
венцом которой стало основание
в Петербурге в 1903 году «Лиговского народного дома». Лет­
нее имение Паниной в Крыму, в Гаспре, в 1901—1902 годах
принимало Льва Николаевича Толстого. Годом ранее приезда
Толстого в часовне рядом с гаспринским дворцом графи­
ни обвенчались Надежда Николаевна Абрикосова и Карел
Крамарж, ставший после провозглашения независимости
Чехословакии премьер-министром этой республики. После
февральской революции Софья Владимировна была избрана
депутатом Петроградской городской думы, стала членом ЦК
партии кадетов, а также являлась единственной женщиной,
вошедшей в состав Временного правительства. После Октября
была арестована и осуждена, но смогла избежать тюрьмы.
453


С Аверченко их пути могли пересечься еще в Ростове-на-Дону,
где Панина жила с 1918 года, активно помогая Белому дви­
жению. В Прагу они с мужем прибыли п августа 1924 года
по приглашению Алисы Масарик, дочери чехословацкого
президента. В 1925 году Софья Владимировна Панина ста­
нет заведующей открывшегося в Праге клуба для русской
учащейся молодежи «Русский очаг», а ее супруг возглавит
после В.Ф. Булгакова Союз русских писателей и журналистов
в Чехословакии.
Графиня Панина одной из последних видела Аркадия
Аверченко, еще имевшего силы шутить и балагурить. Хотя
бы в письмах.
Сил оставалось все меньше. Больной сорвался в Подебрады 22 декабря, не дожидаясь Рождества.
В П одебрадах
Чехия знаменита своими минеральными водами и курорт­
ными городами. На протяжении последних трех столетий
в них постоянно звучит русская речь: еще Петр Великий
любил бывать в Карловых Варах. Там же лечились Василий
Андреевич Жуковский, Федор Иванович Шаляпин и Владимир
Иванович Немирович-Данченко. Иван Андреевич Гончаров
смог закончить роман «Обломов» только в Мариенбаде,
уединившись в тишине отеля «Пацифик». В Мариенбаде
в 1839 году лечился Николай Васильевич Гоголь, а Мак­
сим Горький провел там же зиму 1923— 1924 годов. Гоголь
бывал и в другом курортном чешском городе, Есенике, где
безрезультатно лечил нервы.
Лечебные свойства чешских минеральных вод известны
со времен раннего средневековья. Что же касается города
Подебрады, то его курортная история была сравнительно
молодой. Этот сонный городок был разбужен в 1905 году,
когда во дворе замка подебрадского князя Арношта Филиппа
Хохенлога после сложного бурения на глубину 97 метров
обнаружили источник минеральной воды. Глубину радости
князя может понять только тот, кто хоть раз бывал у этого
источника: в его воде содержится самое большое в Подебра­
дах количество серы, и ее запах сильнее всего напоминает
о тухлых яйцах. Но из всех здешних источников этот —

454


самый эффективный. В 1908 году князь Хохенлог открыл
прямо в своем дворце первый в городе санаторий, а первый
же курортный сезон принес местечку популярность и стал
началом «золотого века» Подебрадов. Позже «Княжеский
санаторий» перешел в ведение города.
В 1910 году на месте бывших княжеских садов был сооружен
центр курорта — зимняя колоннада с тремя новыми источ­
никами, а спустя год появилась вторая, открытая колоннада
с ресторанами, музыкальным павильоном и кондитерской.
Затем расширялся парк, строились новые места для отдыха,
купальни на берегу реки Лабы (Эльбы). В 1919 году при учас­
тии Чешского банка в Праге было основано «Акционерное
общество “Углекислые ванны и источники в Подебрадах”»,
которое и приняло на лечение Аверченко.
Когда Аркадий Тимофеевич приехал в Подебрады, город
напоминал большую стройку: в подготовке к новому сезону
повсюду сооружались виллы и отели, планировался парк
с колоннадой. Строительство шло в полную силу (с не­
большим перерывом на Рождество), поскольку зима в тот
год была довольно мягкой, без больших морозов. Судя по
разным свидетельствам, снег в чешских низинных областях
выпал только к концу февраля.
О пребывании Аверченко в Подебрадах до сих пор не
было известно практически ничего. Это объяснимо: Аркадий
Тимофеевич, уже очень больной, в общественной жизни
городка не принимал участия и не мог написать ничего
веселого своим друзьям в Прагу. Сообщать же подробности
своей болезни, тем более, привлекать к этому посторонних,
так как писать сам он не мог, Аверченко не стал. Его единс­
твенной связью с внешним миром оставался Бельговский,
приезжавший проведать друга дважды в неделю. Благодаря
ему и были известны хоть какие-то детали. Так, он вспоми­
нал, каким грустным был приезд в Подебрады и поселение
в гостинице:
«...Швейцар гостиницы,... узнав фамилию нового приезжего
и взглянув на него, воскликнул, с оттенком какого-то ужаса:
— Боже, пане Аверченко, где же ваш юмор?»795
Этот эпизод, ранее существовавший в неопределенном
пространстве давно прошедшего, теперь можно определить
на местности, поскольку мы нашли и гостиницу, и клинику.

455


Писатель в Подебрадах получал корреспонденцию, и на
одном конверте сохранился адрес: «Podebrady u Prahy, р. D-r
Suchanek, для Аркадия Тимофеевича Аверченки». В том,
что адрес не совсем точный — в Подебрады, для доктора
Суханека — нет ничего удивительного. В то время в го­
родке проживало чуть более семи тысяч человек, развитие
курорта было в самом начале, и врачей знали наперечет.
Мы обратились за консультацией к архивариусу Полабского
музея в Подебрадах, доктору философских наук Гелене Липавской, и она помогла найти оба здания, где провел свою
последнюю зиму Аркадий Аверченко.
Согласно реестру курортных врачей в журнале «Ьагпё
Podёbrady» («Курорт Подебрады»), в интересующий нас
период местом работы доктора Суханека была вилла «Олу­
ша» на Йирасковой улице. Номер дома был неизвестен,
но в частном собрании подебрадского коллекционера Яна
Вшетечки нашлась его фотография 1920-х годов, благодаря
которой все встало на свои места. Вилла «Олуша» в тихом
когда-то месте рядом с центром сохранилась до сих пор по
адресу Йираскова улица, 371/7, только с фасада пропало
название «Олуша».
Что касается гостиницы, то подебрадские краеведы пред­
полагают две возможности: писатель мог проживать либо
в самой вилле, либо в соседнем здании (№ 5 по той же
улице), сохранившемся до наших дней. Сейчас в нем на­
ходится медицинский центр, а в вилле «Олуша» — офисы
коммерческих предприятий.
Доктор Рудольф Суханек796 в прошлом был легионером.
Он служил в России, был главным врачом лазарета третьей
стрелковой дивизии, охранявшей Транссибирскую магистраль
на участке Ачинск—Канск. Подобно многим леогионерам,
он привез в Чехословакию русскую жену и владел русским
языком. Все эти обстоятельства в сумме с профессионализ­
мом сделали его популярным среди русских эмигрантов.
Кто именно порекомендовал доктора Суханека Аркадию
Тимофеевичу — нам неизвестно, но мы знаем, что его услу­
гами пользовался Петр Потемкин, также имевший проблемы
с сердцем и умерший именно от этого год спустя после
Аверченко. В январе 1925 года писатель получил от семьи
Потемкиных послание из Парижа:

456


Вилла «Олуша». Архив Яна Вшетечки. Подебрады. 1924. Публикуется впервые.
457


«Милый дорогой Аркадий.
Получил сегодня письмо от Федора Ивановича797 и из него
узнал, что ты в Подебрадах, и что склероз твой разгулялся
не на шутку. Опечалило это нас всех троих весьма и весьма.
Хочется думать что теперь после регулярного лечения
тебе лучше и что Новый год принесет тебе прежнее здо­
ровье и прежнюю жизнерадостность. Мы от души желаем
тебе этого, тем более что я с Муратовым798 и Фином затеяли
здесь в Париже дело — театр799 и ты нужен в нем. Подроб­
ностей не пишу пока потому что все это решено на словах
пока и еще не приступлено к осуществлению. В четверг на
этой неделе я должен получить первые деньги для взно­
са за помещение и тогда можно будет сказать, что дело
началось. Тогда и напишу тебе подробнее. Иринка ходит
в детский сад, вышивает родителям подушки для иголок
и какие-то цветочки и вообще постепенно превращается
в невесту проходя по нужным для этого тропинкам школы
и пр. и пр. Словом я по-родительски расфантазировался.
До сих пор она каждый день вспоминает тебя и каждый
вечер молится за дядю Аркадия.
Спасибо тебе милый за то что ты не забывал ее и Любовь
Дмитриевну в дни их сиротства800 в Праге.
Ну целую тебя крепко. Поправляйся скорей! Скажи ко­
му-нибудь кто около тебя если самому лень чтобы написал
нам несколько строк о тебе. Адрес мой
Hotel Majory, 24 rue Racine, Paris VI Potemkine
Твой Потемкин
сПриписка рукой Л.Д. Потемкиной>
19 января 1925 года
Дорогой Аркадьюшка!
Поздравляю Вас с Новым Годом, с нашим старым, рус.
Годом и желаю Вам всего, всего, а главное — здоровья. Рада
я, что Вы попали в Подебрады, подправитесь там, а Бог даст
весною куда-нибудь на теплое море. Я же буду старой, верной
нянькой, буду выхаживать Вас, как цыпленка. Познакомились
с вашей милой сестричкой801, и как раз завтра иду к ней. Ну,
дорогой, не хандрите, ждите солнышка, а там и на песочек,
я же крепко, крепко обнимаю Вас и жду писульку о Вас
(сами не пишите). Не забудьте положить Вашу карточку.
Целую. Ваша Л. Потемкина.

458


Передайте, пожалуйста, наш привет гг. Суханек. Они
очень милые, хорошие люди, они позаботятся о Вас, наш
дорогой больной. Ну будьте счастливы и не забывайте нас.
Ваша Л. Потемкина»802.
Совершенно ясно, что Потемкины были знакомы с гос­
подами Суханек и что, переживая за Аркадия Тимофеевича,
все-таки не предполагали, насколько серьезным было его
положение. Похоже, этого не подозревал никто.
Ответа наверняка не последовало, хотя в любое другое
время Аркадий Тимофеевич, как минимум, постарался бы
передать пару теплых новогодних слов Иринке Потемкиной.
Он очень любил детей. Они платили ему тем же. В первых
числах января больной получил трогательное письмо от
Валечки Оцуп, десятилетней дочери Сергея Горного:
«<Нарисована еловая ветка.>
Дорогой и милый Аркадий Тимофеевич!
Поздравляю Вас с Рождеством Христовым. Протягиваю
руку снарисована кисть руки>. Мне очень скучно без Вас,
когда зажигали елку <нарисована елка и человечек> я ду­
мала о Вас и скучала.
У нас в школе представляли Владимира Святого и танцовали вприсядку. Тогда так запахло Россией и стало очень
приятно на душе.
Мама сказала, что Вы приедете в Берлинскую санаторию
<нарисован поезд и домик>, тогда Вы заезжайте к нам.
У меня очень хорошая сестричка, ее зовут Людмила, а дома
Морокан, она хочет сама подписаться.
Ваша Валя <рядом карандашная подпись “Моррокан”> »803
Годовалая сестричка Вали, получившая домашнее про­
звище «Моррокан», конечно же, не могла еще писать, од­
нако чувствуется, что вся семья от души старалась развлечь
Аркадия Тимофеевича и сделать для него что-то приятное.
Этим же были озабочены некие юные барышни Неля
и Лида, писавшие из Праги:
«Миленький, Аркадий Тимофеевич, поправляйтесь ско­
рее и переезжайте опять в Прагу, все по Вас соскучились,
все хотят уже Вас видеть опять здоровеньким и веселым.
Передает ли Вам Отька (Бельговский. — А.Х., ВМ .) каждый
раз от нас привет и поцелуи, если нет, так Отька Свиненок.
Вчера, на банкете Немировича, было очень торжественно,

459


произнесено много речей. Но Ваше отсутствие было заметно
не было ни одной оригинальной и остроумной речи — все
были похожи одна на другую»804.
Приглашение на юбилей Немировича-Данченко Аркадий
Тимофеевич получил, однако ехать никуда уже не мог.
Вместо банкетов, которые он так любил, его уделом стал
минеральный Замковый источник — тот, с которого двадцать
лет назад началась история курорта. От виллы «Олуша»
до источника — около трехсот метров. Интересно, знал
ли Аверченко о том, что почти по пути, на параллельной
улочке, стоит средневековое строение госпиталя Кунигунды, основанного в далеком XV веке Кунгутой (Кунигундой)
Штернберк, первой женой короля Йиржи Подебрадского.
Узнал бы — наверняка бы улыбнулся, вспоминая Конс­
тантинополь, постановку комической оперы «Кунигунда»
и себя в роли злодея-отравителя.
Теперь его самого по предписанию доктора Младейовского
«травили» водой с запахом тухлых яиц под боком у призрака
Кунигунды: с каждым днем ему становилось все хуже. Но
виной тому была не минеральная вода, а прогрессирующая
болезнь, при которой современная медицина рекомендует
в основном оперативное вмешательство. А тогда воды были
лучшим, что врачи могли предложить.
Появление известного писателя в Подебрадах не осталось
незамеченным. В газете «PocUibradske noviny» 23 января
1925 года было опубликовано короткое сообщение о том,
что на курорте «с начала нынешнего года находится на
лечении знаменитый русский писатель Аркадий Аверченко,
юморист и сатирик, сочинения которого выходят в пражском
издательстве Вилимека. Изгнанный с родины, он нашел при­
бежище в Чехии и теперь, страдая от болезни сердца, ищет
облегчения в Подебрадах. Желаем ему выздоровления»805.
Это пожелание выздоровления появилось за три дня
до вынужденного отъезда больного из Подебрадов. Вода
не помогала. По словам Бельговского, Аркадий Тимофе­
евич был совсем плох: он «от кровати переходил только
к креслу-качалке, где, медленно покачиваясь, слушал чтение
чтицы806», дышал с хрипом, иногда «вырывались тяжелые
вздохи»807. Константин Павлович хватался за голову и не
знал, что предпринять. Оставалось лишь внять советам вра­
46 0


чей, рекомендовавших возвращение в Прагу и серьезное
медицинское наблюдение.
Двадцать седьмого января 1925 года Бельговский и Авер­
ченко готовились к выезду из Подебрадов, терпеливо вы­
полняя все формальности. В итоге Аркадию Тимофеевичу
было выдано стандартное письмо от дирекции акционерного
общества «Углекислые ванны и источники в Подебрадах»
с просьбой дать отзыв о лечении, и теперь этот безнадеж­
ный документ хранится в его архиве. На следующий день
Константин Павлович вез друга в Прагу. По его словам, это
«возвращался больной человек, еле передвигающий ноги».
На перроне пражского вокзала, где их встретил Алеш Несы,
Аверченко не мог самостоятельно пройти нескольких шагов
от вагона до автомобиля. Пришлось вести под руки.
Автомобиль направился к Всеобщей больнице: «В больнице
наверх в палату его уже должны были нести. И постелью ...
он был принят почти без сознания»808.
В сео б щ ая б о л ь н и ц а П р а ги
Постель № 2516, принявшая Аверченко, стояла в Палате
Кромбгольца клиники профессора доктора Силлабы, рабо­
тавшей во Всеобщей больнице.
Ладислав Силлаба809специализировался на лечении сердеч­
но-сосудистых, внутренних и неврологических болезней и был
очень известен. Чешский писатель Карел Чапек называл его
национальным доктором, а первый президент Чехословакии
Т.Г. Масарик избрал своим личным врачом — он близко
знал Силлабу благодаря его политической деятельности. Во
время Первой мировой войны тот открыто выступал за не­
зависимость чешского государства, а в 1918 году стал членом
Революционного национального собрания, одним из первых
чехословацких депутатов, активно занимался проблемами
медицины и высшего образования. В 1920 году Ладислав
Силлаба вернулся к врачебной деятельности и открыл во
Всеобщей больнице неврологический кабинет, кабинеты
рентгенологии, физиотерапии, лечения туберкулеза и другие.
Благодаря прекрасной репутации, в клинику профессора
Силлабы приезжали на стажировку не только чешские, но
и иностранные студенты.

461


«Русская» Прага пребывала в бес­
покойстве.
Аркадий Тимофеевич своей бо­
лезнью всех изумил. Он настолько
приучил близких к тому, что у него
всегда все хорошо, что в их сознании
понятия «болезнь» и «Аверченко»
совершенно не совмещались. Теперь
же, с его исчезновением, образова­
лась колоссальная энергетическая
дыра, которую некем было запол­
нить. Аверченко — неиссякаемый
источник обаяния и оптимизма —
таял.
Точного диагноза, поставленного
ему во время пребывания у СиллаЛадислав Силлаба. Прага. 1924.
бы, и самой истории болезни мы,
наверное, не узнаем никогда: медицинская документация
хранится тридцать лет, а затем уничтожается. В связи с этим
воссоздавать атмосферу последних дней писателя приходится
на основании сообщений прессы и очень откровенных вос­
поминаний Бельговского.
Первые дни в клинике были тяжелейшими: «29, 30, 31 ян­
варя... Сколько бредовых возгласов, восклицаний, порывистых
вздохов слышала в эти дни больничная постель! Это уже была
не игра со смертью, а борьба с ней, подошедшей вплотную.
Ожесточенная борьба велась и самим больным и его врачами,
которые прилагали нечеловеческие усилия <...> Дни бреда, —
последние дни января прошли; началась борьба с бессонницей.
Начались ночи полубольного творчества. В бессонные ночи
Аркадий Тимофеевич создавал новые повести и рассказы,
новые пьесы. Его удивительная память сохраняла все детали
их до утра и он передавал потом содержание написанных
в уме рассказов», — делился «Косточка»810. Он старался быть
рядом, регулярно консультировался с врачами о самочувствии
Аркадия Тимофеевича, сидел у изголовья белой железной
больничной постели, над которой на белой табличке было
начертано «Аверченко Аркадий номер 2516». Бельговский
информировал о ходе болезни редакции газет, с которыми
сотрудничал писатель, объясняя, почему тот не шлет материала.
462


Как только больному стало несколько легче, рижское
«Сегодня» радостно сообщило: «В состоянии здоровья ...
Аркадия Аверченко наступило значительное улучшение.
<...> Первые дни в клинике он пролежал в полубессозна­
тельном состоянии и временами бредил. Врачи установили
ослабление деятельности сердца, расширение аорты и скле­
роз почек. Для усиления деятельности сердца приходилось
прибегать к впрыскиванию камфары и вдыханию кисло­
рода. Внимательный уход пражских врачей, однако, спас
Аркадия Тимофеевича из его весьма серьезного положения
и в настоящее время состояние его здоровья значительно
улучшилось. А.Т. выглядит гораздо лучше, принимает по­
сетителей и беседует с ними с обычным оживлением. Все
же, по мнению врачей, еще месяца два больной писатель
нуждается в серьезном уходе, и ему запрещена будет на этот
срок всякая литературная работа»811.
Нам известны имена врачей, сражавшихся за жизнь зна­
менитого пациента: это сам профессор Силлаба, его первый
ассистент доктор Клемент Вебер812, а также доктора И. Пирц
и Кейрж. Аркадий Тимофеевич, умевший быть благодарным,
говорил навещавшим его, что «не знает, сможет ли когданибудь отплатить всю любовь и заботу, достававшуюся ему
от лечащего персонала»813.
Первые числа февраля 1925 года принесли больному об­
легчение. Бельговский с надеждой услышал от врачей, что
количество шансов на выздоровление увеличилось, однако
они опасаются какого-нибудь осложнения. Потихоньку осме­
ливались говорить о делах: издательство «Пламя» готовило
к печати две книги Аверченко («Шутку Мецената» и сборник
«Рассказы циника»), а у Вилимека был переведен 12-й том
собрания сочинений.
Аркадий Тимофеевич несколько воспрянул духом, хотя
положение его оставалось тяжелейшим. Он совсем ослеп,
и визитеров узнавал исключительно по голосу. Приходилось
постоянно лежать на спине, все болело, каждое движение
доставляло страдание. Его донимала бессонница, и Аверченко
шутил, что перестал понимать смысл слова «выспаться».
Болезнь отняла у него все, что он любил: возможность чи­
тать и писать, вкусно есть и много спать. Однако он боролся
с ней и, по словам Бельговского, «дух его все время был


крепок и силен. Удивительно силен! Он не верил в смерть
до последней минуты. До последнего дня он говорил о жиз­
ни, строил планы будущей работы и мечтал о том времени,
когда он выздоровеет»814.
Да, Аркадий Тимофеевич не думал о смерти. Он ничего
не сообщил своим сестрам в Париж, не оставил никаких
распоряжений относительно авторских прав и своего иму­
щества. Он покинул этот мир беспечно.
Агония началась 8 марта, которое Бельговский назвал
«днем рокового предзнаменования»:
«Постель 2516 увидела кровь. Она хлынула из лопнувшего
в желудке сосуда. Снова несколько часов томительных вол­
нений. Но борьба еще не была закончена. Больному стало
лучше. Врачи запретили А.Т. разговаривать, усилили диету,
ограничив еду только жидкой пищей, а у него появился но­
вый приток энергии. Он, несмотря на запрещение, пытался
говорить с окружающими, а на их напоминание о том, что
это запрещено докторами, делал хитрые, лукавые глаза, как
у шаловливого ребенка, и шептал:
— Они (то есть врачи) преувеличивают! Они чересчур
берегут меня, а я сам чувствую, что мне лучше...
А в это время, в своем кабинете, один из докторов, го­
ворил в ответе на вопрос о положении больного:
— Если не будет второго разрыва сосудов и кровоизлия­
ния, если не будет осложнений, то надежда есть. Но, если!..
Но... но в 4 часа утра 12 марта произошло роковое “вто­
рое”, а в начале десятого утра его не стало...
Постель 2516 осиротела...»815

46 4


эпилог.

ОЛЬ Ш АНСКОЕ
КЛАДБИЩЕ


Надорвался и сгинул. Кричат биржевые таблицы...
Гул моторов... Рекламы... Как краток был светлый порыв.
Так порой, если отдыха нет, перелетные птицы
Гибнут в море, усталые крылья сложив.

