Л. Н. СИНЯКОВА
КОНЦЕПЦИЯ
ЧЕЛОВЕКА В РОМАНАХ
А. Ф. ПИСЕМСКОГО
1860-1870-х гг.
Новосибирск
2007

ФЕДЕРАЛЬ НОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
Гуманитарн ый факультет
Л. Н. СИНЯКОВА
КОНЦЕПЦИЯ
ЧЕЛОВЕКА В РОМАНАХ
А. Ф. ПИСЕМСКОГО
1860-1870-х гг.
Монография
Новосибирск
2007

УДК 809+882
ББК 1115(2=Р)5-4 (Писемский А. Ф .)
С 389
Синякова Л. Н.
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского 1860-1870-х гг.: Моногр. /
Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2007. 254 с.
ISB N 978-5-94356-509-0
Книга является продолжением начатого ранее автором исследования
творчества одного из самых загадочных писателей классического века
русской литературы - А. Ф. Писемского. Монография посвящена
своеобразию концепции человека в романах Писемского 1860-1870 -х гг.
Ицентре романов Писемского этого периода находится герой, который
оогтшыеп перед необходимостью определить свое место в исторически
меняющемся мире. Исследуются подходы писателя к воплощению
сложного характера его современника. Рассматривается проблема
монолит
и идеального героев в художественной системе
II
Iиго Монографии может быть полезной для филологов,
шмимйющихри проблемный русской литературы второй трети XIX в., а
Iitг е дли
читателей,
интересующихся
историей
отечественной
I lionet not tit
I hh, inline prrHeob an Investigation of one of the most interesting of the
Kuhnian reallHla, Alexey l’lsemsky. In this book the author continues her earlier
work on I’iitemsky. The monograph is devoted to the peculiarity of the
Pisemsky's conception of a person in his big novels on the 1860-1870 -s. There is a
hero in the poetical centre of the novels who must make his choice in the
changing historical reality to fix his own place in the world. The novelist's
approaches to the character of his contemporaries are analysed as well. The
problem of an ideal man is also considered. The book may be useful to
philologists investigating problems of the Russian literature of the 19 century,
and to everyone who wants to learn the Russian literature better.
Рецензенты
канд. филол. наук В. Н . Алексеев,
канд. филол. наук О. Д. Журавель
Утверждено к печати ученым советом гуманитарного факультета НГУ
© Новосибирский государственный
университет, 2007
©СиняковаЛ. Н., 2007
IS BN 978-5-94356 -509-0

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение
5
Глава 1
Своеобразие концепции человека
в романах А. Ф. Писемского 1860-х гг.
1.1 . Публицистическая предыстория романа «Взбаламученное
море»....................................................................................................................... 10
1.2. Новый подход к характеру главного героя в романе
« Взбаламученное м оре » .................................................................................. 2 5
1.3. Персонажная организация романа «Взбаламученное море» ... 54
1.4. Общий замысел романа «Люди сороковых годов».
Культурно-исторический «портрет эпохи».............................................79
1.5 . Человек в движении истории. Многогранность человеческого
бытия в романе «Люди сороковых годов»................................................ 95
1.6. Вихров и другие. Система персонажей в романе «Люди
сороковых годов»............................................................................................. 122
Глава 2
Концепция человека в романах А. Ф, Писемского 1870-х гг.
(«В водовороте», «Мещане»)
2.1 . Основы человеческого бытия и жизненная философия героев
в романе «В водовороте».............................................................................. 136
2.2 . Духовный мир человека в романе «Мещане» .............................. 171

Глава 3
Завершение художественных исканий Писемского.
Художественная антропология в романе «Масоны»
3.1 . Поиски идеального героя. Идея нравственного
самосовершенствования...........................
203
3.2 . «Обыкновенный» человек в романе. Итог идейно­
художественных исканий Писемского.................................................... 231
Заключение.....................................................................................247

Творчество А. Ф. Писемского, представителя плеяды русских пи­
сателей века классического реализма, отличается настолько ярким
своеобразием, что его писательскую манеру можно безошибочно
распознать среди произведений русской словесности XIX в. Просла­
вившийся в 1850-е гт. социально-бытовыми повестями и романами,
Писемский упрочил свою литературную известность выпуском со­
циального романа «Тысяча душ» (1858).
В 1860-1870 -е гг . Писемский обратился к крупной романной
форме. После «Тысячи душ» стало невозможно возвращение к со­
циально-бытовой тематике. Если в ранних повестях и романах пи­
сателя человек сталкивался с косностью среды в ее культурно-
бытовом воплощении, то отныне его интересует человек в меняю­
щихся исторических обстоятельствах. Расширяется круг действи­
тельности, привлекающий Писемского-художника. Бытовая среда
становится средой социально-исторической. Из-под пера крупного
русского реалиста выходят эпические романы «Взбаламученное мо­
ре» (1863) и «Люди сороковых годов» (1869).
Герой Писемского, вовлеченный в поток исторически значимых
событий, не противопоставлен, как раньше, обстоятельствам: чело­
век не может «противостоять» истории. В творчестве Писемского
вырабатывается новая формула романного конфликта: человек и
история. Проблема, которая стоит перед героем романов Писемско­
го 1860-х гг ., - это проблема самоопределения личности. В обоих
романах писателя этого десятилетия реализуется сюжет становле­
ния личности. Человек привлекает Писемского уже не как жертва
среды - такой человек статичен и пассивен. Появляется герой, кото­
рый стремится преодолеть выпавшие ему на долю испытания; его
знание о мире преумножается в борьбе с обстоятельствами. Перед
читателем развертывается захватывающая драма развития лично­
сти, изменения ее мировоззрения под влиянием социальной дейст­
вительности.
Осмысление самой действительности в романах Писемского
1860-х гг. происходит либо в полемической форме - отсюда антини-
гилистическая проблематика романа «Взбаламученное море», счи­
тающегося первым опытом в жанре антинигилистического романа

6
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
в отечественной словесности; либо в форме жизнеописания героя от
его отрочества до глубокой зрелости - отсюда биографический ро­
ман «Люди сороковых годов». Но в обоих романах человек «впи­
сан» в эпический материал и является единицей нации.
Вступая во взаимодействие с различными проявлениями исто­
рической реальности - будь то деятели эпохи, общественные ин­
ституты или социальные идеи, - герой Писемского вовлекается в
процесс формирования нового качества национальной жизни. Все
сословия участвуют в историческом созидании - и Писемский от­
ражает это коллективное историческое «творчество» как художник-
бытописатель. Его герой, по-прежнему «обыкновенный человек»,
каким он был дорог писателю еще в 1850-е гг ., проходит через мно­
гие виды социальной деятельности и через многие круги социаль­
ной действительности. В результате концепция человека у Писем­
ского преображается - «обыкновенный человек» становится необ­
ходимым звеном в общенациональной жизни. Отныне он востребо­
ван, не может замкнуться в угрюмом тупике провинциального су­
ществования; его знание о мире расширяется, возрастает его соци­
альная энергия, и, как следствие, - любовь к жизни. Так замыслова­
то, неисповедимыми путями происходит художественное претво­
рение идей времени в представления Писемского о человеке в его
романах 1860-х гг.
В 1870-е гг . Писемский создает романы «В водовороте» (1871),
«Мещане» (1877) и «Масоны» (1880). Эти три произведения объеди­
нены авторским заданием - поисками положительного героя; Герой
романа «В водовороте» пытается примирить в своем раздвоенном
сознании запросы современности и требования традиционной мо­
рали. Князь представляет собой тип «ищущего» героя, для которого
валено разрешить вопрос о смысле и назначении его жизни. Писа­
тель проникает в тайники мятущейся души героя, выдвигая на пер­
вый план психологию мыслящего человека. Для Писемского такой
подход к характеру героя был нов. Он впервые показывает искрен­
нее страдание аналитического героя - ведь в 1850-е гг . его «гамлети-
ческие» натуры страдали шумно и наигранно.
В «Водовороте» романист, усвоивший опыт построения характе­
ра в зависимости от исторической эпохи,-пытается са му эпоху отра­
зить в структуре характера героя. Если в романах 1860-х гг. Писем­
ский исходил из «инкорпорирующей» модели человека, которая
подразумевает обогащение душевного мира человека жизненными

Введ ени е
7
впечатлениями разного рода, включая идеологические и интеллек­
туальные, - то в 1870-х гг . он меняет схему развития характера. Че­
ловек в романах Писемского последнего десятилетия его творческой
деятельности интенсивно переживает несправедливость бытия ис­
ходя из сложившейся в его мировоззрении картины мира. Теперь не
мир влияет на человека, а человек пытается переделать мир по-
своему. Реалист и скептик, Писемский понимает, чем оканчивается
борьба честного, тонко чувствующего, оскорбленного за утопаю­
щий в слезах мир человека, - с самим порядком этого мира. Все ве­
дущие герои его романов 1870-х гг. уходят из жизни - ничего в ней
не изменив.
Продолжая исследование страдающего героя в своем следующем
романе, «Мещане», Писемский словно возвращается в душный мир
своих ранних произведений. Незаурядная личность главного героя
романа окружена разномастными стяжателями: от мелкого прижи­
вальщика с графским титулом до состоятельной купчихи. Герой с
ужасом наблюдает вакханалию собственнических инстинктов в
«приличных» людях. И если центральный герой в «Водовороте»
страстно тянется к современности, постигая ее идеи и мораль, - то
герой «Мещан» отворачивается от «лика мира сего». Мир «мещан»
обходится уже без идей и морали. Последний носитель кодекса
дворянской чести, поклонник высшей, духовной, красоты, герой
романа покидает липкий, тесный для него мир «мещанства» и рас­
стается с жизнью.
Заключительный роман Писемского - «Масоны» - посвящен рас­
крытию тайны человеческой души. Сообщество положительных ге ­
роев романа - масонов, преследуя идеи справедливости и добра,
пытается воплотить их в общественной практике эпохи 1830-х гг .
Люди исключительной нравственной чистоты, масоны отчасти ли­
шены полноты переживания жизни во всем ее разнообразии, в ее
радостях и горе. Их этическая философия, становясь догмой жизне-
строительства, становится фактором сужения жизненного про­
странства героев, ограничения их «человеческого», прежде всего
чувственно-эмоционального существа. Писатель прослеживает из­
менения, вызывающие в личности человека строгое следование
«теории» и игнорирование «живой жизни». При всей симпатии ав­
тора романа к героям они терпят идеологический крах, не состояв­
шись в качестве проповедников высшей истины. Слишком темна и
мрачна окружающая их действительность и слишком сильна в них

8
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
природа человеческая, с ее истовой жаждой жизни. Поэтому на­
стоящий финал романа относится ко времени, когда главный герой
перешел в мир иной. Вместе с ним как будто умирает несколько од­
носторонняя премудрость искателей всечеловеческого счастья. Тор­
жествует идея частного счастья, домашнего очага. Таков путь героев
романа - от утопических надежд на исправление человеческой при­
роды к вполне достижимой для каждого семейной идиллии.
Таким образом, Писемский в 1860-1870 -е гг. проходит путь от
создания крупных общественных романов до философско-
психологического романа. Социальные запросы писателя в рамках
его романной системы этого периода варьируются от антинигили-
стических до историко-утопических. Не менее интересна законо­
мерность обращения Писемского-романиста к тому или иному че­
ловеческому типу, во всей сложности его историко-социальных,
культурных и психологических характеристик. Интерес замеча­
тельного русского реалиста к личности человека огромен. В «позд­
них» романах, написанных в указанный период, Писемский полу­
чает возможность изучить движение человеческого характера в про­
должение длительного романного времени и под воздействием ис­
торических обстоятельств.
Предметом настоящей книги стал человек в «позднем» творчест­
ве Писемского. Нас привлекла возможность проследить те измене­
ния в «теории» человека у Писемского, которые, по сути, сформи­
ровали своеобразие его художественной концепции в целом. Ведь
вхождение в художественный мир писателя в какой-то степени по­
могает «отомкнуть» двери в огромную вселенную русской класси­
ческой литературы.
Мы рассмотрим, как претворялась идея о «человеке историче­
ском» в романах Писемского 1860-х гг . -
«Взбаламученное море» и
«Люди сороковых годов». Затем мы обратимся к духовному миру
одинокого героя-мыслителя в романах «В водовороте» и «Мещане».
Заключает книгу исследование художественной ан тропологии Пи­
семского в романе «Масоны». Все эти произведения посвящены
главной проблеме зрелого творчества Писемского - человек и эпоха;
объединенные в художественную систему, они становятся мону­
ментальной картиной русской жизни 1860-1870 -х гт.

Успех романа «Тысяча душ» не только упрочил литературную
известность Писемского, но и поставил перед автором задачу выбо­
ра дальнейшего пути: после создания типа Калиновича писатель не
мог вернуться к довольно несложным героям, в которых преоблада­
ла психологически доминантная черта характера и которые в целом
были обусловлены культурно-бытовой средой. Создание типа ге-
роя-идеолога требовало от автора идеологической определенности.
Калинович же остался в некотором смысле человеком-загадкой: ли­
берал-реформатор, он был в то же время одним из виднейших де­
мократических героев литературы середины века, вызывая у чита­
телей и нравственное содрогание, и эмоциональное сочувствие.
Писемский, понимая это, жалуется в письме к И. С. Тургеневу по
завершении работы над романом: « . .. са м я чувствую только одно,
что бледно и далеко не вполне высказал то, что хотел высказать!
И вряд ли не пал перед громадою задачи, которую, чего доброго, ни
критика, ни публика не отгадают» В самом деле, от создателя «Ты­
сячи душ» читатели ожидали романа, не уступающего этому про­
изведению ни по сложности поставленных в нем общественных за­
дач, ни по масштабу личности главного героя. В 1860 -е it . Писем­
ский выпускает два романа, в которых многократно превосходит
социально-критический потенциал «Тысячи душ». Тем не менее оба
эти романа - «Взбаламученное море» и «Люди сороковых годов» - не
заслужили и сотой доли того читательского внимания, которым был
обласкан роман «Тысяча душ». Причина относительного читатель­
ского неуспеха двух крупных по объему романов 1860-х гт. кроется
прежде всего в изменившейся общественно-исторической ситуации.
Поэтому придется внимательно отнестись к издательской истории
этих романов - ведь в 1860-е гг. общественное сознание было поля­
ризовано и, в свою очередь, требовало идеологической определен­
ности от литераторов.1
1 Письмо от 11 / 23 ноября 1857 г. (Лит. наследство. М .; Л., 1964. Т. 73, кнГ2.
С. 151).

10
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
1.1. Публицист ическая предыстория
романа «Взбаламученное море»
Осенью 1857 г. Писемский был приглашен тогдашним редакто­
ром «Библиотеки для чтения» А. В. Дружининым к сотрудничеству
в журнале. Писемский стал соредактором ежемесячного издания
«словесности, наук, художественной промышленности, новостей и
мод» 2.
Возглавив довольно аморфную в политико-идеологическом пла­
не «Библиотеку», Писемский хотел придать бывшей журнальной
вотчине О. И. Сенковского 3 направление, которое проводила «мо­
лодая редакция» прекратившего свое существование в 1856 г. «Мо­
сквитянина». В письме к А. Н. Островскому от 6 октября 1857 г. Пи­
семский предлагает своему корреспонденту: « .. .будь так добр, со­
бери всю вашу московскую братию: Григорьева, Эдельсона, Алма­
зова, Шаповалова и еще кого знаешь, участвовавших в молодой ре­
дакции покойного "Москвитянина", и попроси у них от меня по­
корнейше помочь мне; я открою им свободнейший орган для вы­
ражения их убеждений... которые в "Библиотеке" будут состоять в
том, чтобы восстановить... свойства человеческие русского челове­
ка, которые "Русский вестник" окончательно у него отнял...» (П.,
с. 110). Из приведенного письма видно, что Писемский намеревался
сделать «Библиотеку для чтения» журналом, который можно было
бы определить как почвеннический в той части его предполагаемой
программы, которая касалась этической философии человека. Из­
вестно, что Писемский недолюбливал славянофилов за их оторван­
ность от действительной жизни. Сравнивая в письме к Ап. Майкову
2 Назначение Писемского реда ктором с ол идного журнала объясняетс я в литера­
туроведении едва ли не случайным выбором Дружинина. Однако тяготение к живо­
му общению с читателем, которое обеспечивала журналис тика, было заметно в Пи­
семском еще в начале его творческого пути. Так, в письме к М. П. Погодину (декабрь
1852 г.) Писемский прос ит у редактора «Москвитянина» места для пост оянной руб­
рики: « . . . с будущего года я попросил бы у в ас места для фельетона вроде провинци­
альных писем, в котором я с тал бы передавать мнения публики и личные мои мне­
ния о новых произведениях б еллетрист ики...» (Писемский А. Ф . Письма. М.; Л.,
1936. С. 55 . В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с обозначением
заглавной «П» и страницы).
3 О. И. Сенковский возглавлял журнал с 1834 по 1848 гг.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
11
(декабрь 1853 г.) московские кружки славянофилов и западников,
Писемский возмущается обоими лит ературн о-обществен ными т е­
чениями: в Москве «встречаешь лицемерие, ханжество (с легкой ру­
ки Гоголя) и возмутительное, безмысленное славянофильство в одном
кружку, собственно московском, и бездарное педантство в другом -
петербургском» (П-., с. 6 2)4. «Петербургскую», т. е . умеренно­
западническую линию, проводил в конце 1850-х гг . «Русский вест­
ник» М. Н. Каткова. Решивший ему оппонировать Писемский изна­
чально определялся как литератор, во всяком случае, не западниче­
ской ориентации.
Однако столь боевой настрой соредактора «Библиотеки для чте­
ния» «разбивался» о его намерение продолжать литературную по­
литику А. В. Дружинина. По воспоминаниям П. Д . Боборыкина,
сменившего Писемского на посту редактора журнала в 1864 г.,
«"Библиотека для чтения" ко второй половине 50-х годов под ре­
дакцией Дружинина оживилась, она стала органом тургеневско-
боткинского кружка, в котором защищались пушкинские традиции
и заветы Белинского; но не того только, чтоьдействовал в Современ­
нике, а прежнего эстета, гегельянца, восторженного ценителя Пуш­
кина. С этой окраской перешел журнал и к Писемскому. < . . .>Он не
любил резкой тенденциозности в беллетристике, пропитанной из­
вестными, хотя бы и очень модными, темами, и боялся, что "свисто­
пляска" в "Современнике" и "Искре" понизит уровень литератур­
ных идеалов» 5.
В цитированном письме к А. Н. Островскому (от 6 октября
1857 г.) Писемский выдвигает свою главнейшую редакторскую за­
дачу: « ...привести в ясность, напомнить те эстетические требова­
ния, без которых литература все-таки не может назваться литерату­
рой...» (П., с. 110). Далее Писемский оспаривает художественность
помещенной в ав1устовском выпуске «Русского вестника» за 1857 г.
повести П. И. Мельникова-Печерского «Медвежий угол».
Таким образом, Писемский исходил из заведомо противоречи­
вой посылки, пытаясь соединить «бунтарский» дух «молодой ре­
дакции» «Москвитянина», в недавнем прошлом отторгнувшейся от
4 Здесь и да лее выделения в цитируемом тексте набираются ж ирным шр ифтом;
наши подчеркивания - ж ир н ым курсивом.
5БоборыкинП.Д. Воспоминания: В2 т. М., 1965.Т.1.С. 108-109.

12
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
М. П. Погодина, и «эстетическое» отношение к литературе, приня­
тое в кружке Дружинина.
Наступившая эпоха 1860-х гг. выдвигала между тем совсем дру­
гие требования. Писемский, словно не замечая общественного
подъема конца 1850-начала 1860-х гг ., берется за литературный и
театральный отдел не имевшего успеха журнала «Искусства». «Ис­
кусства. Журнал театра, музыки, живописи, скульптуры, архитек­
туры и словесности» просуществовал с сентября по декабрь 1860 г.
Издание, в понимании Писемского, было призвано противостоять
демократической печати той поры. В письме к К. К. Герцу 6 от
16 октября 1860 г. писатель признается: «По первой книжке мы про­
сили бы как вас, так и прочих читателей, не судить нас. Это дело
только что еще начинается, и если оно только устоит посреди этого
почти всеобщего в настоящее время обличительного и скандально­
го направления, то примет гораздо большие размеры и совершенно
иной вид» (П., с. 138).
Несомненно, Писемский был дезориентирован и растерян, когда
стали стремительно разрушаться его устойчивые представления о
литературной и журналистской этике, а также о проблемно­
тематическом спектре тогдашней литературы. В письмах к
И. С. Тургеневу Писемский обнаруживает откровенное раздраже­
ние оттого, что не находит себя в живом литературном процессе.
В письме от 10 / 22 октября 1860 г. соредактор «Библиотеки для
чтения» испытывает возмущение от литературно-журнальной об­
становки в столице: «Что Вам сказать о Питере и литературе; как в
том, так и в другой страшная мерзость, так что.. . горько и стыдно
становится оставаться русским литератором: по разным печатным
пакостям Вы и сами, конечно, видите: философия Чернышевского,
эстетика - бова (Добролюбова. - Л. С.) и юмор "Искры" разгуливают
на полном ходу» 7. В письме от 24 марта / 5 апреля 1861 г. Писем­
ский вновь обнаруживает непонимание литературного движения
начала 1860-х гг .: «... проклятый журнал вяжет по рукам и ногам.
В литературе везде и всюду происходит полнейшая мерзость: все
перегрызлись, перессорились, все уличают и обличают друг друга.
<...>В отношении самого себя теперь, например, мне кажется, что я
6 Карл Карлович Герц (1820-1883) - профес сор археологии и истории искусств
Московского универс итета.
7Лит. наследство. Т.73, кн. 2.С, 163-164.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сор ок овы х годов»
13.
живу только снаружи, сверху, а что внутри у меня все уже сгнило и
перегорело - и это чувство во мне почти постоянное» 8.
Обратим внимание на неприятие Писемским литературной дея­
тельности левого лагеря, что можно объяснить как обязанностями,
налагаемыми редакционной политикой «Библиотеки», так и лич­
ными пристрастиями писателя. Но в целом «Библиотека для чте­
ния» все более утрачивала свои позиции в петербургской журнали­
стике, и Писемский не мог, разумеется, с этим справиться, ибо жур­
нал просто не отвечал запросам времени.
Уставший от редакторских обязанностей и фактически сдавший
журнал на руки Писемскому Дружинин наконец оформил уход из
«Библиотеки» юридически, напутствовав своего соредактора в
письме к Тургеневу от 10 / 22 октября 1860 г.: «Писемскому надо
держать ухо востро и более всего бояться известной аксиомы - " и
другие так делают" Дай ему Бог успеха, а ему будет трудно» 9.
Впрочем, Дружинин был уверен в своем преемнике. Еще в пору
своего редакторства, уехав отдыхать, Дружинин сообщал Тургеневу
(19 сентября / 1 октября 1858 г.): «В мое отсутствие Писемский вел
дела очень хорошо и аккуратно, вот и извольте говорить, что, не
зная языков и любя покутить, невозможно заниматься журналом.
Талант - это такая священная вещь, что с ним, кажется, можно де­
лать все на свете, и оно выйдет лучше, чем у неталантливого чело­
века» 10.
В ноябре 1860 г. Писемский стал единоличным редактором «Биб­
лиотеки для чтения». Программа издания на 1861 г. выглядела по­
ловинчатой и расплывчатой: «По своему способу смотреть на вещи
редакция... столько же далека от того, чтобы проникнуться духом
порицания и крайней неудовлетворенности, сколько и от того, что­
бы приходить в восторг от характера того совершающегося на на­
ших глазах движения, в которое вовлечены все действующие силы
нашей страны» (П., с. 555). Новый редактор «Библиотеки» призывал
скорее к нравственному, нежели к социально-политическому пре­
ображению общества: «действиями... человеческих существ...
управляет желание добра и правды... только различные умы, вслед­
ствие подчинения их разнообразным влияниям, утрачивают свое
8Лит. наследство. Т.73, кн. 2.С. 168.
9ПерепискаИ.С.Тургенева: В2 т. М., 1986.T.2.С.98.
10Там же. С. 92 .

14
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
природное свойство понимать добро и истину одинаковым обра­
зом. В этом заключается обильный источник коллизий между чело­
веческими волями и убеждениями. Но в этом же самом, с другой
стороны, открывается и способ смотреть на неблагоприятные фак­
ты не как на злоумышленные поступки и представляется возмож­
ность не почитать заблуждение за преднамеренную ложь. Издавае­
мый нами журнал никогда не будет упускать из виду эту простую
истину» (П., с. 555). Примирение разных социально-политических
учений в окончательной «правде» (Писемский вновь прибегает к
своему излюбленному этико-философскому термину) 11 другого,
нравственного порядка - такова долгосрочная стратегия «Библио­
теки», возглавляемой Писемским. Стоит ли напоминать, что в усло­
виях грядущих социально-политических перемен программа вы­
глядела едва ли не ретроградной?
Период редакторства Писемского в «Библиотеке для чтения»
(ноябрь 1860 - январь 1863 г.) не принес сколько-нибудь заметного
успеха журналу, зато омрачился многочисленными литературными
скандалами, самый крупный из которых был связан с фельетонной
деятельностью редактора и фактически сломал его писательскую
карьеру12.
Писемский поместил в «Библиотеке для чтения» два фелье­
тонных цикла: «Записки Салатушки. Мысли, чувства, воззрения,
наружность и краткая биография статского советника Салатуш­
ки» (январь-март 1861 г.); «Фельетоны Никиты Безрылова» (де­
кабрь 1861 г.; февраль 1862 г.). Кроме того, в том же 1862 г. писа ­
тель выпустил два одиночных фельетона: «Обличительное пись­
11 «Живая борьба из-за живых предметов, конечно, может... вызывать па увлечение,
те м не менее, высказанная нами правда пост оянно будет присуща духу нашего жур­
нала» (Писемский А. Ф. Письма. С . 555).
12 О журнальной деятельности и, в час тност и, фельетонном творчестве Писе м­
ского см.: Рош ал ь А. А . Писемский и революционная демократия. Баку, 1971. С. 4 3 -
72; Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. Л ., 1991. С. 76 -93; Его­
ров Б. Ф . Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Л ., 1991. С. 251 -255; Козь-
мин Б. П. Литература и история. М., 1982. С. 74 -98; Шустов А. Н* Н. Г. Чернышев­
ский и А. Ф, Цис емс кий в 1861 -1862 годах. (К истории конфликта) / / Освоб одитель­
ное движение в России. Саратов. 1979 . Выл. 9 . С. 77 -87; Балуе в С. М . Художественная
публицистика А. Ф. Писемского (проблематика, творческий метод): Автореф. д и с . .. .
канд. филол. наук. СПб ., 1998. С. 9 -12; Он же. Сатирическая публицистика А. Ф. Пи­
семского 18 60-х гг. СПб . , 20 00; Акимова В. А. Идейно-творческий путь А. Ф. Пис ем­
ского в 1861-1869 годы: Автореф. дис.... канд. филол. наук. Киев, 1979. С.6 -11 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сор ок овы х годов»
15
мо из ада», пародирующее рассказ О. И. Сенковского «Большой
выход у сатаны» (февраль 1862 г.) и «Завещание моим детям Ва­
силию и Николаю». Не ставя перед собой задачи подробного рас­
смотрения названных фельетонов, ограничимся следующими
наблюдениями.
Появление фельетонов Писемского отвечало общей тенденции,
если так можно выразиться, повышенной публицистичности эпохи
реформ, когда каждый литератор стремился напрямую объяснить
свою позицию по насущным общественно-политическим вопросам.
Фельетонная форма, с ее свободой ассоциативных связей, позво­
ляющей напрямую обращаться к «знакомому» читателю под автор­
ской маской, и с изначальной адресацией к демократическим го­
родским низам, стала наиболее удобной для Писемского. Ведь но­
воявленный редактор «Библиотеки» не был .изощрен в искусстве
убеждения, а потому не мог рассчитывать на успешность своих
«серьезных» публицистических статей, если бы таковые были им
написаны. Напротив, присущий писателю юмор, причем именно
грубоватый и зачастую двусмысленный, соответствовал жанровым
ожиданиям читательской аудитории, привыкшей еще со времен
Сенковского находить в «Библиотеке для чтения» легкую, развлека­
тельную и не обременительную для ума литературу. С такой же иг­
ривой интонацией, за которой скрывалась горечь от происходивше­
го в тогдашнем литературно-журнальном мире нездорового, по
мнению Писемского, движения, редактор «Библиотеки» признается
в цитированном выше письме к И. С. Тургеневу от 24 марта / 5 ап­
реля 1861 г.: «Сам я тоже начал зубоскалить в "Записках Салатуш-
ки" в "Библиотеке для чтения"» 13.
«Записки Салатушки» преследовали цель сатирического разо­
блачения средней и высшей петербургской бюрократии, вынуж­
денной мимикрировать соответственно происходившим общест­
венным переменам. Созданная Писемским фельетонная маска н а­
поминала героев «Губернских очерков» М. Е. Салтыкова-Щедрина.
На щедринские очерки ссылается и сам Салазушка, естественно,
напрочь извращая их подлинный смысл: «Читатель, может быть,
даже и не знает, что не столько самое общество, сколько мы, петер­
бургские чиновники, питали гнева и озлобления против взяточни­
13Лит. наследство. Т. 73, кы. 2.С. 168.

16
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
чества губернских и уездных чиновников, и вот на страницах "Рус­
ского. вес тн ика" 14 в первый раз пылкий Щедрин показал это зло и
сразу выставил его в настоящем свете. < . . .>Россия наконец увидела
разницу губернских и уездных чиновников от чиновников депар­
таментских и министерских. По всем этим очеркам мы святы и не­
порочны, яко ангелы» 15.
Салатушка, лелеягций мечту о производстве в генеральский чин
действительного статского советника, произносит поистине сакра­
ментальные слова о незыблемости установленного бюрократиче­
ского порядка: «Я полагаю, что в России многое может измениться:
сольются разные народности, уничтожатся сословия, но мы, чинов­
ники, останемся» (VI, с. 292). Тональность фельетонов Салатушки
обусловлена этой чиновничьей утопией. Герой фельетонов боится,
как бы новые порядки не расшатали канцелярских устоев. Отсюда
боязнь разночинцев, проникающих уже на рауты высшего чинов­
ничества; неприятие демократических институтов (воскресных
школ); литературно-чиновничье пристрастие к беллетристам в чи­
не действительного статского советника - Н. И. Гречу и В. Г. Бене­
диктову; отрицание театрального искусства, способного пробудить
ненужные эмоции и т. п. На оперные спектакли, единственно за­
служившие внимание героя по причине принадлежности к «высо­
ким» жанрам, Салатушка ходит «не столько для удовольствия,
сколько для поддержания себя в уровне с образованным общест­
вом» (VI, с. 285), а кроме того потому, что оперу любит супруга его
высокоученого начальника. Ученость же начальника вытекает из
факта, что «он знает Европу и различные ее учреждения до таких...
подробностей, что может вам рассказать цены на всевозможных ев­
ропейских дорогах» (VI, с. 288).
Сатирическая маска Салатушки относится к традиционным об­
разам просветительской сатиры. Это невежда, любимое времяпре­
провождение которого - находиться среди «значительных лиц», ко­
гда «разговора вообще никакого нет» (VI, с. 284) оттого, что повиса-
14 «Губернские очерки» публиковались в «Русском вестнике» в 18 56 -1857 гг. Фель­
етонный герой Писемского одобрял «Русский вестник» как оплот чиновничьей бла­
гонамереннос ти.
15Писемский А.Ф. Поли. собр. соч.: В 24 т. СПб.; М., 1895. Т. 6. С.300. Вдальней­
шем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием т ома римской цифрой и
страницы - арабской.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
17
ст сытое - со стороны «высших» и благоговейное - со стороны
«низших» - молчание . Его чувство брезгливости вопиет, когда он
принужден общаться с простонародьем: «Представьте себе: эти
мальчишки, мужичье, в своих чуйках, полушубках, в дегтярных са­
погах... я мужика и бабу могу переносить только на воздухе, а в
комнате от них ужасно воняет» (VI, с. 298). Его религиозные отправ­
ления ничего общего не имеют с подлинной верой, поскольку его
жизненный образец - начальник Валериан Федосеич - на молебне
«погружен в одно и то же время в молитву и в свои государственные
помыслы» (VI, с. 290 ).
Помимо устойчивых качеств сатирического героя просветитель­
ского реализма Салатушке присущи некоторые признаки конкрет­
но-исторического типа петербургского сановника начала 1860-х гг.
Это предпочтение умеренно-либерального в ту пору «Русского
вестника» откровенно охранительной «Русской беседе»; вынужден­
ное участие в устройстве воскресных школ для детей петербургской
бедноты; допущение в свой круг мыслящей молодежи - студентов и
молодых офицеров. Однако Писемский позволил себе в фельетонах
Салатушки сделать неловкий намек на отношения Некрасова с че­
той Панаевых 16. Это не могло не задеть круг «Современника», и
первая трещина в отношениях Писемского с революционно-
демократическим лагерем вызвала катастрофические для самого
фельетониста последствия.
«Обличительное письмо из ада» бесследно растворилось в море
петербургской газетно-журнальной публицистики, поскольку
представляло собой сатирическое размышление о современной
нравственности, о том, что расчетливость и эгоизм окончательно
возобладали над безрассудством страстей и готовностью им отдать­
ся. Писемский почти никого конкретно не задевал в этом фельето­
не, за исключением довольно лояльного к «Библиотеке» журнала
16 Салатушка весьма фамильярно об суждает литературную новинку - « Литера­
турные воспоминания» И. И. Панаева (отд. изд. - 1861 г.): «Эт от писатель должен
быть чрезвычайно здравомыслящий человек. Он, я думаю, способен все на свете на­
писать про всякого, кто только имел неосторожность пускать его к себе в дом. Инте­
ресно знать, опишет ли он в этих вос поминаниях, в прилично нежных красках, свою
дружбу с г. Некрасовым, перед которой теперь даже дружба Греча с Булгариным те­
ряет уже всю свою прелесть» (Писемский А. Ф . Поли. собр. соч .: В 24 т. Т. VI. С. 296 -
297).

18
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского 1860-1870 -х гг.
братьев Достоевских «Время», однако сотрудники «Времени» фель­
етонный укол редактора «Библиотеки» не заметили.
Ободренный сравнительно спокойной реакцией литературной
общественности на цикл фельетонов статского советника Салатуш-
ки, Писемский примеряет на себя другую фельетонную маску - на
этот раз не благонамеренного чиновника, который мог бы подпи­
саться под жизненным девизом Молчалина «умеренность и акку­
ратность», - а практически деклассированного журнального писаки
Никиты Безрылова. Начало первого фельетона, фельетонный за­
чин, выглядит намеренно неприличным: «В противоположность
нашему другу, юному фельетонисту, так обширно и о таких высо­
ких предметах рассуждающему 17, я, старый фельетонист - истас ­
канный, истрепанный, как старая кляча... Фельетоны мои в высшей
степени пошлы...» (VI, с. 317). Литературный маргинал Никита
Безрылов сразу обнажает прием «фельетонной лжи», при помощи
которого он надеется сочинить (здесь уместнее употребить слово
«состряпать») свой опус. Упомянув некоторые красочные подроб­
ности маскарада художников, на котором, как выясняется, Безрылов
и не бывал, он проговаривается: «Ничего этого я, читатель, конечно,
не видал и, может быть, страшнейшим образом вру; но что ж де­
лать, все мы ведь так пишем: мы даже книги разбираем, не читая
их...» (VI, с. 318).
Появляется знаковое для эстетического мировоззрения Писем­
ского слово, синонимичное понятию лжи (разг. «врать»). Поскольку
в эстетической системе Писемского «правда» выступает в качестве
цели и языка реалистического творчества, а также является эстети­
ческим идеалом писателя, понятие лжи, как противоположное
правде, означает мнимо-значительное, не подлинное творчество, а
образ Никиты Безрылова соответственно иллюстрирует утилитар­
ный подход к литературной деятельности. Никита Безрылов - ли ­
тературный поденщик, своей привычной ложью зарабатывающий
себе на хлеб.
В первом фельетоне Никита Безрылов удивляется обычаю обра­
щаться к детям в воскресных школах на «вы», уверяя, что педагоги­
ческого эффекта от этого ожидать йе следует: дети «гораздо лучше
.Ц Скорее всего, Писемский (его фельетонная маска) имел в виду опубликован­
ный в предыдущем, ноябрьском номере «Библиотеки» за 1861 г. фельетон-П. Д . Бо­
борыкина (псевдоним Нескажусъ) «Невинные размышления на чинающего».

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
19
учатся у какого-нибудь крикуна-помещика и полковых унтер-
офицеров, чем у самых современных молодых; все эти маленькие
противоречия ничего не значат - был бы соблюден закон гуманно­
сти» (VI, с. 319).
Затем фельетонист высказывает мысль о социальной негодности
барского сословия в условиях происходивших реформ - мысль, под
ко торой, несомненно, подписался бы и сам создатель образа Ники­
ты Безрылова. Выясняется, что родители тех самых детишек, кото­
рых из соображений гуманности величают на «вы», пытаются про­
длить свое, по сути, паразитическое существование, покупая быстро
обесценивающиеся акции или напрасно ожидая из деревни оброка.
Одних выгоняют со службы, потому что и саму их контору закры­
вают за ненадобностью; другие пытаются издавать журнал, «у кото­
рого в нынешний год полтора подписчика». Безрылов возмущается:
«...вам надобно быть умнее ваших папенек и маменек, не лезть в
)i,e;ia, которых не понимаешь, не делать из себя только чиновника,
пи на что более, кроме службы, не способного, не надеяться на му­
жицкие оброки» (VI, с. 319-320). Вина этих людей не только соци­
альная, но и личная, уверен Безрылов, сходясь в этом утверждении с
самим Писемским: «Всякий человек, по плохому ли темпераменту,
по невежеству ли своему, но всегда виноват ъ том, что с ним делают»
(VI, с. 320).
Довольно грубо «прошелся» Безрылов и по идее женской эман­
сипации, сведя ее к неприличной в цивилизованных обществах по­
лигамии. Другим предметом насмешек Никиты Безрылова стали
многочисленные в ту пору литературные вечера в пользу какого-
нибудь филантропического предприятия. Писемский беззлобно
шутит над «геркулесовым телосложением» Майкова и Дружинина,
над витиеватостью речи А. В. Никитенко, который произносит спич
«о простоте слога», н ад деловыми качествами А. А. Краевского, ко­
торый на изображенном вечере исполняет романс «О, сколь душою
нежной / / Я человечество любил». Не пощадил Писемский и себя.
Часто предаваясь безудержному пьянству 18, в фельетоне Безрылова
18 Особенно много свидетельств о склонности Пис емс кого к пьянству ос та лос ь в
письмах его знакомых литераторов конца 1850-х гг. Так, недолюбливавший Писем­
ского Ап. Григорьев пишет М. П. Погодину в марте 1857 г.: «Царь между всеми... все -
таки на ш Пис емский с его пьянством, цинизмом и бе зобразием - но и с его огром­
ным та лант ом и не ме нее огромной головой (здесь это не фигура речи, а действи­

20
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
он запивает скудную пищу «чистой невской водой, кидая взоры
презрения на стоящий невдалеке от него ростбиф, устрицы, портер
и портвейн» (VI, с. 322). В это время неподалеку любитель азартных
игр Некрасов играет «с выгнанным кадетом в свои козыри, и да­
ром», а Панаев на глазах у всех пересчитывает крупную сумму.
Пусть и не очень остроумные, зато и не намеренно оскорбительные
фантазии Никиты Безрылова вызвали шквал возмущения со сторо­
ны демократической печати.
Спутница «Современника» газета «Искра» негодовала: «Никогда
еще русское печатное слово не было низводимо до такого позора, до
такого поругания, до какого низвела его "Библиотека для чтения"
На пяти страницах фельетона его автор сумел поместить столько
грязи, столько пошлости, тупоумия, что картина в целом вышла от­
вратительною. .. Самый жалкий паяц < .. .>не посмеется над шодьми,
которые употребляют свои дарования, время, труды на устройство
судьбы бедняков, подобных ему, которые хлопочут... чтобы воспи­
тать в обществе всеобщее уважение к человеческому достоинству, к
человеческой личности...» 19. Автор гневной филиппики Г. 3 . Ели­
сеев возлагал ответственность за содержание фельетона Никиты
Безрылова на редактора «Библиотеки»: «Талант, который не имеет
искреннего стремления служить общественному делу, не заслужи­
вает никакого уважения, а талант, употребляющий силы на разру­
шение этого дела, достоин полного презрения... С настоящего вре­
мени имя г. Писемского в нашем журнале будет неразлучно с име­
нем г. Аскоченского» 20.
тельный факт - Писемский отличался крупным сложением. - Л . С). Другому своему
а дресату, Е. Н. Эдельсону, Ап. Григорьев пишет в ноябре того же года более откро­
венно: «. . .пьянство и хвастня Писемского и Островского дошли в последние времена
до геркулесовых сто лпов.. .» . Наконец, предававшийся т ому же пороку Григорьев с о­
общает в письме к Е. Н. Эдельсону в декабре 1857 г.: «...сознательно и смело способ­
ны всюду проповедовать прелесть кабацкой простоты только я и Писем ский...»
(Григорьев А. А. Письма. М ., 1 999. С. 125; С. 158; С. 169). А. В. Дружинин пишет
И. С . Тургеневу в октябре 1856 г.: «Пис емский болен и исхудал ... от водочных излия­
ний. ..» ; П. В. Анненков - Тургеневу в феврале 1857 г.: «В пьяном виде, все более и б о­
лее возвращающемся к нему, Пис емс кий делается ненавистником Григоровича» (Пе­
реписка Турге нева. Т. 2 . С. 71; T. 1. С. 519).
19 Искра. 1862 . No 5 . Цит. по: Козьмин Б. П. Литература и история. С. 89 .
20 Цит. но: Козьмин Б. П. Литература и история. С. 90 . В. И. Аскоченский (1813—
1879) редактор консерва тивного журнала «Беседа для домашнего чтения» (1858-
1877). Считался крайним реакционером. Писемс кий в своем фельетоне сам ирониче­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
21
К «Искре» присоединилась «Северная пчела», осудившая «чисто
балаганное глумление» Безрылова над новыми явлениями русской
жизни. Газета выражала уверенность, что редактор «Библиотеки
для чтения» не прочел фельетона Безрылова.
Уязвленный Писемский отвечал в январском выпуске «Библио­
теки для чтения» за 1862 г. как от своего имени, так и от имени Ни­
киты Безрылова. Редактор «Библиотеки» отмежевывается от своего
фельетонного образа: «Предоставив фельетонисту "Библиотеки для
чтения" ведаться со своими противниками, я все ругательства, по­
мещенные в "Искре" и касающиеся собственно меня и моих убеж­
дений, отдаю на суд публики, которой, смею думать, достаточно
уже известны и мои симпатии, и мои антипатии. Как ни слабы мои
труды, но моим непотворством ни вправо, ни влево я, полагаю, за­
служил честное имя, которое не будет почеркнуто в глазах моих со­
отечественников взмахом пера каких-то рьяных и не известных мне
оскорбителей моих» (VI, с. 323).
Никита Безрылов в своем ответе «Искре» оставил разнузданные
интонации декабрьского фельетона и возвысился до обличитель­
ного пафоса. Несомненно, в ответе «старой фельетонной клячи»
Никиты Безрылова своим лит ературным н едругам слишком ощу­
щается присутствие серьезного реалиста Писемского, пытающего­
ся осмыслить сложность начавшейся эпохи 60-х гг . Никита Безры­
лов уличает своих оппонентов в невежестве: «У вас так же, как и у
меня, перед тем как вы садитесь писать, в голове ничего нет, вы
так же, как и я, пишете о том, чего не понимаете, описываете то,
чего не видали» (VI, с. 324). Фельетонист оправдывается: « ... идти
против может разве какой-нибудь мономан. Но другое дело, как
эти начала прилагаются в самом обществе, и громадная разница
между нами в том и состоит, что для вас достаточно фраз... а для
Никиты Безрылова, худ ли, хорош ли он, надобно дело <...> и по­
нимаете ли вы, как человек с нефельетонной душой, не развра­
щенной дотла... для которого только одна правда имеет высокую
цену, как он должен беситься, мучиться, терзаться, когда вот уж
ски сблизил себя с Аскоченским, обыгрывая название редактировавшегося послед­
ним журнала: «Гг. Писемский и Аскоченский, в с амой задушевной между собой бе­
седе, б удут первоначально предаватьс я...р азмышл ениям...» (Писемский А. Ф . Полш
собр. соч.: В 24 т. T. VI. С . 322 -323).

22
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
около десяти почти лет он только и слышит около себя слова, сло­
ва, слова и ни на вершок дела» (VI, с. 324).
Никита Безрылов, а точнее, сам Писемский отвергает обвинения
в обскурантизме. Он признается, что «с замиранием сердца» ожи­
дал открытия воскресных школ, но они оказались несостоятельны­
ми, в то время как «крикун-помещик и отлично учащие грамоте ун­
тер-офицеры» - повсемест но распространенная педагогическая
практика. То же произошло с идеей литературных чтений в пользу
нуждавшихся литераторов - они превратились в дежурное меро­
приятие, в котором мелькают одни и те же имена (сам Писемский
часто принимал в них участие) и которые примечательны своими
пустыми залами. Писемский возмущен: «Не понимать смеху - чисто
органический недостаток, почти равняющийся непониманию вкуса
в пище» (VI, с. 326). Таким образом, Писемский, запутавшийся в хитро­
сплетениях литературно-общественной, общественно-педагогической
и общественно-политической жизни начала 1860-х гг ., хотел по сохра­
нившейся в его творческом сознании с 1850-х гг. инерции разрубить
узел всех социальных противоречий испытанным оружием - прав­
дой и смехом. Но характер эпохи был неизмеримо сложнее сло­
жившегося в мировоззрении писателя способа преодолевать любые
противоречия посредством «лобового» обличения.
Сторонники Писемского, в числе которых были Гончаров, Ост­
ровский, Майков, Анненков, Дружинин, С. Максимов, составили
протест, который так и не был опубликован. Под протестом подпи­
сались также Краевский, Благосветлов, Потехин и Кушелев-
Безбородко. Взволнованный Писемский увидел в нападках «Искры»
угрозу для всех литераторов. Так, он обращается к А. Н. Островско­
му: «Здесь... составлен адрес против поступка "Искры" со мной в
том тоне, что если они кинули грязью в меня, так кинут и во всяко­
го, кто им подвернется, и потому литераторы протестуют против
этого...» (П., с. 149). Откровеннее Писемский объясняет свою трево­
гу по поводу зарождающегося литературного скандала в письме к
И. С. Тургеневу (февраль 1862 г.), который, кстати, воздержался от
участия в адресе литераторов в защиту Писемского: « "Искра" напе­
чатала на меня такую статью, какой еще и примера в литературе не
было - по дерзости и нахальству тона <...жакой-то выгнанный, го­
ворят, попович из службы, некто Елисеев, написал. .. фельетон на
меня более, чем брань; заставили то же сделать какого-то дуралея-

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
23
фельетониста "Северной пчелы", и скоро, вероятно, появится в том
же "Современнике". Словом, заругают насмерть. < . . .> В фельетоне
моем я посмеялся никак не над началами, как они стараются рас­
толковать, а просто как эти начала еще безобразно и несостоятельно
проводятся в обществе нашем. Словом, у этих мерзавцев видимая
стачка - подкуривать никуда не годному, по-моему, современному
молодому и по преимуществу петербургскому поколению и ругать
все остальное, а потом, опираясь на подписку, бесчинствовать как
только возможно» 21. Отметим недоверие Писемского к «молодому
поколению» и одновременно его убеждение в либеральности своей
программы.
Еженедельник «Русский мир» опубликовал сочувственное по от­
ношению к Писемскому сообщение, в котором ошибочно указал,
что протест подписала также редакция «Современника». « Искра» в
No 7 за 1862 г. дала опровержение от имени Некрасова, Панаева,
Чернышевского, Антоновича и Пыпина. Публикация протеста по­
теряла смысл, а Писемский оказался в крайне затруднительном по­
ложении.
Продолжая сражаться за свою литературную репутацию, редак­
тор «Библиотеки для чтения» печатает в февральском номере жур­
нала за 1862 г. второй и последний фельетон Никиты Безрылова.
В этом фельетоне подробно описана технология журнального дела:
как редактор ищет толковых сотрудников и находит только мо­
шенников от литературы. В конце Безрылов восклицает: «Читатель!
Я вижу, что тебе и стыдно за самого себя, что с подобными господа­
ми каждонедельно беседуешь. Я знаю, что ты давно уже обвиняешь
русскую литературу, говоря, что она Бог знает до чего дошла, не дав
себе труда подумать: литература ли это? И не сам ли ты тут вино­
ват? Жадный до всякого скандала, ты сам их ободряешь своим вни­
манием, позволяешь забавлять себя их тупым и неумным смехом,
определять степень таланта и благородное направление даровитых
людей. Отрезвись сам, и только что еще в воздухе почувствуется
твое презрение, как сей же час сложат лапки все эти нахалы-
публицисты... и сороки-фельетонисты. Обличать подобных обли­
чителей Никита Безрылов счел для себя нравственным долгом» (VI,
с. 335). В этой же февральской книжке журнала Писемский пометца-
21Лит. наследство. Т.73, кн. 2. С.171.