Саша Черный
1
Первым о смерти Аркадия Тимофеевича узнал Константин
Бельговский. В больнице на постели 2516 его, вместо при­
вычной уже улыбки друга, ждало неподвижное, «прикрытое
полотняным покрывалом»816 тело...
Что было с Бельговским в этот момент, как он прощался
с человеком, ставшим ему столь близким, никто не знает.
Константин Павлович, впоследствии много и подробно пи­
савший о ходе болезни писателя и ее трагическом исходе,
умолчал об этих страшных минутах.
Дальнейшие его действия мы проследили детально.
Покинув палату, Бельговский поспешил в ближайшее
почтовое отделение, располагавшееся за углом от больни­
цы, и отправил несколько телеграмм о кончине Аверченко.
Первая предназначалась Евгению Искольду и ушла в 13.20
в немецкий Вроцлав, где тот вместе с Раисой Павловной
находился на гастролях с кабаре «Карусель». Судя по тому,
что Бельговский точно знал их адрес, можно заключить,
что они все время болезни Аркадия Тимофеевича поддер­
живали связь.
Вторая телеграмма была отослана в 13.40 в Збраслав (горо­
док к югу от Праги, ныне один из ее районов) председателю
Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии

467


Валентину Федоровичу Булгакову. В архиве последнего сохра­
нилось письмо от Аверченко, написанное рукой С.В. Паниной
и отправленное из «Златой гусы» перед отъездом писателя
в Подебрады. На обратной стороне конверта от этого письма
Булгаков записал текст полученной телеграммы: «А.Т. Авер­
ченко скончался в Праге сегодня, 12 марта 1925 г. К. Б.»817.
Позже, во второй половине дня, Бельговский отправил
еще несколько телеграмм. Предполагаем, что он не мог най­
ти адреса сестер Аркадия Тимофеевича, поэтому обратился
к Евгению Искольду: еще одна телеграмма на его имя во
Вроцлав ушла в 16.30, она была втрое дороже первой, а зна­
чит, содержала больше слов. Уже к вечеру адрес в Париже
был найден, и на имя графини Елены Ростопчиной в 20.10
ушла последняя в этот день телеграмма.
Бельговский позаботился и о том, чтобы поставить в из­
вестность редакции крупнейших эмигрантских изданий. На
следующий день рижское «Сегодня» на первой траурной
полосе под заголовком «Кончина А.Т. Аверченко» поместило
полный текст телеграммы Бельговского: «Сегодня в д час.
утра на 44 году от роду818 скончался А.Т. Аверченко». Нечто
подобное получил в Ковно и Аркадий Бухов, который, сев
за некролог, плакал и едва мог что-то написать, извиняясь
перед читателем: «Мне все кажется, что это не так, что это
чья-то глупая мистификация, а завтра я получу от Аверченки, живого, здорового и веселого, его обычное дружеское,
забавное письмо...»819.
Смерть Аверченко вызвала шок — и не только у тех, кто
видел и знал его в последнее время, но и у тех, кто оста­
вался в СССР. Драматург Владимир Швейцер, покинутый
нами в Ростове-на-Дону 1918 года, делился своими впечат­
лениями от этого известия: «Вот человек, которого трудно
было представить себе умирающим на бедной больничной
койке от второгильдейского какого-нибудь атеросклероза —
столько было в нем “физиологического раствора” жизни,
столько мяса, голоса, смеха!»820Полнейшей неожиданностью
случившееся стало для сестер и мамы писателя, ничего не
знавших о том, что он вообще болел.
Пока окружающие свыкались с мыслью о тяжелой ут­
рате, Константин Павлович Бельговский занимался всеми
личными делами покойного друга и коллеги — тем, чем
468


обычно занимаются родственники. Он заказывал венки, по­
хороны, крест на могилу, перевозил личные вещи Аркадия
Тимофеевича из больницы и «Златой гусы» в канцелярию
В. Швиговского, уплачивал мелкие долги, например, за
доставленную по подписке прессу. По заказу Бельговского
с правой руки покойного был снят гипсовый слепок (в на­
чале XX века было принято делать посмертные слепки
рук музыкантов, писателей и ученых). Работу выполнил
14 марта, в день похорон, пражский скульптор Алоис Риттих — крупный специалист по посмертным маскам. Союз
писателей собирался передать эту реликвию в какой-нибудь
музей. Какова ее дальнейшая судьба, выяснить не пред­
ставляется возможным: мы не нашли слепок ни в одной
из известных нам коллекций.
Не остался в стороне от печальных хлопот и Венцеслав
Швиговский. Он занимался общением с официальными
учреждениями, поисками адвоката и был впоследствии по
рекомендации Союза русских писателей и журналистов в Че­
хословакии назначен куратором наследства покойного. Он
же рассылал сообщения во все крупные чешские газеты,
поместившие 12 и 13 марта некрологи. С почившим русским
писателем прощались чешские читатели, издатели и книжные
магазины: в витринах были выставлены траурные портреты
Аркадия Тимофеевича и его книги.
2
Четырнадцатого марта 1925 года друзья и коллеги по­
койного собрались у его гроба в часовне пражского крема­
тория, что работал на территории Ольшанского кладбища,
через дорогу от православного участка821. В небольшом зале
к часу дня было не протолкнуться. Задолго до начала отпе­
вания, которое проводил епископ Сергий, начали приходить
«русские и чехи для того, чтобы поклониться праху того,
кто был одинаково близок и дорог и тем и другим»822. Из
коллег присутствовали почти все русские писатели во главе
с Валентином Федоровичем Булгаковым, было много рус­
ских профессоров и студентов. Пришел редактор «Народни
политики», сотрудничавшей с Аверченко, писатель КарелМатей Чапек-Ход, глава чешского синдиката журналистов,
469


Прощание с Аркадием Аверченко. 14 марта 1925. РГА/1И.
сенатор и редактор «Чешского слова» Йиржи Пихл, были
переводчики произведений Аверченко Винценц Червинка
и Алеш Несы, известный художник и книжный оформитель
Ярослав Бенда. Присутствовал заведующий Русским отделом
Министерства иностранных дел советник Йозеф Благош.
...Ниша с массивным белым гробом на катафалке завалена
цветами и венками. На лентах надписи: от Союза русских
писателей и журналистов, от «Prager presse», от «Central
European press», от издательства «Пламя», от друзей —
Алеша Несы, Раисы и Евгения Искольдов. Ни у кого нет
сил смотреть на покойного. Кажется, что в гробу кто-то
другой, настолько изменился Аркадий Тимофеевич... Как
же он страдал...
Окончена служба.
Печальная процессия несет гроб с телом к свежевыры­
той могиле. Невозможно плакать — ледяной ветер тут же
обжигает лицо.
Часть трогательных слов, сказанных над могилой, сохра­
нил для нас Константин Бельговский:
«Первое слово памяти покойного произнес председатель
союза русских писателей и журналистов в Чехословацкой
республике В.Ф. Булгаков.
470


— Аркадий Тимофеевич, — сказал он, — не имел в Праге
ни семьи, ни родных. Его провожает в последнем земном
пути семья русских писателей, от имени которой я говорю.
Замолк беззаботный голос, закрылись уста, так весело смеяв­
шиеся. Аркадий Аверченко радостно прошел свой жизненный
путь, он не разил врагов оружием, а убивал их смехом. И не
случайно он очутился среди нас, русских за границей. Он
явился символом и нашего поражения, и победы, потому
что он не изменил идеалу свободного творчества писателя,
не продал своей шпаги. <...>
От имени чешских писателей и журналистов по-чешски
и по-русски говорил В.О. Червинка. “Аркадий Аверченко, —
сказал он, — принадлежит не только русским, он близок
и чехам. В нем чешские писатели и журналисты и чешский
народ уважали не только большого писателя, но и русского
патриота, который поддерживал дух русской эмиграции
и учил ее вере в будущее России. И это его качество нашло
оценку и у чехов, потому что мы, чехи, любим Вашу родину
и потому что чехи умеют ценить и уважать национальных
борцов”»823.
Пока говорит Винценц Червинка, и мы склоним головы
над открытой могилой.
Оглянемся в прошлое.
Какой долгий путь прошли мы вместе с нашим героем,
прежде чем оказались здесь, на Олыпанах, ставших его
последним земным адресом. Вместе с ним мы собирали
чемоданы в красном Петрограде и сражались с цензурой
во врангелевском Севастополе, морщились от водки-дузико
и репетировали арию злодея-отравителя в Константинополе,
засиживались допоздна с друзьями за шахматами и пивом
в Праге, играли в рулетку и выясняли отношения с Раисой
Раич в Цоппоте, выпускали книги в Берлине. И вот мы
здесь, и растерянно разводим руками. Кто же мог знать,
что веселая улыбка, спокойные карие глаза и пара-тройка
анекдотов наготове — это всего лишь многолетняя королев­
ская привычка «держать лицо», а внутри было так неладно,
что сердце не выдержало?
Около трех часов дня. 14 марта 1925 года. Прага, Олыпанское кладбище. То и дело срывается снег — лютая погода
для марта. Его любимого марта. Проживи Аверченко еще

471


несколько дней, отметил бы 45-летие. Но никому бы не
признался, так и оставался бы вечно молодым.
Первые комья мерзлой земли глухо застучали о крышку
гроба.
Прощайте, Аркадий Тимофеевич...
3

Русская Прага похоронила Аверченко. Вырос новый мо­
гильный холмик рядом со строящимся православным Успен­
ским храмом на Ольшанском кладбище: простой деревянный
крест, портрет с табличкой. Аркадия Тимофеевича больше
не было на свете, однако его история продолжалась.
Юридическая документация, в отличие от медицинской,
хранится в Чехии неограниченное время. Благодаря этому
мы смогли ознакомиться с делом о наследстве писателя из
Архива города Праги824, представляющим собой собрание
очень интересных документов.
Прежде всего, мы постарались прояснить вопрос о наличии
завещания, так как эта тема в последнее время вызывает
наибольшее количество споров. Действительно ли писатель
желал быть похороненным в России? Если нет, то почему
его погребли в металлическом гробу?
Вопрос о завещании закрывает первый же документ
дела: нотариальная запись о смерти от 13 марта 1925 года.
Это не выданное муниципальными органами свидетельство
о смерти, которое обычно передается родственникам, а со­
ставленный нотариусом документ, открывающий судебное
дело о наследстве и являющийся основанием для его воз­
буждения. Помимо перечисления обычных анкетных данных,
в тексте есть пункт 13, представляющий для нас особую
ценность: «Существует какое-либо завещание, приложение
к документам, договор о наследстве, дарении или брачные
контракты? Где они находятся? (При устных последних
волеизъявлениях — имя, фамилия и адрес свидетелей)?».
Ответ на пункт простой — «Никаких!»825. На той же странице
перечислены потенциальные наследники: «мать и несколько
сестер», все живут за границей, имена и адреса выясняются.
Таким образом, вопрос о завещании считаем закрытым.
Металлический гроб же был идеей Союза русских писате­

472


лей и журналистов, взявшегося за
организацию похорон.
Далее в свидетельстве перечис­
ляется известное ценное имущество
и денежные сбережения покойного:
«На текущем счету в “Живнобанке”
около 16000 крон, долг издательства
Й.Р. Вилимека около 5000 крон,
долг издательства “Пламя” около
5000 крон», а также долги: «Затра­
ты на лечение в сумме 2000 крон,
затраты на похороны — 5000 крон»
(впоследствии необходимая сумма
будет снята со счета Аверченко).
Подписи: «В. Швиговский, дирек­
тор “Central European press” и член
Могила писателя на Ольшанском
кладбище до установки
Союза русских писателей и журна­
памятника. Прага. 1926
листов в ЧСР» и нотариус доктор
Алоис Френцл.
Венцеслав Швиговский был по
просьбе Союза русских писателей и журналистов в ЧСР
назначен куратором имущества покойного, поскольку все
были уверены, что мать и сестры Аверченко остались в СССР.
Им в Севастополь отправили телеграмму, но вероятность,
что кто-нибудь из них сможет приехать в Прагу, всерьез
не рассматривалась. Швиговский был также уполномочен
требовать все долги и принимать гонорары Аркадия Тимо­
феевича, вести от его имени переписку и, единственный,
давать разрешение на переводы и публикацию произведений
писателя — как новых, так и ранее изданных.
Большой интерес в плане «материализации» Аверченко
представляют списки его ценного имущества (предметов
из серебра и золота), отданного нотариусом и судебным
комиссаром Алоисом Френцдом на хранение на судебный
склад. (Остальное — книги, рукописи и одежду — Швигов­
ский перевез в свою канцелярию в здании Издательского
предприятия «Orbis»826). Хотелось бы отметить те предметы,
что помогают дополнить официальные портреты писателя
бытовыми мелочами, рассказывают о его привычках и че­
ловеческих слабостях.
473


Среди ценных вещей, обнаруженных в «Златой гусе»,
оказался «поврежденный серебряный портсигар», две за­
жигалки и серебряный коробок для спичек — предметы,
прямо подтверждающие, что Аверченко курил. Ранее этот
факт можно было только предполагать благодаря одному
силуэту с сигаретой и упоминаниям о курении главного
героя в разных произведениях — вспомним, например, как
в Берлине его герой платит квартирной хозяйке за закоп­
ченный потолок.
Теперь о другой слабости. В списке значится серебряный
столовый прибор из трех предметов, а это говорит о том,
что писатель, много гастролировавший, хотел в любой об­
становке есть приличными ножом, вилкой и ложкой.
О стремлении к элегантности и любви к аксессуарам рас­
сказывают 19 галстуков, толстая серебряная цепочка с под­
весками (одна из них — с бриллиантом), золотые эмалевые
запонки. Странно, но мы не нашли в списке личных вещей
галстучную булавку, что присутствует на всех портретах. «...
Его глаза говорят: “Я люблю тебя, потому что люблю весь
мир!”. И говорят об этом не только глаза, но и черная оправа
пенсне, и золотая дужка над переносицей его добродушного
носа, и маленький синий камушек в его галстуке», — так
описывал Аверченко во время его выступления в Брно жур­
налист Эдвард Валента827. Жаль, что такая заметная деталь
туалета оказалась утрачена.
Наличие 50 старых русских книг с собственными произве­
дениями позволяет предположить, что Аркадий Тимофеевич
если не вывез их из Петрограда, то точно собрал за время
«бега», а, значит, на норвежский пароход в Севастополе
грузился уже с целой библиотекой, без большой спешки,
а потом не спрыгивал с него в лодку в Константинополе
под покровом ночи. Протоколом от 17 апреля 1925 года
все движимое имущество писателя, собранное в больнице,
«Златой гусе» и доставленное из Подебрадов, было оценено
в общую сумму 2605 крон.
Дело о наследстве затягивалось — частично благодаря
добросовестности куратора Швиговского, продолжавшего
требовать с издателей причитающиеся долги. 24 августа суд
обратился к нотариусу Френцлу за объяснениями причин, по
которым не может состояться судебное заседание по данному

474


делу о наследстве828. Нотариус ответил, что сумма долгов до
сих пор не установлена, поскольку они «относятся к целому
ряду издателей, в большинстве своем, заграничным, поэтому
требуется больше времени для составления их списков»,
в связи с чем просит отложить слушание до конца года.
Продолжался и поиск родственников. 23 октября 1925 года
Венцеслав Швиговский, наконец, сообщил829 суду его итоги:
«Мать: Сусанна Павловна Аверченко в Севастополе, Крым,
ул. Ремесленная, 2 у г-жи Надежды Т. Гавриловой
сестра: Надежда Тимофеевна Гаврилова, там же
сестра: Любовь (Либуше) Тимофеевна Симакопуло, на
Кубань, Тамань (город)
сестра: Мария Тимофеевна Терентьева, Лозово-Павловск,
почтов. отдел. (Екатеринославской губ.)
сестра: Ольга Т. Фальченко, Париж (зачеркнуто. — АХ,,
В.М.) 15 Av. Alex. Dumas, Enghiens les Bains (S. et. O.)830
сестра: Екатерина T. графиня Ростопчина, Париж 5 Av.
Hoche»831.
Последняя строка вызывает вопросы. Мы знаем, что сес­
тру писателя, вышедшую замуж за графа Ростопчина, звали
Еленой (это подтверждал и ее племянник И.К. Гаврилов),
однако в документах дела она вразнобой именуется то Еленой,
то Екатериной. На фамильном памятнике, установленном на
могиле Ростопчиных в Париже на кладбище Сент-Женевьев
де Буа, ее имя обозначено латинским «Н», то есть все-таки
Елена (Helene). Выяснить причину этой путаницы пока не
удалось. Скорее всего, имя Екатерина было по ошибке из­
начально использовано кем-то с чешской стороны.
Перечислив родственников, Венцеслав Францевич поп­
росил разрешения снять с банковского счета Аркадия Ти­
мофеевича три тысячи крон, чтобы переслать в Севасто­
поль: «Я выяснил, что мать покойного Сусанна Павловна
Аверченко пребывает в тяжелом материальном положении
и нуждается в материальной поддержке».
Пока Швиговский собирал долги и поддерживал пе­
реписку с родственниками Аркадия Тимофеевича, другой
пражский друг писателя, переводчик Винценц Червинка,
занимался оценкой его литературного наследия. Заключение
Червинки, датированное 14 января 1926 года, достойно того,
чтобы привести его полностью. Во-первых, дабы сравнить

475


отношение современника Аверченко к его произведениям
с нашим нынешним, а также чтобы понять действие законов
о защите авторских прав того времени:
«Наследие Аверченко состоит из нескольких романов
и большого количества мелких рассказов и фельетонов;
кроме того, из одного крупного театрального драматического
произведения и множества мелких одноактных пьес, сцен
и сценок характера, скорее, кабаретного.
При оценивании этого наследия необходимо принять во
внимание, что большинство этих произведений возникло
и было опубликовано в России до войны и во время войны,
затем во время революции и гражданских войн как в книж­
ной форме, так и в огромном количестве русских журналов
и газет. Вся эта разнообразная продукция Аверченко, согласно
действующим законам, в Чехословакии, собственно, не за­
щищается, а многое переводилось до войны, во время войны
и после нее без учета авторских прав. Говоря проще, у нас
защищены, по бернской конференции, только те произве­
дения Аверченко, которые были написаны и опубликованы
на территории нашего государства, частично заграницей,
например, в Германии, где авторское право принято уважать.
При установлении материальной стоимости этого наследия
необходимо также принимать во внимание то обстоятельство,
что подавляющее большинство литературных произведений,
созданных в эмиграции, тенденциозно: это фельетоны и рас­
сказы сатирико-политического характера, чисто сиюминутного
и полемического. Эти вещи одним своим характером спустя
определенное время обесцениваются и вряд ли будут у нас и
где-либо заграницей изданы, имея для русской литературы
максимум значение иллюстрации эпохи, исторически-документальное. Поэтому данная часть наследства если и имеет
материальную ценность, то незначительную.
Если говорить о вещах более старых, изданных в России
в журналах или книгах, их авторские права имеют цену
лишь относительную и исключительно моральную. Только
издатели, признающие моральную обязанность уважать ав­
торские права, желают платить авторский гонорар, однако
большинство издателей это моральное право не признало
и по закону может гонорар не платить. Тем более что в ны­
нешних обстоятельствах даже правительство Союза Советских
476


Социалистических Республик не собирается признавать авто­
рские права писателей из других государств и отказывается
платить гонорары за их произведения.
Обстановка на книжном рынке в Чехословакии выгля­
дит так, что даже и в ситуации, когда покойный Аркадий
Аверченко дал у нас за несколько лет своего пребывания
в Праге разрешение на перевод своих трудов, вышедших
в чешском издании авторизованными, любой издатель име­
ет возможность выпустить те же произведения в другом
переводе, при котором он уже не должен оглядываться на
моральные обязанности и платить гонорар.
Говоря о произведениях драматических, которые при
жизни Арк. Аверченко ставились достаточно часто на на­
ших крупных сценах и многочисленными любительскими
труппами, то здесь в будущем еще можно надеяться на коекакую материальную прибыль. Но и ее не стоит оценивать
слишком высоко, поскольку по нашей театральной традиции
постановки слишком редко повторяются и не стоит ожидать,
что театры к ним будут возвращаться снова и чаще.
По этим причинам я считаю, что материальную стоимость
литературного наследия Аверченко можно оценить, в случае
театральных произведений, примерно в 12—15 тысячи крон,
а в случае романов и сборников рассказов не более чем
в ю —12 тысяч крон, итого в сумме в 22—25 тысячи крон.
Прага, 14 января 1926
Винц. Червинка»832.
Всего после оценки стоимости личных вещей и долгов
издателей протоколом от 3 февраля 1926 года833 была вы­
числена общая сумма наследства. Материальные активы
и имущество были оценены в 54376,68 крон, долги (в ос­
новном, счета за больницу и похороны, а также связанные
с ними услуги) — в 6243,30 крон. Наследникам оставалась
сумма 48133*38 крон, за которую в то время можно было
купить в Чехословакии небольшой дом.
Задержимся на одном моменте. Сегодня нам может по­
казаться странным или выходящим за рамки традиций, что
Союз русских писателей и журналистов, организовавший
похороны Аверченко, отнес все расходы на счет покойного.
Буквально все: венок, цветы, которыми был украшен гроб,
отпевание, пожертвование на храм и даже чаевые за переноску

477


вещей из гостиницы и больницы. Сбережениями покойного
были оплачены гроб для него, деревянный крест на могилу и
посмертный гипсовый слепок руки Аркадий Тимофеевич и в
смерти своей ни от кого не зависел и сам за себя заплатил.
Знал бы об этом безымянный автор эссе «Подвал литерато­
ров», упрекавший его в склонности обедать за чужой счет...
В нашем распоряжении нет никаких прямых свидетельств
обсуждения этого деликатного финансового момента, но
с большой долей вероятности беремся объяснить это от­
сутствием собственных денег у русских писателей и журна­
листов — большинство из них жило на скромное пособие
от чехословацкого правительства. Мы также полагаем, что
разрешение на такие большие траты дала графиня Елена
Тимофеевна Ростопчина. Именно она была уполномочена
родными вести переговоры со Швиговским и, как видно,
велела похоронить брата так, как пристало хоронить лю­
дей его уровня известности: не экономить и сделать все
достойно. Учитывая тот факт, что сестры и мама Аркадия
Тимофеевича в это время отнюдь не роскошествовали, не
можем не признать, что поступили они великодушно. Не
меньшую жертву принес Сергей Горный, приславший из
Германии 2 марта 1926 года, к годовщине смерти своего
друга, 327 крон, внесенных на счет писателя и использован­
ных на поминальные мероприятия и уход за его могилой.
Доли наследников были определены протоколом от 7 июля
1926 года834, исполнение решения суда поручалось Венцеславу Швиговскому. Ему нужно было разделить оставшуюся
от уплаты долгов и услуг юристов и пополненную выпла­
ченными гонорарами сумму следующим образом: матери
Сусанне Павловне — половину, каждой из пяти сестер по
одной десятой части.
Для получения ценностей, денег и личных вещей на­
следники наняли пражского адвоката доктора юриспруден­
ции Квидо Кёнига, с помощью которого передали список
предметов, не подлежащих продаже. Все они составили
будущий архив Аркадия Аверченко, частично впоследствии
отправившийся в Москву. В список вошли все рукописи,
около ста книг, восемь альбомов с открытками, шелковая
шапочка, туалетные принадлежности, театральный бинокль,
портмоне, все серебряные и золотые вещи, пенсне в фут4 78


Семья Гавриловых. Сидят слева направо: К. К. Гаврилов (зять Аверченко),
И. К. Гаврилов (племянник Аверченко), Н. Т. Гаврилова и Л. Т. Симакопуло (сестры
писателя), С. П. Аверченко (мать писателя) с Г. К. Гавриловым (племяником
Аверченко) на руках. Архив И.К. Гаврилова. Севастополь. 1927 Публикуется
впервые.

ляре, а также стальные часы на золотой цепи с брелоками.
Остальное — наличные деньги, выручку от продажи одежды
и авторских прав на произведения — должно было быть
собрано и разделено между наследниками.
На формальности, в частности, на получение доверен­
ностей от живущих в СССР сестер и матери на имя Еле­
ны Ростопчиной, ушло еще некоторое время. 29 февраля
1928 года банк выдал разрешение на передачу денег со
счета Аркадия Аверченко наследникам. Тут выяснилось,
что одежда покойного, находившаяся на хранении три года,
хотя и была предварительно выстирана и вычищена, но
пришла в такое состояние, что продать ее невозможно не
только за сумму предварительной оценки (2605 крон), но
и вообще за сколько-нибудь разумные деньги. Вследствие
этого адвокат Квидо Кёниг 9 мая 1929 года уведомил суд
о решении наследников передать одежду неимущим русским
эмигрантам в Праге835, и она была отправлена в Земгор. Здесь
не обошлось без курьезов: сотрудники Земгора отчитались
479


Д ^ сл л ^

%

! ) X/h

Письмо Константина Бельговского Надежде Тимофеевне Гавриловой
Архив И К. Гаврилова. Прага. 1927. Публикуется впервые
«Прага, 8 апреля 1927
Многоуважаемая Надежда Тимофеевна /
Я осведомился у душеприказчика Вашего брата В.Ф Швиговского
о положении дел с наследством Только 31 марта им были получены
документы из суда, устанавливающие права наследников. Теперь он
заканчивает финансовый отчет, который будет Вам выслан.
480


Этот отчет даст Вам полную картину дела о наследстве
и наследственного имущества.
Как мне удалось выяснить — затяжки происходили потому; что Ваш брат
умер без завещания, и суду пришлось выполнять ряд формальностей.
Большое спасибо за приглашение, увы, теперь не могу им воспользоваться.
Крепко жму Вашу руку.
Искренне Вам преданный
Константин Бельговский».
48 1
16 Аркадий Аверченко


в получении вещей, но заявили, что недосчитались фрака.
Бог весть, куда пропал этот легендарный фрак, переживший
с владельцем столько приключений.
В итоге, для раздела между наследниками адвокат836полу­
чил наличными 18762 кроны. Выходит, что «дом», который
можно было купить за сумму первичной оценки наследства,
уменьшился на две трети — за счет того, что сумма изначаль­
но была завышена. Матери писателя досталось 7732,45 крон
(1648,87 крон из своей доли она передала в пользу Ольги
Фальченко), Ольге Фальченко 3525,13 крон, остальным сестрам
по 1876,26 крон. Ценности, которые родственники запретили
продавать, были переданы через чехословацкое Генеральное
консульство в Париже графине Елене Ростопчиной, на ее
же имя в Париж были отправлены все рукописи и книги.
Дело о наследстве Аркадия Аверченко было закрыто
26 января 1929 года.
Мама и сестры писателя, жившие в СССР, получали
авторские отчисления от Союза писателей (об этом, как
мы помним, хлопотала Мария Семеновна Марадудина) до
начала 1930-х годов. Они должны были получить деньги
за полтора десятка сборников произведений Аверченко,
выпущенных в Москве издательством «Земля и фабрика»
в 1926—1928 годах, а также за два сборника издательства
«Огонек» в 1926 году. Затем времена изменились, Авер­
ченко перестали издавать, а вскоре родные писателя уже
предпочитали никому не говорить о том, что был в их семье
такой Аркадий.
Другое дело — парижские сестры Ольга и Елена, полу­
чившие все рукописи и имевшие право от своего имени
вести переговоры с издателями. 23 июля 1932 года к делу
о наследстве был подшит под № 43 последний документ:
обращение от имени всех наследников, которые через адвоката
К. Кёнига просили суд выдать справку об итогах распреде­
ления и передачи наследства, «необходимую наследникам
для переговоров относительно литературного наследства,
переданного Екатерине Тимофеевне Ростопчиной»837.
Очевидно, именно Елена Тимофеевна вела переговоры
с европейскими издательствами о публикациях переводов
произведений брата. Она должна была получить отчисления
от нескольких польских книг 1927—1928 годов, парижской
482


«Дюжины ножей в спину революции» (1928), вышедшей
на французском языке, пьес, изданных на сербском языке
в Белграде в 1928,1938— 1941 годах, нескольких итальянских
изданий 1928—1934 годов и других сборников, выпущенных
в Европе и Америке.
Прошли годы, и архив писателя по неизвестной нам причине
оказался у другой его младшей сестры — Ольги Тимофеевны
Фальченко (с 1931 года Смирдиной). В начале 1960-х годов,
незадолго до кончины, она вдруг начала активно интере­
соваться путями переиздания произведений брата и даже
приступила к переговорам о возможности продажи архива
«отгепельному» СССР. Последнее довел до конца известный
коллекционер Илья Самойлович Зильберштейн, правда, уже
после смерти Ольги Тимофеевны. В 1966 году архив прибыл
в Москву и пополнил личный фонд № 32 «Аркадий Авер­
ченко» в Центральном государственном архиве литературы
и искусства (ныне РГАЛИ). В 1968 году была произведе­
на опись предметов, прибывших из Парижа, а год спустя
некоторые из них попали в московский Государственный
литературный музей, где и пролежали, не вызывая особого
интереса, до 2011 года.
В 2011 году сотрудники музея, работавшие над иллюстри­
рованным каталогом редких экспонатов из фондов, обрати­
лись к нам с просьбой уточнить происхождение хранящихся
у них меморий Аверченко — двух пенсне и футляра для
очков — и прояснить природу еще одного предмета, атри­
бутированного ими либо как портсигар, либо как бумажник.
Мы получили из Москвы описание и фотографии этих вещей
и начали их поиск в общем списке наследства писателя.
Портсигар и пенсне нашлись быстро. В протоколе с опи­
сью всех личных вещей от 23 октября 1925 года под № 65
значится «один кожаный портсигар» (jedno kozene pouzdro
па cigarety), а под № 76 — «одно пенсне “дабл”» (jeden
skripec double), оцененное в 15 крон. К последнему мы еще
вернемся, пока же о портсигаре. Это фантастическая на­
ходка, ведь в одном из его отделений сохранились... три
папиросы! Утверждать нельзя, поскольку портсигаром после
смерти Аркадия Тимофеевича мог пользоваться кто-нибудь
из наследников, однако есть большая вероятность того, что
это папиросы Аверченко.