24
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ет еще один выпад против «Искры» - в редакторской правке фелье­
тона Боборыкина 22.
Сотрудники «Искры» Курочкин и Степанов посылают Писем­
скому вызов на дуэль, впрочем, не настаивая на ней и предлагая ре­
дактору «Библиотеки» ограничиться публичными извинениями 23.
Писемский от дуэли отказался и, уничтоженный всеми этими собы­
тиями, предпринимает поездку в Лондон к Герцену. Встреча с лон­
донским изгнанником сост оялась 19 июня 1862 г. 24 Писемский х о­
тел объяснить Герцену ситуацию журнальной борьбы «из первых
рук» и, в конце концов, оправдаться перед всем революционным
движением. Судя по всему, извинения не были приняты и взаимо­
понимание не было достигнуто 25. Писемский, однако, подвергся
22См.: Козьмин Б. Г1. Литературам история. С. 93 -94 .
23 Заметим, что не все «современное молодое и по преимуществу петербургское
поколение» заняло с торону «Современника» и «Искры». Мы уже упоминали, что
протест против преследования Писемского «Искрой» подписал Г. Е . Благосветлов,
редактор радикального «Русского слова». Ведущий критик этого журнала Д. И . Пи­
сарев в статье «Московские мыслители» (январь 1862 г.) солидаризируется с Пис ем­
ским: «Действительно, при теперешней, еще не вполне нарушенной апат ии на шего
общества печатные обвинения всякого рода не вызывают в чит ающих людях ни ос о­
бенного сочувствия, ни энергичес кого протест а; теперь можно, не опасаясь общест­
венного мнения, клеветать и на литературу, и на лите раторов <. ..>Гг. Булгарин и
Ксенофонт Полевой клеветали на Пушкина, г. Аскоченский клевещет на все, чт о не
участвует в "Д омашней беседе "... "Искр а" оклеветала недавно г. Писемско го; не­
с мотря на все эти клеветы, следующие друг за другом ... публика продолжает о тно­
ситься к оклеветанным субъектам та к же кротко и ласково <...>Писемский по-
прежнему ос тане тся первым рус ским художником-реал истом и по-прежнему будет
пользоваться сочувствием и уважением всех мыслящих людей России, несмотря на
все восклицания хроникера "Искры", напоминающего собою моську в известной
басне Крылова» (Писарев Д. И. Поли. собр. соч .: В 12 т. М., 2001. Т. 4 . С. 46 -47).
24 См.: Рош аль А. А. Писемс кий и революционная де мократия. С. 67; Плеха ­
нов С. Н. Писемский. М., 1986. (Жизнь замечательных людей). С. 203 -209 .
25 Мы склонны принять точку зрения Б. П. Козьмина и П. Г. Пус то войта, которые
с читают визит Писемского к Герцену неудачным, и не вполне разделяем мнения
А. А . Рошаль и А. П. Могилянского об идеологической симпатии Писемского к Гер­
цену. См.: Козьмин Б. П. Писемский и Герцен / / Козьмин Б. П. Литература и исто­
рия. С 74 -121; Пустовойт П. Г. К вопросу об отношении А. Ф. Писемского к
А.И.Герцену // Рус. лит. 1967. No 1. С. 154-160; Рошаль А. А. Писемский и револю­
ционная демократия. С. 66 -73; Могилянский А. П. Новые данные дл я характеристи­
ки огношения Писемского к Герцену / / Рус. лит . 1 966. No 1. С. 165 -169 . Справедливо­
сти ргщи стоит отметить, что А. П. Могилянский, несмотря на приведенные им дока ­
зательства в пользу одобрения Писемским программы Герцена, окончательный вы­
вод ославляет’ в русле общепринятых взглядов на их идейную несхожесть: «. ..для

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
25
унизительной процедуре осмотра при пересечении границы Рос­
сийской империи, поскольку в III отделении были предупреждены
о состоявшейся встрече26.
Все накопившиеся в течение полугода впечатления, обиды, раз­
очарования и свою растерянность перед стремительностью истори­
ческих перемен Писемский отразил в романе «Взбаламученное мо­
ре», напечатанном в «Русском вестнике» М. Н. Каткова (1863, No 3 -8).
1.2. Новый подход к характеру главного героя
в романе «Взбаламученное море»
Роман «Взбаламученное море» резко отделяет раннее творчество
Писемского от зрелого. «Ранний» Писемский - создатель романов
«Боярщина», «Тысяча душ», повестей «Тюфяк», «Виновата ли она?»,
художественно-документальных «Очерков из крестьянского быта» -
был единодушно признан классиком русской литературы середины
века. «Поздний» Писемский неоднократно подвергался остракизму
со стороны современной ему литературной критики, был подвер­
жен тяжелым депрессиям, и талант его был неровен. Тем не менее
именно к творчеству Писемского 1860-1870 -х гг . в основном обра­
щается литературоведение последних десятилетий, поскольку
крупные романы писателя, с которых постепенно снимают идеоло­
гические обвинения, настоятельно требуют хоть и запоздалого, но
справедливого занесения их в фонд классической русской литера­
туры 27.
Изменяется характер реализма Писемского, что было вызвано в
первую очередь усложнением концепции человека в его эстетиче­
ском мировоззрении. Писатель активно осваивает новые сферы
общественной жизни России той поры; происходит переориента­
йерсмотра традиционной точки зрения на взаимоотношения Пис емского и Герце-
н а.. . нет никаких ос нований» (Могилянский А. П. Новые да нные для х аракт ерис ти­
ки отношений Писемского к Герцену. С. 169).
26 Герценовский «Колокол» от 15 авгу ста 1862 г. поместил полученный от поль­
ского корреспондента «Сцисок лиц, которых правительство велело арестовать по
возвращении из-за границы». В эт ом списке фигурирует Писемский, ошибочно на­
званный Александром (см.: Герцен А, И. Собр, соч.: В30 т, М,, 1959. Т. 16 . С. 229).
27Подробнее об ис ториографии творчества Писемского см-:*.Синякова Л . Н. Ч е­
ловеков прозе А. Ф. Писемского 1850-х гг. Новосибирск, 2006. С. 18 -64 .

26
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ция его романной системы, разворачивающейся от социально-
бытового к социально-философскому роману. Еще в «Тысяче
душ» Писемский заинтересовался «общественным» человеком,
сменив свою характерологическую парадигму: место «частного» ,
обыкновенного человека занял человек незаурядный и к тому же
обладающий множественностью зачастую противоречивых соци­
альных характеристик. Калинович уже не мог быть объяснен ис­
ключительно влиянием социальной или бытовой среды, перерас­
тая рамки социологического реализма 1840-х гг . Напомним, что
Писемский с самого начала своей творческой деятельности не
только исходил из необходимости социальной детерминации ха ­
рактера, но и учитывал «биологический» фактор формирования
и поведения человека.
В романе «Взбаламученное море» писатель распространяет идею
«общественного» человека не на ключевые моменты жизни героя,
как он это сделал в «Тысяче душ», но на всю его биографию. По
жанровому заданию «Взбаламученное море» прежде всего биогра­
фический, «личн ый» роман.
Еще в 1851 г. Писемский делился замыслом подобной книги в
письме к А. А. Краевскому: « . . . с будущего же месяца я начну писать
для вас, но только буду высылать к вам по частям, на целое не хва­
тит смелости: сюжетом думаю выбрать автобиографию обыкновен­
ного человека: начну с рождения и буду следить за постепенным
развитием человека. Обстоятельствами жизни обставлю его самыми
обыкновенными; препятствие со стороны цензуры вижу в одном
только, что он должен еще в школе влюбиться, влюбиться невинно,
наивно или даже глупо, прослежу потом все замашки юности, горь­
кие уроки, постепенное охлаждение, в период которого он оглянул­
ся на прошедшее и пишет записки» (П., с. 42).
Замысел «автобиографии обыкновенного человека» не был во­
площен в раннем творчестве Писемского. У него действительно «не
хватило смелости», а может быть, писательского мастерства для
реализации такого огромного начинания 28. Молодой Писемский в
28 Писемский в 1850-е гг. считался хоть известным, но молодым писателем. Отчас­
ти осознавая это, он давал совет всем начинающим литераторам: «Я теперь хот ел по­
советовать всем молодым начинающим писателям писат ь только то, что они сами
прожили; если бы далее эт о вышло несколько бестактно, но оно непременно будет
искренно и правда. Тогда как сразу вставать в позу наб людателя, и еще наблюдателя-

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
27
иоссоздании характера твердо придерживался декларированного
им в цитированном письме принципа «обыкновенный человек в
обыкновенных обстоятельствах», но заявку на роман воспитания,
изображение процесса «постепенного развития человека», п ис ате­
лю осуществить в 1850-е гг . не удалось.
Главный герой романа «Взбаламученное море» - Александр Бак­
ланов. Его весьма обыкновенная жизнь прослеживается на протя­
жении 19 лет - с кануна 1843 г. по весну 1862 г. Писемский не ре­
шился передоверить рассказ об истории жизни, пусть даже и самой
обыкновенной, своему герою. Повествователь обладает не только
избыточным знанием о душевных переживаниях героя, но и правом
организовывать факты действительной жизни так, чтобы рассказ
вышел за пределы истории личности, - а в автобиографическом по­
вествовании это сделать достаточно трудно. В связи с созданием ис­
торико-социального контекста биографии среднего человека фор­
мируется другое жанровое задание - задание общественного, а точ­
нее, полемического романа - ведь исследуется общественная жизнь
страны в ее исторически поворотный момент 29. Таким образом, на
один замысел - написать историю нравственного взросления чело­
века - накладывается более свежий замысел исследования острей­
ших вопросов современности.
Писемский был отягощен впечатлениями общественн о­
журнальных битв зимы 1862 г. Разговор с Герценом летом того же
года укрепил писателя в намерении выразить в художественной
юмориста, для этого надобно до лго и поглубже выкупаться в житейском омуте и
иметь несомненные силы таланта...» (Лит. наследство. Т. 73, кн. 2. С . 140).
29 О жанровой и историко-культурной природе полемического романа см., в ча ­
стности: Сорокин Ю. С. Антинигилистический роман / / История ру сского романа:
В 2 т. М .; Л., 1964. Т. 2 . С . 97 -120; Кондюрина А. А. Русский антинигилистический
роман 60-70 -х годов XIX века: Автореф. дис.
канд. филол. наук. М., 1991; Батю-
то А. И. Тургенев и некоторые писатели антинигилистиче ского направления / /
Тургенев и его современники. Л ., 1977. С . 49 -72; Проскурина Ю. М . Жанровые раз­
новидности антинигилистичес кого ро ма на 1860-х годов / / Проб лемы стиля и жанра
в русской лит ературе XIX века. Екатеринбург, 1994. С. 86 -94; Краснощ еко ва Е. А.
«Обрыв» И. А. Го нчарова в контексте антинигилист ического романа 60 -х годо в / /
Рус. лит. 2001. No 1. С. 66 -79; Старыгина Н. Н. Образ человека в русском полемиче­
ском романе 1960-х годов. М .; Йошкар-Ола, 1996; Она же. Рус ский полемический роман
1860-1870 -х годов: концепция человека, эволюция, поэтика: Автореф. дис. . .. д -р а фи­
лол. наук. М ., 199 7; Она же. Русский роман в ситуации философско-религиозной по­
лемики 1860-1870 -х годов. М ., 2003; и др.

28
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
форме несогласие с революционными демократами как по поводу
революционной этики (проповедь женской эмансипации, атеизм,
утилитаризм, отрицание традиционных моральных ценностей), так
и по поводу общественной теории (идеализация крестьянской об­
щины, абсолютизация роли новых общественных институтов). Ро­
манист адресуется к И. С. Тургеневу с просьбой посодействовать
переводу «Взбаламученного моря» на немецкий язык: «В "Тысячах
душах" все-таки Россия прежняя; но в "Взбаламученном море" ны­
нешняя. < . , .>Мне по преимуществу хочется, чтобы был переведен
мой роман "Взбаламученное море" затем, чтобы в Европе явилась в
истинном свете наша революционная партия, хуже и мерзей кото­
рой, я думаю, мир ничего не представлял» 30.
Работа над романом велась поспешно. Писатель сетует в письме
к П. В. Анненкову от 8 октября 1862 г.: «Я пишу, пишу мой роман, а
сам еще и не знаю, что это такое?» (П., с. 150) - а уже в конце января
1863 г. сообщает в письме к Б. Н. Алмазову, что дописал роман,
«хоть он совершенно еще пока грязен» (П., с. 154). Роман получился
объемным - 6 частей занимают более 20 листов. Писемский был ох­
вачен идеей отразить «взбаламученное море» русской обществен­
ной жизни начала 1860-х гт . В письме к Б. Н. Алмазову от 1 ноября
1862 г. литератор обещает выпустить роман, которому суждено
стать эпопеей новейшей российской жизни: «Я теперь пишу боль­
шой роман, который будет больше "Тысячи душ" . < . . .>Он захваты­
вает всю почти нашу матушку-Русь; слово, труд серьезный» (П.,
с. 151). В письме к тому же корреспонденту от 15 ноября 1862 г. ав­
тор романа признается: «Роман этот есть дело всей моей жизни: худ
ли, хорош ли он выйдет, но мне уж лучше и сильнее не написать...»
(П., с. 153).
Очевидно, что Писемский собрался написать нечто вроде твор­
ческого завещания. Не часто встречаются в его переписке такие ис­
поведальные ноты, как в последнем процитированном нами пись­
ме. Конечно, ощущение скорого конца его литературного творчест­
ва было вызвано неудачей Писемского-фельетониста и редактора 31.
30 Письмо от конца ноября / начала декабря 1869 г. (Лит. на сле дс тво. Т. 73, кн. 2.
С. 183 -184).
31 Писемский вообще был мнител ен и склонен к депрессии. Так, П. В. Анненков
вспоминает: «Прежде всего Писемский был нервным человеком в высшей степени и
состоял под деспотическим управлением воображения и фантазии. < . . .>Он допустил

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
29
Вместе с тем Писемский продолжает творческую перекличку с
Гоголем, сказавшуюся не только в преемственности художествен­
ных типов и способов отражения действительности, но и в устрем­
ленности к расширению охвата жизненных фактов. Если роман
«Тысяча душ» соотносился с «Мертвыми душами» Гоголя по поста­
новке задачи, согласно которой души, и не только «мертвые», ста ­
новятся предметом торга, то в стремлении «захватить всю почти
нашу матушку-Русь» Писемский ориентируется на жанр эпическо­
го романа. Сравним намерение Гоголя «показать хотя с одного боку
всю Русь» в «Мертвых душах». По замечанию В. А. Мыслякова, «это
не просто случайные схожести, а "равнение" на Гоголя, своеобраз­
ная "рифмовка" творческих установок» 32.
Таким образом, Александр Бакланов стал героем эпопеи, что
значительно усложнило первоначальный план создания биографии
обыкновенного человека. Биография среднего человека эпохи
должна была стать биографией значимой, представляющей все по­
развиться в себ е одной психической черте до б олезненности - мы говорим о его
нервной трусливости перед внешним миром» (Анненков П. В. Литературные вос­
поминания. М ., 1983. С. 488). По свидетельству А. Ф. Кони, Писемскому была свойст­
венна «крайняя мнительность по отношению к людям и своему здоровью, а также, в
некоторых случаях, комическая боязливость» (Кони А. Ф . Воспоминания о писате­
лях. М ., 1989. С. 182). П. Д . Боборыкин сообщает, что Писемский «был самый яркий
ипохондрик... из всего своего лите ратурного поколения» (Боборыкин П. Д . Воспо­
минания: В 2 т. М ., 1965. Т. 1. С. 201). Любопытно об ыграл нервную раздражитель­
ность Писемского Н. С . Л есков в предисловии к циклу «Праведники»: «При мне в с о­
рок восьмой раз умирал один большой русский писатель. Он и теперь живет, как
жил после сорока семи своих прежних кончин, наб людавшихс я другими людьми и
при другой обстановке. При мне о н лежал одинок во всю ширь необъятного дивана
и приготовлялся диктовать свое завещание, но вместо того начал браниться» (Лес­
ков Н. С. Собр. соч .: В 12 т. М ., 1989. Т. 2 . С. 3). Профессионально определить мни­
тельность Писемского смог известный русский пс ихиатр В. Ф. Чиж (1855-1922) в ста­
тье «А. С. Пушкин как идеал душевного здоровья»: «. .. Гогол ь, Писемский бесспорно
были психопаты»; они, в числе других талантливых писателей, «были поразительно
безучастны к общественным вопросам, совершенно не интересовались... многими
вопросами... а Писемский не мог понять шестидесятых годов» (Чиж В. Ф . Болезнь
Н. В. Гоголя. М., 200 2. С. 420; 432). Пример одност оро нности Писемского, обличаю­
щей в нем патологию, В. Ф. Чиж на ходит в от страненнос ти писателя от эмоцио наль­
ного сопереживания миру: «В своих произведениях Пис емский, человек очень ум ­
ный и одень хороший наблюдатель, проявляет дост ойное внимания равнодушие пе­
ред идеальным, нравственно прекрасным. Он порицает взяточничество, самоупра в­
ство, праздность, но о н не учитель нравств енности» (Чиж В. Ф . Там же. С. 433).
32МысляковВ. А.Писемский оГоголе/ / Рус. лит. 1992. N®4.С.83.

30
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
коление «людей сороковых годов», оказавшихся в исторических об­
стоятельствах 1860-х гг.
Писемский ломает выработанную им в 1850-е гг . композицион­
ную схему, когда характер героя оставался статичным, а его эво­
люция объяснялась в развернутой предыстории. Роль предыстории
в ранних повестях и романах Писемского достаточно стабильна и
однообразна: читатель постигал характер героя, который в даль­
нейшем проходил через различные житейские невзгоды. На гото­
вый характер «нанизывались» сюжетные события. В «Тысяче душ»
характер Калиновича эволюционирует и отчасти «создает» собы­
тия, а не следует за ними. Бакланов во «Взбаламученном море» не
является сильной и незаурядной личностью, подобной Калиновичу.
Он покоряется жизненным и историческим обстоятельствам, кото­
рые захватывают его в свой круговорот, но вместе с тем он эволю­
ционирует .
Эволюция характера Бакланова не равнозначна развитию лич­
ности. Бакланов, скорее, деградирует. Так, в середине своего жиз­
ненного пути Бакланов, ощущавший общественный подъем конца
1850-х гг ., истолковывает его содержание совершенно превратно.
Софи Ленева, содержанка откупщика Галкина и предмет поклоне­
ния Бакланова, начинает стыдиться своего положения, в то время
как Бакланов не испытывает никаких «идейных» побуждений в же­
лании разорвать этот союз и хочет лишь заявить эгоистическое
«право собственности» на известную красавицу. «Бедная женщи­
на! - восклицает автор. - Она тоже, хоть читать ничего не читала, но
зато... беспрерывно слышала: "подлость!..", "г адость!.. ", "п одкуп!.."
И с каждым... словом она все более и более начинала сознавать весь
ужас своего положения. То, что Бакланова сбивало с панталыку, ее
наводило на путь истинный: при нахлынувшем со всех сторон бо­
лее свободном воздухе в ком какие были инстинкты, те и начинали
заявлять себя» (X, с. 24).
Действительно, «инстинкт» Бакланова весьма примитивен: это
неуемный эгоизм человека, привыкшего к сословному праву собст­
венности, которое он распространяет на отношения со всем, что его
окружает. Бакланов - человек, ведущим побуждением которого яв­
ляется поиск «комфорта». Во «Взбаламученном море» заявленная в
предыдущем романе Писемского идея «комфорта» видоизмени­
лась. Если Калинович в «Тысяче душ» потерпел неудачу именно от­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
31
того, что пытался соединить несоединимое - достижение личного
благополучия и служение «высшей идее», - то Бакланов ищет толь­
ко личного «комфорта», прикрывая это искание привычным для
целого поколения «обыкновенных» людей эпохи 1840-х гг. флером
романтизма.
Этот психологический феномен глубоко постиг и объяснил Дос­
тоевский. Герой «Записок из подполья» (1864) Достоевского тоже
формировался в 1840-е гг ., описывая свое двадцатилетнее «подпо­
лье» в середине 1860-х . Подпольный парадоксалист со свойствен­
ным ему всепроникающим цинизмом, впрочем, проистекающим от
желания преодолеть бесконечное отрицание и ложь больного соз­
нания, высказывает крайне занимательную мысль: «Свойства наше­
го романтика - это все понимать, все видеть, и видеть часто не­
сравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши
умы; ни с чем и ни с кем не примиряться, но в то же время ничем и
не брезгать; все обойти, всему уступить, со всеми поступить поли­
тично; постоянно не терять из виду полезную, практическую цель...
и в то же время "и прекрасное и высокое" по гроб своей жизни со­
хранить нерушимо...» 33.
Бакланов - тип человека, который эгоистические желания оп­
равдывает высокими словами. Он, несомненно, несет в себе родо­
вые черты демонического типа, столь блестяще развенчанного в
раннем творчестве Писемского. Юный Бакланов, например, рису­
ется точно так же, как его предшественники из повестей и романов
Писемского 1850-х гг . В дворянском собрании он, запрокидывая
голову назад, надменно обводит зал сквозь стекла пенсне, которое
носит исключительно для того, чтобы «представить из себя чело­
века мыслящего и занимающегося» (IX, с. 55). Испытав неудачу в
любви к ветреной Софье Басардиной, он едва ли не впадает в буй­
ство. Автор иронизирует: «Избалованный, а отчасти и по самой
натуре своей, он (Бакланов. -
Л. С.) любил страдать шумно» (IX,
с. 60). К «демоническим» чертам Бакланова можно отнести демон­
стративность его поведения 34, подчеркнутую «литературность»
33ДостоевскийФ. М.Поли. собр. соч.: В30 т. Л ., 1973.Т.5.С. 126.
34 Ярким примером демонстративности поведения героя может служить эпизод,
когда он по дороге к своему родственнику Ионе Мокеичу Дедовхину, впадая в арти­
стический раж, взнуздывает лошадь и играет охотничьим ножом: «В эт и минуты он

32
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
сочиненной им истории «падения» Софьи, мнимое благородство
первоначального обращения с совращенной им впоследствии Ка-
зимирой, которая, в сущности, ему просто не нравилась. Слова,
которые сопровождали его «великодушный» отказ от жертвы Ка­
зимиры, несут отпечаток литературного маньеризма и наполнены
ложным пафосом, и автор не удерживается от заключительного
преисполненного иронии пассажа: « "Будь покойна, мое кроткое
существо... Я не погублю тебя!" - произнес он тоном самоотвер­
жения. Но на самом деле Казимира просто не нравилась ему своей
наружностью» (IX, с. 138). Повзрослевший герой сокрушенно при­
знается, что в его «глупой студентской жизни» он иной раз преда­
вался «ломанью вроде Печорина перед какою-нибудь влюбленною
госпожой» (IX, с. 238).
Юному Бакланову свойственно позерство и наигранное благо­
родство, под которыми скрывается жесточайший эгоизм, и это, без­
условно, роднит его с «демоническими» героями ранней прозы Пи­
семского. Однако демоническое поведение в трактовке Писемского,
как мы помним, является принадлежностью именно молодых лю­
дей, прикрывающих напускным разочарованием свое жизнелюбие
(См.: П., с. 35). Бакланов же преодолевает на протяжении романного
времени этапы личностного становления и зрелости, его характер
дан в развитии, поэтому он благополучно минует фазу «демониз­
ма», своего рода «культурную общность» молодых людей 1830-х
-
первой половины 1840-х гг ., и проходит только ему предначертан­
ный, выбивающийся из общего порядка путь человека предрефор-
менной эпохи. При этом главный герой романа сохраняет типиче­
ские черты «человека сороковых годов», как всегда у Писемского, в
их культурно-бытовом проявлении, но обладает психологически
неповторимыми свойствами характера и потому вполне уникален.
Естественно, в нем остается привитое «демоническим» культурным
клише оправдание низких поступков «высоким штилем», но в це­
лом тип Бакланова индивидуально-характерный, а не литературно­
подражательный.
Напомним, что в 1850-е гг. Писемский помимо демонического
героя осваивал генетически связанный с ним тип героя-рефлектера,
воображал себя черкесом - доказательство, что еще был молод душою» (Писем­
скийЛ.Ф.Поли. собр. соч.: В24т. Т.IX.С.183).

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
33
который мы называем применительно к ранней характерологии
этого писателя мечтателем-прагматиком. Этот тип, как мы убеди­
лись, соответствует проницательнейшей характеристике жизненно­
го поведения русских романтиков, данной Достоевским. На наш
взгляд, главный герой романа «Взбаламученное море» по экстен­
сивности своих жизненных претензий все-таки ближе к демониче­
скому типу, хотя несомненно обладает некоторыми чертами типа
героя-рефлектера, «русского Гамлета»: способностью культивиро­
вать страдание, которое у него, в отличие от подлинных «Гамле­
тов», недолговечно, отворачиваться от реальных трудностей, усту­
пать в психологическом и духовном единоборстве женщине, обла­
дающей устойчивой системой ценностей, в рамках русского класси­
ческого романа всегда православно-христианской 35.
Перед автором «Взбаламученного моря» стояла задача исследо­
вать характер человека, испытывающего не столько влияние соци­
альной и бытовой среды, как это было в его раннем творчестве,
сколько влияние исторического момента. Вот почему метафизика
демонического сознания сменяется в ха рактере Бакланова по мере
его взросления диалектикой сознания исторического. Это, кстати,
выразилось и в композиции романа: первая часть по преимуществу
посвящена не описанию юности героя, а истории родственного ему
семейства Басардиных. История рода выполняет роль своеобразно­
го исторического пролога к жизни героя и задает не узко­
биографическую, а социально-историческую парадигму прочтения
романа. Писемский воссоздает историю провинциальной дворян­
ской семьи, которая могла возвыситься и войти в круг столичного
дворянства, а могла и остаться в прежнем положении небогатых и
35 По наблюдению Ю. М . Л отмана, впервые конфликт «исторического» и «вечно­
го» типов сознания был реализован в «Евгении Онегине» А. С. Пушкина: « "Евге ний
Онегин" задал тип "рус ского ром ана", в котором отношения героя и героини одно­
временно с тановятся моделью основных исторических и моральных коллизии ру с­
ского общества XIX в. При эт ом героиня как бы воплощает в себе вечные или, по
крайней мере, долговременные ценности: моральные устои, национальные и рели­
гиозные традиции, героическое самопожертвование и вечную спос об ность к любви и
верности, а в герое отражены черты исторически конкретного момента , переживае­
мого рус ским обществом. И все это превращае т роман в историю конфликта двух
условно-об общенных фшур. Этот конфликт прос тупае т в бытовом, на полненном
чертами живой реальности повествовании» (Лотман Ю. М . Пушкин. СПб ., 1997.
С. 196).

34
Концепция человека, в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
невежественных помещиков, знакомых нам по ранним произведе­
ниям Писемского.
В первой части романа автор, возможно по инерции, изобража­
ет полную внутреннего драматизма жизнь небогатой дворянской
семьи Басардиных, с тем чтобы вписать в рамки семейно-бытового
сюжета другой, традиционный для литературы предшествующего
десятилетия сюжет «обыкновенной истории» романтика, превра­
щающегося в прагматика. Автор направляет повествование от ис­
тории семейства Басардиных к личной истории Бакланова. Под­
черкнем, что Бакланов был почти сиротой: кроме жалкой, тучной,
жившей растительными интересами матушки, которой он стес­
нялся и от которой постоянно дистанцировался, у героя не было
близких родственников. Старшее поколение Басардиных и ма­
тушка Бакланова остаются героями «среды»; сын и дочь Басарди­
ных и Александр Бакланов становятся героями времени. Писем­
ского интересовал не семейно-бытовой конфликт, отражающий в
конечном итоге конфликт социальный, а конфликт историче­
ский - человека с эпохой, которую он вынужден пережить как
свою личную биографию.
Само допущение резкой и неожиданной смены социально­
культурных уровней в бытовании одного семейного клана - Басар-
диных-Баклановых -
отличает реалистическую манеру «зрелого»
Писемского от его ранних повествований. Эпический принцип во­
площения истории рода Басардиных сменяется во второй части
произведения «новеллистическим» принципом воссоздания личной
истории Бакланова. Композиционное мышление автора «Взбаламу­
ченного моря» становится более гибким: закономерность истории
рода сменяется неожиданными поворотами судьбы одного из пред­
ставителей этого рода. Писемский не чуждается богатого перипе­
тиями повествования, и если раньше жизнь героев была внешне не­
изменной и подчинялась строгим «устоям» провинциального «об­
щества», то теперь герой становится более самостоятельным, спо­
собным к изменению своего жизненного пути. Такой, своего рода
«новеллистический», принцип создания характера имел и объек­
тивные, заложенные в изменяющейся социальной реальности того
времени корни: человек становился участником исторического
процесса.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
35
На протяжении первой части романа Бакланов находится на пе­
риферии повествования. Его появление лишь «сопутствует» разви­
тию сюжетной линии, связанной с семейством Басардиных. В самом
деле, Бакланов пока еще личностно не обозначен; это всего лишь
слудент с демоническими замашками. Для Писемского этот тип, как
мы знаем, был уже неинтересен.
Во второй части романа описаны «годы учения» Бакланова и
шюдится множество персонажей, которые не только будут участ-
новать в дальнейших событиях, но и определять идеологическую
структуру полемического романа. Так, намечаются два типа дея­
телей тогдашнего времени - либерал Варегин и революционер
IЛроскриптский. Варегин - носитель здравого смысла, озвучиваю­
щий в романе идеи самого автора. Это либеральный консерватор,
который так же, как и Писемский, приветствует начавшиеся ре­
формы, но с оглядкой на незыблемость государственных установ­
лений: сословности, религии, права собственности. Прообразом
Проскриптского стал Чернышевский 36. В романе Проскрипт-
ски й- скорее карикатурная копия революционного демократа.
Его лозунги прямолинейны, рассуждения топорны, его обличье
подчеркнуто шаржированно. Реформатор и революционер всту­
пают в своего рода идеологический спор, который развертывается
на протяжении всего романа. Тем не менее их объединяет одна
общая черта: оба они трудолюбивы и имеют ясную цель в жизни:
Варегин хочет стать ученым, а Проскриптский - революционным
деятелем.
Бакланов в отличие от этих героев не имеет жизненной цели, не
способен к длительному труду и не ответствен за те отношения, в
которые он вступает с различными людьми, т. е., по сути, лишен
сколько-нибудь прочных привязанностей. Перечисленные призна­
ки составляют атрибутику типа «лишних людей», но, повторим,
Писемский исследует этот тип в новой исторической обстановке.
Он предпочитает называть этот тип «человеком сороковых годов», под­
36 В литературоведении эт о общепризнанный факт. Еще Шелгунов в статье «Л ю­
ди сороковых и шестидесятых годов» (1869), разб ирая «Взб аламученное море», со ­
крушенно заметил, что автор «увлекся скабрезным намерением намекнуть на живого
человека, но этот намек.. . падет позором лишь на г. Писемского» (Шелгунов Н. В. Лит.
критика. Л ., 1974. С. 172). О соотношении образа Проскриптского реальному прототи­
пу см. также: Р ошал ь А. А . Писемский и революционная демократия. С. 76 -78 .

36
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
черкивая культурно-историческую доминанту этого явления, в то
время как «лишний человек» терминологически относится к литера­
турному бытованию многочисленных «демонических» и «гамлети-
ческих» характеров.
Кроме того, необходимо иметь в виду то, что в Бакланове Писем­
ский отчасти преодолевал свой внутренний опыт в надежде изба­
виться от всего дурного в себе. Автобиографизм героя «Взбаламу­
ченного моря» неоднократно отмечался в литературоведении, и ес­
ли в следующем своем романе «Люди сороковых годов» (1869) Пи­
семский создал положительного автобиографического героя, то во
«Взбаламученном море» воплотил некоторые черты своего характе­
ра, которые мешали ему на протяжении всей его жизни 37. Порази­
тельно искреннее признание своих недостатков, тем более для Пи­
семского, который отчасти стеснялся исповедального тона даже в
переписке, мы находим в письме к И. С. Тургеневу от 27 ноября /
9 декабря 1856 г. Писемский жалуется на то, что он «убит нравст­
венно» и его «душевные муки... дошли до того», что он «впадает в
истерику и ревет, как малый ребенок». Писатель обвиняет в своем
душевном срыве и нежелании работать самого себя: «Тяжелей всего
для меня подумать, что во всем почти виноват я сам: на свет, кажет­
ся, родился, был здоровым и изломал свой организм жизнию. Дал
мне Бог и ум недюжинный, и я его от неряшества и лени не образо­
вал; выпала, наконец, на долю искорка таланта, и я им сначала не
дорожил, а потом стал торговать им и сделал из него ремесло, а Вы
еще, мой милый Иван Сергеевич, год тому назад говорили, что я
нравственно-плотный человек, тогда как на эту ногу я хромаю бо­
лее, чем кто-либо, особенно теперь, когда... запасу задушевной ве­
селости... во мне и следа не стало, когда присущее мне актерство
надоело как дело постороннее в писательстве и, наконец, служение
37 Наблюдения над автобиографич ескими чертами автора в характере Бакланова
суммировала С. В. Орлова. Она приводит высказывания авторитетных ученых, ко то ­
рые единодушны в оценке этого героя как автобиографичес кого. Так, М. П . Еремин
утверждает, что Писемский в этом образе «казнил и самого себя за былые заблужде­
ния»; П. Г. Пустовойт пише т о том, что Бакланов с импатичен автору, поскольку ав­
тор надеется «излечить» героя от нигилизма; А. А. Рошаль подчеркивает, что «Пи­
семский не только боролс я с Баклановым, но и в Бакланове боролся с собой». Цит. по:
Орлова С. В. Автобиографическое и типическое в образе це нтрального героя рома ­
нов А. Ф. Пис емского 1860-х годов / / Д окумента льное и художественное в литера­
турном произведении. Иваново, 1994. С. 67 -68 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сор ок овы х годов»
37
какой-нибудь идейке для меня всегда было невозможно, потому что
противоречило всем моим эстетическим убеждениям...» 38. Мы по­
зволили себе привести столь обширную выдержку из письма буду­
щего автора «Взбаламученного моря» потому, что перед нами очер­
чены контуры характера не только Писемского, но и его героя. Это
письмо многое объясняет в Бакланове: его душевную лень и нераз­
борчивость, а также его «эстетическое» самоустранение от прехо­
дящих «идеек», которые он не может отличить от действительно
знаменательных, если не замечательных, идей времени.
Как будто продолжением цитированного нами письма является
признание Бакланова в своей никчемности. Окончив университет,
Бакланов подводит первый промежуточный итог своей двадцати­
летней жизни: «В гимназии решительно ничего не делал и не знал.
Что и дома-то французскому языку выучили, и то забыл. В уни­
верситете тоже... все это больше каким-то туманом осталось в го­
лове. < .. .>На первом курсе я занят был этою любовью к кокетке-
девчонке! <...>Потом, с горя от неудачи в этой любви, на втором и
третьем курсах пьянствовал, и, наконец, в этот год... глупей ниче­
го уж и вообразить себе нельзя, что делал: клакером был!» (IX,
с. 150). Эту же мысль герой продолжает в разговоре со своим уни­
верситетским товарищем Венявиным: «Глупо, брат, мы с тобой
сделали, что не вышли кандидатами!» . Автор поясняет: «Он дого­
ворился, наконец, до истинной своей болячки: его мучило често­
любие. Проскриптского, вышедшего кандидатом, и Варегина, ос ­
тавленного при университете, он не в состоянии был видеть, и пе­
реносил только Венявина за его бесконечную доброту и за то, что
тот вышел под звездочкой (т. е. действительным студентом.
-
Л. С.)» (IX, с. 153).
Бакланова возмущает даже не то, что его обошли другие студен­
ты, более прилежные и более талантливые. Герою претит мысль о
том, что он уступил разночинцам. Бакланов никогда не забывает о
своей сословной принадлежности: он прежде всего барин, или, пока
еще молод, барчик - так называет его престарелая прислуга. Потер­
пев неудачу на поприще наук, Бакланов хочет стать «проприете-
ром», помещиком: «Только и осталось одно... сделаться помещи­
38Лит. наследство. Т. 73, кн. 2 . С. 147 -148 .

38
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860 -1870 -х гг.
ком... Около земли все-таки труд честный, и я знаю, что буду поле­
зен... двумстам душам, которые мне принадлежат!» (IX, с. 152).
Два жизненных соперника Бакланова - Проскриптский и Варе-
гин - добивались всего упорным трудом, обозначив в какой-то мере
историческую перспективу вытеснения старого барства из общест­
венной жизни страны. Известно, что Варегин происходил из мещан
и был самоучкой. Сообщается, что великий поэт Жуковский, на­
ставник цесаревича Александра Николаевича, путешествуя с на­
следником престола, удостоил благосклонного внимания бедного
сироту и устроил его в гимназию, каковую мальчик закончил экс­
терном. Проскриптский же, как и его реальный прототип, был сы­
ном священника. Когда Бакланов сталкивается в дверях трактира с
Проскриптским, разворачивается следующая исполненная взаим­
ной сословной неприязни сцена: « "Кутейник!" - проговорил Бак­
ланов. "Барчонок!" - прошептал Проскриптский» (IX, с. 131).
Бакланов признает достоинства своих сокурсников: Проскрипт­
ский, по его отзыву, «идет куда следует; знает до пяти языков; про­
пасть научных сведений имеет, а отчего? Оттого, что семинарист:
его и дома... и в ихней там семинарии в дугу гнули, характер по
крайней мере выработали и учиться приучили» (IX, с. 151); Варегин
«совсем н астоящий человек: умен, трудолюбив, добр, куда хочешь
поверни, а тоже отчего? Уличным мальчишкой вырос, семьи не
имел» (IX, с. 151). Бакланов винит в своей неприспособленности к
жизни барское воспитание: «Нет, именно от семьи все тут и проис­
ходит! У меня, бывало, матушка только и говорит: "Сашенька, ба­
тюшка, не учись, болен будешь! <...>Сашенька, поколоти дворового
мальчишку, как это он тебе грубиянит" - вот и вынянчили себе на
шею такого оболтуса» (IX, с. 151). В словах Бакланова скрыто не
только самобичевание не обученного полезному делу «барчонка»,
но и социальное напряжение грядущей эпохи 1860-х гг ., когда на
историческую сцену выдвинулись новые силы. Разночинцы Варе­
гин и Проскриптский, впоследствии вставшие по разные стороны
баррикад, объединены наличием социальной энергии. Эти «пас­
сионарии» вытесняют из общественной жизни безвольных и слабых
дворян наподобие Бакланова, до конца своих дней обреченных ис­
кать свое предназначение. Показательна сцена встречи Бакланова с
Варегиным после окончания университета, когда готовый к отъезду
за границу для совершенствования в науках Варегин показывает то-

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
39
варишу полученные на дорогу деньги. Бакланов «даже отвернулся,
не потому что это были деньги, а потому, что они были даны чело­
веку за труды и способности» (IX, с. 203). Герой негодует: «И это...
сын мещанина, начавший с 15 лет учиться грамоте, а он, дворянин,
обставленный всеми средствами к образованию, и что сделал?» (IX,
с. 204).
Сменив «демоническую» маску на маску доброго хозяина, Бак­
ланов только сменил одну ложную цель на другую. Ни та, ни дру­
гая роль не подходили герою: «демонизм» претил его жизнелюбию,
расчетливое хозяйствование - его легкомыслию . В деревне новояв­
ленный помещик предается кутежам со своим родственником Ио­
ной Мокеичем Дедовхиным по прозвищу Иона Циник, совращает
крепостную девушку Машу и понемногу опускается. В самом деле,
трудно преобразовать хозяйство, лелея одну-единственную мысль о
безделье. Автор приводит внутренний монолог героя: «Я сквайр...
проприетер... все это, что ни идет, ни встречается, все это ниже ме­
ня <...>Я могу жить ничего не делая и ни в ком не нуждаясь...
Я знаю науки, а тут никто ни одной» (IX, с. 172 -173). Заметим, что не
так давно герой не был уверен в своих глубоких научных познани­
ях. Покинув университет, он признался Венявину, что ему «черт
знает чем набили голову: всем и ничем, ступай по всем дорогам и
ни по какой» (IX, с. 151 -152).. Завышенная оценка своих поверхност­
ных знаний косвенно свидетельствует о том, что Бакланов дегради­
рует, снимая претензии к себе и предъявляя их всем остальным.
Однако Бакланову не чужды укоры совести, в том числе призна­
ние не только личной, но и сословной, исторической вины барства
перед зависимым от него классом людей - крестьянством. О том, что
Бакланов ощущает грань между чес тностью и корыстолюбием, сви­
детельствует его неудавшаяся карьера чиновника. На пожелание
матери стать таким же грабителем, как губернский почтмейстер,
Бакланов отвечает: «А вы считаете меня на это способным?» (IX,
с. 156). Оставаясь лично честным человеком, вернее, человеком
comme il faut, Бакланов допускает бесчестные поступки по отноше­
нию к крепостной Маше, поскольку связь с крестьянкой не могла
опорочить господина. Сословное самосознание Бакланова возмуща­
ется только тогда, когда мать насильно выдает Машу замуж: «Скоты
мы, подлецы, мерзавцы!» (IX, с. 199). Местоимение «мы» в устах ге­
роя выдает именно комплекс общей, родовой вины барина пред

40
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
крестьянином. Отметим, что подобные настроения новы для героя
Писемского вообще: его проза 1850-х гг ., изображавшая стабильный
уклад жизни провинциального дворянства, тяготела к воссозданию
устойчивой психологии героя. Он не только примирялся с этим ук­
ладом, но далее и не задавался вопросом о своей исторической вине.
Не способный стать помещиком, Бакланов пробует себя на чи­
новничьей стезе. Никогда прежде Писемский не облекал своего ге­
роя подобной социальной «многогранностью». Писемский, превос­
ходно изучивший чиновничий мир, изображает его сатирически.
Если своего рода символом уходящей эпохи была фигура Ионы
Циника, в своих саморазоблачительных откровениях приближаю­
щегося к стилистике «Губернских очерков» Щедрин а, то символи­
ческим отражением абсурдности бюрократических институтов мог
служить Емельян Фомич Нетопоренко. Полуграмотный малоросс,
возведенный его покровителем могущественным масоном Ливано­
вым в сан государственного советника, олицетворяет собой всю
косность и миражность бюрократической машины.
Романтически настроенный Бакланов рьяно берется за дело в ве­
домстве Нетопоренко, пишет живым слогом резолюции, пытается
сдвинуть давно погребенные дела с мертвой точки. Результат ока­
зывается плачевным, но автор сочувствует своему герою: «Бедному
молодому человеку и в голову не приходило, что в своем посрамле­
нии он был живой человек, а унижающие его люди - трупы, что,
как ни нелепы на вид были его распоряжения, но в них он шел все-
таки к смыслу их мертвого бессмысленного дела!» (IX, с. 231 -232).
Чиновничьи «подвиги» Бакланова в Петербурге завершают оче­
редной цикл его жизни. Бакланов, казалось бы, перепробовал основ­
ные доступные образованному молодому человеку эпохи 1840-х гг .
виды деятельности: отучившись в Московском университете, он по­
бывал и помещиком, и чиновником.
Отличие Бакланова от героев Писемского 1850-х гг . прежде всего
в том, что он настойчиво ищет сферы приложения своих способно­
стей. Это роднит его с Калиновичем, но, повторим, герой «Тысячи
душ» был неординарным, сильным человеком, по жизненным об­
стоятельствам - разночинцем, по психологическому складу - целе­
устремленным честолюбцем. Такой вид деятельности, как литера­
тура, Баклановым не рассматривался, поскольку в отличие от Кали-
новича он был обеспечен и не искал славы. Ведущее побуждение

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
41
обоих героев - поиски «комфорта» - также выявляется по-разному.
Путь Калиновича представляет собой неуклонное восхождение на
верхи социальной лестницы. Путь Бакланова - это, скорее, круже­
ние на месте.
Английская исследовательница Дж. Вудхаус, предпринявшая
попытку рассмотреть роман «Взбаламученное море» в аспекте по­
этики, а не идеологии, как это в основном происходило вплоть до
1980-х гг ., главной композиционной особенностью романа считает
ведущие в никуда передвижения Бакланова, которые отражают об­
щую неустроенность пореформенной России. Уехавший в Петер­
бург скорее из желания досадить проявившей помещичье самодур­
ство матери, нежели в поисках службы, Бакланов и дальше совер­
шает ряд «иррациональных» перемещений: едет в южный горо­
дишко, затем за границу и т. д . Исследовательница отмечает: «Гео­
графические и социальные передвижения (героя. - Л . С .) . . . в первой
части 39 стандартны: из университета в родное поместье, после
службы в Петербурге - на службу в провинцию. < . . .>Но как только
старый социальный порядок нарушается, меняется и формула жиз­
ни Александра. Он покидает службу с тем, чтобы заняться "ком­
мерцией" бросает семью, чтобы разыскать украденные деньги
Софьи и совершает путешествие, вновь вызванное не целью, а об­
стоятельствами. Из Петербурга любовники бегут сначала в именье
Софьи, а затем внезапно за границу. В контексте дидактической
схемы романа эти путешествия представляют собой очевидный ли­
тературный прием, призванный помочь изобразить "опасное" по­
ложение России. Но на более глубоком уровне (поэтики. - Л. С.) они
отражают тревожность, утрату ориентиров и отсутствие цели, кото­
рые показательны для воззрений Писемского на сущнос ть новой
эпохи» 40.
Мы склонны видеть в разнонаправленноеTM жизненных дорог
Бакланова не столько отражение неопределенноеTM мировоззрения
39 Очевидно, имеется в виду содержате льно-композиционное, а не формально­
композиционное деление «Взбаламученного моря», поскольку университетские го­
ды, помещичья жизнь и пет ербургская служба Бакланова описаны во второй части
романа.
40 Woodhouse J. A Realist in a Changing Reality: A. F. Pisemsky and Vzbalam uchen-
noe more / / The Slavonic and East European Review. 1986. Vol. 64, No. 4 . October.
P. 500 -501 .