483
16*


Ир -ш » Ш ШШ w
«"3 L I 3 h I w,~
Пенсне Аркадия Аверченко и футляр, купленные в магазине на Вацлавской
площади Праги. 2012. Государственный литературный музей.
Сомнения у сотрудников музея
возникли оттого, что они не зна­
ли, курил ли писатель, и не мог­
ли объяснить предназначение трех
внутренних кармашков. Сегодня мы
уже не задумываемся о том, что ку­
рильщик 1920-х годов в своем арсе­
Пенсне писателя, известное
нале обязательно имел мундштуки,
по всем его портретам,
начиная с 1913 года. 2012.
нарезанную папиросную бумагу и та­
Государственный
бакерку. В связи с этим мы считаем,
литературный музей.
что кармашки предназначались для
мундштуков и папиросной бумаги.
Теперь переходим к пенсне, с которыми связана вполне
детективная история.
В литературном музее хранится два пенсне: одно из них —
«фирменное» аверченковское, что присутствует на всех его
портретах, начиная с 1913 года. Состояние его плачевное:
черная костяная оправа во многих местах отстала от линз
либо осыпалась. Тем не менее, уникальность этого предмета
не вызывает сомнений: пенсне было свидетелем рождения
буквально всех произведений писателя, о которых шла речь
в данной книге, и именно через него Аверченко обозревал
тот пестрый мир, что мелькал перед ним после 1918 года.
Второе пенсне привело нас в недоумение. Оно совершенно
новое, в золотой или позолоченной оправе, и его нет ни на
484


Кожаный портсигар писателя. 2012. Государственный литературный музей.

одном из известных портретов пи­
сателя. Не значится оно и в списке
ценных вещей, куда были внесены
даже все мелкие монеты, найденные
в карманах. В документах фигурирует
только одно пенсне, оцененное, как
было сказано выше, в 15 крон. Это
очень небольшая сумма (приблизи­
тельно стоимость короткой поездки
на извозчике по Праге), и она мо­
жет соответствовать только старому
костяному пенсне, но никак не золо­
тому или позолоченному. С другой
стороны, футляр от второго, нового
Силуэт Аркадия Аверченко,
пенсне не оставляет сомнений в том,
р га л и .
что Аркадий Тимофеевич Аверченко
имел к нему отношение. Сохранилась маркировка на футляре:
«К. Heller a spol., Vaclavske nam. с. 4, Praha»*. Магазин с таким
адресом работал прямо напротив «Златой гусы».
Очевидно, второе пенсне попало в вещи писателя уже
в Париже: в Праге среди вещей во всех протоколах числится
только одно пенсне, вплоть до акта передачи наследства
Е.Т. Ростопчиной. Возможно, эта реликвия хранилась у кого* К. Геллер и Ко, Вацлавская пл., 4, Прага (чешек.).
485


то из пражских друзей писателя и уже ими была передана
родным покойного во время визита в Париж.
Точнее сказать не беремся.
А о друзьях писателя хотелось бы сказать еще несколько слов.

4
Вернемся на Олыпанское кладбище, к скромному холми­
ку, покрытому дерном и увенчанному простым деревянным
крестом с табличкой «Аверченко». В 1925 году, когда хот
роннвшне писателя русские эмигранты произносили здесь
трогательные речи о своей любви к нему, и этот простой
крест, и металлический гроб, заказанный Союзом русских
писателей по собственной инициативе для возможного пере­
захоронения Аркадия Аверченко в России, были, в некотором
смысле, символом их грядущего возвращения на родину.
Дескать, не стоит делать ничего долговечного — скоро все
равно уезжать. Венцеслав Швиговский периодически делал
распоряжения в конторе кладбища об обновлении дерна
и поливке цветов на могиле — и только.
Прошло пять лет, и большинству уже было ясно, что
такого возвращения, как представлялось вначале, не будет.
И вот чешско-русское общество «Мир» объявляет сбор средств
на каменный памятник на могиле Аркадия Тимофеевича,
рассылая письма с просьбами о пожертвовании в различ­
ные организации. 27 октября 1930 года то же общество
организовало благотворительный концерт в зале Сметаны
Муниципального дома, где за восемь лет до того выступал
сам писатель. Мероприятие прошло с размахом: при поддер­
жке мэра Праги Карела Баксы и при участии примадонны
Национального театра Габриэлы Горватовой, солистов того же
театра Эмиля Поллерта и Василия Адриановича Левицкого.
Требуемую сумму удалось собрать.
В ю часов утра 26 декабря 1930 года, на второй день
рождественских праздников, на Ольшанском кладбище снова
собрались чешские и русские писатели и журналисты, пере­
водчики и просто поклонники Аркадия Аверченко. Газета
«Narodni politika» сохранила для нас события этого дня:
«Поминальный обряд совершил епископ Сергий, после
чего священник Исаакий посвятил русскому писателю ...
486


сердечную речь, в которой напомнил о роли писателя, осо­
бенно для русской эмиграции в ее худшие времена, и его
произведений, искрившихся юмором и радостью. После
этого был открыт памятник, на котором надписи сделаны
на русском и чешском языках. <...> Для следующего поко­
ления памятник станет символом чешко-русской взаимности
и славянской солидарности. От Союза русских писателей
и журналистов строителей памятника поблагодарил проф. Ас­
тров, от Объединения славянских женщин выступила девица
Махачова, от чешских членов “Мира” проф. Паул, после
чего присутствующие запели “Вечную память”. На могилу
было возложено несколько венков»838.
Выступал на церемонии открытия памятника и Константин
Павлович Бельговский, преданный друг Аркадия Тимофее­
вича. В это время он оставался пражским корреспондентом
многих русских эмигрантских изданий, поэтому не преминул
сообщить друзьям покойного, рассеянным по всему свету,
о радостном событии. В рижском «Сегодня» новость должен
был увидеть Владимир Павлович Свободин, переехавший
в 1927 году в столицу Латвии и игравший на сцене Рижского
театра русской драмы вплоть до своей кончины в 1935 году.
Увы, о том, что появился памятник на могиле их друга, уже
не узнали Петр Потемкин и Аркадий Бухов: первый умер
в Париже в 1926 году, второй в 1927 году вернулся в СССР,
где в 1937 году будет обвинен в шпионаже и расстрелян.
Во время церемонии на Олыпанах рядом с «Косточкой» не
было Раисы и Евгения Искольдов. 8 июля 1927 года они
официально покинули Чехословакию, при выписке сообщив
полиции, что Евгений Евгеньевич направляется в Париж,
а Раиса Павловна — в Берлин. Дальнейшая их судьба в об­
щих чертах известна. Раич в начале 1930-х годов окажется
в Париже, где войдет в правление труппы по возрожде­
нию Камерного (Зарубежного камерного) театра и будет его
«примой». Искольд сойдется с другой женщиной, оперной
певицей Кирой Вэйн, будет успешно продюссировать, но
разорится и покончит с собой в 1956 году.
Фамилию другой семейной четы, с которой был дружен
Аверченко, в 1930-е годы хорошо знала вся Чехословакия. Карел
Кутльвашр в 1928 году получил звание бригадного генерала
и стал самым молодым генералом Чехословакии (в 33 года).
487


Елизавета Викторовна, которую Аверченко поддерживал в ее
литературной мечте, написала несколько книг. На чешский
язык были переведены сборник ее рассказов «Счастье в несчастьи» (1933) и роман «Когда женщина побеждает» (1936)*.
Героями ее произведений стали русские эмигранты и русские
жены чехословацких легионеров. Всю свою жизнь Елизавета
Викторовна посвятила мужу: детей у них не было.
Жизнь текла своим чередом, а могила Аверченко, став­
шая «символом чешско-русской взаимности», пребывала
в порядке и под присмотром. Так продолжалось вплоть до
Второй мировой войны. Последующие события способство­
вали тому, что в городе не осталось никого, кто мог хотя
бы изредка приходить на Олыпанское кладбище.
Константин Павлович и Елена Николаевна Бельговские,
брак которых тоже оказался бездетным, развелись. В мае
1945 года, после прихода в Прагу советских войск, Бельговский был арестован СМЕРШем и пропал без вести. Скорее
всего, одно из основных предъявленных обвинений упоми­
нало не только его антисоветскую журналистскую работу, но
и многолетнюю активную деятельность в правлении Союза
русского сокольства за границей839. Елена Николаевна пере­
ехала в Карловы Вары со своим новым мужем — Василием
Васильевичем Верещагиным, сыном известного художника.
С ним она провела остаток своей долгой жизни. О браке
с Бельговским она предпочитала не говорить никому. Род­
ных в живых не осталось, она умерла в доме престарелых
в местечке Нейтек у Карловых Вар840.
Карел Кутльвашр во время войны был в Сопротивле­
нии, а в 1945 году во время Пражского восстания командо­
вал обороной города, вновь прославив свое имя. Тогда же
в Праге был издан сборник лирических стихов Елизаветы
Викторовны на русском языке «Мои фиалки» с посвящени­
ем мужу: «Моему мужу — другу верному за 5—9 мая 1945».
После февральского коммунистического переворота 1948 года,
под давлением СССР, генерал в результате провокации был
арестован, разжалован и осужден к пожизненному заключе­
нию. Елизавета Викторовна была лишена всех привилегий,

* Названия в оригинале на чешском языке соответственно «Z pekla
stestl» и «Kdy zena vitezl».
488


квартиры и имущества, и должна была зарабатывать на
жизнь тяжелым физическим трудом — как многие другие
представители чехословацкой «буржуазной» интеллигенции.
Тот же 1948 год стал концом карьеры Венцеслава Франце­
вича Швиговского. В 1930—1940-х годах он возглавлял Чехос­
ловацкий иностранный институт (организацию, объединявшую
чехословацкую диаспору за границей) и руководил реэмигра­
цией чехословаков, но после коммунистического переворота
был уволен. Последние годы Швиговский провел в уединении
в деревне Ржеж под Прагой, где и скончался в 1957 году.
Через три года после этого вышел по амнистии из тюрьмы
тяжелобольной Карел Кутльвашр. Лишенный пенсии из-за
того, что жена работала и, по мнению чиновников, могла его
содержать, он вынужден был также идти работать. Сначала —
охранником в картинную галерею Пражского Града. Но там
посетители его узнавали и начальству это не понравилось,
поэтому он был переведен на место вахтера на пивзаводе.
Он умер в октябре 1961 года в приемной врача. Елизавета
Викторовна все свои силы отдавала реабилитации мужа
и смогла ее добиться в 1968 году. Она умерла в 1980 году,
была кремирована и похоронена рядом со своим Карелом
на Ольшанском кладбище.
В то время, когда хоронили Елизавету Викторовну, могила
Аркадия Аверченко уже представляла собой крайне плачев­
ное зрелище. Она заросла травой, памятник заплесневел.
Такая судьба постигла тогда большую часть захоронений на
православном участке, где нашли упокоение многие извес­
тные представители русской эмиграции. В перестроечном
1988 году в советских «Известиях» появилась статья «Ольшаны: другое кладбище»841, в которой сообщалось, что сама
возможность дальнейшего существования могилы Аверченко
под вопросом. Ниже помещалось письмо в редакцию некоего
советского гражданина В.А. Полякова, который из личных
средств продлил аренду могилы до марта 1995 года и не
без оснований переживал: «...а дальше? Кто побеспокоится,
кроме меня, — если я доживу до этого года. Союз писате­
лей, общество книголюбов, Фонд культуры или еще кто?»842.
Олынанское кладбище, как и все другие кладбища в Че­
хии, является собственностью муниципалитета, и любой, кто
хоронит там своих близких, арендует участок земли, внося
48 9


Могила писателя на Ольшанском кладбище. Прага. 2011.

490


деньги каждые десять лет. Если арендная плата долгое вре­
мя не вносится — могила передается другому арендатору843.
В настоящее время за могилу Аркадия Аверченко вносит
арендную плату частное лицо, предпочитающее оставаться
неизвестным. Однако, помимо официального арендатора,
за ней ухаживают многочисленные поклонники писате­
ля, проживающие в Чехии и приезжающие в Прагу из-за
границы. Нередко на Олыпанах можно встретить туристов
с фотоаппаратами, по-русски расспрашивающих, где можно
найти могилу писателя Аверченко. А найти ее несложно —
она возле старой березы справа от входа в храм Успения
Пресвятой Богородицы.
Подойдем и мы к скромному белому мраморному памят­
нику, положим букет нарциссов.
Вспомним Аркадия Тимофеевича Аверченко.
Улыбнемся — среди всего, что он писал о собственной
смерти, мы все-таки нашли то, что можно было бы назвать
завещанием:
«Надгробный памятник напоминает мне пресс-папье
на столе делового человека. Такое пресс-папье служит для
удерживания бумаг на одном месте. Мне кажется, что и пер­
воначальная идея надгробного памятника заключалась
в том, чтобы хорошенько придавить сверху беззащитного
покойника и тем лишить его возможности выползать иногда
из могилы, беспокоя близких друзей своими необоснован­
ными визитами.
Поэтому, вероятно, постановка над трупом предохрани­
тельного пресс-папье — всегда дело рук близких друзей.
Я противник надгробных памятников, но если один
из них когда-нибудь по настоянию моих друзей придавит
меня — я не хотел бы, чтобы на нем красовались какие-либо
пышные надписи, вроде: “Он умер, но он живет в сердцах”,
“Хватит ли океана слез, чтобы оплакать тебя?”, “Бодрствуй
там!”, “Жил героем, умер мучеником”...
Я не хочу таких надписей.
Пусть на моем памятнике высекут четыре слова:
“Здесь лежит деликатный человек”»844.

Севастополь—Прага
2010—2013
491


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
ГАГС— Государственный архив города Севастополя
РГА/1И — Российский государственный архив литературы и искусства
ОР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки
РНБ — Российская национальная библиотека
NA CR — Narodm archiv Ceske republiky (Национальный архив Чешской
Республики)
Pft — Policejm reditelstvf Praha (Полицейское управление Прага)
MZV CR —VA — Ministerstvo zahraniCmch veci Ceske republiky — Vystffzkovy
archiv (Министерство иностранных дел Чешской Республики - Архив
газетных вырезок)
MZV CR —RPA — Ministerstvo zahraniCmch veci Ceske republiky — Ruske
pomocne akce (Министерство иностранных дел Чешской республики —
Русские акции помощи)
LA PNP CR — Literarm archiv Pamatmku narodmho pisemnictvi Ceske republiky
(Литературный архив Мемориала национальной письменности
Чешской республики)
АНМР — Archiv hlavmho mesta Prahy (Архив города Праги)
OS HNM — Okresm mestsky delegovany soud civilni pro Homi Nove Mesto
(фонд «Районный городской делегированный гражданский суд
Верхнего Нового Города»)
IDU — Institut umem — Divadelm ustav (библиотека Института искусства —
Театрального института в Праге)
NDP — Narodm divadlo v Praze (Архив Национального театра в Праге)

492


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
А
Абрикосова Н.Н. — 328,453
Авдеев И.Е. — 246
Аверченко [Гаврилова] Н.Т. — 100,
102,103,110,122, 294, 475,480
Аверченко [Ростопчина] Е.Т. — 100,
101,116, 214, 468,475, 478,479,
482, 485
Аверченко [Ускова] Н.Т. —100,101,
109
Аверченко [Фальченко] О.Т. — 100,
101, 214, 475,482,483
Аверченко С.П. — 100,102,116,475,
478,479
Агнивцев Н.Я. — 69, 211, 248, 277
Аграмова А. — 209
Адуев Н.А. — 129
Азов В. [Ашкенази В.А.] — 22, 23, 24
Акуленко — 131,132,200
Александр III — 248,338
Алексеев Г.В. — 378,379
Алексеева-Месхиева В.В. — 75
Алмазов Е.А. — 141
Алов А.А. — 217
АминадоДон [Шполянский А.Д.] —
51, 54, 71, 72, 73
Амфитеатров А.В. — 288
Амфитеатров-Кадашев В.А. — 114
Ангаров Н.В. - 141, 142, 404
Андреев Л.Н. — 14,123,124
Андреева М.Ф. — 398,429
Антоновский Б.И — 23, 35,173
Апельхот МИ. — 293
Арго А.М. — 129
Артифексов Л А. — 198,199, 211
Астров Н.И — 452
Ахматова А А. — 425
Б

Базарли Ю. — 139, 144,
Бакса К. — 486
Балановская Л Н — 179,182,183,
209, 210, 286
Балиев Н.Ф. - 49, 51, 243, 251, 293

Бальмонт К. — 423
Барков И.С. — 315
Басс Э. - 346,347
Басси В.Я. — 249
Баторин П. — 184
Бахметьев А.И. — 106
Бахтин М.М. - 164, 213
Башкиров Б.Н. — 423
Бедный Демьян
[Придворов Е.А.] — 290
Белозерская-Булгакова Л.Е. — 272
Бельговский К.П. — 334,338,340—
342,355,370,371,381,408,434,
439,442,443,449,451,452,455,
459-464,467-481,487,488
Бельговская [Ходорович] Е.Н. — 341,
342,408, 488
Бенда Я. — 470
Берберова Н.Н. —129
Берензон В. — 253
Благов Ф.И. — 458
Благош Й. — 470
Блехер [Бичурин] М.П. — 365,367
Блок А.А. - 286,287,425,426
Блюменталь-Тамарин В.А. — 148,
149,151,152,168,189
Блюменталь-Тамарина М.М. — 148
Бойтлер А.С. — 184
Болошина — 311
Бонди В.А. — 36
Браминов-Жидкоблинов В.И — 251
Бран М. — 406
Бренев Н. — 102
Брешко-Брешковский Н.Н. — 35,405
Бронич Н.С. — 209
Брукнер 3. — 448
Брюллов К П — 423
Буденный С М — 97
Булгаков В.Ф. — 452,453,454,
4 6 8-470
Булгаков М.А. - 66,129, 217, 270,
272
Бунин И.А — 49
Буриан В. — 346, 347
49 3


Бурнакин А.А. - 133, 139, 141,159,
219
Бурцев В.Л. - 208,315
Бухов А.С. - 23,24, 39-4 2,7 2 ,1 0 8 ,
308, 394-397, 419, 430-433,
446, 450,452, 468, 487
Бухова Е. — 395
Бухова Н.А. — 395
Бучинская Е.В. - 181, 210, 251, 280,
312
Бьюкенен Дж.У. — 31
В
Валента Э. — 352
Валентинов А.А. — 198
Валимова Н. — 414
Варшавский С.И. — 114,239,240
Василевский [He-Буква] И.М. — 71,
73, 238
Васильев А. — 218
Вебер К. - 463
Вельбицкая — 311
ВенигЙ .-3 3 3 ,3 9 0
Венский [Пяткин] Е.О. — 72,93, 422
Вересаев В.В. — 205
Верещагин В.В. — 488
Вернер А. — 106
Вертинский А.Н. — 120,126,135,
139,175,176,204, 211, 218, 228,
229, 231, 234, 246, 247, 250, 266,
278, 280, 319, 414, 415
Вилимек Й.Р. — 408—410, 449,460,
463,473
Вильгельм II — 25
Владимиров [Хинкулов] В.В. — 365,
367
Вознесенский Н.И. — 133, 207, 219,
252
Воинов В.В. — 23, 72
Волков Я.Г. — 306
Володарский В. [Гольдштейн М.М.]
- 22, 39
Волошин А. — 181,414
Волошин М.А. — 205,260,294
Врангель П.Н. — 158,176, 191,198,
199,295

494

Вронский В. — 75, 78, 94
Вшетечка Я. — 456, 457
Вэйн К. - 348,487
Г
Гаврилов И.К. - 8,15,100,102, 103,
109,111,112,141, 294, 295, 475,
479, 480
Гаврилов К.К. — 100,479
Гаврилова [Аверченко] Н.Т. — 100,
102,103,110,122, 294,475,480
Гальперина Е.Л. — 418
Гальцов П.С. - 114,188,199, 210
Ганфман М.И. — 397,398
Гарбо Г. - 114
Гашек Я. - 339, 346,347, 374
Гашлер К. - 346,440
Герцо-Виноградский П.Т. [Лоэнгрин]
-8 6
Гессен И.В. - 376-381
Гиммельфарб В. — 263
Гира Л. — 396
Гирса В. — 371
Глазуненко С.А. — 135, 286
Гоголь Н.В. - 138, 314,315,316, 318,
454
Голик Н. — 58
Гончаров И.А. — 314,315,316, 318,
454
Горватова Г. — 486
Гордон Б.А. — 95—97,99
Горный Сергей [Оцуп А.А.] — 379,
380, 387, 388,407,431-433,
444,449,450,459, 478
Горская Ю. - 251, 261, 280, 311
Горький М. [Пешков А.М.] — 39,288,
289, 398,445,446,454
Горянский [Иванов] В.И. — 24
Грин [Гриневский] А.С. — 72,102,
422
Гришин А.И. ^ 51-5 3 ,1 3 4 , 398—
400, 416,417
Грус К. - 23, 35, 37
Гудини Г. — 139
Гулеску Ж. — 246
Гумилев Н.С. — 286


д
Д'Ор О.Л., Ольдор [Оршер И.Л.] —
23, 24,432
Даватц В.Х. — 191
Давыдов А.В. — 104
Дальский Д. — 184
Дейл Я. — 448
Дейч А. — 72
Деникин А И — 42, 81, 90,94, 99,
112,114,175
Дерюжинский В.Ф. — 114, 240
Диккенс Ч. — 266
Добрынин М — 128
Добужинский М.В. — 292
Долгоруков П.Д. — 53, 54,81,188,
260
Дольский Д.М. — 245
Дорошевич В.М. — 110,179,182,
183, 209, 286
Дорошевич Н В. — 286
Достоевский Ф.М. — 288, 314, 316,
424
Дранков А.И. — 270—272
Дризо М. - 278, 279
Дубинский В.А. — 251
Дубяго Г.А. - 155,301
Дункан А. — 425,426
Дыбенко П.Е. — 107—109
Дюкло Арман — 106,107
Е

Ермолов-Бороздин В.А. — 168
Ермольев И.Н. — 237
Есенин С.А - 4 2 5 - 4 2 9
Ефимовский Е А. — 342
Ж

Жуковский В.А. — 454
3

Заблоцкий М Л — 371
Залогин Ф.Ф. — 246
Зеелер В Ф. — 94, 97, 237, 404
Зеелер Л.В. — 94
Зейбрлик О. — 333
Зелюк О.Г. - 238, 239

Зильберштейн И.С. — 483
Зимин В.П. — 183, 185
ЗингертальЛ.М. — 128
Зозуля Е.Д. - 1 4 ,7 2 , 73,74,209,296
Зражевский А.И. — 209
И
Иорданский Н.И. — 292, 304
Исаакий [Виноградов], архимандрит
-4 8 6
Искольд [Искольдов] Е.Е. — 311—
313,321,322, 323, 334, 347, 348,
351, 353, 365, 376, 378, 386, 391,
393, 407, 411, 413, 414, 433, 443,
444, 446, 467, 468, 470, 487
К
Калинников И.М. — 260, 261
Каменская В.К. — 209
Каменский А.П. — 126,178, 260
Камлюхин А.И. — 113
Карамзин Н.М. — 315
Карбовский Г.И. — 246
Качалов Н.Н. - 246
Кванин — 378
Квапил Я. - 385, 386,395, 396,397
Кейрж — 463
Кемаль М. — 220
Кениг К. -4 7 8 ,4 7 9 ,4 8 2
Керенский А.Ф. — 165,426
Кистяковский И.А. — 73
Князев В.В. - 22, 23,40,41
Кокотов Л.Г. — 58
Коллонтай А.М. — 36
Колотило М.Н. — 15
Колпашников С.И. — 199, 200
Колчак А В. — 327, 436
Кольцов [Фридлянд] М.Е. — 72, 291,
292, 305
Командорова Н — 218
Кони А.Ф. — 68
Копршивова А.В. — 8,367
Корнилов Л.Г. — 156, 315
Корнфельд М.Г. — 39,104, 397
Котомкин-Савинский А Е. — 356
Кочетов Д.Д. - 155,156, 301

495


Кошевский АД. — 44, 50, 51
Кошко А.Ф. — 186, 306
КрамаржК — 328,453
Красавина К.Ю — 128
Красин Л Б — 190,191
Краснов ПН. - 42, 81,90,93, 315
Кремер И.Я. - 221, 280,433
Кривецкий Б. — 390
Кривошеин А.В. — 198, 208
Крылов И.А. — 423
Крым С.С. — 99
КугельВ.Р. -1 1 0 ,1 1 4
Кудиш Б.Ю. — 297, 298
Кузнецов М.Е. — 298
Кузнецов С. — 78
Кузьмин М. — 422
Куприн А.И. - 72,115,123
Кутепов А.П. - 169,171
Кутльвашр К. — 434—437,441,443,
487-489
Кутльвашрова [Яковлева] Е.В. —
434-437, 440, 442, 443, 451,
488, 489
Л
Лавут П.И. - 152
Лада Й. - 347,374
Лаурин [Лустиг] А. — 360
Лащилина И.А. — 148—150
Левант А.Я. — 124
Левитский В.М. — 192, 260
Левицкий В.А. — 486
Левицкий Д.А. — 7, 223
Левский — 311
Ленин [Ульянов] В.И. — 12,18,19,
21, 25, 27, 2 8 -3 1 , 3 4 -3 6 , 39,
41, 55, 59, 78, 92, 9 7 ,1 0 6 ,1 6 2 167,184, 284, 285, 289, 296,
299-305, 309, 310, 317, 318,
322, 363, 418, 4 2 6-428
Ленский В.Я. — 178
Леопарди Дж. — 353
Лермонтов М Ю — 314, 315
Лесная Лидия [Шперлинг Л.О.] — 24
Линский [Шлезингер] М.С. — 24,41,
66, 67,74,193, 302

496

Липавска Г. — 456
Лисовский М.И. — 39
Литвин Н. - 179, 321
Ллойд Джордж Д — 190
Лохвицкая [Тэффи] Н.А. — 23, 32, 35,
42, 5 2 -5 5 , 5 7 -6 0 , 6 2 -6 4 , 69,
106,130,170,181,193,194, 213,
219, 225, 228, 232, 243, 251, 254,
380, 387, 394
Лоэнгрин [Герцо-Виноградский П.Т.]
-8 6
Луначарский А.В. — 27, 28,166,167,
286, 289, 290
Львов Н.Н. - 192, 260
Ляцкий Е.А. - 370, 371, 439
М
Магеровский Л.Ф. — 370
Макаров С. — 184
Маковский С.К. — 331, 370
Максимов Е. — 238, 239, 241
Малиновская Е.К. — 54
Мандельштам О.Э. — 191, 206
Мансветова Л.В. — 181, 323
Марадудин Ф.П. — 388,404
Марадудина М.С. — 32, 33, 93, 94,
130,142, 152, 168, 178, 182,183,
213, 294, 295, 387, 388, 389, 400,
404, 405, 416, 417, 418, 482
Мариенгоф А.Б. — 426
Марченко Д.Н. — 102
Маршева Е.А. - 134,135,142, 398,
399, 400,417
Марьевский И. — 251
Масарик А. — 454
Масарик Т.Г. - 327, 445, 446, 461
Матусис Б.А. — 195
Махачова — 487
Маяковский В.В. — 18, 23,152, 291,
292
Медович — 231
Менделеева Л.Д — 425
Менцель В И. — 370,441
Мережковский Д.С. — 400
Мерод, де К.Д. — 54
Мессинг В — 382


Миленко В.Д. — 100
Милославский — 186
Милюков П.Д — 308,309
Миляев А.С. — 64
Минина Н.И. - 349, 351, 353, 365
Минин-Берков М.И. — 349, 350, 351,
353, 356, 365, 387
Мирский [Миркин-Гецевич] Б. — 23,
68
Митчелл М. — 20
Младейовский В. — 451, 460
Монахов Н.Ф. - 51, 53, 92
Морковин Б.В. — 333
Морфесси Ю. - 18,184,219, 221,
245,247,406,413
Мосальская Н. — 184
Мунштейн Л.Г. [Lolo] — 72,193,319
Муравьева — 378
Муратов А.А., Муратова Д.И. — 8
Муратов М.Я. - 51, 53, 134,135,141,
142,144,152,398-400,458
Н
Набоков В.В. — 104
Набоков В.Д. - 104, 377
Налетов — 378
Наумов В. — 217
Нахимов П.С. - 118,119, 315
Неандер Б.Н. - 1 6 9 - 1 7 1
He-Буква [Василевский] И.М. — 71,
73, 238
Нежданова А.В. — 320,406
Нейман И.Л. - 104,159
Немирович-Данченко Вас.И. — 460
Немирович-Данченко Вл.И. — 254
Немирович-Данченко Г.В. — 200
Несы А. - 409,448,449, 461, 470
Николай II - 192, 246,170, 305
Никольский-Франк Н.Н. — 209
Никулин Л. - 72,102, 270, 271, 275
Никулин Ю. — 106
Новгородцев П И — 81
О
Ольдор [Оршер И.О., Д'Ор О.Л.] —
23, 24, 432

Орлов, капитан — 145,155,156
Орлов К.В. — 114,158,160
Оршер И.О. [Д'Ор О.Л., Ольдор] —
23, 24,432
Островский А.Н. — 152
Оцуп А А. [Горный С.] — 379, 380,
387, 388, 407, 431-433, 444,
449, 450, 459, 478
Оцуп В.А. - 379, 380,459
Оцуп Е.Н. - 379
П
Павлов — 311
Павлова А.П. — 367
Палкин К. — 19
Панина С.В. - 452—454,468
Панкратов А.С. — 114
Пасманик Д.С. — 104
Паул — 487
Паустовский К.Г. — 295
Пахалов Г.Л. — 309
Петипа В.М. - 135,140,286
Петипа М.И. — 136
Петипа М.М. — 136
Петлюра С. - 72,79,80,89,90,106
Петров — 311
Пильский П.М. — 73,209, 210,405
ПирцИ. — 463
Пихл Й. — 470
Плевицкая Н. — 204,245
Полевая Л.С. — 106
Полити В.И. — 93
Поллерт Э. — 486
Полонский А.С. — 184
Полубинская Е.А. — 209
Поль-Барон — 209
Поляков А.А. — 160, 240
Поляков В.А. — 68, 489
Полякова Н. — 184, 221
Поташинский Д.Д. — 388,416
Потемкин П.П. - 331, 337, 370-373,
422, 456, 458, 487
Потемкина И П. — 372, 373, 459
Потемкина Л.Д — 458
Потокер О. — 245
Потопчина Е.В. — 350

497


Потоцкая Р.Я. — 414
Прегель Б Ю — 263
Прокофьев С. — 423
Проппер С.М — 36
Пугачева А.Б. — 406
Пуговкин М. — 106
Р
Радаков А. — 14, 23, 25, 26, 35, 39,
44, 50, 292-294, 388, 416, 418,
422
Радищев А.Н. — 315
Разин С. — 88, 272
Раич [Искольд] Р.П. - 152, 311, 312,
313, 321, 322, 324, 334, 349, 353,
365, 376, 386, 387, 414, 433,440,
450, 451, 471, 487
Распутин Г.Е. — 25
Рейзен М.Р. — 50, 51
Рейзен Р.Р. — 50, 51
РейнгартТ. — 350
Реми, Ре-Ми [РемизовВасильев Н.В.] - 12,13,14, 23,
35, 39, 44, 50, 234, 292, 293
Ремизов-Васильев Н.В. [Ре-Ми,
Реми] — см Реми.
Риттих А. — 469
Розенбаум А. — 64
Романова И. — 209
Ростопчин Ф.Б. — 101
Ростопчин Ф.В. — 101
Ростопчин Ю.Б. - 101,116, 214
Ростопчина [Аверченко] Е.Т. — 100,
101,116, 214, 468,475, 478, 479,
482,485
Роффе Е.Б. - 311
Руадзе В.П. — 200, 201
Руднев В.Е. — 192
С

Савинков Б. — 38
Савицкий — 311
Садовская А.Я. — 67,134,405
Салама А. — 251, 280
Санина В. — 114
Саркисов М. — 85, 280

498

Сарматов С — 219, 234, 235, 243—
245, 249, 267, 287
Свирский А. — 82
Свободин В.П. - 82,185, 227, 250,
254-256, 279, 280, 307, 308,
311, 312, 314, 320, 321, 487
Свободин П.М. — 255
Северянин И. — 423,425
Седова Ю.Н. — 136
Серафимович А.С. — 82, 83
Сергий [Королев], епископ — 469,
486
Силлаба Л. — 385,461—463
Скалой В.Е. — 25, 26
СкарландтЮ — 396,407
Скокан Е. — 181, 210
Скоропадский П.П. — 35,42, 60,70,
72, 79
Скрябин Н. - 140,150,152,168,402
Славянов — 311
Слащев-Крымский Я.А. — 112,145,
155,156,158,184,191, 300, 301,
305
Слоним М.Л. — 307
Смирнов В.П. — 218, 248, 249
Собинов Б.Л. — 205
Собинов Л.В. - 110,120,179,180,
185,188, 204, 205, 210, 285, 286,
320
Собинов Ю.Л. — 204,205
Соколов Н.Г. — 56
Соколов-Микитов И.С. — 115
Соловьева П.С. — 205
Сологуб Ф .К.-2 8 8 ,4 2 6
Сорокин П.А. — 370
СосновЯ — 23
Станиславский К.С. — 386
Степовая А. — 221
Стрельская ВТ. — 209, 210
Струве П.Б — 370
Струкова-Псиол Н.А. — 154
Судаков А А — 248
Сукуренко В Л. — 188
Сургучев И. - 93, 97,114,192, 222,
328, 331
Суханек Р — 456,459


Сухомлин В.В. — 370
Т
Тагианосова М.П. — 416
Тагор Р. — 265,266
Талдыкин А.Г. — 140
Твардовская Н. — 181, 210, 251, 280,
311
Тверской С.Д. — 197,198
Терехов Г.М. — 399,400
Токарская — 378
Токатлян М. — 229
Толстой А.Н. — 49,115, 217, 230,
270, 275
Толстой Л.Н. — 272, 315, 453
Томас Ф. — 249
Тренев К.А. - 160,192
Троицкий П.И. — 221, 245,414
Троцкий [Бронштейн] Л.Д. — 21, 25,
27, 28,31 ,3 4 -3 7 ,9 2 ,1 6 2 -1 6 7 ,
172, 202, 273,283-285, 289,
296, 303, 322,338,339, 363,427
Тургенев И.С. — 314—316
Туркестанова О.С. — 140
Тэффи [Лохвицкая] Н.А. — 23, 32, 35,
42, 5 2 -5 5 , 5 7 -6 0 , 6 2 -6 4 , 69,
106,130,170, 181, 193,194, 213,
219, 225, 228, 232,243,251, 254,
380,387, 394
У
Ульштейн, братья — 381
Урицкий М.С. — 32—34,36,39,41
Усков А.П. — 101,109
Ускова [Аверченко] Н.Т. — 100,101,
109
Утесов Л.О. - 6 2 -6 5 , 77,128
Ф
Фальченко [Аверченко] О.Т. — 100,
101, 214,475,482,483
Фальченко Г.И. - 101,113,155, 158,
160,199, 213
Фенин Л. А. - 180-183,185, 209, 210
Финкельштейн К.И. — 8, 380
Флит А. — 24

Фокин М. — 51
Френцл А. — 473, 474
Фриче В.М. — 54
Фрунзе М.В. — 207
X
Ханжонков А. — 272
Хатисян А. — 243
Хинкулов [Владимиров] В.В. — 365,
367
Хованская Е.А. — 373
Ходорович [Бельговская] Е.Н. — 341,
342, 408,488
Ходорович Е.М. — 341
Ходорович М.Н. — 341
Ходорович Н.А. — 341,434,435
Ходотов Н.Н. - 122, 123
Хохенлог А.Ф. — 454,455

ц
Цветаева М.И. — 337
Ч
Чаговец В.А. — 78
Чапек К. — 461
Чапек-Ход К.-М. — 469
Чарахчианц К. — 85
Чебышев Н.Н. - 192,208,218, 220,
247, 258-262, 274, 275
Червены Й. — 346
Червинка В. - 344,345,390,395,
408,436,470,471,475,477
Чернов А.И. — 259, 262
Чернов М. — 414
Чехов А.П. - 255, 280,288, 314
Чириков Е.Н. - 93,114,188,189,
192, 212, 240, 322, 331, 337, 344,
361, 370, 371,410
Ш
Шакай М. — 309,310
Шаляпин Ф.И. - 179, 267, 320, 367,
454
Швейцер В. — 52,84,468
Швиговская [Шмоликова] Л.О. —
339, 395

499


Швиговский В. - 322, 323, 328, 334,
335,338-342,345, 351,354,355,
356,358-361, 369,370,394,415,
418,434,435,441,469,473,474,
475,478,480,486,489
Швиговский Ф. (младший) — 338,339
Швиговский Ф. (старший) — 338
Шевченко Т Г. - 105, 314, 315
Ш еин- 3 1 1
ШиллингН.Н.- 1 5 8
Шишкина Н. — 184
Шкловский В.Б. - 73, 96,106, 213
Шлее Г.М. - И З
Шлезингер [Линский] М.С. — 24,41,
66, 67, 74,193, 302
Шмелев И.С. - 115,192, 294
Шмоликова [Швиговская] Л.О. —
339, 395
Шполянский А.Д. [Аминадо Дон] —
51, 54, 71, 72, 73
Шуленин Н.С. - 388
Шульгин В.В. - 192, 218, 227, 231,
236, 259, 260
Шутов С И .- 2 4 6

щ
Щербак А.Е. - 123
Щорс Н.А. - 57
Э

Эггинк И.Е. - 423
Эренбург И.Г. - 71, 73
Эренбург И Я. — 206
Ю

Южный Я. — 407
Я

Яблоновский А А. — 114
Ядов [Давыдов] ЯП. — 194, 195,
202-204
Якимова М.И. — 231
Якобсон Г И .- 9 1 , 9 2
Якобсон М.И. - 105,131,132
Яковлева [Кутльвашрова] Е.В. —
434-437, 440, 442, 443, 451,
500

488, 489
Яунзем И.П. - 209, 210
Lolo [Мунштейн Л.Г.] - 72, 193, 319


СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ
1

2
3

4
5
6
7
8
9
10

11
12
13
14
15

16
17
18
19
20
21

См., к примеру: Молохов А.В. Проблема реконструкции архивных
фондов писателей-эмигрантов (на примере фонда А. Т. Аверченко) /
Д и с.... канд. ист. наук. М., 1999; НиколаевД.Д. Король в изгнании
(Жизнь и творчество А.Т. Аверченко в Белом Крыму и в эмиграции) //
Аверченко А.Т. Сочинения: в 2 т. М.: Лаком, 1999. Т.1. С. 5—58.
ЛевицкийД. А Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. М.:
Русский путь, 1999.
Иное Игорь. Литературно-театральная, концертная деятельность
беженцев-россиян в Чехословакии (20—40-е годы 20 века). Praha:
Narodm knihovna CR — SI ova nska knihovna, 2003. C. 153.
Подробнее см.: Нестеренко А.Ю. Поэтика сатиры А. Аверченко /
Автореф. д ис.... канд.филолог. наук. Днепропетровск, 2009. С. 13.
Объявление // Новый Сатирикон (Петербург). 1914.16 янв. № 3. С. 13.
Негатив хранится в ЦГАКФФД (Г 5897).
Ныне улица Рубинштейна.
Аверченко жил в квартире № 203.
Зозуля Е. Д. Сатириконцы / вступ. ст., подгот. текста, коммент.
Д.В. Неустроева // Русская литература. 2005. № 2. С. 192.
Запись бесед В.Д. Миленко с И.К. Гавриловым. Фрагменты
воспоминаний воспроизведены в монографиях «Севастополь Аркадия
Аверченко» (Севастополь: Рибэст, 2007), «Аркадий Аверченко» (М.:
Молодая гвардия, 2010). Полностью: Миленко В.Д. «Аркадия все очень
любили...». Воспоминания племянника А.Т. Аверченко // Крымский
архив. 2010. № 12. С. 9 8-1 04.
Аверченко Аркадий. Две фотографии. Воспоминания, мысли, параллели
// Юг России (Севастополь). 1920. 21 авг. (3 сент.). № 119(312).
От издательства // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль. № 17. С.
15.
Аверченко Аркадий. Салат из булавок // Приазовский край (Ростов-наДону). 1918.11(24) ноября. № 193.
Аверченко Аркадий. Салат из булавок // Приазовский край (Ростов-наДону). 1918.11(24) ноября. № 193.
Аверченко Аркадий. Моя симпатия и сочувствие Ленину. Сочувствует —
Аркадий Аверченко // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июнь. № 12.
С. 3.
Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 29 сент. № 229.
Аверченко Аркадий. Шутка Мецената. М.: Известия, 1990. С. 57.
Аверченко Аркадий. Шутка Мецената. М.: Известия, 1990. С. 61.
Морфесси Ю. Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна.
Париж: Старина, 1931. С. 174.
Медуза Горгона. // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Авг. № 18. С. 9.
Ресторан «К. Палкин» работал на углу Невского проспекта
и Владимирской улицы. В 1917 году был закрыт; ныне возрожден.

501


22 Аверченко Аркадий. Мои ночи // Приазовский край (Ростов-на-Дону).
1918.9(22) дек. №216.
23 Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и
революции. М.: Наука, 1991. С. 113.
24 Аверченко Аркадий. Салат из булавок // Приазовский край (Ростов-наДону). 1918. 11(24) ноября. № 193.
25 Аверченко Аркадий. Салат из булавок // Приазовский край (Ростов-наДону). 1918.11(24) ноября. № 193.
26 Аверченко Аркадий. Моя симпатия и сочувствие Ленину. Сочувствует —
Аркадий Аверченко// Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июнь. № 12.
С. 3.
27 Аверченко Аркадий. Мое самоопределение // Новый Сатирикон
(Петроград). 1917. 27 апр. № 17. С. 3.
28 Владимир Азов жил в квартире № 204.
29 Алексеев А. Г. Серьезное и смешное. М.: Искусство, 1967.С. 116.
30 Василий Князев жил в квартире № 301.
31 Платформа // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль. № 17. С. 7.
32 Тэффи. Мысли о животных // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Авг.
№ 18. С. 5 - 6 .
33 На самом деле, журнал существовал с апреля по июль 1918 года. Всего
вышло шесть номеров.
34 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920.21 июля (3 авг.). № 94(287).
35 «Барабан» // Барабан (Петроград). 1917. Апр. № 1. С. 2.
36 Аверченко Аркадий. Две власти (Золотопогонники и рабочекрестьянская) // Зарницы (Константинополь). 1921.3 июля. № 14. С. 6.
37 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920.21 июля (3 авг.). № 94(287).
38 Аверченко Аркадий. Pro domo sua // Presse du soir (Константинополь).
1921.14 дек. № 294.
39 Декрет от 14(27) декабря 1917 года «О национализации банков».
40 Скорее всего, речь идет о Декларации прав трудящегося и
эксплуатируемого народа, принятой 12(25) января 1918 года 3-м
Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов,
а затем 18(31) января 1918 года 3-м Всероссийским съездом Советов.
Вводила всеобщую трудовую повинность.
41 Декрет от 18 декабря 1917 года «О гражданском браке, о детях и о
ведении книг актов состояния» отменял церковную регистрацию
браков и содержал образец бланка книги записей гражданских браков.
42 Рассудительный // Барабан (Петроград). 1918. Февр. № 3. С. 4.
43 Аверченко Аркадий. Русские калифорнийцы // Новый Сатирикон
(Петроград). 1918. Июнь. № 13. С. 2.
44 Аверченко Аркадий. Русские калифорнийцы // Новый Сатирикон
(Петроград). 1918. Июнь. № 13. С. 2.
45 Пирожки с человечьим мясом // Барабан (Петроград). 1917. Апр. № 3.
С. 12.
502


46 MODERNE // Барабан (Петроград). 1917. Май. № 5. С. 2.
47 Харибдов Фермопил. Откуда пошла партия // Барабан (Петроград).
1917. Май. № 4. С. 3.
48 Красная борода. Странная судьба // Барабан (Петроград). 1917. Июль.
№ 13. С. 3.
49 Покойный Фома. Новая власть // Барабан (Петроград). 1917. Ноябрь. №
23. С. 3.
50 Сэр Джордж Уильям Бьюкенен (1854—1924) — британский дипломат,
посол Великобритании в России в 1910—1918 годах.
51 Первый шаг труден // Барабан (Петроград). 1917. Ноябрь. № 23.С. 5.
52 Аверченко Аркадий. Моя симпатия и сочувствие Ленину. Сочувствует —
Аркадий Аверченко // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июнь. № 12.
С. 3.
53 Марадудина М. С. В плену у большевиков // Приазовский край (Ростовна-Дону). Вырезка без указания числа из архива Аркадия Аверченко
(РГАЛИ. Ф. 32. Оп. 2. Ед. хр. 53).
54 Его величество Цацкин обиделся // Новый Сатирикон (Петроград). 1918.
Июль. № 17. С. 14.
55 Аверченко Аркадий. Приятельское письмо Ленину от Аркадия
Аверченко // Зарницы (Константинополе). 1921.10 июля. № 15. С. 4.
56 Аверченко Аркадий. Автобиография / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 49. Здесь и
далее все переводы с чешского языка выполнены Анной Хлебиной.
57 Брешко-БрешковскийН. Н. А.Т. Аверченко. К десятилетию со дня смерти
русского юмориста // Иллюстрированная Россия (Париж). 1935. № 13. С. 14.
58 Не можем не привести одну из реплик Ave:
«Мусе Эф. — Объяснение в любви, обращенное к редактору
А. Аверченко, принято последним к сведению и зарегистрировано.
Вследствие отсутствия свободного времени и нескольких других
причин, он на ваше чувство не может ответить в той мере, в которой
это, вообще, делается».
59 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920.21 июля (3 авг.). № 94(287).
60 Бонди Владимир Александрович (псевд. Вальди; 1870—1934) —
редактор «Биржевых ведомостей» и «Огонька».
61 Проппер Станислав Максимилианович (1855—1931) — издатель
«Биржевых ведомостей» и иллюстрированного приложения к этой
газете — журнала «Огонек».
62 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920.21 июля (3 авг.). № 94(287).
63 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920.21 июля (3 авг.). № 94(287).
64 Ознакомиться с этим выпуском стало возможным благодаря помощи
Бориса Григорьевича Якеменко
65 10 июля 1918 года на площади перед Софийским собором впервые за
209 лет служилась панихида по Ивану Мазепе, преданному церковной

503


66
67
68
69
70
71

72
73

74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85

86

504

анафеме в 1708 году. Это была скандальная политическая акция
украинских националистов.
Корнфельд М. Г. Воспоминания о журнале «Сатирикон». 1908—1931
(РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 4. Ед. хр. И ).
Цит. по: ЛевицкийД.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 59.
Бухов Аркадий. Что вспоминается // Эхо (Ковно). 1925.15 марта. № 70
(1449).
Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С 270.
Arkadij Avercenko. Uvahy о svobode, rovnosti a bratrstvi / AvercenkoArkadij.
Tucet nozu do zad revoluce. Praha: J. Svatek Praha II., 1925. C 25—30.
Кошевский Александр Дмитриевич (наст. фам. Кричевский, 1873—
1931) — артист оперетты, выпускник московской консерватории.
Сотрудничал с петербургскими театрами «Би-ба-бо», «Лунапарк», а
после переезда в Москву — с «Буффом», «Эрмитажем», «Аквариумом».
Цит. по: ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 59
Удостоверение А.Т. Аверченко на право жительства в пределах РСФСР
(РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед. хр. 176). Троицкая улица, где жил писатель,
согласно плану 1917 года, относилась к I участку Московского района
Петрограда.
Квитанция об уплате взносов в ДРАМСОЮЗ (РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед. хр.
177).
Аверченко Аркадий. Моя старая шкатулка / А. Аверченко. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 295.
Аверченко Аркадий. Теперешняя жизнь Сычуговых // Юг (Севастополь).
1919.18 дек. № 119.
Аверченко Аркадий. Автобиография / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 49.
Объявление // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль. № 17. С. 15.
Цит. по: Сергеев О. Белые мысли Аркадия Аверченко /Аверченко
Аркадий. Записки Простодушного. М.. Книга и бизнес, 1992. С. 352.
Записная книжка Аркадия Аверченко. № 1. (РГАЛИ. Ф. 32. Оп.1. Д. 84).
АминадоДон. Поезд на третьем пути. М.: Вагриус, 2000. С. 212.
Монахов Н.Ф. Повесть о жизни. Л.: Издание Большого драматического
театра, 1936. С. 187.
Швейцер В. Диалог с прошлым. М.: Искусство, 1966. С. 112.
Аверченко Аркадий. Разрыв с друзьями // Аверченко Аркадий. Записки
Простодушного. С. 322.
Клеопатра Диана де Мерод (1875—1966) — французская балерина,
фотомодель. «Прическа Клео де Мерод» — это волосы, разобранные
на прямой пробор, собранные сзади в пучок, и обязательно
прикрывающие уши.
Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 270.


87 Удостоверение А.Т. Аверченко, выданное Уголовно-розыскным
подотделом административного отдела Московского совдепа на выезд
заграницу (РГАЛИ Ф. 32 On. 1 Ед. хр 178).
88 Долгоруков П. Д. Великая разруха // http://www.dkl868.ru/history/
dolgorukov/dolgorukov_ogl.htm.
89 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 279.
90 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград*
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989 С. 283.
91 АверченкоАркадий. Приятельское письмо Ленину //Там же.
92 Тэффи. Ностальгия Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 284
93 Городской сайт Унечи // http://www.unecha org/histrailway
94 Тэффи Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград.
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 292.
95 Голик Наталья. Театральная жизнь Унечи начала 20 века //
http://bolshoy-bnansk.livejournal.com/18973.html.
96 Голик Наталья. Театральная жизнь Унечи начала 20 века //
http://bolshoy-briansk.hvejournal.com/18973.html.
97 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. С. 297.
98 Аверченко Аркадий. Приятельское письмо Ленину от Аркадия
Аверченко // Зарницы (Константинополь). 1921.10 июля. № 15.
99 Аверченко Аркадий. Приятельское письмо Ленину от Аркадия
Аверченко // Зарницы (Константинополь). 1921.10 июля. № 15.
100 Отдел объявлений // Новый Сатирикон (Петроград). 1917. Дек. № 43 С.
15.
101 Украинская народная песня «Пкила мати на село».
102 Волчьи ягоды // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Авг. № 18. С. 6.
103 Аверченко преувеличивает. Правильный перевод названия на
украинский яык — Фаслв.
104 Купальные волчьи ягоды // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль.
№ 17. С. 10.
105 Вновь войдет в состав Беларуси (БССР) в 1926 году
106 «Вена» — известный ресторан, место встреч петербургской богемы.
Работал в 1903—1917 годах в бельэтаже на углу улиц Гоголя, 13 (ныне
Малая Морская) и Гороховой, 8.
107 «Контан» — ресторан, работавший на Набережной Мойки, 58. Славился
изысканной кухней и виртуозным румынским оркестром Жана Гулеско.
108 «У Альберта» («Король Альберт») — ресторан, работавший на Невском
проспекте, 18, а затем на улице Некрасова, 21
109 Мортоделла — сорт итальянской колбасы, изготавливаемой из свинины
и говядины.
110 «Медведь» — ресторан, работавший на Большой Конюшенной, 27
111 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 317.
112 Город вошел в состав Белорусской ССР только в 1926 году.