42
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Писемского, сколько отражение внутренней неустроенности героя.
Бакланову просто не находится дела в новых исторических обстоя­
тельствах. Если в предреформенных условиях «человек сороковых
годов» был полезен уже своей абстрактно-философической претен­
зией, предъявляемой эпохе, и мог служить примером морального
сопротивления обстоятельствам, то для мироощущения новой эпо­
хи этого было мало.
Начиная с третьей части романа резко расширяется социальный
фон происходящего. В орбиту повествования вовлечены уголовник
Михайло и его помощница Иродиада, откупщик Галкин и его сы­
новья-нигилисты; появляется идеальная героиня Евпраксия Саба-
кеева; в активное сюжетное действие включается «роковая» Софья
Басардина-Ленева. Уехавший искать в провинции успокоения Бак­
ланов отныне не вращается в высших сановных кругах, которые от­
толкнули его, а вынужден общаться с мелкими и плутоватыми гу­
бернскими чиновниками. Изображаемое в этой части время охва­
тывает первую половину 1850-х гг . Бакланов по-прежнему чужд от­
кровенному своекорыстию его окружения, по-прежнему пытается
сохранить дворянские представления о чести: так, узнав о том, что
Софи стала содержанкой Галкина, он порывает с ней; будучи
стряпчим по уголовным делам, почти доводит до конца задевшее
практически всех влиятельных особ в городе дело об убийстве жан­
дармского офицера, у которого хранились списки зависимых от от­
купщика лиц. Бакланов даже подвергся аресту из-за нежелания
прекратить дело и все-таки не дрогнул.
Бакланов наблюдает новые тенденции в жизни губернского об­
щества: все зависят от ничтожного и суетливого Галкина, которого
его собственные сыновья называют «мещанином во дворянстве».
Дворянство, которое Бакланов считает цветом нации, заискивает
перед откупщиком. Выдвигается новая сила - сила денег. На обеде у
Галкина, когда собравшиеся гости запевают «Боже, царя храни!»,
герой внутренне содрогае тся: «У Бакланова мороз пробежал по ко­
же: ему представилось, что он и все прочие господа - те же лица, как
и в "Ябеде" Капниста, которые, ограбив неправедным судом бедня­
ка, у богатого его противника пьют, едят, поют и торжествуют свое
поганое дело» (IX, с. 259-260).
В первых трех частях романа характер главного героя в основном
не выходит за рамки представлений о русском либерале 1840-х гг.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
43
Его поступки предсказуемы, внутренняя эволюция в целом понят­
на, так же как очевидна типологическая связь этого характера с соз­
данными Писемским в 1850-е гг . Мы также указали на некоторую
новизну характера Бакланова относительно героев раннего творче­
ства Писемского, которая заключается в его активности и относи­
тельной независимости поведения.
Начиная с четвертой части романа меняется логика обстоя­
тельств. Они становятся отчасти непредсказуемыми, отчасти прово­
цирующими на быстрое принятие жизненно важных решений - в
любом случае, обстоятельства перестают быть устойчивыми, раз и
навсегда присущими жизненной модели молодого образованного
человека, обеспеченного почти всеми мирскими благами. В заклю­
чительной главе романа автор высказывает свое глубокое убежде­
ние, что новая историческая эпоха вынуждает всех «лгать», т. е ., в
понимании Писемского, прежде всего отказываться от своей нату­
ры, своих склонностей и темперамента в пользу разрушительной
морали.
Например, нигилистка Елена Базелейн занесла в свой дневник
много порочащих ее вещей, как-то: нежелание молиться в церкви и
даже отвращение к идее Бога; свою якобы свободную связь с первым
встречным студентом и т. п. Варегин, выражающий в романе автор­
скую точку зрения, негодует: «Я убежден, что она при малейшей
зубной боли усерднейшим образом молится Богу, что ни к какому
студенту и не ходила, а все это солгала на себя из служения модной
идейке, как из тех же побудительных причин лжем все мы. < . . .>
У меня есть приятель в Москве, кротчайшее существо, всю жизнь
сидит около своей любовницы и слушает у себя соловьев в саду, а
говорит: "Давайте крови!" Какой-нибудь господин, палец о палец
не умеющий ударить и только дышащий тем, что ему по девяти
рублей с души будут выбивать в его бывших крестьян оброку, и тот
уверяет: надо все сломать. Чиновник, целое утро... подличавший
перед начальством, вечером придет в гости и засыплет сейчас фра­
зами о том, что авторитетов нет и не должно быть» (X, с. 283 - 284).
Первая глава четвертой части романа представляет собой до­
вольно редкий в творчестве Писемского экскурс в общественную
историю России середины века, точнее, историю общественных на­
строений тех лет. Романам Писемского 1860-х гг . свойственна пуб­
лицистичность не только стиля, но и замысла - и это составляет еще

44
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
одно отличие «зрелого» творчества писателя от раннего. По заме­
чанию С. В. Орловой, Писемский «сосредоточил внимание не на
идеологии, а на общественной психологии эпохи. Воссоздание об­
щественной психологии, при этом взятой не в рамках только данно­
го исторического момента, а в эволюции, с попыткой проникнуть к
ее истокам и закономерностям развития, - одна из сложнейших ху­
дожественных задач, поставленных Писемским» 41.
Писатель исследует общественный механизм стагнации, пора­
зившей Россию в 1850-е гг. Позволим себе привести довольно про­
странные выдержки из первой, «теоретической» главы четвертой
части «Взбаламученного моря». Первая касается героев романа, их
«механической», ненастоящей жизни; вторая описывает общест­
венную психологию 1850-х гг . в России.
Автор упрекает героев в слепом следовании ложным законам
общественной морали: «Если читатель даст себе труд пробежать в
уме своем весь предыдущий рассказ мой, то он, несмотря на слу*
чайность выведенных мною лиц, несмотря на несходство их между
собой, проследит одну общую им всем черту: все они живут по ка­
кому-то точно навсегда уже установившемуся для русского царства
механизму. Разумеется, всем, кто поумней и почестней, как-то не ­
ловко; но все в то же время располагают жизнь свою по тем прави­
лам, которые скорей пришли к ним через ухо, чем выработались из
собственного сердца и понимания.
Герой мой, например, не имея ни способности и никакой на­
клонности к службе, служит и думает, что тем он исполняет долг
свой. Женившись на богатой девушке, он давно уже был к ней бо­
лее чем равнодушен, но считал свои долгом по возможности скры­
вать это. Бедная моя Софи Ленева, живя под покровительством Эм­
мануила Захаровича (Галкина. -
Л. С.), тоже вряд ли не полагала,
что это долг ее» (X, с. 5 -6).
Состояние общественных инстит утов и общественная апатия
свидетельствуют, казалось бы, о незыблемости сложившегося по­
рядка: «В действующих средах общества между тем решительно
царствовала какая-то военная сила. В Петербурге придумали, что
Англия будто бы страна торговли, Германия - учености, Италия -
41 Орлова С. В. Автобиографическое и типическое в образе центрального героя
романов А. Ф. Пис емского 1860-х гг. С. 74.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
45
искусств, Франция - оселок, на котором пробуются разные полити­
ческие
учреждения,
а
Россия
-
государство
военное.
< ...Губернаторы в своей милой власти разыгрались до последней
прелести. За ними властвовал и господствовал откуп. < . . .>Люди
вроде Нетопоренки трактовались за людей необходимых и полез­
нейших для общества. Дворянство, хоть и сильно курившее фими­
ам всевозможным властям и почти поголовно лезшее в службу, все
еще обнаруживало некоторое трепетание..."Мы, дворяне, кое-что
значим!" Купечество по разным казенным подрядам и поставкам
плутовало спокойным образом, зная, что деньгами всякую дыру, ес­
ли только ее найдут, замазать можно. Простой народ стал прихо­
дить, наконец, в отупение: с него брали и в казну, и барину, и чи­
новникам, да его же еще чуть не ежегодно в солдаты отдавали. Как
бы в отместку за все это он неистово пил отравленную водку и, при­
ходя от того в скотское бешенство, дрался как зверь... и беспрестан­
но попадал за то на каторгу. Образование по всем ведомствам все
больше и больше суживалось: в корпусах был бессмысленно подтя­
нутое, по гимназиям совершенно распущенное, а по семинариям,
чтобы не отстать от века, стали учить только что не танцевать.
Оттуда, отсюда и отовсюду молодые люди выходили ничего не
смыслящие. Всюду слышался не умолкающий ни на минуту, но в то
же время глухой и затаенный ропот. Сама природа, как бы разделяя
это раздраженно-напряженное состояние, насылала то тут, то там
холеру» (X, с. 7-8).
Если в первой главе четвертой части автор описывает всеобщий
застой и предупреждает о «затаенном ропоте» народа, то во второй
главе вкратце останавливается на катастрофе Крымской войны и
последовавшем за ней неминуемом пробуждении всей нации. Пуб ­
ликация «Губернских очерков» Щедрина, послабление цензуры,
выход в отставку многочисленных Нетопоренок, проникновение
герценовского «Колокола» в русскую провинцию - все это отчетли ­
во отделило эпоху «мрачного семилетия» от эпохи надвигающихся
реформ.
Писемский заставляет своего героя приноравливаться к новым
общественно-историческим обстоятельствам. Он сообщает, что
Бакланов счел невозможным свое пребывание н а службе, где он,
впрочем, преуспел, вышел в отставку и «стал отращивать себе усы и
бороду». Это ироническое заключение, как обычно у Писемского,

46
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского 1860—1870 -х гг.
связывает воедино внутреннее состояние героя и его внешнее про­
явление - готовность к ленивой беззаботной жизни русского барина
среднего достатка. И, разумеется, писатель отмечает, что «внешнее»
преобладает над внутренним, что выход Бакланова в отставку был
лишь данью моде, а не велением твердых убеждений.
Именно в этой части романа, когда изображается поворотный
момент русской истории, Писемский вводит в повествование серь­
езного нигилиста Валериана Сабакеева, и у Бакланова появляется
идеологический оппонент. Ситуация идеологического спора между
двумя поколениями русской интеллигенции была исчерпывающе
воссоздана Тургеневым в романе «Отцы и дети». Писемский, скорее,
следовал за Тургеневым, отображая основные моменты полемики
«аристократов»-гегельянцев и «демократов»-позитивистов. Вместе с
тем автор второго в истории русской литературы полемического
романа воспроизводил свои непосредственные наблюдения - ведь, в
отличие от эпигонов «антинигилистической» литературы, он не
имел готовой жанровой формы, подразумевавшей обязательность
идейных столкновений «эстетиков» и «нигилистов» по целому ряду
вопросов.
Н. А. Бердяев в своем исследовании общественной ист ории Рос ­
сии XIX-XX вв. вскрывает социально-психологическую суть идей­
ных схваток 1860-х гг ., наиболее полно отразившуюся именно в ли­
тературе: «В русском интеллигентском слое до появления нигили­
стов преобладал человеческий тип, который получил у нас наиме­
нование "идеалистов 40-х годов" Он был продолжением типа кон­
ца XVIII и начала XIX в., связанного с мистическим масонством. Он
явился результатом переработки русской душой влияний немецко­
го романтизма и идеализма. Он вырос на почве культурного рус­
ского барства. Этому человеческому типу, очень благородному,
свойственны были высокие стремления, любовь к "прекрасному и
высокому"
в нем было много мечтательности и слабая способ­
ность к действию, к реализации, в нем было немало русской лени,
порожденной барством. Из этого тала вышли "лишние люди" Тип
"мыслящего реалиста", проповедуемый Писаревым, несет с собой
совершенно другие черты, часто вырабатываемые по реакции про­
тив типа "идеалиста". "Мыслящий реалист" чужд всякой мечта­
тельности и романтизма, он враг всяких возвышенных идей, не
имеющих никакого отношения к действительности и не реализуе­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
47
мых, он склонен к цинизму, когда речь идет об изобличении иллю­
зий религиозных, метафизических и эстетических, у него культ де­
ла и труда, он признает лишь естественные науки и презирает нау­
ки гуманитарные, он проповедует мораль разумного эгоизма не по­
тому, что он был эгоистичнее идеалистического типа - наоборот,
эгоистичнее был "идеалистический" тип, - а потому, что он хотел
беспощадного разоблачения обманных возвышенных идей, кото­
рыми пользовались для самых низменных интересов» 42.
Весь перечисленный Бердяевым спектр разногласий между
«идеалистами» и «реалистами» нашел отражение в книге Писем­
ского, хотя, в силу дос таточно невысокой философской культуры
писателя, на близком к памфлету декларативном и демонстратив­
ном уровне. Писемский переходит к риторике, когда изображает
трагические заблуждения поколения «детей» - при этом нимало не
симпатизируя поколению «отцов».
Первый спор на злобу дня происходит между Сабакеевым, с од­
ной стороны, и Баклановым, а также одним местным помещиком - с
другой. Речь идет о событии, которого ожидали все - кто со стра­
хом, а кто и с радостью, - об освобождении крестьян. Валериан Са-
бакеев, вопреки своему классовому инстинкту, ратует за освобожде­
ние крестьянства. Бакланов возражает: «Нельзя же разорять целое
сословие». Сабакеев утверждает, что «нельзя разорять только рабо­
чую, производительную силу». Это первый пункт разногласий
«старых» и «новых» людей России: первые полагают, что социаль­
ная иерархия нерушима, вторые - что ее следует переустроить, уст­
ранив из нее паразитические классы. Помещик возмущен: «Тут по-
страдает-с не одно сословие, а все государственное хозяйство, пото­
му что парализуются большие землевладельцы. < . . .>Мы не в со­
стоянии будем обрабатывать столько, сколько прежде обрабатыва­
ли, а мужики у себя тоже не прибавят; значит, прямо будет убыток в
труде» (X, с. 48).
Следующий пункт расхождений представителей двух противо­
положных общественных лагерей - жизнеспособность крестьянской
общины. Валериан Сабакеев уверен, что общинное хозяйство более
эффективно, чем помещичье землепользование. Бакланов настаи­
вает на том, что в натуре всякого крестьянина дремлет алчный соб­
42Бердяев Н. А . Истоки и смысл русского коммунизма. М , 1990. С. 45 .

48
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ственник: « .. .н а ш мужик ничего так не боится, ни медведя, ни чер­
та, как мира и общины» (X, с. 49). Это подтверждает и жена Бакла­
нова - Евпраксия Сабакеева, которой автор предназначил роль не
только идейного арбитра этого спора, но и духовного судии всего
происходящего в романе. «Да, они все почти желают иметь хоть ма­
ленькую, но свою собственность», - произносит Евпраксия (X, с. 49).
По Бакланову, право собственности присуще более высокому обще­
ственному укладу по сравнению с тем, где этого права нет. Общин­
ное землепользование - это «форма диких племен», которая отбро­
сит страну на тысячелетие назад.
Третье положение, которое выдвигает Бакланов, - эт о не возмож­
ность замены общины простой артелью, которая, выражаясь совре­
менным языком, узко специализирована и является ремесленной, а
не земледельческой организацией: «Артели обыкновенно составля­
ют отставные солдаты, бессемейные мужики, на дело, на которое
кроме физической силы ничего не требуется... а хлебопашество
требует ума. Я, например, полосу свою трудом и догадкой улуч­
шил, а пришел передел, она от меня и отошла - приятно ли это?»
(X, с. 49-50). Помещик присовокупляет: у подрядчика работники
артели «всегда еще в кабале хуже, чем в крепостном праве» (X, с. 50).
Таков расклад общественных сил накануне реформы, данный в
его семейно-бытовом воплощении. То, что Евпраксия согласилась с
Баклановым, подкрепляя его возражения Сабакееву своим автори­
тетом, подтверждает косвенное согласие автора со своим героем.
Бакланов - либерал, не обладающий стройным научным мировоз­
зрением. Реформы его пугают по двум причинам: они отнимут зем­
лю, т. е . собственность, и приведут к деградации всей экономиче­
ской системы, а это грозит разрушением традиционной морали.
Примерно так же рассуждал и Писемский, который в последующих
частях романа изобразил наступивший после 1861 г. распад села и в
какой-то мере озверение крестьян против бывших помещиков.
В подтверждение этому сошлемся на письмо Писемского к
И. С. Тургеневу от 3 / 15 июля 1861 г.: «...ко всему этому еще ото­
всюду окружающий вас крестьянский вопрос, по милости которого
из русского человека так и лезут разного рода таящиеся в нем мер­
зости, как-то: тупость, мелкое своекорыстие, подлое вольничанье с
одной стороны, когда узду несколько поотпустили, а с другой -

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
49
злящаяся, но уже беззубая власть - словом, каждый день самые от­
вратительные и возмутительные сцены» 43.
Бакланов ведет себя как последовательный либерал и в «эстети­
ческом» споре с Сабакеевым, отстаивая мысль о главенстве «чисто­
го» искусства над утилитарным, а также искусства вообще над нау­
кой. « . . . Я вовсе не с такою великою душой, чтобы мне страдать лю­
бовью ко всему человечеству; достаточно будет, если я стану забо­
титься о самом себе и о семействе, и нисколько не скрываюсь, что
Аполлон Бельведерский все-таки дороже мне печного горшка», -
заявляет Бакланов (X, с. 60) 44. Брат Евпраксии, как и положено ни­
гилисту, а стало быть, позитивисту, насмешливо замечает, что «печ­
ной горшок - очень полезная вещь», «и ни слова не прибавил в
пользу Аполлона Бельведерского» (X, с. 60). «Ну да, разумеется... и
клеточка ведь самое важное открытие в мире; смело ставь ее вместо
Бога», - сердится Бакланов и предлагает упразднить Шиллера, Гете
и Шекспира как не соответствующих духу времени (X, с. 60). Его
родственник соглашается, что «теперь на поверхности» не искусст­
во и даже не интересы людей, а «идеи народности, демократизма,
идеи материализма, наконец, социальные идеи» (X, с. 60). В этом
споре выясняется важная для мировоззрения Писемского вещь:
идеалистом назван не Бакланов, а его шурин, готовый пойти на
костер за идею. Когда Бакланов называет Валериана Сабакеева
«нравственным уродом», которому чуждо чувство любви к пре­
красному, в том числе к женщине, Евпраксия заступается за брата:
«Вот уж неправда! Они, а не вы, идеалисты и мечтатели... потому
что, как и вы в молодости восхищались стихами, а они - теориями
разными» (X, с. 61 -62). Писемский признает не идейную правоту
молодых нигилистов, а их моральное преимущество перед вялым и
растерявшим свои силы в разгульной «барской» жизни поколением
« отцов».
В сущности, нигилизм и был одной из попыток переделать мир к
лучшему. Н. Н. Страхов в трактате «Бедность нашей литературы»
(1868) рассматривае т русский нигилизм (впрочем, другой разно­
43Лит. наследство. Т.73,кн. 2.С.169.
44 Чрезвычайно популярный тезис утилитарис тов в середине 1860-х i t . о пользе
печного горшка и б ес полезности Аполлона Бельведерского. Пис арев развернул его в
своей статье «Пушкин и Белинский» (1865) при разборе стихотворения «Чернь». См.:
ПисаревД.И.Поли.собр. соч.: В12т.Т.7.С.298.

50
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
видности нигилизма история общественной мысли не знает) как
необходимую фазу социального развития, как отрицание «каждого
безобразия, творимого ныне на русской земле». Средства, избранные ни­
гилистами для уничтожения зла, бесспорно, принесут новое зло, но
цель утопична и даже, в трактовке Страхова, несколько наивна:
«Весьма замечательно, что с понятием такой обесцвеченной и обез­
личенной жизни у нас сочетался некоторый эвдемонизм, детское
представление, будто жизнь, лишенная своей формующей силы, не
имеющая никаких центров тяжести, чуждая всяких красок и всякой
перспективы, будет легче, спокойнее, радостнее» 45. Автор работы
замечает: «Эта здоровая сторона нигилизма никогда не должна
быть упускаема из виду. Скептицизм, недоверие, отсутствие наив­
ности, насмешливость, бездеятельная, но умная леность - все эти
черты русского характера находят здесь себе исход. < . . .>Самая
лучшая и самая важная его сторона есть попытка освобождения
ума от тех уз, которые тяготеют над русским человеком» 46. В целом
критик рассматривает нигилизм как продукт «крайнего западничест­
ва» и приходит к заключению: «Очень смешны все эти господа, ре­
шающие ныне всяческие вопросы собственным умом... но самый
принцип, порождающий эти дикие попытки, нисколько не смешон
и не нелеп. Жизнь требует какого-нибудь выхода» 47.
Вот почему «не нелеп» и Валериан Сабакеев с его нравственным
максимализмом. Произносящий «правильные» слова Бакланов, на­
против, уступает молодым романтикам, самоотверженно ринув­
шимся «в нигилизм» ради спасения общества от «лжи». И хотя в
разряд «лжи» попало искусство, литература и религия, т. е. все то,
что составляет содержание понятий «мораль» и «культура», - Са­
бакеев нравственно выше Бакланова, который привычно лжет, по­
скольку давно утратил волю к сопротивлению злу. Этическое раз­
решение социальных вопросов присуще русской классической ли­
тературе и составляет ее «субстанциональную», глубинную суть.
Писемский в последних частях романа, описывая зрелость героя,
усиливает именно этическую компоненту в изучении его характера.
В четвертой части романа автор, проведший своего героя через
различные жизненные испытания, в которых Бакланов показывал
45 Стра хов Н. Н. Лит. критика. М , 1984. С. 80.
46Тамже. С.80-81.
47Там же. С. 81.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
51
себя в основном неприглядно, разъясняет его характер в особой
главе «Кто такой собственно герой мой» (гл. 24 ч. 4): «За все эти по­
ступки, да вероятно и за предыдущие, читатель давно уже заклей­
мил моего героя именем пустого и дрянного человека! На это я
имею честь ответить, что герой мой, во-первых, не герой, а обыкно­
венный смертный из нашей так называемой образованной среды.
Он праздно вырос, не дурно поучился, поступил по протекции
на службу, благородно и лениво послужил, выгодно женился, со­
вершенно не умел распоряжаться своими делами и больше мечтал,
как бы пошалить, порезвиться и поприятней провести время.
Он представитель того разряда людей, которые до 55 года зами­
рали от восторга в итальянской опере и считали, что это высшая
точка человеческого развития, а потом сейчас же стали с увлечени­
ем и верою школьников читать потихоньку "Колокол" Внутри, в
душе у этих господа нет, я думаю, никакого самоделания; но зато
натираться чем вам угодно снаружи - величайшая способность! »
(X, с. 93).
Описанные в последних двух частях мытарства Бакланова слу­
жат иллюстрацией этой характеристики. Поначалу герой романа
вынашивает план издания эстетического журнала с тем, чтобы от­
стоять, Пушкина и «изящную словесность» . Бакланов возмущен:
« .. .какое безобразие происходит в литературе: Пушкина называют
альбомным поэтом и всюду лезет грязь и сало этой реальной шко­
лы!» (X, с. 112). Затем он вынужден приспосабливаться к господ­
ствующим идеям утопического и по большей части услышанного
им в вульгарном переложении социалистического учения: «Очень
невдолге герой мой начал на моих глазах переделываться. Об эсте­
тическом журнале он не говорил уже ни слова, а напротив, в его ре­
чах начали появляться такого рода фразы, что, покуда самый по­
следний бедняк не сыт, ни один честный богач не должен спать
спокойно. Всем этим он становился мне бесконечно мил: какое об­
щее я видел в нем явление этой шумящей около меня, как пущеная
шутиха, жизни!» (X, с. 122). Бакланов начинает посещать кружок
Проскриптского, хотя внутренне не согласен с нигилистами. После
объявления реформы 19 февраля 1861 г. герой «совершенно при­
стал к так называемой крайней партии и писал самые рьяные ста­
тьи. Только природное благодушие его и все-таки порядочное вос­
питание не допускали его сделаться окончательно петербургским

52
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
обличителем... все это происходило из того же чувства, по которому
он ни за что бы в свете не надел старомодного фрака, как бы ни бы­
ло ему удобно в нем!» (X, с. 127).
Бакланов не изменился после реформы, хотя жизнь вокруг него
стремительно менялась. Сибаритствующий барин стал сибаритст­
вующим нигилистом, который носит «передовые» идеи, как мод­
ный фрак. Кстати, настоящие нигилисты не считают Бакланова
«своим»: Елена Базелейн называет таких, как он, «слепыми», в отли­
чие от молодых нигилистов - «зрячих». Очутившись в своей забро­
шенной деревне вскоре после реформ, Бакланов с облегчением
убедился в том, что его бездеятельность как хозяина была вполне
«исторически-прогрессивной»: « ...Бакланов был очень доволен сво­
им прежним крепостным неуправлением» (X, с. 185).
Не удивительно, что финал общественной деятельности Бакла­
нова заключается в победном преобладании чувства самосохране­
ния над чувством самоотдачи. Добившись во время заграничного
путешествия в числе других русских нигилистов встречи с Герце­
ном, Бакланов везет в Россию революционные прокламации. Муд­
рая Евпраксия оценивает общественную проповедь Герцен а и его
последователей как угрозу прежде всего таким заблудшим «сынам
века», как Бакланов: «Это-то и глупо: люди печатно говорят, что они
в Бога не веруют... называют все ваше отечество нелепостью, вас -
гнилым развратным сословием, а вы к ним лезете. < . . .>Какая уж там
сатира; они прямо мужикам говорят, чтоб они топоры брали и голо­
вы рубили вам. Наконец, если разделяете их убеждения, так и дейст­
вуйте так; а то дома кресты и чины получать готовы, а к нему прие­
дут, вольнодумничают; что ж вы после этого за люди?» (X, с. 263).
Помимо оценки Бакланова как пустого человека, в отповеди Ев-
праксии содержится и укор автора самому себе, незадолго до того
добивавшемуся аудиенции у Герцена. Писемский уверился, что в
массе своей революционеры призыва 40-х гг . такие же политические
шарлатаны, как и их идейные потомки - нигилисты 60-х гг . Смехо-
вое развенчание «старших» ревошоционеров должно было появить­
ся вслед за романом «Взбаламученное море» в очерках «Русские
лгуны» (1865), в которых предусматривался особый раздел - «Гер-
ценисты», так же, как, впрочем, и «Катковисты». Автор «Взбаламу­
ченного моря» продолжал находиться вне направлений, не примк­
нув ни к левым, ни к правым - и в этом одна из причин потери его

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
53
популярности в 1860-е гг ., когда требовалась идеологическая опре­
деленность. Герой Писемского оказался в какой-то мере пос ледова­
тельнее автора, выказав сословное благоразумие: прокламации Гер­
цена он по настоянию Евпраксии и без особенного сопротивления
выкинул за борт на подъезде к Петербургу...
Таким образом, в характер Бакланова автор заложил типичные
черты русского либерала 1840-х гг. в его историческом развитии.
В 1860-е гг ., доказывает романист, люди такого склада столь же не­
последовательны, как и в 1840-е . Главным психологическим свойст­
вом характера Бакланова является эгоизм и потребность быстрой
смены впечатлений, эмоциональная податливость. Останавливается
Писемский и на одн ой из своих излюбленных мотивировок х ара к­
тера - биологической. В данном случае эта мотивировка согласуется
с ведущими личностными качествами героя - эгоизмом и «летуче­
стью» интереса к жизни. Бакланов просто не в состоянии закрепить
сколько-нибудь прочные связи в жизни, в том числе и биологически
мотивированные. Один из тех, кого Писемский считает носителем
здравого смысла, - Варегин - пытается разъяснить Бакланову суть
его семейных неурядиц. Бакланов мечется между надоевшей ему
идеальной Евпраксией и порочной Софи Леневой. Варегин произ­
носит приговор: «...вся ваша любовь и нелюбовь есть не что иное,
как развращенное воображение и стремление к чувственному раз­
нообразию...» (X, с. 166). Характер Бакланова, сколь бы он ни был
непривлекателен, не является гипертрофированно эгоистическим.
Писемский доказывает, что это типичный представитель среднего
по достатку, не лишенного образованности (хотя и весьма поверх­
ностной) человека уходящей эпохи.
В отличие от героев прозы Писемского предыдущего десятиле-
гия Бакланов более многосторонне «прорисован» автором. Писем­
ский не ограничивается бытовой сферой в воссоздании характера.
Автора романа интересует человек общественный, и он исследует
такой тип героя уже в романе «Тысяча душ». Но Бакланов, помимо
этого, еще и «человек исторический», скорее не выражающий, а
пассивно отражающий в своем характере тенденции эпохи: чередо­
вание «эстетических» и «политических» вопросов, общий либера­
лизм воззрений и признание за разночинцами 1860-х гг . историче­
ской силы, но не правоты.