505


113 Утесов Леонид. Спасибо, сердце! М.: Всероссийское театральное
общество, 1976. С. 253.
114 Ныне проспект Ленина.
115 УтесовЛ. Спасибо, сердце! М.: Всероссийское театральное общество,
1976. С. 253.
116 Гейзер Матвей. Леонид Утесов. Жизнь замечательных людей. М.:
Молодая гвардия, 2008. С. 221.
117 См.: Миленко Виктория. Аркадий Аверченко. М.: Молодая гвардия,
2010. С. 135.
118 Аверченко Аркадий. Приключение актера Бронзова // Зритель (Киев).
1 9 1 8 .1 3 - 15 окт. № 33.
119 Аверченко Аркадий. Приключение актера Бронзова // Зритель (Киев).
1 9 1 8 .1 3 - 15 окт. № 33.
120 Ныне улица Городецкого, 1/3.
121 Аверченко Аркадий. Первая ласточка // Свободные мысли (Киев). 1918.
14 окт. б/н.
122 Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. М.: Вагриус, 1994. С. 637.
123 Чертова перечница (Петроград—Киев). 1918. Ноябрь. № 2.
124 ЭренбургИ. Г. Люди, годы, жизнь//http://militera.lib.ru/memo/russian/
erenburg_eg07/index.html
125 АминадоДон. Поезд на третьем пути // http://az.lib.ru/cl/donaminado/
text_0010.shtml.
126 Шкловский Виктор. Сентиментальное путешествие // http://lib.rus.
ec/b/224112/read.
127 Программа известна благодаря разысканиям киевского краеведа
Михаила Рыбакова.
128 Зозуля Е. Мой Аверченко // Зритель (Киев). 1918. 20-21 окт. № 38.С. 7.
129 Цит. по: ШевелевЭ. На перекрестках, или размышления у могилы
Аркадия Тимофеевича Аверченко/ / Аврора. 1987. № 3. С. 15.
130 Рыбаков Михаил. Неизвестные фельетоны Аркадия Аверченко // Радуга
(Киев). 2001. № 1—2. С. 102.
131 Аверченко Аркадий. Варвары // Свободные мысли (Киев). 1918. 28 окт.
б/н.
132 Аверченко Аркадий. Миша Троцкий / Аркадий Аверченко. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 314.
133 Аверченко Аркадий. Головотяпы // Свободные мысли (Киев). 1918.
4 ноября, б/н.
134 Аверченко Аркадий. Автобиография / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011 С. 49.
135 Де И Вечер Аркадия Аверченко // Приазовский край (Ростов-на-Дону).
1918.11(24) ноября. № 193.
136 Ныне Буденновский проспект. Здание не сохранилось.
137 Б. Ф. Шутка // Приазовский край (Ростов-на-Дону). 1919. 8(21) дек. № 215.
138 Ильин А. История города Ростова-на-Дону. Ростов-на-Дону, 1909. С. 99.
139 О свободе печати в белогвардейском царстве // Известия (Москва).
1919.14февр. № 34

506


140 Швейцер В. Диалог с прошлым. М.: Искусство, 1966. С. 112.
141 Ныне Буденновский проспект.
142 Здание сохранилось в несколько перестроенном виде по адресу:
Большая Садовая, 70. Кафе играло в жизни Ростова-на-Дону такую
значительную роль, что даже в 1920-е годы, когда оно стало столовой
ЕПО № 3, сотрудники ежегодно чтили день смерти бывшего владельца,
выставляя на витрину венок, за что были осмеяны в фельетоне
Михаила Зощенко «Великая годовщина».
143 Аверченко Аркадий. Сказание о спекулянте // Приазовский край
(Ростов-на-Дону). 1918.14(27) дек. № 220.
144 Цит. по: ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 63—64.
145 Аверченко Аркадий. Конец Андрюши Перескокина // Приазовский край
(Ростов-на-Дону). 1918. 30 ноября (13 дек.). № 208.
146 Аверченко Аркадий. Записки годовалого ребенка // Приазовский край
(Ростов-на-Дону). 1918. 25 ноября (8 дек.). № 204.
147 АверченкоАркадий. Борьба с бациллами/ / Приазовский край (Ростовна-Дону). 1918.16(29) дек. № 222.
148 Аверченко Аркадий. В омуте вранья // Приазовский край (Ростов-наДону). 1918. 2(20) дек. № 214.
149 Аверченко Аркадий. Мои ночи/ / Приазовский край (Ростов-на-Дону).
1918. 9(22) дек. № 216.
150 Монахов Н. Ф. Повесть о жизни. М.: Искусство, 1961. С. 334.
151 Аверченко Аркадий. Сенсационное сообщение. Взгляд в глубь и в
даль — Аркадия Аверченко // Приазовский край (Ростов-на-Дону).
1918. 2(15) дек. № 210.
152 Открытка с портретом Аркадия Аверченко работы Валентина Полити
(РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед. хр. 230. Л. 3).
153 Деникин А. И. Очерки русской смуты/ / http://militera.lib.ru/memo/
russian/denikin_ai2/2_13.html
154 Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие // http://lib.rus.
ec/b/224112/read.
155 Первое Краевое правительство существовало в Крыму во время
немецкой оккупации, с 25 июня по 15 ноября 1918 года.
156 Филимонов С.Б. Газета «Крымский вестник» периода Гражданской
войны — ценный малоизвестный источник по истории отечественной
интеллигенции, науки и культуры // http://a-pesni.org/grvojna/bel/akrymvest.php
157 Двух старших сестер писателя не было в это время в Севастополе. Одна
из них — Любовь Тимофеевна Аверченко (в замужестве Симакопуло) —
жила в Тамани. Другая — Мария Тимофеевна Аверченко (в замужестве
Терентьева) — в Донбассе.
158 Волков С. В. Офицеры российской гвардии. Опыт мартиролога. М.:
Русский путь, 2002. С. 419.
159 Орден российских тамплиеров. II. Документы 1930—1944 гг./Публ.,
вступ. ст., коммент., указ. А.Л. Никитина. М.: Минувшее, 2003. С. 284.

507


160 Объявление // Новый Сатирикон (Петроград). 1914.5 июня. № 23. С. 14.
161 Ныне улица Горького, 5.
162 Отдел объявлений //Таврический голос (Симферополь). 1919.16 марта.
№ 57(130).
163 Подробнее см.: Шевченко С. К родословной А.Т. Аверченко //
Отечественные архивы. 2001. № & С 99.
164 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 271.
165 Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие // http://lib.rus.
ec/b/224112/read.
166 Горохом об стену // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль. № 17.
С. 6.
167 БуховАрк. Что вспоминается //Эхо (Ковно). 1925.15 марта. № 70
(1449).
168 Аверченко Аркадий. Смерть Аркадия Аверченко // Юг (Севастополь).
1919.26 сент. № 50.
169 Аверченко Аркадий. Смерть Аркадия Аверченко // Юг (Севастополь).
1919. 26 сент. № 50.
170 Церковная книга записей актов гражданского состояния
Петропавловской церкви (ГАГС.Ф.ЗО. Оп.1. Д. 149. Л. 93 об. — 94).
171 АверченкоАркадий. Игра со смертью. Рукопись (РГАЛИ.Ф. 32. On. 1. Д. 65.).
172 Наши задачи // Юг (Севастополь). 1919.25 июля. № 1.
173 Комиссарова Валентина. Крымская династия Шлее. Симферополь:
Н.Ор1анда, 2012. С. 201.
174 Ныне Военно-исторический музей Черноморского флота Российской
Федерации.
175 Ныне улица Ленина, 27.
176 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919. 3 ноября. № 82.
177 Отдел объявлений // Юг России (Севастополь). 1920.10(23) окт.
№ 154(349).
178 Аверченко Аркадий. Разговоры в гостиной // Юг (Севастополь). 1920.12
янв. № 136.
179 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919. 25 июля. № 1.
180 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919. 9 авг. № 13.
181 Чверткин Евгений. Незабытый Севастополь. Севастополь: Телескоп,
2010. С. 219.
182 Аверченко Аркадий. Отсыревшая бомба // Юг (Севастополь). 1920.
4 марта. № 178.
183 Аверченко Аркадий. Где Иван Николаич? //Ю г (Севастополь). 1920. 23
янв. № 145.
184 Аверченко Аркадий. Пятьдесят тысяч/ / Юг (Севастополь). 1919.17 дек.
№ 118.
185 Аверченко Аркадий. Американцы //Зарницы (Константинополь). 1921.
2 3 -3 0 апр. № 7. С. 9.
186 Аверченко Аркадий. Кольцо в ноздре // Юг (Севастополь). 1920.
22 февр. № 170.
508


187 Аверченко Аркадий. Наши сутки // Юг (Севастополь). 1920.
5 февр.№ 156.
188 Аверченко Аркадий. Пятьдесят тысяч // Юг (Севастополь). 1919.17 дек.
№ 118.
189 Аверченко Аркадий. Кольцо в ноздре // Юг (Севастополь). 1920.
22 февр. № 170.
190 Аверченко Аркадий. Наши сутки // Юг (Севастополь). 1920.
5 февр.№ 156.
191 Аверченко Аркадий. Записки дикаря // Аркадий Аверченко. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 108.
192 Отдел объявлений // Юг России (Севастополь). 1920.14 марта. № 1.
193 Хроника // Крымский вестник (Севастополь). 1920. 7(20) апр.
№ 74(9765).
194 Отдел объявлений // Юг России (Севастополь). 1920.17(30) сент.
№ 135(330).
195 Краткий отчет по устройству гуляний (День Добровольческой армии) 28
июля 1919 года // Юг (Севастополь). 1919.11 сент. № 39.
196 Ходотов Н. Н. Близкое — далекое. Л.-М., 1962. С. 208
197 Краткий отчет по устройству гуляний (День Добровольческой армии) 28
июля 1919 года // Юг (Севастополь). 1919.11 сент. № 39.
198 Аверченко Аркадий. Леонид Андреев // Юг (Севастополь). 1919.17 сент.
№ 42.
199 Аверченко Аркадий. Петербург// Юг (Севастополь). 1919.8 окт. № 59.
200 Аверченко Аркадий. Петербург // Юг (Севастополь). 1919. 8 окт. № 59.
201 На железн.<ой> дороге // Юг (Севастополь). 1919.13 окт. № 64.
202 Морские вести // Юг (Севастополь). 1919.13 окт. № 64.
203 Аверченко Аркадий. Синее с золотом. Петроград: Издание
товарищества «Новый Сатирикон», 1917. С. 30.
204 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919.19 сент. № 44.
205 «Мама» // http://lib.rus.ec/b/295178/read.
206 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919.21 сент. №46; 6 окт. № 58.
207 Булгаков М. А. Роковые яйца. М.: ДЭМ, 1991. С. 133.
208 Арго Абрам Маркович (наст. фам. Гольденберг; 1897—1968) — сатирик,
автор монологов для эстрады, пьес, оперетт.
209 Адуев Николай Альфредович (наст. фам. Рабинович; 1895—1950) —
русский советский поэт, драматург, либреттист. Автор гимна российских
скаутов «Будь готов1» (1914) В 1920-е годы — либреттист «Синей
блузы».
210 Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. М.: Согласие, 1996 С 170
211 В Прагу* Студенческий сборник. Константинополь: Типография
издательского товарищества «Пресса», 1921. С 11.
212 От группы артистов Севастополя // Юг (Севастополь). 1919. 2 ноября
№ 81.
213 Аверченко Аркадий. Письмо в редакцию // Юг (Севастополь) 1919
2 ноября. № 81.
214 Письмо в редакцию // Юг (Севастополь). 1919. 3 ноября № 82

509


215 Письмо в редакцию// Юг (Севастополь). 1919. 3 ноября. № 82.
216 Письмо в редакцию // Юг (Севастополь). 1919. 3 ноября. № 82.
217 Аверченко Аркадий. Письмо в редакцию// Юг (Севастополь). 1919.
12 ноября.№ 89.
218 Театр // Юг (Севастополь). 1920.4 янв. № 130.
219 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919. 21 ноября.№ 97.
220 Некролог по Мариусу Петипа его детей М. Нининой-Петипа и В. Петипа
// Юг (Севастополь). 1920. 23 янв. № 145.
221 Елка для детей // Юг (Севастополь). 1919. 29 дек. № 126. Седова
Юлия Николаевна (1880—1969) — балерина (1898—1911) и ведущая
солистка (1914—1916) Мариинского театра. В эмиграции во Франции.
Руководила собственной школой в Ницце. Похоронена в Каннах.
222 Аверченко Аркадий. Продувной мальчишка // Юг (Севастополь). 1919.
25 дек. № 125.
223 Писателя нимало не озаботило то обстоятельство, что фельетон
с аналогичным сюжетом он напечатал десять лет назад в «Сатириконе»
(Медуза Горгона. Тривиальный визит/ / Сатирикон. 1909. Янв. № 1. С.
1- 2 ).
224 Аверченко Аркадий. Проклятый старикашка // Юг (Севастополь). 1920.1
янв. № 128.
225 Аверченко Аркадий. Игра со смертью/Аверченко А.Т. Собрание
сочинений: В 13т.Т. 8. — М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2013. С. 118.
226 Аверченко Аркадий. Севастопольское электричество// Юг
(Севастополь). 1920.4 янв. № 130.
227 ВертинскийА.Н. Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы и
зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 211.
228 Аверченко Аркадий. Игра со смертью. Там же. С. 121.
229 Аверченко Аркадий. Игра со смертью. Там же. С. 121.
230 Зритель. «Игра со смертью» // Вечернее слово (Севапополь). 1920.10
янв. № 13.
231 Летний театр // Вечернее слово (Севастополь). 1920.4 янв. № 9.
232 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1920.12 янв. № 136.
233 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1920.4 янв. № 130.
234 Аверченко Аркадий. Великое переселение народов// Юг (Севастополь).
1920.11 янв. № 135.
235 Аверченко Аркадий. Великое переселение народов// Юг (Севапополь).
1920.11 янв. № 135.
236 Аверченко Аркадий. Меня не поняли! Несколько слов севастопольским
властям // Юг (Севастополь). 1920. 26 янв. № 148.
237 Аверченко Аркадий. Ответ трем податным инспекторам // Юг
(Севастополь). 1920. 5 февр. № 156.
238 Яковлеве. Подлый город/ / Вечернее слово (Севапополь). 1920.
1 февр. № 32.
239 Аверченко Аркадий. Улитки // Юг (Севапополь). 1920. 2 февр. № 154.
240 Аверченко Аркадий. Улитки // Юг (Севастополь). 1920.2 февр. № 154.
241 Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919. 2 авг. № 8.
5Ю


242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264

265
266
267
268
269
270

Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1920.4 марта. № 178
Ныне Арабатский переулок.
Ныне улица Лунина.
Н. Г. «Наука и жизнь» // Русский вестник (Севастополь). 1920.11 мая. № 1.
Аверченко Аркадий Меньшой брат // Юг (Севастополь). 1920.16 февр.
№ 165.
Петрова И. Дом на Николаевской // http.//iipetrova.narod.ru/rasskaz/
dom.html.
ЛавутП. И. Маяковский едет по Союзу. М.: Советская Россия, 1963. С 87.
Письмо М.С. Марадудиной А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед.хр.166.
Л. 12).
Письмо неизвестной А.Т. Аверченко (РГАЛИ Ф.32. Оп.1. Ед.хр. 167.
Л. 15-16).
Ныне улица Дроздова.
Хроника // Юг России (Севастополь). 1920. 25 июня. № 72(265).
Текст телеграммы полностью приводится в редакционной статье
«Письмо цензору» («Юг». 1920.13 марта. № 186).
Пиленко С. Там и здесь. Путевые впечатления //Вечернее слово
(Севастополь). 1920.14 февр.№ 42.
Письмо цензору// Юг (Севастополь). 1920.13 марта. № 186.
Аверченко Аркадий. Публикация сердитого господина/ / Юг
(Севастополь). 1920.13 марта. № 186.
Аверченко Аркадий. Публикация сердитого господина // Юг
(Севастополь). 1920.13 марта. № 186.
Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1920.11 марта. № 184.
Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1920. 8 марта. № 182.
Отдел объявлений // Юг (Севастополь). 1919.18 окт. № 68.
Врангель П.Н. Записки // http://www.magister.msk.ru/library/history/xx/
vrangel/vrangel2.htm
Врангель П.Н. Записки // http://www.magister.msk.ru/library/history/xx/
vrangel/vrangel2.htm
А.Б. Как живет и работает редактор // Вечернее слово (Севастополь).
1920.23 марта. № 74.
Поляков Александр Абрамович / Русские в Северной Америке.
Е.А. Александров. Хэмден (США) — Сан-Франциско (США) — СанктПетербург (Россия), 2005.
Письмо А.Т. Аверченко К.А. Треневу (РГАЛИ. Ф 2579.0п.1.Ед.хр.1224. Л 1).
Зверев Алексей. Повседневная жизнь русского литературного Парижа.
1920—1940. М : Молодая гвардия, 2011. С 87
Цит. по ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко
М . Русский путь, 1999. С. 286.
Отдел объявлений // Юг России (Севастополь). 1920. 24 марта. № 1.
Аверченко Аркадий На другой день после свадьбы // Presse du soir
(Константинополь). 1921.10 марта. № 57.
Летний театр // Таврический голос (Симферополь). 1920.29 марта
(11 ап р ) №191(341)

511


271 Отдел объявлений //Таврический голос (Симферополь). 1920.11(24)
июня. № 249(399).
272 Объединение русских эмигрантских студенческих организаций.
273 Неандер Б. Памяти Аркадия Аверченко // Возрождение (Париж). 1926.
12 марта. № 283.
274 Тэффи Моя летопись. Рукопись (РГА/1И. Ф.1174. Оп.2. Д.13. Л.10).
275 Конкурс// Крымский вестник (Севастополь). 1920.10(23) апр.
№ 77(9768).
276 Неандер Б. Памяти Аркадия Аверченко // Возрождение (Париж). 1926.
12 марта. № 283.
277 Отдел объявлений //Таврический голос (Симферополь). 1920.
11(24) июня. № 249(399).
278 Дойчер Исаак. Троцкий в Октябрьской революции // http://scepsis.ru/
libra ry/id_1168.html.
279 Исполнение слова // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Янв. № 2.
280 Аверченко Аркадий. Предисловие / Аверченко Аркадий. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 232.
281 Аверченко Аркадий. Предисловие / Аверченко Аркадий. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 232.
282 Вертинский А. Н. Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы
и зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Апрель, 2009. С. 211.
283 См., к примеру, одну из новейших биографий артиста: Макаров
Анатолий. Александр Вертинский. Портрет на фоне времени. М.:
Астрель, 2008. С. 106.
284 Отдел объявлений // Юг России (Севапополь). 1920.23 февр. № 171. В
концерте также принимала участие М.С. Марадудина.
285 Вертинский А. Н. Дорогой длинною... Там же.
286 Соколов Борис. Врангель. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 249.
287 Без театра // Юг России (Севастополь). 1920.14(27) окт. № 157(352).
288 Цит. по: ЛевицкийД.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 79.
289 Экономия электрической энергии // Юг России (Севапополь). 1920.
4 марта. № 178.
290 Ныне улица Ленина, 4.
291 Отдел объявлений // Юг (Севапополь). 1920.1 янв. № 128.
292 «Гнездо перелетных птиц» // Вечернее слово (Севапополь). 1920.
6 апр. № 82.
293 «Гнездо перелетных птиц» // Крымский вестник (Севапополь). 1920.
9(22) апр. № 76(9767).
294 Литвин Николай (наст, имя и фам. Евсеев Николай Кириллович; 1890—
?) — журналип, театральный критик. Сотрудник «Донских облапных
ведомостей», «Приазовского края», «Вольного Дона», журналов
«Театральный курьер», «Донская волна».
295 Л-н Н. «Гнездо перелетных птиц» // Русский вестник (Севастополь).
1920.11 мая. № 1.
296 В.М. Дорошевич участвовал в программах «Гнезда» 9 мая 1920 года.

512


297 Л.В Собинов выступал в «Гнезде перелетных птиц» 25, 28, 30 и 31 мая,
3—5 июня (в бенефисах Льва Фенина) 1920 года
298 Ф О Концерт Л В. Собинова//Крымский вестник (Севастополь) 1920
3(16) мая №94(9785)
299 ТихвинскаяЛюдмила Повседневная жизнь театральной богемы
Серебряного века Кабаре и театры миниатюр в России 1908—1917 М
Молодая гвардия, 2005. С. 64.
300 Аркадий Аверченко О его театре юмора в Сословном театре 26 сентября /
Аверченко Аркадий. Русское лихолетье глазами «короля смеха» С. 368
301 Аверченко Аркадий. Жоржик/ Аркадий Аверченко Под холщовыми
небесами ИСТОЧНИК С 50
302 Отдел объявлений//Юг России (Севастополь) 1920 11 июня №60
303 Аверченко Аркадий. Защитный цвет// Юг России (Севастополь) 1920
17(30) июля. № 91(284).
304 А Ф Кошко// Юг России (Севастополь) 1920.14 июня. № 63(256).
305 Отдел объявлений // Юг России (Севастополь) 1920 8(21) июля
№ 83(276).
306 Долгоруков П. Д. Феодосия — Севастополь 1920 год // http //www
dkl868.ru/history/clolgoru kov/dolgoru kov4 htm
307 Отдел объявлений // Крымский вестник (Севастополь) 1920.
11(24) июня. № 125(9816).
308 Аверченко Аркадий. В безводной пустыне // Юг России (Севастополь)
1920.18(31) июля. № 92(285).
309 Обуздание купальщиков // Крымский вестник (Севастополь) 1920.
10(23) июля. № 150(9841).
310 Сукуренко (Сукоренко) Владимир Леонтьевич (^—1976) — инженерархитектор, церковный деятель. В эмиграции жил в Югославии. В
конце Второй мировой войны переехал в Тунис, где принимал активное
участие в общественно-церковной жизни русской колонии. Выполнил
проект купола церкви Воскресения Христова в г. Тунисе, впоследствии
жил при церкви В 1970-е годы переехал во Францию Последние годы
провел в доме для престарелых в Сен-Рафаэль
311 Долгоруков П. Д. Феодосия — Севастополь. 1920 год// http .//www
dkl868 ru/history/dolgorukov/dolgorukov4.htm
312 Чириков Евгений Умные разговоры // Юг России (Севастополь). 1920. 3
июня. № 53(246).
313 Дельфиновый промысел // Крымский вестник (Севастополь) 1920
19 авг (1 сент.). № 82(9873).
314 Грозная опасность// Крымский вестник (Севастополь). 1920.
14(27) июля № 153(3844).
315 Отдел объявлений // Юг России (Севастополь) 1920 17(30) июля
№91(284).
316 W «Царь Эдип» на Приморском бульваре // Крымский вестник
(Севастополь). 1920 21 июля (3 авг.). № 159(9850).
317 Аверченко Аркадий. Безглазое, безротое лицо // Юг России
(Севастополь). 1920. 21 июля (3 авг.). № 94(287).

513
17 Аркадий Аверченко


318 Аверченко Аркадий Две фотографии. Воспоминания, мысли, параллели
// Юг России (Севастополь) 1920. 21 авг.(3 сент.). № 119(312).
319 Врангель П.Н. Записки // http://www.magister.msk.ru/library/history/xx/
vrangel/vra ngel2.htm
320 Аверченко Аркадий. Летучие голландцы // Юг России (Севастополь).
1920.17 мая. № 40(233).
321 Аверченко Аркадий. История без окончания // Юг России (Севастополь).
1920.17(30) сент. № 135(330).
322 Письмо Н.А. Тэффи А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед.хр. 158. Л. 1).
323 Ядов Три варианта // Юг России (Севастополь). 1920.19 авг.(1 сент.).
№ 117(310).
324 Аверченко Аркадий. Нечистая сила. Севастополь: Новый Сатирикон,
1920.
325 АверченкоАркадий. Возвращение // Юг (Севастополь). 1919.18 авг. № 20.
326 Приостановка газет// Крымский вестник (Севастополь) 1920.
3(16) сент. № 194(9885).
327 Газета выходила с начала августа 1920 года под редакцией
Н.П. Измайлова.
328 ВалентиновА. А. Крымская эпопея (По дневникам участников и по
документам)/ / http://www.krimoved-lib.ru/books/knmskaya-epopeya2.html.
329 См., к примеру Валентинов Алекс. Юнкера // Юг России (Севастополь)
1920. 29 авг.(11 сент.). № 126(319).
330 В Большом дворце // Наш юг (Севастополь). 1920.8(21) сент. № 2(324).
331 «Юг России» // Наш юг (Севастополь). 1920.8(21) сент. № 2(324).
332 Цит. по: ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 80.
333 МолчановЛ. А. Газетная пресса России в годы революции и
Гражданской войны (окт. 1917—1920 гг.). М.: Издатпрофпресс, 2002.
334 Цит. по: ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 84.
335 Мы. Без заглавия// Юг России (Севастополь). 1920.14(27) окт.
№ 157(352)
336 Письмо А.Т. Аверченко от Отдела печати (РГАЛИ. Ф.32. Оп.2. Д.45. Л.1).
337 Отдел объявлений // Крымский вестник (Севастополь). 1920.20 сент.(3
окт.) №208(9899).
338 Ядов. По поводу // Крымский вестник (Севастополь). 1920. 21 окт
(3 ноября). № 233(9924)
339 Аверченко Аркадий. ЦИК... или Г.Д. Уэллс — в Москве // Юг России
(Севастополь). 1920.13(26) окт. № 156(351).
340 Чистильщики обуви // Крымский вестник (Севастополь). 1920 6(19) окт
№ 220(9911).
341 Шайки бандитов. Серия ограблений // Крымский вестник (Севастополь).
1920 20 окт.(2 ноября).№ 232(9923).
342 Писатель дословно цитирует заметку из рубрики «Хроника» газеты
«Крымский вестник». 1920. 4(17) сент № 196(9887).
343 Мы Без заглавия // Наш юг (Севастополь). 1920 6(19) сент № 1

514


344 Ядов. Обзор печати // Крымский вестник (Севастополь). 1920. 20 окт
(2 ноября). № 232(9923).
345 Горский С. Подоплека сенсации // Вечернее слово (Севастополь). 1920.
2 апр. № 79.
346 Горский С. Подоплека сенсации // Вечернее слово (Севастополь). 1920.
2 апр. № 79.
347 Конфискация 17 миллионов // Крымский вестник (Севастополь). 1920.
21 окт.(3 ноября). № 233(9924).
348 Снег в Ялте // Крымский вестник (Севастополь). 1920.17(30) окт.
№ 229(9920).
349 Морозы// Крымский вестник (Севастополь). 1920. 20 окт.(2 ноября). №
232(9923).
350 Ю.Л. Собинов // Крымский вестник (Севастополь). 1920.17(30) окт.
№ 230(9921).
351 Witness. Рыцарю Грааля // Юг России (Севастополь). 1920. 20 окт.
(2 ноября). № 162(357).
352 «Гнездо перелетных птиц» // Юг России (Севастополь). 1920.7(20) окт.
№ 151(346).
353 Соловьева Поликсена Сергеевна (1867—1924) — русская поэтесса
и художница, дочь историка С.М. Соловьева, сестра философа и поэта
В.С. Соловьева.
354 Манасеина Наталия Ивановна (1869—1930) — писательница, издатель.
Автор повести «Цербстская принцесса» (1911) о детстве и юности
Екатерины II. В Коктебеле имела собственный дом рядом с поместьем
М.А. Волошина. Манасеина Екатерина Михайловна (? — ок. 1955) —
дочь Н.И Манасеиной.
355 Так в тексте. Правильно: И.Г. Эренбург (Илья Григорьевич).
356 Поэты в Крыму // Крымский вестник (Севастополь). 1920. 5(18) сент. №
197(9888).
357 Аверченко Аркадий. Оторвыши// Юг России (Севастополь). 1920. 25 окт.
(7 ноября). № 167(362).
358 Аверченко Аркадий. Оторвыши // Юг России (Севастополь). 1920.25 окт.
(7 ноября). № 167(362).
359 Вознесенский Н. И. Записки редактора-швейцара. Константинополь.
Типография издательского товарищества «Пресса», 1921. С. 3—4.
360 Чебышев Н. Н. Близкая даль // http://www dkl868.ru/hlstory/chebishev.
htm.
361 Приезд Кривошеина // «Presse du soir» (Константинополь) 1920.
13 ноября. №161.
362 Эвакуация Крыма. Беседа с А В. Кривошеиным // «Presse du soir»
(Константинополь). 1920.13 ноября. №161
363 Бурцев Вл. Борьба продолжается // Юг России (Севастополь) 1920
30 окт. (12 ноября). № 171(366).
364 Цит. по: Левицкий Д А Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко
М Русский путь, 1999 С 86
365 Пильский ПМ. Аверченко // Наш Сатирикон (Кишинев) 1921 № 3

515


366 Дорошевич Наталья С отцом в Севастополе/ подг к публ С.В Букчина
//Литературная газета + Курьер культуры Крым — Севастополь.
Спецвыпуск к 90-летию Исхода. 2010 29 окт —11 ноября. № 20(71). С. 6.
367 Аверченко Аркадий Предисловие Простодушного Как я уезжал/
Аркадий Аверченко. Записки Простодушного Константинополь: Новый
Сатирикон, 1921. С. 5.
368 Чириков Евгений. Спасибо! // Presse du soir (Констатинополь). 1920.
2 дек. № 177.
369 Аверченко Аркадий. Предисловие Простодушного. Как я уезжал /
Аркадий Аверченко. Записки Простодушного. Константинополь: Новый
Сатирикон, 1921. С. 6.
370 Тэффи. Ностальгия / Тэффи. Житье-бытье. Рассказы, воспоминания.
С. 205.
371 Аверченко Аркадий. Автобиография / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 49.
372 Торговое судно, построенное в 1917 году в Великобритании. Первое
название — «Клиффсайд» («Cliffside»). В 1919 году переименовано
в «Истклифф» («Eastcliffe»), в том же году продано норвежскому
судовладельцу и получило новое имя «Модиг» («Modig»), которое
носило до 1934 года. В 1934 году было продано лондонской компании
и получило название «Клээ лилей» («Clare Lilley»). 17 марта 1942 года
судно совершало рейс Нью-Йорк—Галифакс—Ливерпуль с грузом
оружия и боеприпасов для британской армии. Неподалеку от берега
в бухте Галифакса (Новая Шотландия, Канада) налетело на скалу и
раскололось надвое. Большинство затонувших боеприпасов было
извлечено в 1970-е годы, окончательно трюм затонувшего парохода
был очищен в 1999 году.
373 Кузнецов Н. А.Русский флот на чужбине // http.//www istmira.com/kmginoveishee-vremya/ll/ll/page/28/Russkiy-flot-na-chuzhbme.html
374 См.: БабенкоВ. Г. Артист Александр Вертинский. Материалы
к биографии. Размышления. Свердловск: Издательство Уральского
университета, 1989.
375 Коллекция русской эмигрантской прессы 1918—1945 годов была
сформирована усилиями сотрудников Русского заграничного
исторического архива (РЗИА) в Праге, созданного в рамках Русской
акции помощи правительства Чехословакии в феврале 1923 года.
На средства МИД ЧСР, Земгора и частных спонсоров создавался
Архив русской эмиграции, приобретались печатные и рукописные
материалы по истории русского общественного движения, войны,
революции, Белого движения и эмиграции — газеты, журналы,
брошюры, протоколы, документы, рисунки, карикатуры У архива
были собственные сотрудники из числа эмигрантов во многих странах
мира В 1945 году чехословацкое правительство передало РЗИА и
другие архивы Советскому Союзу. Перевозка была окончена в декабре
1945 года. Целый ряд сотрудников архива был к этому времени
депортирован в СССР, некоторые погибли в сталинских лагерях, часть

516


спаслась бегством в Западную Германию. Большинство материалов,
вывезенных в СССР, хранится в ГАРФе. В Праге остались только книги
и периодические издания, хранящиеся сейчас в фонде Славянской
библиотеки — Национальной библиотеки ЧР, а также внутренний архив
РЗИА, случайно обнаруженный в 2007 году.
376 Чебышев Н. Н. Близкая даль. // http://www.dkl868.ru/history/chebishev.
htm.
377 Русская печать в Константинополе // Крымский вестник (Севастополь).
1920.26 июня (9 июля). № 138(9829).
378 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. Предисловие // «Presse du
soir» (Константинополь). 1920.4 дек. № 179.
379 Морфесси Юрий. Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна.
Париж: Старина, 1931. С. 146.
380 Прибытие беженцев из Крыма // Presse du soir (Константинополь). 1920.
14 ноября. № 163.
381 Размещение эвакуированных // Presse du soir (Константинополь) 1920.
14 ноября. № 163.
382 Душкин Владимир. «Галлиполи» / / http://www.dkl868.ru/
383 Сургучев Илья. Миниатюры // Жар-птица (Париж — Берлин). 1922. № 8.
С. 25.
384 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. Константинополь: Новый
Сатирикон, 1921. С. 6—7.
385 ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. М.:
Русский путь, 1999. С. 90.
386 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992.
С. 93.
387 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992.
С. 9.
388 Русский в Константинополе. Константинополь: Золотой рог, 1921. С. 42.
389 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. С. 10.
390 Ныне Kartal sokagi.
391 Ныне Turnaci basi caddesi.
392 Вертинский A. H. Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы
и зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 211.
393 Аверченко Аркадий. О патриотизме // Presse du soir (Константинополь).
1921 8 окт. № 237
394 Аверченко Аркадий. Константинопольский грек / Аркадий Аверченко
Записки Простодушного С 206
395 Тэффи. Стамбул и солнце Берлин* Мысль, 1921. С. 8—9
396 Ныне Me§rutiyet caddesi, 98
397 Ныне Me§rutiyet caddesi, 53.
398 Отель хороший вид (франц ).
399 Ныне Istiklal caddesi, 76/76а.
400 АверченкоАркадий. Записки Простодушного. М Книга и бизнес, 1992 С 25
401 Толстой А Н Похождения Невзорова, или Ибикус / Русская советская
сатирическая повесть М Советская Россия, 1989. С. 131
5 17


402 «На прощание» «Farewell» «Nos adieux» / Издание группы русских
литераторов Константинополь, 1923. С. XV.
403 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного М Книга и бизнес, 1992 С 10.
404 Аверченко Аркадий. Хороший город (О Константинополе) // Presse du
soir (Константинополь). 1921.4 июня № 130.
405 Тэффи. Стамбул и солнце. Берлин. Мысль, 1921. С. 18—19.
406 Рэнэ Санс. «В ненастные дни» // Зарницы (Константинополь). 1921.13
февр. № 1. С 30.
407 Вертинский Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы и
зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 211.
408 Работал на Гран рю де Пера, 243.
409 Работал на Гран рю де Пера, 268.
410 Морфесси Юрий. Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна.
Париж: Старина, 1931. С 153—154.
411 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992
С. 10.
412 Пассаж «Сите де Пера» («Cite de Рёга») вскоре будет переименован
в «Чичек пассаж» («фдек Pasaji», «Цветочный»), здесь будут продавать
цветы бывшие русские аристократки.
413 Заведение работало по адресу: Галатасерай, Хамал баши, 7. Здание
сохранилось.
414 Магазин братьев Шпигельглуз находился на Гран рю де Пера, 399.
415 Кинотеатр работал на Гран рю де Пера, 101.
416 Всероссийский Земский союз размещался над магазином «Бон марше»
(«Аи Bon Marche») на Гран рю де Пера, 288.
417 Зелюк ОрестГригорьевич (1888—1950) - издатель, журналист. До 1917
года сотрудничал в газетах «Киевская мысль», «Одесские новости»,
«Биржевые ведомости». В 1921 году уедет из Константинополя
в Париж, где станет одним из основателей русского издательского дела
во Франции С 1921 владел типографией «Франко-русская печать»,
которая с 1923 печатала газету «Последние новости». С 1928 года
выпускал еженедельник «Amitie Frangais». Член Общества друзей
Русского народного университета. Во время Второй мировой войны
жил в Марселе, представлял швейцарские газеты, печатал нелегальные
издания. В 1946 году в своем парижском издательстве «La Presse Frangaise
et Etrangere» выпустил книгу И А Бунина «Темные аллеи».
418 Цит. по: ЛевицкийД А Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.* Русский путь, 1999. С. 94
419 Варшавский С Трагедия русской печати // «Presse du soir»
(Константинополь). 1920.26 ноября. № 172.
420 Вейнбаум М. Е А. А. Поляков // Новое русское слово (Нью-Йорк) 1971
18 окт
421 Honoris causa — «почетный доктор»; степень доктора наук или доктора
философии (в зависимости от системы ученых степеней) без защиты
диссертации, присуждаемая на основании значительных заслуг
соискателя перед наукой или культурой.

518


422 В-ий С. Дерюжинский В. Ф // «Presse du soir» (Константинополь). 1920
22 дек № 194.
423 Русский в Константинополе. Константинополь: Золотой рог, 1921. С. 43.
424 «Летучая мышь» в Константинополе // Крымский вестник
(Севастополь). 1920. 21мая(3 июня). № 107(9798).
425 Ныне PostacilarSokak (улица Почтальонов), 3.
426 Аверченко Аркадий. Баобаб на Пере // «Presse du soir»
(Константинополь). 1921. 2 июня. № 128.
427 Отдел объявлений // «Presse du soir» (Константинополь). 1920. 27 сент.
№

120.

428 Дольский Даниил Михайлович (наст. фам. Бройдес; 1891—1931) —
комический опереточный актер, писатель-юморист. Выпускник
юридического факультета Санкт-Петербургского университета.
После Константинополя жил в Берлине, затем в Париже. В 1929 году
перебрался в Литву, в Ковно (Каунас), где выступал под именем
Даниел юс Дольские.
429 Троицкий Павел Иванович (1891(?)—1964) — куплетист, актер театра.
Амплуа: озорник, циник и фрондер. Аккомпанировал себе на гитаре.
После Константинополя, проехав через страны Восточной Европы, осел
в Париже, где был очень популярен. Выступал на эстраде практически
до конца своих дней.
430 Потокер Оскар (1885—1935) — композитор. С 1921 года будет жить
в США, где станет известнейшим кинокомпозитором.
431 Иван Ефимович Авдеев в 1924 году откроет собственный «Ресторан
Ивана Авдеева» в Нью-Йорке, на Пятой авеню. Заведение прекратит
свое существование в 1927 году.
432 Залогин Федор Федорович (1895—1988) — после Константинополя —
в Париже Директор русского ресторана-кабаре «Золотая рыбка» (1947).
Работал в нем также шеф-поваром. Похоронен в русском секторе
кладбища Сен Женевьев де Буа.
433 Вертинский А. Н. Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы
и зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 211.
434 Ныне Hava sokak.
435 Песня 5-го гусарского Александрийского полка.
436 Вертинский А. Н. Дорогой длинною. Мемуары, стихи и песни, рассказы
и зарисовки, письма, фотографии. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 211.
437 Чебышев Н.Н. Близкая даль // http://www.dkl868.ru/history/chebishev.htm.
438 «Стрельна» — легендарный дореволюционный московский ресторан.
439 Располагался на Гран рю де Пера, 451, рядом с Русским посольством
440 Располагался на Гран рю де Пера, 479, напротив Русского консульства.
«Яр» — знаменитый московский ресторан, увековеченный в романсе
«Эй, ямщик, гони-ка к "Яру"Ь>. Место безумных купеческих кутежей
Имел собственный цыганский хор. В начале XX века первым завел
гараж, откуда за клиентами выезжали авто в любое время суток
441 «Кюба» — один из старейших петербургских ресторанов, работал на
углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка

519


442 «Донон» — петербургский ресторан, располагавшийся на Набережной
Мойки, 24.
443 АверченкоАрк. Конкуренты // Presse du soir (Константинополь). 1921.
20 авг. № 195.
444 Располагался на Сакиз агаджи, 19, угол Гран рю де Пера.
445 Располагался на Гран рю де Пера, 310.
446 Располагался на Гран рю де Пера, 344.
447 Располагался на Гран рю де Пера, 273.
448 Краткое обозрение русских ресторанов // Presse du soir
(Константинополь). 1921.11 марта. № 58
449 Открытие «Гнезда перелетных птиц» // Presse du soir
(Константинополь). 1920. 22 дек. № 194.
450 Открытие «Гнезда перелетных птиц» // Presse du soir
(Константинополь) 1920. 22 дек. № 194.
451 И.С. «Гнездо перелетных птиц» // Зарницы (Константинополь). 1921.
№ 12. С. 23-2 4 .
452 Вознесенский Н. И. Записки редактора-швейцара. Константинополь*
Типография издательского товарищества «Пресса», 1921. С. 7—8.
453 Письмо В. Берензон А.Т. Аверченко (РГА/1И. Ф. 32 Оп.1. Ед.хр. 167
Л. 7 -8 ).
454 В репертуар «Гнезда» входили пьесы и инсценировки Аверченко
«Москвичка в Константинополе», «Сердцеед», «Ключ», «Жоржик»,
«Птичья головка», «Макс», «Драма в доме Букиных», «Приглашение
в благотворительный концерт», а из пьес Тэффи — «Нестеровские
настроения» и «Свободная любовь»
455 «Гнездо» // Presse du soir (Константинополь). 1922.12 янв. № 10.
456 Аверченко Аркадий. Случай с Миловзоровым // Зарницы
(Константинополь). 1921. 7 авг. № 18. С. 10—12.
457 Аверченко Аркадий. Теперешняя жизнь Сычуговых// Юг (Севастополь)
1919.18 дек №119.
458 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921.9 февр. № 32.
459 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921.17 февр. № 39.
460 «Гнездо перелетных птиц» // Presse du soir (Константинополь). 1921
9 февр. № 32.
461 Душевнобольные // Зарницы (Констатинополь). 1921.13 февр. № 1. С. 29.
462 Чебышев Н. Н. Близкая даль // http://www.dkl868.ru/history/chebishev.htm.
463 Ныне тот же адрес. Tunel, 2
464 Объявление // Зарницы (Константинополь). 1921. 6 ноября. № 26. С. 19.
465 АверченкоАркадий. Записки Простодушного. М.* Книга и бизнес, 1992. С. 1.
466 Чебышев Н.Н. Близкая даль // http://www.dkl868.ru/history/chebishev.htm.
467 Аверченко Аркадий. Аргонавты и золотое руно // Presse du soir
(Константинополь). 1921.19 янв. № 12.
468 Аверченко Аркадий. Конкуренты // Presse du soir (Константинополь).
1921. 20 авг. № 195.
469 Вполне вероятно, что это Б.Ю. Прегель, родной брат поэтессы Софьи
Юльевны Прегель (1904—1972).
5 20


470 В берлинском переиздании 1923 года к циклу будут добавлены
фельетоны «Утопленники», «Дела» и «Константинопольские греки»
471 Аверченко Аркадий. Записки Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992.
С. 142.
472 Аверченко Аркадий. Хороший город (О Константинополе) // Presse du
soir (Константинополь) 1921 4 июня. № 130.
473 Аверченко Аркадий. Мученики часовой стрелки // Presse du soir
(Константинополь). 1921.4 ноября. № 260.
474 ВертинскаяЛидия. Синяя птица любви. М.: Вагриус, 2005. С 147.
475 Певица Иза Кремер.
476 Сарматов С. Яичница с луком. Стихотворения, шаржи, напевы и
перепевы. Константинополь, 1921. С. 54—55.
477 Закрытие лото // Presse du soir (Константинополь). 1921.14 апр. № 90
478 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1920.11 дек.
№ 185.
479 Отдел объявлений // Зарницы (Константинополь). 1921. 8—14 мая. № 9
С 31.
480 Аверченко Аркадий. Лотто-Тамбола // Presse du soir (Константинополь)
1921 27 апр №97.
481 Толстой А. Н. Похождения Невзорова, или Ибикус. / Русская советская
сатирическая повесть М Советская Россия, 1989. С. 130
482 НикулинЛ. Годы нашей жизни. М.: Московский рабочий, 1966. С. 267.
483 Булгаков М. А. Бег // http.//lib.ru/BULGAKOW/run.txt.
484 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921. 3 мая.
№ 104.
485 Отдел объявлений // Presse du soir (Констатинополь) 1921.18 мая.
№ 113.
486 Тараканьи бега // Зарницы (Константинополь). 1 9 2 1 .8 -1 5 мая 1921
года. № 9. С. 2 8 -2 9 .
487 Аверченко Аркадий. Космополиты / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М : Посев, 2011. С. 266.
488 Ныне дома №№ 4 0 ,40-а, 40-в по Sadri Alisik sokak. Улица носит имя
знаменитого турецкого киноартиста Садри Алышика.
489 Русский в Константинополе. Константинополь. Золотой рог, 1921.
С. 9 -1 0 .
490 АверченкоАркадий. Записки Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992.
С. 93.
491 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921. 23 марта.
№ 71.
492 Располагался на Гран рю де Пера, 135
493 Работали на Сакиз агаджи, 14.
494 Работал под псевдонимом Mad.
495 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921. 25 марта.
№ 70.
496 Полунощник. «Гнездо» // Зарницы (Константинополь). 1921.10—17 апр.
№ 6. С. 31.

521


497 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1921. 11 июня.
№ 136
498 Красный террор // Presse du soir (Константинополь). 1920.17 дек.
№ 190.
499 Медуза Горгона. Пауки в банке // Зарницы (Константинополь). 1921.
27 марта. № 4. С 28.
500 Медуза Горгона. Пауки в банке//Зарницы (Константинополь). 1921.
11 сент. № 22. С. 26.
501 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921 22 апр. № 93.
502 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды/ / Presse du soir (Константинополь).
1921.14 июня. № 138.
503 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды/ / Presse du soir (Константинополь).
1921.14 июня. № 138.
504 Дорошевич Наталья. С отцом в Севастополе / подг. к публ. С.В. Букчина
//Литературная газета + Курьер культуры: Крым — Севастополь.
Спецвыпуск к 90-летию Исхода. 2010. 29 окт.—11 ноября. № 20(71). С. 6.
505 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921.14 сент. № 216.
506 Сарматов С. Тринадцать // Зарницы (Константинополь). 1921. 31 авг.
№ 17. С. 20.
507 Аверченко Аркадий. О патриотизме // Presse du soir (Константинополь).
1921. 8 окт. № 237.
508 Перья из хвоста // Новый Сатирикон (Петроград). 1918. Июль. № 17. С. 13.
509 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Констатинополь).
1921.14 июня. № 138.
510 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 7 июля. № 158.
511 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды/ / Presse du soir (Константинополь)
1921. 25 мая. № 121.
512 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Кнстантинополь).
1921.11 июня. № 136.
513 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 31 авг. № 204.
514 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 25 мая. № 121.
515 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 22 сент № 223.
516 Медуза Горгона. Пауки в банке // Зарницы (Константинополь) 1921
21 марта № 4 С 28.
517 Медуза Горгона Пауки в банке//Зарницы (Константинополь) 1921
28 авг № 20 С 25.
518 Теревсат (театр революционной сатиры), ныне Московский
академический театр имени В В Маяковского
519 Авантюрно-плутовской персонаж романа Ч Диккенса «Посмертные
записки Пиквикского клуба» (1836—1837)
522


520 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 29 сент. № 229
521 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь)
1921 22 апр. № 93.
522 Аверченко Аркадий. Перья из хвоста // Зарницы (Константинополь)
1921. 25 сент. № 23. С. 23.
523 Литераторы в сов. России // Крымский вестник (Севастополь). 1920
6(19) авг. № 173(9864).
524 Сестра Ре-Ми, Александра Владимировна Ремизова-Васильева, тоже
была художницей и постоянной сотрудницей «Сатирикона» и «Нового
Сатирикона». Свои рисунки подписывала псевдонимом «Мисс».
525 Письмо Н.В. Ремизова-Васильева А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф 32 On. 1 Д.
150. Л. 1.).
526 Письмо М.С. Марадудиной А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед.х. 166.
л. 11.).
527 Советские данные об ужасах голода в Крыму // «Presse du soir»
(Константинополь). 1922. 6 янв. № 5.
528 Медуза Горгона. Перья из хвоста // Зарницы (Константинополь). 1921.
2 3 -3 0 апр. № 7. С. 25.
529 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды // Presse du soir (Константинополь).
1921. 24февр. № 46.
530 Колотило М Н. Толстовский дом. Люди и судьбы. СПб.. Искусство
России, 2010. С. 220.
531 Сургучев И. Перелетные птицы // Зарницы (Константинополь). 1921
28 авг. № 20. С. 2.
532 Высылка советской делегации // Зарницы (Константинополь) 1921.
17 июля. № 16. С. 21.
533 Аверченко Аркадий Перья из хвоста // Зарницы (Константинополь).
1921 6 ноября. № 26.С. 23.
534 Аверченко Аркадий. Хороший город (О Константинополе) // Presse du
soir (Константинополь). 1921.4 июня № 130.
535 Аверченко Аркадий Дурная болезнь // Pressse du Soir
(Константинополь). 1921 6 дек. № 287.
536 Аверченко Аркадий. Теоретик на кухне // Presse du soir
(Константинополь) 1921. 2 ноября. № 258.
537 Ген Слащев// Presse du soir (Константинополь). 1921. 21 апр. № 92.
538 Аверченко Аркадий. Pro domo sua // Presse du soir (Константинополь)
1921. 14 дек. № 294.
539 Ленин H. Талантливая книжка //Правда (Москва). 1921. 22 ноября
№ 263
540 Аверченко Аркадий. Pro domo sua// Presse du soir (Константинополь)
1921.14 дек. № 294.
541 Кольцов Михаил. Человек из будущего / Михаил Кольцов. Избранное
М : Правда, 1985 С 117.
542 Цит. по. ЛевицкийД. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко
М. Русский путь, 1999 С. 95.
523


543 Работал на Пти-Шан, вход со стороны переулка Тюркоз (Terkos).
544 Отдел объявлений // Зарницы (Константинополь). 1921. 27 марта. № 4.
С. 33.
545 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1922. 3 марта.
№51.
546 Аверченко Аркадий. Фокс-трот// Presse du soir (Константинополь). 1921.
20 дек. № 299.
547 Аверченко Аркадий. Фокс-трот/ / Presse du soir (Константинополь). 1921.
20 дек. № 299.
548 Концерт в Николаевском госпитале//Presse du soir (Константинополь).
1922.13 янв. № 11.
549 С. В. «Рождественский Сатирикон» Аркадия Аверченко // Presse du soir
(Константинополь). 1922.11 янв. № 9.
550 Медуза-Горгона. Пауки в банке // Зарницы (Константинополь). 1921.
7 авг. № 18. С. 31.
551 Медуза Горгона. Пауки в банке/ / Зарницы (Константинополь). 1921.
11 сент. № 22 С. 26.
552 Как Ленин собирался в Евпаторию // Presse du soir (Константинополь).
1922. Юфевр. № 34.
553 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1922.25 янв. №
20.
554 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1922.5 янв. № 5.
555 Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1922.5 янв. № 5.
556 Письмо неустановленного лица неустановленному лицу (РГАЛИ. Ф. 32.
On. 1. Д. 167. Л. 5 -6 ).
557 Фотоателье работало на Гран рю де Пера, 238.
558 «Кружок русских литераторов» работал на улице Пти-Шан, 23, рядом
с «Большим Лондонским отелем».
559 Барков Иван Семенович (1732—1768) — русский поэт, автор
эротических, «срамных од», переводчик Академии наук, ученик
М.В. Ломоносова, поэтические произведения которого пародировал
560 «Не могу молчать1» — название статьи Л.Н. Толстого, написанной
в Ясной поляне 31 мая 1908 года.
561 Краснов Петр Николаевич (1869—1947) — русский генерал, атаман
Всевеликого Войска Донского, военный и политический деятель,
писатель и публицист
562 А. Б...ский. Подвал литераторов, или Посмертные похождения русских
писателей в Константинополе (стенографический отчет одного ночного
заседания) Константинополь* Тип Л. Бабок С-ья, Галата, ул Камондо,
№ 8, 1923 С 3 2 -3 6 .
563 Аверченко Аркадий. Урок литературы// Presse du soir
(Константинополь) 1921 24 сент №225
564 Болгарское консульство раасполагалось на улице Банков-Войвода,
в «Рашель-хан»
565 Аверченко Аркадий. Космополиты /Аверченко Аркадий Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М Посев, 2011 С. 266
524