54
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Писемский помещает Бакланова в несколько жанрово­
повествовательных «оболочек»: герой показан в рамках семейно­
бытового романа, романа полемического, а также общественного с
элементами исторического. Автор впервые опробовал такую техни­
ку письма, которая позволяет воссоздать панораму российской жиз­
ни двух насыщенных историческими событиями десятилетий. Ро­
ман с полицентрической композицией, в котором события одного
ряда, связанные с одним кругом персонажей, чередуются с собы­
тиями другого ряда с участием иного круга персонажей, требует
последовательного рассмотрения в аспекте персонажной организа­
ции. Связующим звеном и центром персонажного уровня компози­
ции романа «Взбаламученное море» является характер Бакланова,
представленный в его различных воплощениях: в семейном кругу, в
общественном движении, в биографическом развитии. Вместе с тем
каждый из выведенных на страницах «Взбаламученного моря» пер­
сонажей может быть рассмотрен как лицо, отражающее общую
концепцию произведения, а кроме того - расширяющее границы
представлений Писемского о человеке.
1.3. Персона жна я организация
романа «Взбаламученное море»
Современники Писемского восприняли роман «Взбаламученное
море» прежде всего как полемический, в тогдашней терминоло­
г и и - антинигилистический 48. Родоначальником этого жанра то­
гдашняя критика считала роман И. С . Тургенева «Отцы и дети».
48 Термин «антинигилистиче ский роман» имеет право на бытование и сегодня.
Вместе с романом о «новых людях» ант инигилистический роман об ъединяет ся под
родовым названием «полемический роман» (См.: Старыгина Н. Н. Русский полеми­
ческий роман 1860 -1870 -х гг .). Последний термин мы находим более предпочтитель­
ным, нежели «антинигилистический роман», поскольку, на наш взгляд, он редуци­
рует острую идейную неприязнь, выраженную в термине «антинигилистический
роман», и тем самым снимает негативные коннотации жанра. В некоторых случаях, ко­
гда нам необходимо подчеркнуть идейно-политическую, т. е . антинигилисгическую в
точном значении, направленность идеологии романов Пис емского 1860-1870 -х гг., мы
употребляем соответствующий термин. Основное правило различения «полемиче­
ского» и «антинигилистичес кого» романов, принятое в на стоящей работе, - много -
проб лемность первого и узкая идейная направленнос ть второ го.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
55
Писемский, опубликовавший «Взбаламученное море» через год по­
сле романа Тургенева, расценивался как продолжатель этой жанро­
вой традиции. В настоящее время «Взбаламученное море» часто от­
носится исследователями к истокам жанра антинигилистического
романа 49. Остросовременное, злободневное содержание романа
Писемского становится предметом нападок литературной критики
1860-х гг. Соответственно исходной мировоззренческой позиции
литературных критиков - в подавляющем большинстве принадле­
жавших к революционно-демократическому лагерю - на первый
план выдвигались фигуры нигилистов Проскриптского, Сабакеева,
Елены Базелейн и пр. Подвергался критическому анализу с «ниги­
листических» позиций и образ Бакланова. Тем не менее многие
критики отмечали фактологическую верность романа Писемского.
Содержательное противоречие романа «Взбаламученное море» бы­
ло вызвано, по мнению литературных критиков 1860-х гг ., нес оот­
ветствием верного изображения действительности и искаженных
представлений о ее новых деятелях.
М. А. Антонович в «Современнике», хоть и несколько иронично,
но защищает Писемского от поднявшегося в читающей столичной
публике ропота после прочтения «Взбаламученного моря»:
« ...критики уж слишком сильно затрепали беднягу г. Писемского...
он вовсе не так виноват... если и есть в нем какая -нибудь злость, то
она выразилась самым скромным и безобидным образом... все его
нападки не способны задеть за живое то, против чего они направле­
ны, а направлены они против того, что еще прежде подвергалось
'тысяче нападений! Писемский проехался на коньке, который был
выезжен, объезжен и заезжен другими, и проехался без особенной
наезднической ловкости»; «Даже и слепой увидит, что "Отцы и де­
ти" и "Взбаламученное море" - родные братья, что по своему на­
правлению они вытекают из одного источника, что у них одинако­
вые тенденции» 50.
Антонович, связывая романы Тургенева и Писемского, находит
различие в принципах классификации героев у обоих авторов:
«...г . Писемский делит общество не как г. Тургенев - по возрастам, а
49 См., например: Соро кин Ю . С. Антинигилис тический роман. С. 97; Проску­
рина Ю. М . Жанровые разновидности антинигилистического романа 1860-х гг.
С.87-88, идалее.
50Современник. 1864. No4.С.202,205.

56
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
по убеждениям, по модным идейкам, на принимающих и отвер­
гающих эти идейки. Г. Писемский всякую изображенную им дур­
ную, черту проводит по всем возрастам, указывает ее в детях, отцах,
дядьях, племянниках, мужчинах и женщинах, тоща как у г. Тургене­
ва все доброе изображено на стороне отцов, а дурное - на стороне де­
тей» 51. Вместе с тем, отмечает критик, «в романе нет ни одной черты
из недавних событий, которая бы не была расписана в прессе, напро­
тив, в нем только капля того, чем была переполнена пресса» 52.
Либеральные в начале 1860-х гг . «Отечественные записки» от­
кликнулись на публикацию романа только в 1863 г. дважды: в авгу­
стовском номере, когда роман еще допечатывался в «Русском вест­
нике», и в конце года (ноябрь-декабрь). Реплика ведущего рубрики
«Литературная летопись» С. С. Дудышкина: «требуемое идеею раз­
нообразие поколений может быть сменено однообразием страстей,
мысли и идей. А между тем роман, захватив времена Александра I,
Николая I и Александра И, должен вывести на сцену много симпа­
тичных личностей из нашей истории. Найдутся ли в нем краски
для подобных личностей или будут только являться сластолюбивые
старики, богомольные старухи, фразеры-студенты, помещики
<...> Но тогда г. Писемский, по своим взглядам на русское общество,
перейдет в стан нигилистов, против которых он так был озлоблен.
<...>Очевидно, что автору, по образцу г. Тургенева, захотелось вы­
разить состояние нашего общества, в котором все по-прежнему сто­
ит старое, хотя из него теснится что-то молодое... мы боимся, чтобы
г. Писемский не сказал: "И то и другое одинаково дурно" В таком
безразличии все потонет» 53.
После выхода «Взбаламученного моря» журнал Дудышкина по­
местил гораздо более суровый разбор произведения Писемского в
статье анонимного критика «"Что делать" с "Взбаламученным мо­
рем"? - спрашивают нас гг. Чернышевский и Писемский» (Отеч.
зап. 1863 . No 11 -12). Критик предупреждает автора: «Если Бакланов
и его отношения к университетскому кружку 40-х гг. обижали то-
гдапшее молодое, а теперешнее зрелое поколение, то точно так же
Галкины и Басардины оскорбят нынешнее молодое поколение.
С этой стороны г. Писемский потерпел в нашем обществе двойную
51Современник. 1864. No4.С.209.
52Там же. С. 228 .
53Отеч. зап. 1863. No8.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
57
неудачу» 54. Таким образом, упомянутые здесь Бакланов и молодые
нигилисты, по мнению рецензента, представляют собой карикату­
ру: один - на старшее поколение, другие - на младшее. Обществен­
ное мировоззрение Писемского в этом случае не оставляет надежд
на его воссоединение ни с либералами, ни с революционными де­
мократами, и остается в лучшем случае загадкой. Либеральные
«Отечественные записки» Дудышкина обиженно отвернулись от
автора антинигилистического романа.
Смена редакции «Отечественных записок» в 1868 г. привела к
«полевению» журнала. Изменились и оценки романа Писемского.
Серьезнее, нежели его предшественники-либералы, отнесся к кри­
тике «Взбаламученного моря» маститый А. М. Скабичевский, рас­
смотрев произведение Писемского в ряду антинигилистических
романов 1860-х гг. (Отеч. зап . 1868 . No 9). Общее название статьи
Скабичевского - «Русское недомыслие». В ней критик рассматри­
вает романы: «Отцы и дети» Тургенева, «Взбаламученное море»
Писемского, «Некуда» Лескова и «Бродящие силы» Авенариуса.
Отметив, что Писемский «знает русскую жизнь гораздо шире ав­
тора "Отцов и детей" и... изучил многие мрачные стороны жиз­
ни», Скабичевский полагает, что писатель не справился с фактами
этой жизни: «Г. Писемский, при своем узком и темном умственном
кругозоре, не мог переварить даже... простого и нормального яв­
ления жизни», например, вопросов женской эмансипации, гласно­
сти и т. п. 55 Статья Скабичевского призвана спорить с идеологиче­
скими противниками, поэтому в ней рассматриваются скорее
идеологемы, а не художественные достоинства и недостатки поле­
мических романов. Но ведущий рубрики «Современное обозре­
ние» сформулировал своего рода общее место всех критических
разборов романа Писемского: идеи «заслонили» людей.
Д. И. Писарев в своей известной статье «Прогулка по садам рос­
сийской словесности» (1865), в которой был вынесен круто изме­
нивший литературную карьеру Лескова приговор в обскурантизме
автору романа «Некуда», довел принцип «идеи выше людей» до ло­
гического конца. Объединив «Некуда», «Взбаламученное море» и
«Марево» В. П. Клюшникова в число романов, написанных «консер­
54Отеч. зап. 1863.Nfe11-12.С.96.
55Тамже. 1868.No9.С.28,34.

58
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ваторами в мире идей», «пишущими рутинерами», Писарев наиболее
емко и едко, на грани оскорбления, характеризует идеологию по­
лемического романа, а заодно их создателей 56. Писемский, утвер­
ждает критик, «действительно не понимает будущего и даже счел
долгом торжественно заявить свое непонимание в своем знамени­
том романе, доказывающем очень убедительно необходимость
мертвого застоя. После "Взбаламученного моря" г. Писемскому ос­
тавалось только превратиться в веселого рассказчика смехотворных
анекдотиков (очерки "Русские лгуны" - Л. С.). < . . .>Эти рассказцы
могли бы с большим успехом фигурировать даже в московском
"Развлечении", и я не теряю надежды на то, что г. Писемский, вы­
моливший себе непонимание будущего, когда-нибудь действитель­
но п ойде т оканчивать свою лите ратурную карьеру в какой-нибудь
столь же мизерной газетке» 57,
Бывшая журнальная вотчина Писемского - «Библиотека для чте­
ния» - поместила отзыв, в котором была предпринята попытка объ­
яснить не идеологию, а художественное своеобразие во многом но­
ваторского произведения Писемского. Е. Н. Эдельсон посвятил ли­
тературному творчеству недавнего редактора журнала две статьи
(Б-ка для чтения. 1863 . No 11; 12). В первой статье критик установил
общие особенности литературной манеры Писемского.
Главной задачей творчества этого реалиста Эдельсон признает,
вслед за самим Писемским, «протест против лжи и напряженности в
жизни и литературе», Роман «Взбаламученное море» критик опре­
деляет как имеющий «по преимуществу социальное значение». Во
второй статье Эдельсон анализирует «Взбаламученное море», вме­
няя в вину автору отступление от «объективного письма»: «Писем­
ский имел задачей не чисто художественное дело воспроизведения
и осмысления действительности, но сильное обличение чего-то,
гневную борьбу с сильным и господствующим злом. Не говоря уже
о том, как этот прием повредил художественному значению романа,
он оказался невыгодным для автора в особенности потому, что вы­
56 Так, про авторо в антинигилистич еских романов Писарев пишет: «На та ких
джентльменов, как гг. Писемский, Юпошников и Стебницкий, все здравомыслящие
люди смотрят как на людей отпетых. С ними не рассуждают о направл ениях; их об ­
ходят с тою осторожностью, с какою благоразумный пу тник обх одит очень топкое
болото» (Писарев Д. И. Поли. собр. соч.: В 12 т. T. 7. С. 143).
57Там же. С. 141 -142 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
59
нудил читателей и критику относиться к автору преимущественно
как к публицисту, что ... составляет наиболее слабую сторону Пи­
семского» 58.
Критик пытается определить жанровое содержание романа
«Взбаламученное море», «снимая» с него налет публицистичности:
Писемский намеревался «изложить в цельной, художественной
эпопее целый период нашей общественной истории. И художест­
венная форма... и важность задачи обещали полное, всестороннее
разъяснение эпохи и ее деятелей» 59.
Е. Н . Эдельсон, на наш взгляд, ближе остальных критиков подо-
Iпел к объяснению художественной концепции автора. Он указыва­
ет на культурно-исторический метод в постижении действительно­
сти у Писемского.
Художественная форма «Взбаламученного моря» требовала со­
единения персонажей в более сложное единство, чем единство стра­
стей и своекорыстных интересов, как это обычно происходило в
ранних произведениях Писемского. Критик считает такую связь ис­
торически преемственной: «Писемский видел всю важность своей
задачи и решился представить в своем романе несколько поколений
в лицах, чтобы связать свою картину общим смыслом и подвести
читателя постепенно к современной эпохе и ее деятелям» 60.
Е. Н. Эдельсон рассматривает три уровня организации персона­
жей в романе: первый - это главный герой Бакланов; второй - Варе-
1ин, братья Галкины и Басардин; третий представлен женскими ти­
пами - Софи и Евпраксией. Бакланов «носит в себе все черты пере­
ходных, находящихся в брожении эпох»; это лицо типическое, уз­
наваемое и жизненно верное. Басардин, напротив, не типичен, по­
тому что он «положительно гадкий человек, нравственный урод, а
исключения никогда не бывают типичны» 61. Показательно, что
Эдельсон умалчивает о том, о чем буквально вопиет журнальная
критика того времени: о предвзятом отношении автора к нигили­
стам. По мнению автора статьи, все молодое поколение представле­
но одной группой, в которой соседствуют «дурной человек» Басар­
дин, ничтожные братья Галкины, недалекий Венявин и «резонер»
58Б-кадлячт. 1863.No12.С.2.
59Тамже. С.4.
60Там же.
61 Там же. С. 8,11.

60
Концепция человека в романах А. Ф, Писемского I860—1870 -х гг.
Варегин. Все эти лица не удались автору, полагает критик, именно
потому, что перегружены «тенденцией», полемическим заданием.
Отметим, что полемика ведется в романе все-таки с нигилистами, а
Варегин является их идеологическим противником. Критик, одна­
ко, объединяет эти персонажи в группу представителей «молодого
поколения», обращая внимание только на слабость художественно­
го исполнения этих образов. Что касается женских типов: чувствен­
ной Софи и возвышенной Евпраксии, - то в них критик находит
«как будто две разрозненные половины цельного человеческого
существа» 62.
.Главной ошибкой Писемского, увлекшей его на ложный путь
обличительства, Эдельсон считает торопливость: писатель поспе­
шил заявить свой взгляд на современное неустроение, утратил
«объективность» видения и вместо типических образов, которые
эпоха еще не выработала, представил плоские образы-идеи: «Или
Писемский не умел справиться с новой эпохой, или представил ее с
умышленной небрежностью и односторонностью. Во всяком случае,
роман получил условное значение памфлета...» 63.
Писемскому удалось воплотить те типы, которые относятся к
уложившимся формам прошлой эпохи, т. е. освоенные писателем в
повестях и романах 1850-х гг . типы чиновников, сановников, лени­
вых и распутных помещиков и т. п. С этой точки зрения несомнен­
ной удачей автора Е. Н. Эдельсон признает «личности» Ливанова,
Басардина-отца, Ионы-Циника и все того же Бакланова. И все-таки,
если бы Писемский ограничился только «кругом событий и лиц,
какие художественная экономия позволила бы ему сгруп пировать
вокруг главного и... действительно типического лица - Бакланова»,
роман «получил бы более скромное, но все-таки весьма важное зна ­
чение - уяснение одного из типических лиц эпохи», - делает вывод
Эдель сон64.
Итак, большинство современников Писемского исходило из того,
что роман антинигилистический, а «населяющие» его лица - не
живые образы, а карикатуры, нарисованные неудачливым и озлоб­
ленным бывшим редактором «Библиотеки для чтения». Меньшая
часть критиков пыталась заглянуть «вглубь» романа, проникнуть
62Б-кадлячт. 1863.No12.С.14.
63Тамже. С 18-19.
64Там же. С 20.

Глава 1. «Взбаламученное море», «Люди сороковых годов»
61
сквозь лежащее на поверхности полемическое задание. Стремление
Е. Н. Эдельсона «оторваться» от критической модели романа, кото­
рая предусматривает исключительно исследование связи Бакланова
с молодыми нигилистами как реализацию замысла «либеральные
отцы - радикальные дети», дало двойственный результат. С одной
стороны, критик учел многообразие персонажного мира романа и
попытался его классифицировать; с другой стороны, он вернулся к
порочному кругу определений жанра «Взбаламученного моря» -
роман не полемический, но памфлетный, - по сути, повторив выво­
ды своих идеологических оппонентов.
Вместе с тем роман «Взбаламученное море», своего рода «поле­
мическая эпопея», в которой соединены столь различные жанровые
задания, как общественно-сатирическое и объективно-эпическое,
обладает также своеобразием расстановки персонажей, сцепления
образов. Ведь эпопейная задача формулируется в конце романа с
уточнением.
Автор завершает роман декларативно: «За откровенность нашу,
мы наперед знаем, тысячи обвинений падут на нашу голову. Но из
всех них мы принимаем только одно: пусть нас уличат, что мы на­
клеветали на действительность!.. Не мы виноваты, что в быту нашем
много грубости и чувственности, что так называемая образованная
толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не делать,
или делать вздор... не ценя и не прислушиваясь к нашей главной
народной силе, здравому смыслу. < . . .>Мы имели совершенно
иную (чтобы не сказать высшую) цель и желаем гораздо большего:
пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтет наше
сказание: мы представляем ему верную, хотя и не полную, картину
нравов нашего времени, и если в ней не отразилась вся Русь, то зато
тщательно собрана вся ее ложь» (X, с. 287 -288). Таким образом,
«Взбаламученное море» , скорее, эпопея о лжи, но не об истине жиз­
ни, которая в представлении Писемского тяготеет к «здравому
смыслу».
«Картина нравов нашего времени» сфокусирована вокруг Бак­
ланова. Это центральная фигура романа; как мы выяснили, фор­
мула жизни Бакланова - «человек в потоке истории». Бакланов -
человек настоящего; молодое поколение - это «заблудившееся» й
неясное будущее России; Ливанов, его ставленник НегоДоренко,
Иона Циник и др. представляют прошлое страны. Все эти-люди

62
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
так или иначе связаны с Баклановым, сильно желающим порвать
со «старым» порядком и примкнуть к «новому» . И там и там герой
оказывается во «взбаламученном море» лжи: «старую» волну исто­
рической, сословной и нравственной лжи захлестывает «новая»,
столь же чуждая сохранившемуся в народе здравому смыслу. Но­
сители «здравого смысла» встречаются и в романе - это идеальная
Евпраксия и рассудительный Варегин. Но основное сюжетное
пространство романа занято персонажами, выражающими исто­
рическую ложь.
Этот уровень смысла романа был до того очевиден современни­
кам писателя, что далекий от русской действительности француз
Виктор Дерели, пе реводчик произведений Писемского на француз­
ский язык, обращался к автору в письме от 12 / 24 ноября 1878 г.:
«Теперь я читаю "Взбаламученное море", и это чтение прибавляет
еще, если возможно, к высокому мнению, которое я имел уже о Ва­
ших необыкновенных способностях. Как сильно, без фраз, Вы изо­
бражаете скотство, причиненное крепостным состоянием! Как тон­
ко Вы насмехаетесь над романтическим преувеличением чувств и
речей в Бакланове! Какое живое описание губернског о дворянства!
<...>Некоторые найдут, может быть, что у вас нет лиц совсем сим­
патических, а по моему мнению, Вы заслужили похвалы, отвратив­
шись от пошлого оптимизма читателей-буржуа и сыскав только ис­
тину» (П., с. 764). Французский читатель, как мы убедились, обна­
ружил в монументальном труде Писемского ниспровержение таких
«морально-исторических» видов лжи, как крепостничество, русский
байронизм, провинциальное дворянство.
Главнейшее историческое и моральное зло для автора «Взбала­
мученного моря», несомн енно, выражалось в явлении русского ни­
гилизма. Пройдет 15 лет, и Писемский ответственно заявит в письме
(3 ноября 1878 г.) к итальянскому историку литературы, составите­
лю «Биографического словаря современных писателей» А. де Губер-
натису: «В 1863 году я опубликовал... большой роман под заглавием
"Взбаламученное море", имевший политическое значение ввиду за­
рождения в России нигилизма, который я описал» (П., с. 765).
Нигилисты в романе Писемского неоднородны. Разделение ни­
гилистов на «честных» и «мошенников» является устойчивым жан­
ровым признаком антинигилистического романа. Начало этому ти­
пологическому разделению было положено уже в «Отцах и детях»

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
63
Тургенева 65, отчетливо проявившись в романе Лескова «Некуда»
(1864). Писемский не склонен видеть в нигилистическом течении
явно выраженные полюса искреннего заблуждения и заблуждения
корыстного. Тем не менее он выделяет из общей массы «нигиляти-
ны» (Ф. М. Достоевский) фигуру Валериана Сабакеева66.
Валериан - серьезный нигилист, идущий за свои убеждения на
каторгу. Варегин убежден, что юный студент «был втянут общим
потоком» и что нигилисты «плоть от плоти нашей» (X, с. 284, 245).
Идеализация образа Валериана Сабакеева связана с его близостью к
Евпраксии. Несмотря на разницу убеждений, брат и сестра являют­
ся людьми духовно сильными и в любых жизненных ситуациях со­
храняют чистоту помыслов. Как ни странно, источник, питающий
их высокий дух, един: сам автор признается, что это следование
православно-русской традиции. В письме к осуществившему пере­
вод романа на французский язык В. Дерели от 3 / 15 марта 1880 г.
Писемский сообщает, что в разбор романа во французской газете
«Телеграф» вкралась ошибка: «В анализе этом говорится, что Саба-
кеев из раскольников; но это несправедливо: Сабакеев происходит
из семьи славянофилов, а сии последние не имеют ничего общего с
раскольниками, которые все состоят из простолюдинов и представ­
ляют собою исключительно движение религиозное; славянофилы
же почти все из дворян, да и из дворян еще зажиточных, которые
собственно народа нашего не знают, равно и народ тоже их не знает
<...>славянофилы мечтают слить все славянские племена воедино,
что, по-моему, утопия, так как все это пока ограничивается с нашей
стороны религиозно-лингвистическим сентиментальничаньем . . . »
65 По замечанию Е. А . Краснощековой, «открытием Тургенева стали и изобра­
женные уже откровенно критически "б азароиды" (определение Герцена) Кукшина и
Ситников, жалкие подражатели моде на нигилизм, населившие чуть позднее много­
численные романы о "новых л юдях" 6 0 -70 -х гг.; в то же время «в судьб ах "наст оящ их
нигилист ов"... прос тупа ют трагические краски, столь очевидные в посл едних эпизо­
дах романа Тургенева» (Краснощ еков а Е. А. «Обрыв» И. А. Гонч арова в конт ексте
антинигилист ического рома на 60 -х годов. С. 68, 69).
66 Ю. С . Сорокин называет Ва лериана Саб аке ева «жертвой» нигилистов, «злых
сил». Ис следователь полагае т, что сюжетной основой антинигилистичес кого романа
является борьба «добрых» (охранител ьных) и «злых» (революционных) сил за душу
мятущегося и честного человека - «жертвы» (См.: Сорокин Ю . С. Антинигилистиче-
ский роман. С. 99 -100). Авторы коллективной монографии «История русской лите ­
ратуры»: В 3 т. (М., 1 96 2-1964) полагают’, что жертвой нигилистов стал Бакланов, про­
возивший лондонские прокламации в Росс ию (Т. 3 . С. 288).