566
567
568
569
570

«Кружок русских дам» работал на Гран рю де Пера, 220
Отдел объявлений // Presse du soir (Констатинополь) 1922.1 апр. № 77
Отдел объявлений // Presse du soir (Константинополь). 1922 8 апр. № 83.
Русский в Константинополе. Константинополь* Золотой рог, 1921. С 28
Турецкая феска числится в описи имущества, оставшегося после
кончины А Т Аверченко.
571 Аверченко Аркадий. Автобиография / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 49.
572 Российско-болгарское книгоиздательство.
573 Цит. по: Чириков Е.Е. Русская акция помощи и писатель Евгений Чириков
/ Русская акция помощи в Чехословакии: история, значение, наследие
Прага: Национальная библиотека Чешской республики — Славянская
библиотека, Гражданское объединение «Русская традиция», 2012. С. 287.
574 Arkadij Avercenko. Uvod / Avercenko Arkadij. Praha a Cechove. Praha:
Stanislav Minarik, 1923.
575 Письмо МИД Чехословацкой республики В.Ф. Швиговскому (РГА/1И.
Ф. 32. On. 1. Ед. хр. 181.).
576 В 1922 году в Белграде в Издательстве Свет.С. Дебелевича был издан
на сербском «Кипящий котел», а в издательстве «Освит» — сборник
избранных рассказов, также в переводе. «Подходцев» в сербском
переводе вышел в 1925 году в Издательстве Райковича и Чуковича.
577 Сургучев Илья. Из Праги // Зарницы (Константинополь). 1921.23 окт. № 25.
578 Принятое название первой Чехословацкой Республики (1918—1938),
существовавшей до оккупации страны Германией.
579 Подробнее см.: Муратов А., МуратоваД. Судьбы чехов в России,
XX век. Путь от Киева до Владивостока. Прага: Русская традиция, 2012.
С. 291-320.
580 Расписки о получении денежных ссуд (MZV CR —RPA)
581 Avercenko A. Humoresky. Srm'chov: Mmaffk, 1910.
582 Avercenko A. Vesele figurky a pffhody. Praha: Hejda & Tucek, 1914.
583 Йосеф Вениг (Josef Wemg; 1885—1939) — знаменитый чешский
художник, классик книжной иллюстрации и театральной декорации.
584 Зейбрлик Отакар (Zejbrh'k Otakar; 1890—1968) — чешский художник.
Прославился иллюстрациями к природоведческим книгам и атласам.
«Экспедиция » — редкий пример его книжных иллюстраций
с изображением людей.
585 Avercenko А. Т Humoresky. [Praha]* Stanislav Minaffk, 1919; Avercenko A.T.
Humoresky Smi'chov. Kvasnicka a Hampl., 1919.
586 Постников С.П. Русские в Праге Прага, 1928 С. 204.
587 Имя Вильсона вокзал носил в 1919—1940 годах, до этого — Вокзал
императора Франца Иосифа. Построен в 1871 году. Ныне — Главный
вокзал Праги.
588 Сейчас на их месте, соответственно, улица Вильсона и сады Врхлицкого
Немецкий театр стал Государственной оперой Праги.
589 PospisiAl Ceskoslovenska dusevni armada na Rusi Praha, Narodm rada
ceskoslovenska, 1924 S. 136—140 Автор книги Алоис Поспишил

525


590
591
592
593

594
595
596
597

598
599
600
601
602
603
604

526

(Поспишиль) до революции преподавал латинский и греческий языки
в Первой киевской (Императорской Александровской) гимназии,
где в разное время учились А.Н. Вертинский, А.В. Луначарский,
М.А. Булгаков.
PospisiAI. Ceskoslovenska dusevnf armada na Rusi. Praha, Narodnf rada
ceskoslovenska, 1924. S. 136—140.
Ныне Запорожье.
ТроцкийЛ. Д. Моя жизнь // http://magister.msk.ru/library/trotsky/
trotl026.htm#st04
PospisiAI. Ceskoslovenska dusevnf armada na Rusi. S. 138. Автор монографии
называет имя Лидмила; Аверченко станет обращаться к супруге
Швиговского «Людмила Осиповна», другие источники ее называют
то Людмилой, то Лидой. Происходила из волынских чехов, из того же
Глинска, где жили родители Швиговского. Была дочерью владельца
пивоваренного завода «Шмолик», где в юности работал ее муж.
Первая редакция будущего романа «Похождения бравого солдата
Швейка во время мировой войны» (1921—1923).
Р. Bednarik, J. Jirak, В. Kopplova. Dejiny ceskych medif: od pocatku do
soucasnosti. Praha: Grada, 2011. S. 176.
Последний киевский адрес Константина Павловича и Елены
Николаевны Бельговских: улица Никольско-Ботаническая, 9.
Этот дом ныне не существует; был разрушен при бомбардировке Праги
в 1945 году. Константин Бельговский был зарегистрирован по этому
адресу до мая 1945 года.
PaulSten. Unterredung mit Awertschenko// Prager presse (Прага). 1922.
20 jum. № 166.
Аверченко Аркадий. Автобиография /Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 49.
Разговор с Аркадием Аверченко /Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха» М.: Посев, 2011 С. 362.
Бельговский Конст. Как работал Арк. Аверченко // Сегодня (Рига). 1925.
25 марта. № 68.
К вечеру Аркадия Аверченко / Аркадий Аверченко. Русское лихолетье
глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 362.
Avercenko Arkadij. К veceru (LA PNP £ r . f. Varia. Avercenko Arkadij
Timofejevic (1881—1925) c. inv. 39 c prir 49/69).
Червинка Винценц (Cervinka Vincenc, 1877—1942) — известный чешский
журналист, один из лучших переводчиков с русского языка, театральный
и литературный критик. Многие годы работал в чехословацкой газете
«Narodni listy». Во время Первой мировой войны — участник первого
сопротивления против Австро-Венгрии В 1916 году вместе с К. Крамаржем,
А Рашином и Й. Замазалом был приговорен к смертной казни за измену
родине, в июле 1917-го был в результате амнистии выпущен на свободу
В 1919 году находился в Сибири с чехословацкими легионерами В
1919—1933 годах в издательстве Отто руководил выпуском серии
«Русская библиотека», в рамках которой издавались книги как русских


эмигрантов, так и советских писателей. Первым перевел на чешский язык
произведения Л.Н. Андреева, И.А.Бунина, Вас.И. Немировича-Данченко,
М.А. Булгакова, В.П.Катаева, М.М Зощенко и других.
605 £. Вечер Аверченко /Аркадий Аверченко. Русское лихолетье глазами
«короля смеха». М . Посев, 2011. С. 363.
606 «Злата Прага» («Zlata Praha»; 1864—1865,1884—1929) —
иллюстрированный журнал.
607 Z umeleckeho a kulturmho zivota. Arkadij Avercenko// Idem.
608 Spisovatel Arkadij Timofejevic Avercenko... // Cas (Praha) 1922.4 cerven
609 Дворец «Люцерна» («Lucerna») на Вацлавской площади — первое
железобетонное здание в Праге, построенное в 1907—1921 годах
по проекту архитектора Вацлава Гавела, деда экс-президента Чехии.
Комплекс зданий «Люцерны» занимает квартал от улицы Водичкова до
улицы Штепанска. Кинотеатр работает до сих пор.
610 Во время Второй мировой войны Карел Гашлер, несмотря на запрет,
выступал с патриотическими песнями. В сентябре 1941 года он был
арестован гестапо и спустя неполных четыре месяца умер в концлагере
Маунтгаузен. В 2009 году на Старой замковой лестнице, ведущей
к Пражскому Граду, установлен памятник Гашлеру.
611 АверченкоАркадий. Автобиография /Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011. С. 50.
612 «Cervena sedma» (чешек.) — игра слов, основанная на созвучии
фамилии Червеного и карточной масти. В переводе под «Семеркой
червей» стоит подразумевать «Семерку Червеного».
613 Bass Eduard. Zlocinci, aktova groteska (библиотека IDU)
614 CervenyJiri. Velikonocni host, aktovka die Avercenka. // Прага, 1910-e
Машинописная рукопись, (библиотека IDU)
615 Вечер Аверченко (В Сословном театре во вторник 26 сентября) /
Аркадий Аверченко. Русское лихолетье глазами «короля смеха». М.:
Посев, 2011. С. 368.
616 Ныне пражский Театр комедии.
617 Аверченко Аркадий. Прага /Аркадий Аверченко. Записки
Простодушного М.. Книга и бизнес, 1992. С 213.
618 Аверченко Аркадий. Прага /Аркадий Аверченко. Записки
Простодушного М *Книга и бизнес, 1992. С 213.
619 Кира Вэйн. Возрожденный голос // http://www.operanews ru/litl5.html
620 К veceru Arkadije Avercenka // Ceske slovo (Praha). 1922.30 cerven.
621 Заметки. Аркадий Аверченко / Аверченко Аркадий. Русское лихолетье
глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011 С 362.
622 В фонде NA—PR хранятся анкеты, заполненные русскими эмигрантами
для получения чехословацких документов, карточки регистрации
по месту жительства, все заявления, поданные в полицию, а также
административные и уголовные дела. В свободном доступе —
документы до 1950 года
623 От комплекса зданий сегодня сохранились две постройки на улице
Парлержова

527


624 Потопчина Евгения Владимировна (1882—1962) — певица,
артистка оперетты, жена импресарио Бориса Евелинова. С 1920 года
в эмиграции в Берлине, где открыли кабаре «Карусель».
625 Обращение Минина-Беркова М И. на имя чехословацкого консула
в Триесте от 8 мая 1922 г (NA MZV £ r — RPA Minin Berkov Michael)
626 С Вечер Аверченко / Аркадий Аверченко Русское лихолетье глазами
«короля смеха» М Посев, 2011. С. 363
627 С. Вечер Аверченко / Аркадий Аверченко. Русское лихолетье глазами
«короля смеха». М. Посев, 2011. С. 363.
628 Здание Старого театра в Брно было снесено в 1972 году, на его месте
стоит «Белый дом» — бывшее здание обкома компартии.
629 Валента Эдвард (Valenta Edvard, 1901—1978) — известный чешский
журналист, писатель. В 1920—1935 годах работал в Брно в газете
«Lidove noviny» редактором, фельетонистом, судебным журналистом
В годы Второй мировой войны жил в США, затем вернулся в
Чехословакию.
630 Леопарди Джакомо (Giacomo Leopardi; 1798—1837) — итальянский
романтический поэт, мыслитель-моралист.
631 Валента Эдвард. Большой смех на сцене / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха» М . Посев, 2011. С 365.
632 Открытка А.Т Аверченко В Ф Швиговскому (РГА/1И. Ф. 32. Оп. 1.Ед.
хр.98. Л. 2 - 2 об.).
633 Ныне «Slovan».
634 Вероятно, шутливое прозвище неизвестной нам машинистки, плохо
разбиравшей почерк Аверченко и часто спрашивавшей: «Что это?»
635 Котомкин-Савинский Александр Ефимович (1885—1964) — российский
военный деятель, поэт, фольклорист. Участник Белого движения, воевал на
Восточном фронте Автор стихотворения «На смерть Каппеля» (принимал
участие в похоронах генерала в Чите). 2 ноября 1920 года прибыл в
Феодосию в качестве официального посланника от атамана Г.М Семенова
и передал Врангелю текст телеграммы Семенова о признании
Врангеля главой Русских антибольшевисгскихсил и о подчинении ему
Главнокомандующего вооруженными силами Российской Восточной
окраины. В эмиграции жил в Чехословакии, Германии и Франции Автор
мемуаров «О чехословацких легионерах в Сибири» (Париж, 1930),
в которых оценивает деятельность Чехословацкого корпуса во время
Гражданской войны в России крайне негативно.
636 Письмо А Т Аверченко К. П. Бельговскому (РГА/1И. Ф. 2298.0п.1.Ед.хр.2.
Л 1 — 1 об ). В 1935 году это письмо было передано Бельговским в дар
Русскому культурно-историческому музею, работавшему в Збраславе
под Прагой
637 Политпиаж — выгравированная по твердому дереву печатная форма,
многократно используемая в качестве типовой иллюстрации в книгах и
других изданиях.
638 Венцеслав Швиговский происходил из обедневшего старинного
дворянского рода. До наших дней сохранилась фамильная крепость

528


639
640
641

642
643
644
645
646

647
648

649
650

651
652

Швигов, построенная в XV веке В 1973 году на ее территории снимался
один из самых знаменитых чешских фильмов-сказок — «Три орешка
для Золушки»
Письмо АТ. Аверченко В.Ф Швиговскому (РГАЛИ. Ф32 Оп.1.Ед.хр 98
Л. 1 - 1об.)
Комически обыгрывается адрес канцелярии В Швиговского* улица
Элишки Красногорской, 10.
Казачья песня
«Кончен, кончен дальний путь,
Вижу край родимый,
Сладко будет отдохнуть
Мне с подружкой милой».
Открытка А.Т. Аверченко В.Ф Швиговскому (РГАЛИ. Ф.32 Оп.1.Ед.хр.
98 Л 8 - 8 об ).
Ныне — часть промышленного города Острава, на противоположном
берегу реки Остравице находится район Силезская Острава
Открытка А.Т. Аверченко В. Ф. Швиговскому (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1 Ед.хр.98
Л. 4 — 4 об.)
Аверченко Аркадий. Прага // Аркадий Аверченко. Записки
Простодушного. М.: Книга и бизнес, 1992. С. 215.
Улица Фоша была названа в честь маршала Фердинанда Фоша,
главнокомандующего союзных войск в Первую мировую войну,
который 11 ноября 1918 года подписал Компьенское перемирие,
завершившее ее. Ныне улица называется Виноградска (Vinohradska)
Ныне площадь Йиржи Подебрадского (namesti Jiffho z Podebrad).
Лаурин Арне (Arne Laurin, наст, имя и фам. АрноштЛустиг; 1889—
1945) — один из наиболее выдающихся журналистов времен первой
Чехословацкой Республики. Тесно сотрудничал сТ. Г. Масариком
и Э. Бенешем, в 1930-е годы был связан с организациями,
оказывавшими поддержку беженцам из нацистской Германии
В 1938 году после подписания Мюнхенского соглашения эмигрировал
в США Умер в Нью-Йорке в феврале 1945 года, похоронен в Праге на
Новом еврейском кладбище, примыкающем к православному участку
на Ольшанском кладбище Полный тезка — АрноштЛустиг (1926—
2011), знаменитый чешский писатель еврейского происхождения,
получивший известность благодаря многочисленным произведениям
на тему Холокоста.
А.А. Awertschenko und die Welt // Prager presse (Прага). 1922
17 September. Перевод с немецкого языка Софии Осиповой
См например: Аверченко Аркадий. Неудачная антреприза /Аркадий
Аверченко Собрание сочинений. В 13 т. М. Издательство «Дмитрий
Сечин», 2012.Т. 3. Круги по воде. С. 276—281
А.А. Awertschenko und die Welt//Prager presse (Прага). 1922
17 September. Перевод с немецкого языка Софии Осиповой.
А.А. Awertschenko und die Welt//Prager presse (Прага). 1922.
17 September. Перевод с немецкого языка Софии Осиповой.
529


653 Arkadij Awertschenko in der «Prager Presse» // Prager presse (Прага). 1922.
16 September
654 Сословный театр (Stavovske divadlo, в рекламе калька с чешского —
«Ставовский театр»), в настоящее время — одна из сцен Национального
театра в Праге. Этот театр известен, прежде всего, благодаря Моцарту,
в 1787 году дирижировавшему здесь оркестром на представлении
собственной «Женитьбы Фигаро», а также на премьере оперы «Дон
Жуан», оконченной в Праге. Милош Форман снял в театре несколько сцен
фильма «Амадей» (1984). Вместимость зала — 659 мест.
655 Афиша вечера Аверченко (NDP).
656 От франц. а т е — «душа».
657 Владимиров Владимир Владимирович (наст. фам. Хинкулов; 1890—
1956) — артист театра и кино. Родился в Кишиневе в дворянской семье.
Несмотря на сопротивление родственников, с юных лет увлекался
театром. Уехал в Киев вместе с труппой Драматического театра Соловцова,
гастролировавшей в Кишиневе. После прихода в Киев большевиков
перебрался в Одессу, а в 1920 году в составе русской театральной труппы
прибыл в Прагу. Здесь начал активно сниматься в кино, одновременно
посвящая себя театральной деятельности. Сыграл в 20 чешских фильмах.
В 1920—1923 годах был «лицом» киностудии «Ветебфильм» («Wetebfilm»),
где вышло большинство картин с его участием. Позже основал
кабаре «Русский петух», первая программа которого была показана
в «Люцерне» 26 декабря 1934 года. Русский фольклорный ансамбль
«Золотой петушок», постоянно выступавший в этом кабаре, благодаря
контактам Хинкулова, снялся в двух фильмах с российской тематикой. В
1926—1935 годах Хинкулов попробовал себя в качестве режиссера восьми
немых кинокартин, из которых в пяти сыграл характерные роли. Будучи
членом Союза русских оперных и театральных артистов, основал Первый
Пражский Русский театр, с которым выступал до 1930-х годов в «Городском
клубе» в пражском районе Винограды. Умер в Румынии.
658 Аркадий Аверченко О его театре юмора в Сословном театре
26 сентября /Аркадий Аверченко. Русское лихолетье глазами «короля
смеха». М.: Посев, 2011. С. 368.
659 Аркадий Аверченко. О его театре юмора в Сословном театре
26 сентября /АркадийАверченко. Русское лихолетье глазами «короля
смеха» М.: Посев, 2011 С. 368.
660 Вечер Аверченко (В Сословном театре во вторник 26 сентября) /Аркадий
Аверченко. Русское лихолетье глазами «короля смеха». М.: Посев, 2011.
С. 370.
661 Вечер Аверченко (В Сословном театре во вторник 26 сентября) /Аркадий
Аверченко. Русское лихолетье глазами «короля смеха». М.. Посев, 2011.
С 370
662 Венцеслав, Вячеслав — варианты имени Вацлав. Святой князь Вацлав,
покровитель Чехии, в русской православной традиции называется святым
Вячеславом Чешским В Чехии день его памяти отмечается 28 сентября и
является государственным праздником (Днем чешской государственности)
530


663 Письмо А.Т. Аверченко В.Ф. Швиговскому (РГА/1И. Ф.32. Оп.1. Ед.хр.98.
Л. 3).
664 Ресторан служил постоянным местом собраний русских журналистов.
Возможно, именно поэтому Аркадий Аверченко поселился в «Златой
гусе».
665 Материалы дела Союза русских писателей и журналистов (1922—1923)
(MZV CR — RPA. sign. Spolky c izi v CSR. Spolek rus. spisovatelu a zurnalistu
(1922-1923)).
666 Потемкин Петр Петрович (1886—1926) — русский поэт, переводчик,
драматург, критик. С 1908 года сотрудничал с журналом «Сатирикон».
С 1920 года жил в Праге, где был членом правления и казначеем Союза
русских писателей и журналистов в Чехословакии, организовал «Устный
альманах», где выступали члены литературных кружков «Скит поэтов»
и «Таверна поэтов», сотрудничал в варшавской газете «За свободу».
Переводил чешских поэтов, готовил к изданию «Антологию чешской
поэзии». Состоял в пражском шахматном клубе «Алехин». В 1924 году
переехал в Париж, в 1925 году организовал там «Русский шахматный
кружок», который после смерти Потемкина получил его имя и
просуществовал до 1950-х годов.
667 Эмигрантское дитя. Стихотворение Петра Потемкина //
Иллюстрированное приложение к газете «Эхо» (Берлин). 1924.
№ 18(38).
668 В берлинском переиздании книги 1923 года («Записки Простодушного
Я в Европе. Турция — Чехословакия») фельетон «Чехи» был разбит на
два: «Чехи» и «Кнедлики».
669 Пивная «У Флеков», открытая в 1499 году и действующая беспрерывно
по сей день, — одна из самых известных в Праге, расположена по
адресу: ul. Kremencova 11. Работает при мини-пивоварне. В конце XIX —
начале XX веков была популярным местом богемы. Среди завсегдатаев
заведения были писатель Ярослав Гашек, бард Карел Гашлер и другие.
Издательство Станислава Минаржика находилось в доме № 16 по той
же улице.
670 Avercenko Arkadij. Praha a Cechove. Praha: Stanislav Mmarik, 1923. S 5—6
671 Аверченко Аркадий. Немецкое // Юг (Севастополь). 1919.16 окт. № 66.
672 Портрет А.Т. Аверченко, подаренный Г.В. Алексееву (РГА/1И. Ф. 2524
Оп.1. Ед. хр. 105).
673 Письмо Сергея Горного (А.А. Оцупа) в правление Союза русских
писателей и журналистов в Чехословакии (РГА/1И Ф.2474. On. 1. Д. 108.
Л. 18).
674 Горный Сергей. Аркадий Аверченко. К годовщине смерти //
Возрождение. 1926. 5 апреля № 307.
675 Финкельштейн Кирилл «Повторитель прошлого» О Сергее Горном /
Горный Сергей. Царское Село. Сост, подгот. текста, вступ. ст и коммент
К.И. Финкельштейна. СПб *Серебряный век, 2011. С. 21.
676 Бельговский КП. Письма Арк. Аверченко // Иллюстрированная Россия
(Париж). 1926. 6 марта. № 10(43).
531


677 Бельговсний КП. Письма Арк. Аверченко // Иллюстрированная Россия
(Париж) 1926 6 марта. № 10(43)
678 Avercenko Arkadij. Uvod / Arkadij Avercenko. Praha a Cechove. Idem.
679 Ныне Театр на Виноградах (Виноградский театр), расположенный на
площади Мира, 7 Открыт в 1907 году. В описываемое время считался
лучшим после Национального театра, до 1919 года имел собственную
балетную и оперную труппы.
680 Квапил Ярослав (Jaroslav Kvapil; 1868—1950) — поэт, драматург,
переводчик, либреттист и театральный режиссер.
681 Arkadij Avercenko v Praze//1922. 20 июня (MZV £ r — VA I. Karton 2773
A. Avercenko, L. 39572).
682 Avercenko do Berlina // Narodm' listy (Praha). 1922. 22. ffjen.
683 Михаил Ильич Минин-Берков.
684 Письмо Р.П. Раич А.Т. Аверченко (РГАЛИ.Ф.32. Оп.1.Ед. хр. 148. Л. 8).
685 Марадудин Филимон Петрович — муж М.С. Марадудиной, эстрадный
артист, литератор.
686 Петербургская горничная Аверченко.
687 Поташинский Давид Давидович — харьковский приятель Аверченко
688 Предположительно, Владимир Сукуренко, адресат фельетона
Аверченко «Развращенное эхо», бывший в компании с писателем
и Марадудиной в Севастополе летом 1920 года.
689 Письмо М.С Марадудиной А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. On. 1.
Ед.хр.166. Л. 3—3 об.).
690 Awertschenko Ark. Noch ein Projekt//Prager presse (Прага). 1922.
Dezember (MZV £ r —VA I. Karton 2773 A Avercenko. L. 35756). Перевод c
немецкого языка Софии Осиповой.
691 MilNy. Stacf-li Avercenko па komedii?// Narodm listy (Прага). 1922.
1. Prosinec. MilNy — псевдоним критика Милослава Новотного.
692 MilNy. Staci'-li Avercenko па komedii?// Narodm' listy (Прага). 1922.
1. Prosinec.
693 Цит. по: Иное Игорь. Литературно-театральная, концертная
деятельность беженцев-россиян в Чехословакии (20—40-е годы 20-го
века). Praha- Narodm' kmhovna £ r — Slovanska kmhovna, 2003 C. 165
694 Цит. по: Левицкий Д.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М •Русский путь, 1999 С 107
695 См : ЛевицкийД.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М : Русский путь, 1999. С. 118—126; Миленно Виктория Аркадий
Аверченко. С. 251—256
696 Супруга В Ф Швиговского.
697 Письмо А.Т Аверченко В.Ф. Швиговскому (РГАЛИ. Ф.32. On 1 Ед хр.98.
Л. 5—5об ).
698 Встреча должна была состояться во второй половине декабря
1922 года
699 Агентство «Centrum»,представлявшее права автора и переводчика
«Игры со смертью», опубликовало текст комедии в сборнике «Centrum»
№ 8 за 1922 год.
5 32


700 Ныне Тарту,
701 «Дешевая библиотека "Сатирикона"», «Дешевая библиотека
"Нового Сатирикона"» — серийное подписное ежемесячное издание
«карманного» формата, выпускавшееся с 1910 года М.Г. Корнфельдом,
а с 1913 года — самим А.Т. Аверченко.
702 Письмо А.Т. Аверченко В.Ф. Швиговскому (РГА/1И. Ф.32. Оп.1. Ед.хр.98
Л. б - 6 об., 7 - 7 об.).
703 Последние дни Аверченко // Сегодня (Рига). 1925.13 марта. № 58.
704 Владимир Азов, сатириконец, сосед Аверченко по «Толстовскому дому»
в Петрограде.
705 Тэффи. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Ленинград:
Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989. С. 270.
706 Актер Николай Николаевич Качалов.
707 Тагианосова Мария Петровна (1895—после 1970) — актриса, служила в
Александрийском театре (1918—1926; 1934—1941).
708 Садовская Александра Яковлевна (1888—1956) — актриса, одна из
петербургских возлюбленных Аверченко. Историю их отношений см..
Миленко Виктория. Аркадий Аверченко. С. 131—141.
709 Левант Анатолий Яковлевич (1874—1942) — муж А.Я. Садовской,
антрепренер.
710 Предположительно, Сахаров К.Н. — либреттист петербургского театра
миниатюр «Кривое зеркало».
711 Письмо М.С. Марадудиной А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. Оп.1.
Ед.хр. 166. Л. 9 -1 5 об.).
712 Письмо Н.Н. Качалова А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32.0п.1. Ед.хр. 166. Л.3).
713 Ныне Таллинн
714 См.: Пильский П.М. Аркадий Аверченко / П.М. Пильский.
Затуманившийся мир. Рига: Грамату драугс. 1929. С. 133; БрешкоБрешковский Н.Н. А.Т. Аверченко. К десятилетию со дня смерти
русского юмориста // Иллюстрированная Россия (Париж). 1935. № 13.
С. 15—16.
715 Антонина Васильевна Нежданова Материалы и исследования.
М.: Искусство, 1967 С. 143.
716 Морфесси Ю. Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна
Париж* Старина, 1931. С. 176.
717 Договор между А Т. Аверченко и концертной дирекцией Мэри Бран
(РГАЛИ. Ф. 32. On 1. Д 187 Л 9).
718 Горный Сергей. Аркадий Аверченко К годовщине смерти //
Возрождение. 1926. 5 апреля. № 307.
719 Аверченко Аркадий Предисловие к чешскому изданию / Аркадий
Аверченко. Русское лихолетье глазами «короля смеха». С 371—372.
720 Письмо Р.П. Раич А Т Аверченко (РГАЛИ. Ф 32 On 1 Ед.хр 148 Л 11)
721 Загранпаспорт А.Т Аверченко (РГАЛИ Ф.32. On 1 Д.190. Л 2)
722 Записная книжка Аркадия Аверченко № 4 (РГАЛИ. Ф.32.0п 1 Ед хр.84
Л 1)
723 Ныне Героев Монте Кассино, 48.
5 33