64
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
(П., с. 451). В этом письме содержится, возможно, разгадка мучени­
чества Валериана Сабакеева за «утопию», как назвал славянофиль­
ство в приведенном нами письме автор: если и не за всеславянское
единство идет на каторгу Валериан, то за единство другого, соци­
ального порядка. В романе Валериан стоит на недосягаемой высоте;
приближается к нему по степени самоотдачи его невеста Елена Ба-
зелейн, но ее образ уже содержит немалую долю иронии - это немы ­
тая, растрепанная барьпння-нигилистка; она хоть и честных убежде­
ний (конечно, нигилистических), но выглядит нелепо и жалко.
Виктор Басардин, брат другой героини - Софьи Леневой, напро­
тив, являет образец нигилиста-мошенника . Он не гнушается кра­
жей драгоценной вещицы у душевнобольной сестры богача Ленева,
терроризирует мать, избивает старика-отца, узнав, что тому доста­
лось именье покойной матери; вымогает деньги у откупщика Гал­
кина, шантажируя его гласностью, т. е. его, басардинскими, опуса­
ми в бульварной газетке. В отличие от других нигилистов - братьев
Галкиных, ничтожного Петцолова, Елены Базелейн - характер Ба-
сардина объяснен в первой части романа. В этом характере соеди­
нены факторы культурно-бытового, социального и биологического
порядка. Автор пишет о Басардине: «Только по великой доброте
благодетеля-директора он не был выгнан (из кадетского корпуса. -
Л. С.), потому что, кроме уж лености, грубости и шалостей, делал
такие вещи, от которых у бедной матери сердце кровью облива­
лось!» (IX, с. 23). «Суровое корпусное воспитание и не совсем хоро­
шие природные качества» (IX, с. 81) приводят к тому, что Виктор
становится человеком вне морали. Когда ему выгодно, он доносит
на своих бывших товарищей, и, возможно, Валериан Сабакеев идет
на каторгу из-за басардинского доноса.
В начале романа автор констатирует исходный «материал», из
которого вылепился характер Басардина: «Лишенный всяких нрав­
ственных правил, восторгающийся только паркетом, по которому
ходил в корпусе, тонким сукном, которое видел на мундиров у
офицеров, и в то же время с головой, набитою какой-то бессмыс­
ленной протестацией против всего, что имело над ним власть, он и
в помыслах не имел, до какой степени были безобразны его на­
стоящие поступки» (IX, с. 88). В конце романа Басардин выкрикива­
ет бессвязные фразы, перебивая столь же возбужденного грядущим
насилием Галкина. Реплики Басардина - это своего рода «Катехизис

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
65
революционера», нечаевщина до Нечаева: «Эта земля там, и сосло­
вия, все это пустяки! А главное, чтоб деньги у этих каналий-богачей
не лежали! <...>Взять топор, так позволят! <...>Резню хорошую уст­
роить.. .» (X, с. 246 -247). Басардин - грубый деятель, примкнувший к
нигилистам потому, что очень уж заманчива перспектива грабежей
и насилия, того, к чему он изначально, патологически склонен.
Писемский понимал происходившие перемены прежде всего в
их культурно-бытовом аспекте. Поэтому речи нигилистов в романе
напористо-декларативны и напоминают лозунги. Содержание их
сводится к вульгарной трактовке позитивизма: это отрицание Бога
и абсолютизация инстинктов; понимание женской эмансипации
как свободы не только от брака, но и от морали; проповедь утили­
тарного искусства; не имеющее ничего общего с традиционным
православным пониманием крестьянской общины представление
об общине как экономической ячейке, и т. п . Как заметил Варегин,
«тут... безнравственна ложь, желание порисоваться» (X, с. 283). Пи­
семский, конечно, значительно упростил охватившую нигилистов
начала 1860-х гт. эйфорию избавления от «старой» морали, и, если
можно так выразиться, представил эти настроения с помощью на­
глядной агитации.
Варфоломей Зайцев, сотрудник журнала «Русское слово» и бли­
жайший соратник Писарева, опубликовал в журнале русской поли­
тической эмиграции «Общее дело» статью «Новая нравственность»
(Общее дело. 1882. No 47).
В. А. Зайцев вспоминает общественный подъем начала 1860-х гг.:
«Люди, которые, подобно мне, были молоды 20 лет тому назад, в
увлечении борьбы против старой, заеденной трихинами морали,
довольствовались... отрицанием <. ..>Свобод ы! Свободы! Думали
мы, свободы от всего, на свободе все само собой хорошо устроится.
Иные из нас, как Д. И. Писарев, доходили до отрицания всякой аб­
солютной нравственности, до проповедывания полнейшего инди­
видуализма в понимании добра и зла. Мы боялись слов ''долг",
"обязанность", "право", прибегали к перифразам, когда наталкива­
лись на эти слова. Я не жалею об этом увлечении, я считаю его есте­
ственной и необходимой фазой развития, но нельзя не сознаться,
что оно приводило к печальным недоразумениям и злоупотребле­

66
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ниям» 67. Публицист цитирует частное письмо М. А . Бакунина о
«старой морали»: «Старая нравственность, основанная на религи­
озном, патриархальном и словесно-социальном авторитете, безвоз­
вратно рушилась. Новая далеко еще не создалась, она предчувствует­
ся, но так как действительно осуществить ее может только коренной
социальный переворот... он еще не существует, молодое поколение
ее ищет, но еще не нашло, отсюда колебания, противоречия» 68.
А. И. Герцен в статье «Молодая эмиграция», опубликованной
после его смерти (Женева, 1870), характеризует «решительных и сви­
репых» нигилистов 1860-х гг .: «Эти более свирепые... были те ульт­
ра, те угловатые и шершавые представители нового поколения, ко­
торых можно назвать Собакевичами и Ноздревыми нигилизма.
<...>Наши Собакевичи нигилизма не составляют сильнейшего вы­
ражения их, а представляют их чересчурную крайность» 69. Герцен
пишет: «Заносчивые юноши, о которых идет речь, заслуживают
изучения, потому что и они выражают временной тип, очень опре­
деленно вышедший, очень часто повторявшийся, переходную фор­
му болезни нашего развития из прежнего застоя. < . . .>С одной сто­
роны, реакция против старого, узкого, давившего мира должна бы­
ла бросить молодое поколение в антагонизм и всяческое отрицание
враждебной среды... тут делается назло, тут делается в отместку. Вы
лицемеры - мы будем циниками; вы были нравственны на словах -
мы будем на словах злодеями; вы были учтивы с высшими и грубы с
низшими - мы будем грубы со всеми; вы кланяетесь не уваясая - мы
будем толкаться не извиняясь. < . . .>Но, с другой стороны, эта отре­
шенная от обыкновенных форм общежития личность была полна
своих наследственных недугов и уродств» 70.
Именно эти «недуги и уродства» были на поверхности общест­
венных явлений начала 1860-х гг .; Писемский, с его «фиксирую­
щим» реализмом, увидел поверхность явлений и описал ее, создав,
по выражению А. Г. Цейтлина, бытовую разновидность антиниги-
листического романа 71. Тот же Герцен, который так нелицеприятно
67 Шестидесятники (Б-ка рус ской художественной публицистики). М ., 1984. С. 162.
68Там же. С. 163 .
69 Критика 70 -х годов XIX века (Б-ка русской критики). М ., 2002. С. 26.
70Там же. С. 27 -28 .
71 См.: Цейт лин А. Г . Сюжетика антинигилистического романа / / Литература и
марксизм. 1929.Кн. 2.С.47-57.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
67
охарактеризовал «Собакевичей нигилизма», был возмущен рома­
ном Писемского. В заметке «Ввоз нечистот в Лондон» (Колокол.
1863. 15 дек.) публицист посвятил роману «Взбаламученное море»
следующий исполненный сарказма абзац: «Какой-нибудь экс-рак
" Библиотеки для чтения", романист, аферист, драматист, ставит на
сцену новую русскую жизнь с подхалюзной точки зрения какого-
нибудь подьячего, не совсем вымывшего руки от... канцелярских
чернил, делает шаржи на события, от которых еще до сих пор льют­
ся слезы, и чертит силуэты каких-то дураков в Лондоне, воображая,
что это наши портреты» 72.
Между тем лондонские приключения Басардина и братьев Гал­
киных представляют собой включение авантюрного сюжета в ро­
ман, и о посещении этими персонажами таинственных «вождей»
движения лишь сообщается - Писемский не изобразил ни Герцена,
пи Огарева, намеренно исключив их из поля авантюрного действия.
Издатель «Колокола» в том же номере журнала сочиняет дополни­
тельную сценку из «Взбаламученного моря», в которой выставляет
себя Начальником, а Писемского - Подчиненным, не учитывая то­
го, что автор романа вывел на его страницах не одних мошенников
от нигилизма. Заслуживает внимания не только драматическая фи­
гура Валериана Сабакеева, но и Проскриптский, который отстоит
от Басардина и прочих так же, как отстоит от них Бакланов.
Проскрипский, безусловно, человек-схема, далекий от «живой
жизни». Он и внешне непривлекателен: впервые читатель сталкива­
ется с ним в московском студенческом трактире «Британия», куда
IГроскрипский входит «как бы походкой гиены». Он «сутуловат», «с
несколько старческим лицом и в очках» (IX, с. 126). О его взглядах
читатель узнает чуть раньше - в изложении полового того лее трак­
тира. Этот малый рассказал, что Проскриптский затеял диспут с не­
ким чиновником о душе. Все, что понял из обвинений Проскрипт-
ского необразованный половой, сводится к отрицанию существова-
IIия души: « . .. он (Проскрипский. - Л . С.) на него и напал: у червяка,
говорит, голова, и у вас. Червяку отрежь голову и вам, и оба умрете!
Так того, бедного, пробрал...» (IX, с. 123). Перед нами доведенные
до абсурда материалистические воззрения, всесторонне развитые в
работе Н. Г. Чернышевского «Антропологический принцип в фи­
72ГерценА.И.Поли. собр. соч.: В30 т. Т.17.С.299.

68
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
лософии» (Современник. 1860 . No 4; 5). Основной тезис работы сво­
дился к утверждению принципов материалистического монизма в
противовес христиа нскому дуализму. Человек един и принадлежит
природе. Принятое в христианской традиции разделение человека
на «ветхого», телесного, и «нового», духовного, уступило место че­
ловеку природному, адекватно выражаемому естественнонаучным
метаязыком. В романе Писемского сложные рассуждения Черны­
шевского свелись к пародийному пересказу их трактирным при­
служником.
Проскрипский спорит и об искусстве, укоряя студентов в при­
верженности театральному искусству и сводя эстетическое наслаж­
дение к чувственному: «У тех (гусаров. - Л. С.) оно естественнее, по­
тому что оно чувственность. < . . .>Что же такое искусство актера?..
Искуснее сделать то, что другие делают... искусство не быть самим
собой. < . . .>Балет я еще люблю; в нем, по крайне мере, насчет клуб­
нички кое-что есть» (IX, с. 128). Казалось бы, разница в суждениях
между Проскриптским и каким-нибудь Басардиным невелика, но
Проскриптский ничего не ищет для себя лично. Он «головной» че­
ловек, и его теория плохо или весьма обыденно понята автором, но
Проскриптский не мошенник от нигилизма. Варегин отзывается о
Проскриптском: «Во вздор верит, а в то, что перед глазами - нет!»
(IX, с. 128). Бакланов же возмущается: «Вот ведь что досадно: зачем
же вы верите в социализм-то, кисельные-то берега и медовые ре­
ки?» (IX, с. 129). Бакланов не обмолвился, когда говорил о вере ни­
гилиста. Проскрипский смешон, но не жалок, как нигилисты-
мошенники, ибо исповедует свою веру; Басардин и прочие облада­
ют абсолютно безыдеальным сознанием. Вспомним, что Бакланов с
завистью признал: Проскриптский «идет куда следует». Для Бакла­
нова этот правильный путь - наполненная смыслом жизнь.
Поиски смысла жизни грозят только таким бессильным и, в об-
щем-то, посредственным людям, как сам Бакланов. Недаром глав­
ный герой романа впоследствии пытается прибиться к кружку Про-
скриптского, отмечая, что «сам хозяин очень умный человек, со све­
дениями, кабинетный только... все равно что схимник» (X, с. 106).
Бакланов различает идеи Проскриптского и «идейки» его последо­
вателей: «Я знал его еще в университете. Он и тогда ничего живого
не понимал... воздухом дышать не считал за необходимость, искус­
ства ни одного не признавал, а только вот-вот этак, знаешь, ломать

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
69
все под идею. < . ..>Но сам-то еще Бог с ним! Может быть, и искрен­
но убежден в том, что говорит... но что это за общество, которое его
окружает, этот цвет последователей его ярых, это ужасно!
<...>Разные господа, и статские и военные, нелепее которых трудно
себе представить: в голове решительно ничего! Пусто! Свищ!.. Забе­
рутся в это пустое пространство две-три модных идейки... Что они
такое, откуда вытекают?» (X, с. 106). Получается, что силы русского
революционного движения (по Писемскому, брожения) - это не ­
многочисленные «схимники» проскриптские и легион статских и
военных,
помещиков- «крепостников
адских» ,
« се минаристов-
дуботолков» и прочих профанирующих это движение людей.
Бакланов не разделяет убеждений Проскриптского, а тем более
вульгарных нигилистов, и все-таки посещает их собрания. Одно­
временно он прислушивается к исповедующему противоположные
взгляды Варегину. Варегин - герой-резонер. Если в фигуре Бакла­
нова автор изобразил свои заблуждения, то в образе его универси­
тетского товарища он запечатлел то, что хотел бы видеть в себе. Ва­
регин - труженик, образцовый чиновник, выгнанный из универси­
тета из-за излишней порядочности, которую в условиях резкого
расширения гражданских свобод сочли реакционностью: будучи
профессором университета, он заступился за образование. Варегин
усомнился в том, что «пикантные фразы», произносимые препода-
вателями-популистами, заменяют научные дисциплины; в резуль­
тате юноши приходят в университет «ничего не смыслящие, в уни­
верситете ничего не делают и потом всем гуртом выпускаются кан­
дидатами» (X, с. 154).
Именно Варегин, а не Бакланов, имеет в себе мужество признать,
что революционные изменения вредны и пострадает от них в пер­
вую очередь народ: «А ведь есть господа... которые радуются этой
бестолочи... Готовы даже подстрекать на нее народ. < . . .>Н е под­
лость ли... кровью этих детей омывать свои безумные фантазии!»
(X, с. 165). Бакланов же колебался между двумя полюсами общест­
венной жизни, боясь прослыть консерватором; в реформах начала
1860-х гг. видел угрозу не народу, а прежде всего себе, своему благо­
состоянию, а затем уже сословию землевладельцев. Народ для Бак­
ланова такая же абстракция, как Бог: существование народа он при-
зиает, но страданий его не видит и считает их отнесенными в об-'
часть преданий. Не зря соблазненная им когда-то бывшая крепост­

70
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ная Маша обвиняет барина: «Мало ли вы прежде крови нашей пи­
ли!» (X, 191).
Варегину автор доверил и риторический вывод всего романа.
Этот вывод касается настоящего России и ее будущего. Настоящее
Варегин характеризует как историческую бессмыслицу: « - Неуже­
ли же во всем последнем движении вы не признаете никакого смыс­
ла? - спросил Бакланов. Варегин усмехнулся.
-
Никакого!.. Одно
только обезьянство, игра в обедню, как дети вон играют. < . . .>говоря
откровенно, они (нигилисты. - Л. С.) плоть от плоти нашей, кость от
костей наших. То, что мы делали крадучись, они возвели в прин­
цип, в систему; это наши собственные семена, только распустив­
шиеся в букет» (X, с. 284 -285). В этой бессмыслице Варегин все-таки
находит момент преемственности, т. е. определенную историче­
скую логику: революционеры-ниспровергатели 1860-х гг . - плот ь от
плоти русских либералов 1840-х гг.
Будущее страны Варегин связывает с традиционным воспитани­
ем, которое, в сущности, сводится к почитанию семьи и Бога. Его
нравственный идеал - набожная и мудрая Евпраксия Сабакеева.
Варегин призывает Евпраксию воспитывать детей не так, как были
воспитаны «отцы»: «Учите, учите их хорошенько! Чтобы лучше бы­
ли папенек и дяденек. < ...>Страна, где есть такие жены и матери,
как вы, не погибла еще!» (X, с. 286).
Помимо этого нравственного судии Писемский вводит в роман
еще одного человека «вне направлений», а именн о себя самого. Пи­
семский прибегает к форме объективации образа автора и призна­
ется: «Извиняюсь перед читателем, что для лучшего разъяснения
смысла событий я, по необходимости, должен ввести самого себя в
мой роман: дело в том, что Бакланов мой старый знакомый» (X,
с. 109). Писемский появляется в пятой части романа, когда действие
происходит в Петербурге. Автор действительно жил до 1863 г. в Пе­
тербурге, и его участие в романе в качестве персонажа призвано
сделать повествование максимально достоверным. Писемский уча­
ствует в литературных вечерах, читает перед героями свою повесть
«Старческий грех» (1861), спорит с Баклановым. Последний недово­
лен тем, как писатель воспринимает надвигающиеся реформы:
«Есть-таки, есть холодок и безучастие» (X, с. 126). На это автор отве­
чает, в свою очередь, недоумением перед кипучей деятельностью

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
71
примерившего на себя роль демократа Бакланова: «А у вас жар,
только не ваш, а ветром надутый» (X, с. 126).
Писемский практически не задействован в событиях романа, он
лишь говорит, напрямую адресуясь к читателю. Вмешательство ро­
маниста в повествование оправдано публицистическими задачами
произведения; тем не менее для риторического утверждения вовсе
не обязательно представлять автора в качестве персонажа. Думает­
ся, одной из причин такой формы авторского присутствия была
попытка самооправдания: Писемскому потребовалось заявить чита­
телям того времени о том, что он, бывший редактор «Библиотеки
для чтения», искренне хотел разобраться в происходивших общест­
венных изменениях; он такой же «заблудший», как большинство
растерявшихся в условиях революционной ситуации интеллиген­
тов; он «обыкновенный» человек вроде Бакланова, хоть и не соглас­
ный с этим своим знакомцем. Писемский заставляет себя принять
похвалу от старого масона Ливанова, человека мрачной силы и
«предаровитейшей натуры». Ливанов дает Писемскому своего рода
«санкцию» на писательскую деятельность после прослушивания
повести «Старческий грех»: «Благодарю! Ваш полет не высок, не ор­
линый, но не лживый» (X, с. 136).
Писемский адресует читателю свою оценку общественного мо­
мента, словно продолжая журнальные битвы с оппонентами из ре­
волюционно-демократического лагеря. Сожалея о ничтожном Пет-
цолове, автор восклицает: «И это тоже прогрессист! Несчастная, не­
счастная моя родина... Не об общественном, разумеется, служении
говорим мы здесь. Благословенна будь та минута, когда в обществе
появилось стремление к нему! Но гневом и ужасом исполняется
наше сердце, когда мы подумаем, в чем положили это служение: в
проведении скорей каких-то предвкушений мыслей. И кто, нако­
нец, эти соль земли, эти избранные, пришедшие к общественной
трапезе!.. Остроумные пустозвоны, считающие в ловкой захлестке
речи всю суть дела!.. Торгаши, умеющие бесконечно пускать в ход
небольшой запасец своей душевной горечи!.. Всевозможных родов
возмужалые и юные свищи, всегда готовые чем вам угодно напол­
нить свою пустоту!..» (X, с. 140). Естественно, оценка Писемского не
теоретическая, а эмоциональная: писатель действительно не имел
систематических философских знаний для того, чтобы выстроить
систему защиты своих базовых и, по сути, либерально­

72
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
демократических взглядов. Однако высказаться Писемскому в столь
напряженный момент общественной жизни было необходимо. По­
сле процитированной нами гневной тирады автор замечает: «Пере­
хожу снова к объективному способу» (X, с. 140) - и далее в тексте
придерживается «объективного способа» повествования, ни разу
более не появившись в качестве персонажа.
Зато Ливанов дополняет автора, когда нужно высказаться о зако­
номерностях исторического процесса; видимо, Писемский счел бо­
лее достоверным передачу своей «историософии» пантеисту и мис­
тику. Во всяком случае, когда Ливанов размышляет о «ложных» на ­
правлениях в развитии культуры и истории, его точка зрения смы­
кается с авторской. Так, в ответ на предложение Бакланова «поднять
и возбудить» эстетическое направление в журналистике, Ливанов не­
годует: «Возбудить никогда ничего нельзя-с! <...>Все возбужденное
всегда ложно и фальшиво: сила и энергия пьяного человека не есть
сила, сон напившегося опиума не есть успокоение" (X, с. 112 -113).
Ливанов убежден, что подлинно великие эпохи, выразившиеся в
появлении греческой скульптуры и живописи Рафаэля, прошли, а
«возбуждение» не тождественно величию: «Вот вам французская
псевдоклассика и вообще вся эпоха ренессанс были возбужденные -
что они принесли нам? Звучные, пустые, без содержания слова,
прихотливые, затейливые, но без настоящего смака и вкуса формы.
<...>Пафос оперы на конце блеснувших кинжалов... » (X, с. 113).
«Мир есть... волнообразное и феноменальное обнаружение одного
и того же вечного духа: одна волна встала, взошла до своего
maximum'a и пала, не подымешь уже ее!.. Неоткуда этой силы взять
и влить ее внутрь мира... » (X, с. 113). То, что излагает Ливанов, на­
поминает начала гегелевской диалектики и составляет контраст
смятенному мировоззрению Бакланова.
Мы останавливаемся на «теории» Ливанова так подробно пото­
му, что автор к ней прислушивается и она ему симпатична. В какой-
то мере Ливанов озвучивает те идеи, которые составляют основу
мировоззрения самого Писемского. Так, старый сановник порицает
Петра I, который изменил ход народной жизни: «Распорядки у ка­
ждой страны должны быть свои, сообразно цивилизаций народа,
его нравственным, климатическим и географическим условиям.
<...>Социализм! Что такое социализм? Христианство... сила, с ко­
торою распадающаяся Греция смогла стать против вашего государ­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
73
ственного Рима... религия рабов... надежда и чаянье бедных и уг­
нетенных. < . . .> Я не знаю, что можно и что не можно, а знаю толь­
ко, чего жаждет душа моя. Хочу, чтобы равен был человек человеку:
хитростью и лукавством мы только вскочили один другому на шею
и едем. < . . .>Внемли Богу истины и правды, человек!., изухищряйся
умом твоим как знаешь, и спускай твой общественный корабль в бо­
лее свободное... море: не зажимай ушей своих от стона гладных и
хладных! Скорей срывай с себя багряницу и сокровища свои и кидай
их в толпу, иначе она сама придет и возьмет у тебя все» (X, с. 115 -117).
«Высокий штиль» Ливанова, его переполненная славянизмами
речь, скорее, является не фактором стиля, а компонентом образа.
Но Писемский, как нам представляется, стоит за Ливановым, когда
тот перебивает возражения своих собеседников: «Я вам говорю о го­
лосе вечной и величайшей правды, раздающемся из-под всякого ис­
торического, материалистического, эгоистического мусору, а вы
мне зажимаете рот мелочами... дрянью... сегодняшним» (X, с. 117).
Мысли Ливанова сродни убеждениям самого автора, и, в частности,
перекликаются с тем идеологическим заданием, с которым Писем­
ский приступал к написанию романа.
Основные женские характеры в романе выполняют ту же функ­
цию, которую выполняют перечисленные нами мужские, - они не
только сюжетно связаны с главным героем, но так или иначе «отра­
жают», конечно, в оптическом преломлении, его натуру. Рассуди­
тельная и отчасти рассудочная, идеальная Евпраксия Сабакеева
призвана указать возможный путь Бакланова, по которому он так и
не пошел. Это путь следования православно-христианским тради­
циям, который в повседневном обиходе выражается в молитве, сми­
рении, отказе от себялюбия и любострастия, нерушимости семьи.
Когда Евпраксия подтверждает, что разделяет убеждение своей ма­
тушки в том, что «без Бога, без религии, не уважая ни отцов своих,
ни отечества» жить невозможно, Бакланов «далее потупился, чтобы
скрыть свое удовольствие» (IX, с. 302, 303). Значит, Бакланов тоже
готов соблюдать «правила жития в мире», подобно Евпраксии и ее
матушке, однако эта готовность так же кратковременна, как и все
его благие порывы.
Действительно, Бакланову больше подходит роль авантюрного
героя, искусителя судьбьц нежели роль умудренного опытом мно­
гих поколений хранителя очага. Удивительно точно выражено