724 Морфесси Ю. Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна
Париж- Старина, 1931. С. 181.
725 Письмо Р.П РаичА.Т Аверченко (РГА/1И Ф32 On 1 Ед. хр 148. Л.9)
726 Разновидность карточной игры.
727 Рассказ «Пожар» был написан Аверченко в Севастополе весной 1920
года для бенефиса Марадудиной в «Гнезде перелетных птиц». Утерян.
В архиве писателя не представлен
728 Судьбу рассказа выяснить не удалось.
729 Письмо М.С. Марадудиной А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. Оп.1.
Ед.хр.166 Л. 1 6 -1 7 об.).
730 Воспоминания Е.Л. Гальпериной (ОР РГБ. Ф.615. Оп.1. Д.13. Л. 47).
731 Альманах «Вершины» издавался в Санкт-Петербурге в 1900-е годы
издательством «Прометей».
732 «"Утро" — Ежедневная политическая, общественная и литературная
газета»; издавалась в Петербурге.
733 См., например: «Пловец на большие расстояния», «Мотыльки на
свечке. Опыт руководства для начинающих миллионеров», «Пирамида
Хеопса» и другие.
734 См. рассказ «Лентяй».
735 Записная книжка Аркадия Аверченко № 4 (Там же. Л. 56).
736 Аверченко Аркадий. Шутка Мецената. Прага: Пламя, 1925. С. 8.
737 См.: Лесная Л Грин в «Новом Сатириконе» / Воспоминания об
Александре Грине. Л., 1971. С. 235.
738 27 февраля 1918 года в Большой аудитории Политехнического музея
прошел «поэзовечер», на котором состоялось «Избрание "Короля
поэтов"». Венком и мантией публика увенчала Игоря Северянина.
Вторым был Владимир Маяковский, третьим — Василий Каменский.
739 Аверченко Аркадий. Шутка Мецената. Прага: Пламя, 1925. С. 8.
740 Аверченко Аркадий Шутка Мецената. Прага: Пламя, 1925. С. 176—177.
741 МариенгофАнатолий. Роман без вранья. Спб : Издательский дом
«Азбука-классика», 2008. С. 144.
742 Мариенгоф Анатолий. Роман без вранья. Спб.: Издательский дом
«Азбука-классика», 2008.С. 29.
743 Аверченко Аркадий. Шутка Мецената. Прага: Пламя, 1925 С. 52—53
744 Перья из хвоста // Новый Сатирикон (Петроград) 1917. Окт. № 37.
745 Цитируется стихотворение С.А. Есенина «В том краю, где желтая
крапива».
746 Цитируется стихотворение С.А. Есенина «Хулиган».
747 Медуза-Горгона. Пауки в банке // Зарницы (Константинополь). 1921
6 ноября. № 26. С. 17.
748 АверченкоАркадий. Перья из хвоста // Сегодня (Рига). 1924.20 мая. № 113
749 Аверченко Аркадий. Волчьи ягоды (Новый сбор урожая) // Русская
жизнь (Рига). 1924. 5 июля.
750 «Шутка мецената» // Эхо (Ковно). 1923 15 авг. № 217(893).
751 Письмо А.С Бухова А.Т. Аверченко (РГАЛИ Ф. 32. On 1. Д 110. Л 11).
752 Письмо А С. Бухова А Т Аверченко (РГАЛИ. Ф 32. On. 1. Д. 110. Л. 14).
534


753 Речь идет об Оцупе Павле Авдеевиче (1890—1920), расстрелянном
чекистами (по одной версии, за предоставление ночлега офицеру
царской армии, по другой, — за участие в собрании эсеров).
754 Письмо Сергея Горного (А.А. Оцупа) А.Т. Аверченко (Ф.32. Оп.1.
Ед.хр.116. Л.1).
755 Письмо А.С. Бухова А.Т. Аверченко (РГА/1И. Ф.32. On. 1. Д. 110. Л. 7).
756 Название романа Майн Рида («Квартеронка, или Приключения на
Дальнем Западе»).
757 Письмо Сергея Горного (А.А. Оцупа) А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1.
Ед.хр.116. Л.З—4).
758 Подробно об этом турне см.: БаланДумитру. Русские эмигранты
и Румыния XX века (20—30-е годы) // Les relations de la russie avec les
roumams et avec le sud-est de Г Europe du XVIII-e au XX-e siecle. Actes du
Colloque International, Bucarest, 2010. S. 125—177.
759 Бельговсний К.П. Памяти Аркадия Аверченко. Письмо из Праги // Наша
речь (Бухарест). 1935.14 марта. № 73.
760 Письмо Е.В. Кутльвашровой А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Д.78.
Л. 6).
761 Письмо А.Т. Аверченко Е.В Кутльвашровой (РГАЛИ. Ф.32. On. 1. Д.78.
Л. 6).
762 Письмо Е.В. Кутльвашровой А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. On. 1).
763 Письмо А.Т. Аверченко Е.В. Кутльвашровой (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед. хр.
95а. Л 2).
764 Письмо А.Т. Аверченко Е.В. Кутльвашровой (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед. хр.
95а. Л. 7).
765 Приводим данные пражского исследователя Анастасии Васильевны
Копршивовой. О дальнейшей судьбе В.И. Геппнера известно мало:
он вступил в РОВС, в 1930-е годы переехал с женой в г. Лученец
(Словакия), после 1939 года вернулся в Прагу. В 1945 году через
Германию уехал в США.
766 Неблагоприятное положение зарубежного русского книжного рынка
и те затруднения, которые встретили книги «Пламени» на пути
в Советскую Россию, поставили издательство в 1926 году перед
необходимостью приступить к сокращению объемов, а затем и
приостановить деятельность.
767 Автограф А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед.хр.85. Л. 14).
768 Игра слов, «жизнь» по-чешски — zivot, «живот». Герой, не поняв
вопроса, прибавляет к животу, в русском смысле этого слова, голову,
руки и ноги.
769 Менцель (Менцл) Вацлав (Вячеслав Иосифович) родился в 1888 году
в Чернигове в чешской семье. Получил образование инженера, но
работал журналистом, писал пьесы. В 1914 году вступил в Чешскую
дружину, служил в 4-й роте В декабре 1915-го выбыл из дружины в
Николаевское артучилище в Киеве, в 1916 году стал офицером русской
артиллерии, служил на Румынском фронте до роспуска армии В начале
1918-го вступил в Киеве в отделение связи чехословацкого корпуса,
53 5


но 1 марта не ушел с ним из Киева, а, якобы, остался в партизанском
отряде офицеров. При гетмане П. Скоропадском с мая по декабрь
1918 года был помощником начальника технического отделения
украинского Генерального штаба, а после бегства Скоропадского
в декабре стал активным членом конспиративной секции «Союза
возрождения России», образованной 1 ноября в одном из номеров
гостиницы «Прага». В конце 1918 года инженер В. Менцель был
заместителем начальника генерального штаба при Киевской Городской
демократической Думе, работал в тесном контакте с созданным
Комитетом граждан Чехословацкой республики на Украине из
австрийских чехов. В Чехословацкую республику вернулся 3 января
1919 года эшелоном, в котором из Киева выезжали Комитет граждан
ЧСР и граждане ЧСР
770 Приводим данные исследователей истории киевских чехов Александра
Александровича и Дины Ивановны Муратовых.
771 Рекламное объявление ресторана «Менцель» из частной коллекции
Анастасии Васильевны Копршивовой.
772 Письмо Е.В. Кутльвашровой А Т. Аверченко (РГА/1И. Ф.32 Оп.1 Д 78.
Л. 6).
773 Фотография Аверченко А.Т. в группе (РГАЛИ. Ф. 32 On 1. Ед хр. 231. Л.
12 об.).
774 Аверченко А.Т в группе (РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед. хр. 231. Л. 11)
775 Письмо А.Т. Аверченко Е.В. Кутльвашровой (РГАЛИ. Ф.32. Оп.1. Ед. хр.
95а. Л. 14-15).
776 В районе Шенеберг в 1929 году появился впервые молодой учитель
английского языка Кристофер Ишервуд, который будет потрясен
увиденным и проживет на Ноллендорфштрассе, 17 вплоть до 1939
года, когда выпустит роман «Прощай, Берлин!» о жизни европейской
столицы гомосексуализма. Книга легла в основу сценария фильма Боба
Фосса «Кабаре» (1972)
777 Отель «Вегапек» на улице Белеградска (Belehradska), 110 существует
до сих пор. В 1920—1930-х годах в его ресторане каждую неделю
проходили собрания Общества чешско-русского единения (£esko-ruska
jednota). В 1950-е годы на здании была установлена мемориальная
доска, ныне утраченная, посвященная пребыванию здесь Максима
Горького.
778 Ныне Марианские Лазни.
779 KadlecJosef. Maxim Gorkij v £eskoslovensku. Praha: Svoboda, 1951. S. 112.
780 БрукнерЗабой (Zaboj Brukner; 1895—1929) — основатель
чехословацкого Офтальмологического общества, доцент
офтальмологии. Трагически погиб на Рождество 1929 года на станции
Горни Черношице у Праги, попав'под колеса проезжающего скорого
поезда.
781 Ныне отделение Всеобщей больницы в Праге, крупного больничного
комплекса со множеством разнопрофильных отделений,
расположенного в пражском районе Новый Город по адресу:
536


У немоцнице, 2. Больница открылась в 1790 году в здании бывшего
института благородных девиц «У святых Ангелов» на Карловой
площади, там же до сих пор находится ее основной комплекс корпусов,
где в 1924 году располагалась и сейчас располагается Глазная клиника.
782 Профессор Ян Дейл (Jan Deyl; 1855—1924) считается основоположником
современной чешской офтальмологии. Он преподавал свой предмет на
медицинском факультете Карлова университета, воспитал множество
известных офтальмологов, а также основал Консерваторию для слепых
и слабовидящих детей, действующую до сих пор
783 Район Большого Берлина.
784 Письмо Сергея Горного (А А. Оцупа) А.Т. Аверченко (Ф 32.On. 1. Ед. хр.
116 Л. 5 -6 ) .
785 Письмо Р.П. Раич А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. On. 1. Ед.хр 148 Л.11).
786 Цит. по: ЛевицкийД.А Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко.
М.: Русский путь, 1999. С. 146.
787 Письмо А.Т. Аверченко А.С. Бухову // http://www.russianresources It/
archive.
788 ЛевицкийД.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко М :
Русский путь, 1999. С. 145.
789 ЛевицкийД.А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. М.:
Русский путь, 1999 С. 145.
790 Письмо Р П. Раич А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф. 32. Оп 1.Ед. хр. 148. Л. 25).
791 Письмо Е.В. Кутльвашровой А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. On. 1).
792 Младейовский Владислав (Vladislav Mladejovsky; 1866—1935) — доктор,
основатель чешской курортологии. В 1907 году стал неординарным,
а в 1925 году — первым ординарным профессором бальнеологии и
климатологии в пражском Карловом университете. В апреле 1925 года
основал Институт бальнеологии и физического лечения в Праге, где
лечил многих неимущих пациентов бесплатно. В 1907 году профессор
Младейовский выпустил первый учебник бальнео- и гидротерапии, в
1923 году — учебник климатологии и бальнеологии.
793 Бельговский И. Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня» // Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
794 Письмо А.Т. Аверченко А.С. Бухову// http://www.russianresources.lt/
archive.
795 Бельговский К. Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня» // Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
796 Суханек Рудольф (Suchanek Rudolf; 1887—1957). Диплом врача получил
в 1912 году. Был мобилизован в начале Первой мировой войны, в
России, очевидно, попал в плен и позже записался в чешский корпус,
стал чехословацким легионером. По возвращении в ЧСР поселился
в Подебрадах, открыл там собственную клинику. Вне основного
курортного сезона с 1931 года жил и работал в Праге, где открыл
клинику электрофизического лечения сердца и суставов.
797 В архиве Аверченко отложилось письмо от Федора Ивановича Благова,
написанное тем 8 января 1925 года и отправленное в Подебрады.
537


798
799
800

801
802
803
804
805
806
807
808
809

810
811
812
813
814
815
816
538

Потемкин наверняка имеет в виду именно этого человека. Благов
Федор Иванович (1866—1934) — врач, журналист, редактор. До
революции член правления Товарищества И.Д. Сытина, один из
редакторов газеты «Русское слово». В 1919 году эмигрировал
в Румынию, в 1922 году приехал в Чехословакию, затем оказался во
Франции.
Михаил Яковлевич Муратов покинул Ригу и основанный им театр Русской
драмы в 1925 году. Впоследствии вернулся в СССР. Скончался в 1944 году.
Речь идет о театре «Еврейское зеркало», в котором ставились пьесы на
идиш.
В 1923 году П П. Потемкин уехал ненадолго из Праги в Берлин, где был
издан его поэтический сборник «Отцветшая герань», а в 1924-м детская
книжка — «Зеленая шляпа. Книжка-картинка для детей». Потом жил
в Париже, периодически бывая в Италии. Похоронен на парижском
кладбище Пантэн.
Имеется в виду графиня Елена Тимофеевна Ростопчина, младшая сестра
А.Т. Аверченко.
Письмо П.П. и Л.Д. Потемкиных А.Т. Аверченко (РГА/1И. Ф.32. On. 1.
Ед.хр. 147 Л. 1—4).
Письмо В.С. Оцуп А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32. On. 1. Ед.хр. 116. Л. 9).
Письмо неустановленных лиц А.Т. Аверченко (РГАЛИ. Ф.32.0п.1.Ед.хр.
116.Л.13).
Данные приводятся д ф.н. Геленой Липавской (Подебрады) в переписке
по электронной почте.
Скорее всего, имеется в виду русская жена доктора Суханека.
Бельговский К. Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня»// Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
Бельговский К. Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня»// Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
Силлаба Ладислав (Ladislav Syllaba; 1868—1930) — чешский врач,
профессор медицинского факультета Карлова университета в Праге,
публицист и национально-демократический политик. Автор
основополагающих для чешской медицины работ об обследовании
пациентов.
Бельговский К Как умирал Аверченко. От пражского корреспондента
«Сегодня» // Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
К. Б. Болезнь Аркадия Аверченко// Сегодня (Рига). 1925.15 февр.
В будущем — ведущий чешский кардиолог.
Spisovatel Arkadij Avercenko mrtev// Reforma (Praha). 1925 13 brezen
(MZV £R - V A I. Karton 2773 A. Avercenko. L 15471).
Бельговский К Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня» // Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62.
Бельговский К Как умирал Аркадий Аверченко. От пражского
корреспондента «Сегодня» // Сегодня (Рига) 1925.17 марта № 62
Бельговский К Как умирал Аркадий Аверченко От пражского
корреспондента «Сегодня» // Сегодня (Рига). 1925.17 марта. № 62


817 Конверт от письма А.Т. Аверченко В.Ф Булгакову (PNP £ r . F. Bulgakov
Valentin F. C.p 143/48)
818 Очередная ошибка. В нотариальной записи о смерти, которой
открывается наследственное дело, указан возраст 43 года, то есть
покойный, в соответствии с ней, родился в 1881 году. Во всех остальных
чешских официальных документах указан 1884-й год рождения. Он
же — на могильном памятнике писателя.
819 БуховАрк. Умер Аверченко // Эхо (Ковно) 1925.14 марта. № 67 (1446).
820 Швейцер В. Диалоге прошлым М.: Искусство, 1966 С. 13.
821 В наши дни это Новый церемониальный зал. Находится по адресу.
Виноградска, 157.
822 К погребению А Т. Аверченко // Руль (Берлин). 1925.18 марта.
823 К погребению А Т. Аверченко // Руль (Берлин). 1925.18 марта.
824 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP OS HNM. Dv. 124/25).
825 Перевод с чешского языка. Оригинальный текст: «Jest tu nejaka zavet',
dovetek, smlouva dedicka, darovam neb jsou tu smlouvy svatebnP Kde
se nalezajf? (Pri listmch posledmch ponzemch jmeno, pnjmeni a bydliste
svedku)» — «Zadne!».
826 Ныне «Orbis Media Center» (улица Виноградска, 46).
827 Валента Эдвард. Большой смех на сцене / Аркадий Аверченко. Русское
лихолетье глазами «короля смеха». С. 364.
828 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP. OS HNM. Dv. 124/25. Doc. 7).
829 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP. OS HNM. Dv. 124/25. Doc. 8).
830 Эньен-ле-Бен — курортный город под Парижем. Современный адрес
дома, где жила младшая сестра писателя Ольга* 15 Avenue Alexandre
Dumas, Soisy-Sous-Montmorency, Val-D'Oise, Tie-de-France.
831 Проспект Ош находился в самом центре состоятельного русского
Парижа Рядом — улица Дарю и собор Александра Невского, где сестры
Аркадия Аверченко 15 марта 1925 года устраивали по нему панихиду.
В этой же церкви графа Юрия (Георгия) Ростопчина, супруга Елены
Тимофеевны, встречал его племянник Христиан Я. Катино-Ростопчин,
проживающий сейчас во Франции в городе Баниель-сюр-Мер (устное
свидетельство последнего)
832 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP OS HNM. Dv 124/25 Doc. 16)
833 Наследственное дело А Т Аверченко (AHMP. OS HNM. Dv. 124/25. Doc 16).
834 Наследственное дело А.Т Аверченко (AHMP. OS HNM. Dv 124/25. Doc. 29).
835 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP. OS HNM. Dv. 124/25. Doc. 39)
836 Наследственное дело А.Т. Аверченко (AHMP OS HNM Dv. 124/25 Doc.42)
837 Наследственное дело A.T. Аверченко (AHMP OS HNM. Dv. 124/25 Doc 43).
838 Avercenkuv pomm'k... // Narodm politika (Praha) 1930 27 prosinec
(MZV £R - VA I. Karton 2773 A Avercenko)
839 Союз русского сокольства за границей — патриотическая славянская
спортивная организация, в основу идеологии которой легли идеи
чешского спортивного общества «Сокол», широко распространившиеся
в России в 1910-е годы. На основе сокольской гимнастики велось
преподавание физкультуры в российских, а затем и в советских школах.

539


840
841
842
843
844

540

Советская власть считала «Сокол» и эмигрантский «Русский Сокол»
националистическими подрывными организациями: так, сокольские
физкультурные праздники в Европе газета «Правда» в 1930-е годы
называла «политической демонстрацией интервентов» и «парадом
контрреволюционеров и белогвардейцев». После февральского
коммунистического переворота 1948 года в Чехословакии «Сокол» был
на долгие годы запрещен.
Приводятся данные пражского исследователя Анастасии Васильевны
Копршивовой.
Корнилову7. Ольшаны: другое кладбище // Известия. 1988.13 авг.
№ 226.
Поляков В.А. Кому нужна могила Аверченко// Известия. 1988.13 авг.
№ 226.
Находящиеся в могиле останки, по правилам кладбища, остаются
в земле, их перекладывают в специально вырытую сбоку нишу.
АверченкоАркадий. Что им нужно / АркадийАверченко. Дешевая
юмористическая библиотека «Сатирикона». СПб.: Издательство
М.Г. Корнфельда, 1912. Вып. 50. С. 3—4.


Содержание
ОТ АВТО РОВ........................................................................................ 5
П Р О Л О Г . П Е Т Р О К О М М У Н А .................................................9
Ч А С Т Ь I. Р О С С И Я
Гл а в а п ер в ая. М О С К В А — Р О С Т О В -Н А -Д О Н У
Последний раз в М оскве.........................................................49
У неча...............................................................................................56
В Гетманщ ине............................................................................. 6о
«Лёдя» Утесов............................................................................. 62
М осквокиев.................................................................................. 66
Ростов-на-Дону...........................................................................8о
Г л а в а в то р а я . С Е В А С Т О П О Л Ь
Под Краевым правительством и А н тан то й ..................... 99
Под «вторыми большевиками» ........................................108
Газета «Юг» .............................................................................. 113
Писатель становится актер ом .............................................126
Аркадий Аверченко хлопает дверью ...............................130
Харьковский « д еса н т» .......................................................... 134
«Игра со см ер т ь ю » ................................................................. 138
Нравы Корабельной сл ободки ............................................147
Гибель «Юга». «Юг Р оссии»............................................... 154
«Лениниана-троцкиниана»................................................. 162
Симферопольская антреприза .......................................... 168
«Гнездо перелетных птиц»...................................................176
Пир во время ч ум ы ................................................................. 186
Аркадий Аверченко хлопает дверью -2............................. 197
В ожидании зимы .................................................................. 201
Э вакуац и я.................................................................................. 207
541


Ч А С Т Ь II. К О Н С Т А Н Т И Н О П О Л Ь
Отступление первое.................................................... 217
Новое кочевье..............................................................219
Упреждающие удары.................................................. 236
«Гнездо перелетных птиц»:
константинопольская версия..................................... 250
«Зарницы»..................................................................258
«Записки Простодушного»......................................... 261
Тараканьи бега .......................................................... 270
Зимний сад для «Гнезда»........................................... 277
Ножи в спину... Аркадию Аверченко ........................282
Двенадцатый нож. «Талантливая книжка»...............301
Начинания 1922 года.................................................306
«Подвал литераторов » ...............................................314
Ехать, так ехать! ......................................................... 319
Гей, славяне! ...............................................................321
Ч А С Т Ь III. П Р А Г А
Отступление второе.................................................... 327
«Штаб-квартира» на Вацлавской площади...............333
В эпицентре культурной жизни................................. 345
Турне.......................................................................... 352
В руках — весь земной шар........................................ 360
Историческое заседание в «Златой гусе» ................. 369
Среди немцев.............................................................. 376
«Игра со смертью» по-чешски.................................. 385
«Всегда Ваш Аркадий Аверченко».............................393
Письма из Петрограда................................................400
Передышка ................................................................406
Непрочитанный роман...............................................418
Карел и Елизавета Кутльвашры................................. 434
«Аркадий Аверченко болен»......................................444
В Подебрадах.............................................................. 454
Всеобщая больница Праги.......................................... 461
Э П И Л О Г . О Л Ы Н А Н С К О Е К Л А Д Б И Щ Е ................ 465
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ ..:........................................... 492
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ................................................ 493
СНОСКИ И ПРИМЕЧАНИЯ........................................... 502

542


Издательство «Дмитрий Сечин»
осуществляет выпуск
13-томного собрания сочинений
Аркадия Тимофеевича Аверченко
В 2012—2013 гг.
вышли из печати
Том 1.
Том 2.
Т о м з.
Том 4.
Том 5 .
Том у.
Том 8.

Весёлые устрицы. Рассказы 1 9 0 8 — 1 9 1 0 гг.
Зайчики на стене. Рассказы 1 9 1 0 — 1 9 1 1 гг.
Круги по воде. Рассказы 1 9 1 1 — 1 9 1 2 гг.
Чёрным по белому. Рассказы 1 9 1 2 — 1 9 1 3 гг.
Сорные травы. Рассказы 1 9 1 4 — 1 9 1 5 гг.
Чёртова дюжина. Пьесы и монологи.
1 9 1 1 - 1 9 1 3 гг.
Чудаки на подмостках. Пьесы и инсцени­
ровки 1 9 1 4 — 1 9 2 4 гг.

В 2013—2014 гг.
планируются к изданию
Том 6.

О маленьких — для больших. Рассказы
1 9 1 5 - 1 9 1 6 гг.

Том

9.

Позолоченные пилюли. Рассказы,
не вошедшие в сборники 1 9 0 9 - 1 9 1 7 гг.

Том

Ю . Чудеса в решете. Рассказы из «Нового

Сатирикона» 1 9 1 7 - 1 9 1 8 гг.

Том и .

Салат из булавок. Рассказы из газет
и журналов 1 9 1 7 - 1 9 2 1 гг.

Том 12.
Том 13.

Кипящий котел. 1 9 2 0 - 1 9 2 3 гг.
Рассказы циника. Рассказы 1 9 2 3 - 1 9 2 5 гг.
Шутка мецената. Роман.
54 3


Хлебина Анна Евгеньевна
Миленко Виктория Дмитриевна
Аркадий Аверченко:
беженские и эмигрантские годы (1918—1925)

Редактор Е.Б. Егорова
Художественный редактор И.А. Шиляев
Иллюстрация на обложку А.В. Ефимов
Подписано в печать 29.08.2013.
Гарнитура «Georgia». Формат 84x108У32
Печать офсетная. Уел. печ. л. 32.25.
Тираж ю о о экз. Заказ № ВЗК-04994-13.
ООО «Издательство «Дмитрий Сечин»
Ул. Ирины Левченко, 2. Москва, 123298, а/я 33.
Тел. 8(985) 995-79-70
E-mail: sechinbook@mail.ru

Отпечатано в ОАО «Первая Образцовая типография»,
филиал «Дом печати — ВЯТКА» в полном соответствии
с качеством предоставленных материалов
610033, г. Киров, ул. Московская, 122
Факс: (8332) 53-53-80, 62-10-36
http://www.gipp.kirov.ru
E-mail: order@gipp.kirov.ru

ISBN 978-5-904962-28-9

9

785904 962289

>