74
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
стремление Бакланова к авантюрному воплощению судьбы в эпи­
зоде, когда он читает монолог Самозванца из трагедии Пушкина
«Борис Годунов». Бакланов разыгрывает перед своей невестой Ев-
праксией знаменитую сцену у фонтана и декламирует: «Тень Гроз­
ного меня усыновила < ...> Царевич я». Евпраксия с недоумением
поправляет жениха: «Тут и в чувствах даже нет ничего общего» (IX,
с. 318). Евпраксия не может поставить себя на место честолюбивой
Марины Мнишек; Бакланов не может перестать ощущать себя «ца­
ревичем», претендующим если не на престол, то на не надлежащие
ему жизненные блага, или, по-другому, « комфорт».
Намного сильнее влечет главного героя к чувственной Софи Ле-
невой, поскольку «биологическое» в его натуре явно преобладает
над «метафизическим». Софи возбуждает волнение и в авторе, и в
старике Ливанове, и, конечно, в Бакланове. В отличие от спокойной
красоты Евпраксии красота Софи была провоцирующей, инфер­
нальной. Недаром 20-я глава четвертой части, в которой обе герои­
ни оказываются на одном прогулочном пароходе, называется «День
и ночь». Прием контраста был заимствован романистом из роман­
тического вальтерскотговского романа. Значительно видоизменив­
шись, этот прием портретного и характерологического контраста
(белокурая праведница - черноволосая разрушительница) стал
клишированным в создании обликов героинь социально­
авантюрных романов, романов-фельетонов, достоянием беллетри­
стики 1830-1860 -х гг . Писемский не избег этого клише, сравнивая
обеих героинь: «Красота одной была еще девственная, чистая, а
другой - жгучая, охватывающая. Евпраксия была мила дома, а Со­
фи вы заметили бы в толпе, среди тысячи других женщин» (IX,
с. 306). «Домашняя» Евпраксия тяготеет к сохранению семейного
очага, а «роковая» Софи разрушает его; Евпраксия привязана к ро­
довому гнезду, Софи призвана скитаться по земле, нигде не оста­
навливаясь. Как будто подчеркивая инородность Софи всему укла­
ду русской жизни, автор отмечает: «По стройности и правильности
своего стана и выразительной красоте лица, Софи как будто бы и на
русскую даму не походила. Скорей это была итальянка, но только
итальянка светская, аристократическая» (IX, с. 233).
Необходимо заметить, что «биологическая» составляющая в на­
туре Софьи Басардиной, ее необыкновенная притягательность для
противоположного пола является наследственной - и в этом Писем­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
75
ский даже опережал свое время, поскольку натуралистическая эсте­
тика начала формироваться во Франции, на родине литературного
натурализма, в творчестве братьев Гонкуров и Э. Золя в середине
1860 гг. Роман «Жермини Пасертэ» Жюля и Эдмона Гонкуров вы­
шел в 1864 г., а «Тереза Ракен» Золя - в 1867 г. Теоретическое
оформление литературного натурализма относится к 1880 г., когда
Золя выпустил трактат «Экспериментальный роман». Исходя из
требований позитивистского литературоведения И. Тэна Золя тре­
бовал от натуралистического произведения соблюдения триединст­
ва «расы, среды и момента». В этой формуле «раса» , т. е. биологиче­
ская детерминанта характера, состояла из двух равноценных фак­
торов: темперамента и наследственности. Темперамент Софи был
горячим, холерическим. Вспомним ее бешеную скачку на лошади по
краю горной дороги в Альпах (гл. 5 ч. 6); ее бурные ссоры с Баклано­
вым и т. п. Софи в той же мере авантюрная героиня, в какой авантю­
рен Бакланов, а такой склад характера требует подвижного темпера­
мента. Наследственная притягательность Софи перешла к ней от
красавца-отца, к сожалению, ничем более не примечательного.
В посвященной Басардину-старшему четвертой главе части 1-й,
которая носит характерное название «Самец», автор противопос­
тавляет совершенство внешних форм Басардина его внутреннему
убожеству: «Закройщик Швецов про н его (Басардина. -
Л. С.) гово­
рил: "Вот на корнета Басардина шить любо: грудь навыкат, кость
прямая, тонкая!" Невежда! Понимал ли он, что одеваемый им кор­
нет по правильности своих форм был статуя античная!
<...>Здоровье м Басардин пользовался замечательным. < . . .> Другое
дело для ротмистра (Басардин вышел в отставку в этом чине. - Л. С.)
было думать: мышление у нас все-таки, как хотите, болезнь, уси­
ленная деятельность за счет других органов. Но жизненная сила
была слишком равномерно распределена в теле Басардина
<...>Таким образом, ротмистр не то что был глуп... но только все
мысли его были как-то чересчур обыкновенны, ограниченны и ли­
шены всякого полета» (IX, с. 19-20). Поэтому о постаревшем Басар-
дине автор выражается как о человеке никчемном: «Старый кавале­
рист до сих пор еще считался большим знатоком в лошадях, и вряд
ли это была не единственная вещь, которою он гордился в жизни»
(IX, с. 47). В соответствии с законами натуралистической эстетики
наследственные влияния отца и матери дисгармонично перепле­

76
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
лись в натуре их детей - Виктора и Софьи. Автор делает этот союз
исходной точкой незадавшихся судеб отягощенных наследственной
нервной возбудимостью Басардиных-младших: «Что потом после­
довало из сочетания этих двух организмов; одного... могуче­
плотского, а другого - душевного и нервного, угадать нетрудно»
(IX, с. 21).
Натура Софьи Басардиной несла на себе помимо наследствен­
ных также отпечаток приобретенных влияний, прежде всего - не ­
правильного воспитания. Воспитание Софи располагало ее к не к
истине Христовой, а к духу века: «...Соня дома, в пансионе, в свете,
насколько она успела в него заглянуть, только и видела, что почита­
ется знатность и богатство. < . . .>Даже красоте своей Соня... пере­
стала давать цену. Об Александре (Бакланове. -
Л. С.) она иногда
подумывала, н о. .. любви его невозможно было придать никакого
практического значения» (IX, с. 92). Выходя замуж за богатого «де­
душку» Ленева, Софи сообщает Бакланову, что делает это «так, мо­
жет быть, затем, чтобы посмеяться над святым таинством» (IX, с. 98).
Разумеется, Софи пыталась утешить Бакланова, но примечательна
и форма утешения - «посмеяться над святым таинством». Стоя в
Дрезденской галерее перед Сикстинской мадонной, Софи испыты­
вает стыд. Пораженный Бакланов шепчет: «Это ведь не картина!
Это разверзлись небеса и оттуда видение!»; Софи тоже потрясена:
«Ей почему-то в эти минуты вдруг припомнилась вся ее жизнь, и ей
сделалось как-то неловко» (X, с. 202). Невозможно говорить о про­
буждении религиозного чувства обоих героев, когда они застыли
перед шедевром Рафаэля, но эстетическое созерцание спровоциро­
вало у обоих переживания нравственного порядка.
Стоит напомнить, что если воспитание Евпраксии было религи­
озно-нравственным, и не в последнюю очередь благодаря ее матери,
то Софи ничего подобного не могла получить в родительском доме.
Ее матушка Надежда Павловна Басардина, когда-то воспитывав­
шаяся в доме князя Д., где царила куртуазная атмосфера минувше­
го XVIII века, ничего, кроме представлений о чрезмерной вольности
московских аристократов, не получила. Покидая дом князя, Надеж­
да Павловна удостаивается торопливого благословения: «Что же ка­
сается до благословения, то православной иконы в доме не нашлось,
и князь благословил свою рыдающую пит омицу копией с рафаэле-
вой мадонны» (IX, с. 16). Сообразно этому благословению прошла

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
77
жизнь Надежды Павловны; Софи видела лишь несчастья матери да
ханжескую набожность злобной тетки. Писемский, как художник,
отразил отрыв человека от религиозных и родовых корней в судьбе
Софьи Басардиной-Яеневой.
Символическое выражение жизни Софи - рулетка. Проиграв­
шись в Бадене, Софи отвечает на упреки Бакланова: «Моя вся жизнь
была неприличие и безумство!» (X, с. 213). Софи гораздо в большей
степени, нежели Евпраксия, является отражением Бакланова. Ее
скитания по жизни столь же бессмысленны, как и баклановские.
Подобно Бакланову, она ищет «комфорта» и следует за обстоятель­
ствами, которые увлекают ее все дальше от истины; дни свои герои­
ня оканчивает в парижской долговой тюрьме Клиши. Как подыто­
жил в финале романа Варегин, «одна в Клиши умирает; другая в
крепость попала (Елена Базелейн. - Л. С.); третья совсем в церковь
спряталась, а все ведь это наши силы, и хорошие силы» (X, с. 287).
Автор добавляет: «Да... все это наши силы, и много, и всюду мы их
чувствовали... но что делать? Все это еще не устоялось и бродит!»
(X, с. 287).
Действительно, образ-символ бурлящего водоворота русской
жизни, в который затягивает всех героев без различия их нравствен­
ных и личностных качеств, объясняет сложную персонажную орга­
низацию романа. Писемский отходит от усвоенной им в 1850-е гг.
композиционной схемы, предусматривающей «треугольник» глав­
ных героев, вокруг которого группируется локальное «общество».
«Тысяча душ» стал первым романом, в котором Писемский расши­
рил социальное пространство действия, охватив социальную верти­
каль тогдашней России - от чиновников 14 класса до директоров де­
партаментов; от разночинцев до высшей столичной аристократии.
В романе «Взбаламученное море» Писемский не только сохранил
принцип всестороннего отражения социальной структуры россий­
ской государственности для доказательства торжества всеобщей ис­
торической и нравственной лжи, но также исследовал преломление
идей времени в трех поколениях русского образованного общества.
Писатель скептически относился к либеральным «людям сороковых
годов», не способным ни к какому практическому ,делу; отвергал
такие «обломки» прошлого, как Иону Циника и Нетопоренко; при­
глядывался к молодым деятелям 1860-х гг. То, что Писемский разде­
лил поколение «нигилистов» на честных и мошенников, свидетель­

78
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I86 0 -1870 -х гг.
ствует в пользу попытки писателя преодолеть в себе обиду на «гер-
ценовский» лагерь.
Кстати, журнальная критика того времени отметила объектив­
ность автора «Взбаламученного моря» в равном отрицательном
изображении и «старого» и «нового». М. А. Антонович в «Совре­
меннике» не без сарказма замечает, что «г. Писемский может гор­
диться, своим романом он взбаламутил критику; критики, отцы и
дети, растерялись при виде его, и тем и другим он показался обид­
ным... но потом при подробном рассмотрении увидели, будто в
нем есть вещи вовсе не обидные, которые можно даже истолковать в
свою пользу, и потому одну часть его дети истолковали в свою поль­
зу, а другую - отцы в свою» 73. Рецензент «Отечественных записок»
пишет, что в романе «все. .. спуталось, сбилось в одну безразличную
массу, в которой до сих пор не разберешь: старое ли было хуже или
молодое» 74.
В письме к министру внутренних дел П. А. Валуеву от 10 января
1864 г. Писемский просит передать экземпляр романа государю,
объясняя это необходимостью для самодержца знать нравственное
состояние общества: «Конечно, достоинства моего труда слишком
ничтожны, чтобы удостоиться этой высокой чести, но дело в том,
что в нем с возможною верностию описано русское общество, или,
точнее сказать, его лживые и фальшивые стороны; а монархам ве­
дать недостатки своего народа так же надлежит, как и его доброде­
тели. Первые три части посвящены мною на то, чтобы изобразить
почву, на которой в последнее время расцвела наша псевдореволю­
ция. В какой мере все ничтожно, не народно и даже смешно было
это, мною подробно и достоверно описано - и да исполнится сердце
государя к несчастным, которые, при всех своих действиях, скорей
говорили фразы, чем делали какое-нибудь дело, - вот одна из глав­
ных целей, для которой я желал бы, чтобы государь узнал мой
труд» (П., с. 164 -165). Из приведенного письма видно, что Писем­
ский сочувствовал «несчастным» псевдореволюционерам гораздо
больше, чем самодовольным Нетопоренкам или Ливановым.
Попытка выстроить диалог со своей эпохой для Писемского за­
вершилась, скорее, неудачно - ведь критика, а вслед за ней и чи­
73 Современник. 1864 . N24. С. 216 .
74Отеч. зап. 1863 . N28. С. 140 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
79
тающая публика сочли роман тенденциозным, а общее изображе­
ние в нем - «грязного тона» (Антонович). Роман действительно но­
сит в себе черты торопливости, которую автор проявил, спеша зая­
вить свое отношение к «взбаламученному морю» российской обще­
ственной жизни. Но если рассматривать роман не с точки зрения его
идеологии, а с точки зрения характерологии, то мы обнаружим дви­
жение Писемского-романиста в сторону явного усложнения структу­
ры характера. Прежде всего речь идет о характере главного героя, в
котором сочетаются черты интеллигента-рефлектера 1840-х гг ., рас­
терявшегося либерала начала 1860-х гг ., и, наконец, проявляется не­
обходимая для Писемского «биологическая» составляющая. Кроме
того, впервые Писемский изобразил характер героя в системе «от ­
ражений», когда остальные персонажи в какой-то
-
большей или
меньшей степени - семантически удваивают или усиливают ту или
иную черту его достаточно слабой и несамостоятельной натуры.
Дальнейшие поиски писателя в области «человековедения» вновь
приведут его к воплощенному во «Взбаламученном море» замыслу
романа-хроники, в центре которого будет стоять судьба «обыкно­
венного человека».
1.4. Общий замысел романа «Люди сороковых годов».
Культурно -исторический «портрет эп охи»
Писемский еще в разгар литературно-журнального скандала,
вызванного публикацией его фельетонов в «Библиотеке для чте­
ния», признается в письме к И. С. Тургеневу от 19 февраля / 3 марта
1863 г.: «Я в полнейшем восторге, что отвязался от этого щекотливо­
го положения (сложив свои редакторские полномочия в «Библиоте­
ке». - Л. С.) и что переправляюсь в Москву. Петербург я всегда не
очень жаловал, а теперь он мне совершенно опротивел. В Москве я,
вероятно, совершенно пристроюсь к "Русскому вестнику"» 75. Дей­
ствительно, затравленный революционно-демократической крити­
кой писатель поместил свой роман «Взбаламученное море» в жур­
нале М. Н. Каткова и рассчитывал на дальнейшее плодотворное со­
трудн ичество с этим изданием.
75Лит. наследство. Т.73, кн. 2.С. 177.

80
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Перебравшись в Москву, Писемский возглавил беллетристиче­
ский отдел «Русского вестника», но отношения с Катковым у него
не сложились и летом 1864 г. писатель оставил журнал. В письме к
А. А . Краевскому от 25 августа 1864 г. Писемский сообщает, что он
«с Катковым разошелся по причинам, зависящим и от него и от ме­
ня» (П., с. 170). Более откровенно писатель объяснил свои расхожде­
ния с Катковым в письме к И. С. Тургеневу от 8 мая 1866 г.: «Вы, я
думаю, слышали, да и писал я, кажется, к Вам, что в Москву я собст­
венно переехал по приглашению Каткова к участию в редакции
"Русского вестника"; но с первых же дней у нас пошло как-то не ­
ладно: видимо было, что они привыкли к какому-то холопскому и
подобострастному отношению своих сотрудников и что им более
нужен корректор, чем соредактор - чем дальше шло, тем натянутее и
несноснее становились наши отношения, так что мы одновременно и
к обоюдному удовольствию решились прервать их... » (П., с. 203).
Писемского, вероятно, не устраивал диктаторский стиль руково­
дства Каткова; мы ничего не находим в его переписке и в воспоми­
наниях современников об идеологических разногласиях двух лите­
раторов - скорее всего, их и не было. Писемский, как мы можем су­
дить по всей логике его литературной эволюции, вряд ли возражал
против консервативной линии «Русского вестника», но его ст ихий­
ный демократ изм сопротивлялся мертвой букве этого самого кон­
серватизма, каким он представал в реальной практике редакцион­
ной жизни. Поместив цикл очерков «Русские лгуны» в «Отечест­
венных записках» Краевского (1865. No 1; 2; 4), свой следующий по­
сле «Взбаламученного моря» крупный роман, «Люди сороковых го­
дов», Писемский отдал в новое издание, редакционную политику
которого определял Н. Н. Страхов, - журнал «Заря».
«Заря» просуществовал 3 года: начавшись в 1869 г., журнал пре­
кратил свое существование на втором номере 1872 г. Издание про­
должало разрабатывать почвенническую идеологию выходивших в
первой половине 1860-х гг . журналов братьев Достоевских «Время»
и «Эпоха» и выгодно отличалось от официально-консервативного
«Русского вестника». Вместе с тем новое предприятие В. В. Кашпи-
рева носило кабинетный характер, отличалось чрезмерной теоре-

точностью и не имело успеха 76. Редактор «Зари» Н. Н. Страхов все
надежды на популярность нового журнала возлагал на роман Пи­
семского «Люди сороковых годов» и историософский трактат
Н. Я. Данилевского «Россия и Европа». Оба труда печатались одно­
временно: роман выходил в 1-9 выпусках «Зари» за 1869 г., а трактат
Данилевского- вNo 1-6, 8-10.
В письме к Ф. М. Достоевскому от 24 ноября 1868 г. Страхов пе­
редает впечатление от прослушивания первых частей нового про­
изведения Писемского: «В эта дни мы все слушаем роман Писем­
ского "Люди сороковых годов", главную нашу вещь по беллетри­
стике. Написано со всеми достоинствами и недостатками Писемско­
го. Как целое слабо по идее и по выполнению, но по частям пре­
красно и занимательно» 77. Раздражение Страхова против главного
беллетристического сочинения в «Заре» за 1869 г. нарастает: «Мо­
жет быть, всего выгоднее было бы... обойтись вовсе без Писемского;
но теперь уже дела не поправить» 78. В конце следующего года ре­
дактор «Зари» делится планами издания на 1871 г. и снова с сожа­
лением упоминает Писемского: «Можно было бы обещать Писем­
ского и Клюшникова, но ... это едва ли привлечет и чуть ли не испу­
гает. Осрамились они в 1869 году, повредили "Заре"» 79. Складыва­
ется впечатление, что Страхов отвергал скорее не роман Писемско­
го как художественное целое, а изобразительную манеру писателя,
который смело вторгался в такие области, которые достаточно ра­
финированный Страхов считал неприличными (жоржзандизм; од­
новременная любовь главного героя и к идеальной героине, и к
собственной служанке и т. п .)80.
Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
81
76 Журнал едва на чал выходить, а Страхов уже жаловался в письме к Ф. М. До ст о­
евскому: «Скажу одно - публика очевидно не сочувствует "З ар е"; журнал сразу по­
пал в дурную славу, сразу с тал непопулярным, претящим общему вкусу. < . . .>Но в
"Заре" все соединилось для неудачи, а в то м числе, пожалуй, и я. Знаете ли, что за
мной прочно утвердилась слава писателя туманного, непонят ного, неудобочит аемо­
го?» (Шестидес ятые годы: Материалы по ист. литературы и общественному движе­
нию. М .; Л., 1940. С. 270).
77Тамже. С. 260.
78 Письмо к Ф. М. Достоевскому от 8 марта 1869 г. (Там же. С 263).
79 Письмо к Ф. М. Достоевскому от 23 ноября 1870 г. (Там же. С. 269).
80 Неприязнь редактора «Зари» к Писемско му откровенно выражена в следую­
щем пассаже из письма Страхова к Ф. М. Достоевскому от 1 февраля .1869. г.: «В пер­
вый раз я нынче видел Писемско го (когда он чит ал свой роман). Что за говядина! Ка­
кой здоровенный и в то же время низменный талант! Всего интереснее он, когда го ­

82
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Любопытно, что великий художник Ф. М. Достоевский отзывал­
ся о романе Писемского намного сдержаннее, нежели его коррес­
пондент 81*. Когда роман Писемского начал печататься, Ф. М. Досто­
евский откликнулся в письме к Страхову от 26 февраля / 10 марта
1869 г.: «Об романе Писемского сказать ничего теперь не могу; надо
прочесть дальше. < . . .>П о первой части Писемского заключаю, что
не может не быть весьма талантливых вещей и в остальных частях»
82. Отвечая на жалобу Страхова по поводу редакционных планов
«Зари» на 1871 г., Достоевский советует: «Вы пишете насчет Писем­
ского и Клюшникова. Но ведь Писемский, во всяком случае, напи­
шет любопытно. Вы говорите, что их имена не привлекут.
<...>Выставьте все имена, то есть Толстого, Кохановскую, Писемско­
го, Клюшникова, Чаева, меня и проч. и проч. < . . .>Н у какой же
журнал может обещать больше этого по беллетристике?» 83. Отме­
тим доброжелательное отношение Достоевского к своему коллеге
по литературному цеху Писемскому. Достоевский подчеркивает,
что последний «во всяком случае, напишет любопытно», тем самым
признавая занимательность беллетристической манеры Писемско­
го, т. е . его искусства сюжетосложения, интриги и собственно рас­
сказа. Эти черты повествовательной техники были свойственны са­
мому Достоевскому и потому особо ценились им в произведениях
друг их авторов 84.
ворит об искусстве, об изящном, о любви. Он пренаивно уверен, что он все это по­
нимает, или, как он говорит, понимат» (Шестидесятые годы. С. 262). Страхов даже
воспроизвел костромской акцент Пис емского, чтобы подчеркнуть инородность пи­
сате ля эстетскому кружку Кашпирева -Страхова.
81 В свою очередь, Страх ов вызвал негодова ние Д ос тоевс кого именно своей осто ­
рожностью не только в критических статьях (ведь сам Страхов признался в том, что
пишет «туманно, непонятно»), но и в жизненных ситуациях: «Л итературная карьера
дала ему 4 -х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он с идит на мягком,
кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В с т аро ст и... эти литераторы,
столь ничего не сделавшие, нач инают вдруг мечтать о своей славе и потому ста но ­
вятся необычно обидчивыми и взыскательными. < . . .>Главное в этом славолюбии...
два казенные места. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спря­
чешь. Никакого гражданского чувства и долга < ...>из-за груб ой коры жира, из-за ко ­
торой не может ничего чувствовать» (Достоевский Ф. М . Поли. собр. соч.: В 30 т.
Т. 24 . С . 240). Подробнее о личности Страхова см. вступ. ст . Н . Н. Скатова (Стра ­
хов Н. Н . Лит. критика. М , 1984. С. 5 -43).
8?ДостоевскийФ.М.Поли. собр. соч.: В30 т. Т.29, кн. 1.С.19.
83Там же. С. 152 .
84См.: Чирков Н. М . О стиле Достоевского. М ., 1964.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
83
Писемский далее не подозревая о том недоверии, которое выка­
зывал в его адрес Страхов, и старался быть созвучным общему тону
«Зари». Он обращается к Страхову с просьбой подсказать, какие
идеи дороги неославянофильскому журналу в связи с публикацией
трактата Данилевского и как можно помочь направлению издания
художествегшыми средствами: « . .. я в романе моем теперь дошел до
того, чтобы группировать и поимеповывать перед читателем те по­
ложительные и хорошие стороны русского человека, которые я в
массе фактов разбросал по всему роману; и о том же, или почти о
том же самом, придется говорить и Данилевскому, как это можно
судить по ходу-то статей: Вы, кажется, знаете их содержание: не мо­
жете ли вы хоть вкратце намекнуть мне о тех идеалах, которые, он
полагает, живут в русском народе, и о тех нравственных силах, ко­
торые по преимуществу хранятся в русском народе, чтобы нам по-
спеться на этот предмет и дружнее ударить для выражения направ­
ления Вашего журнала. Вообще статьи г-на Данилевского произво­
дят в мыслящих кружках здесь большое впечатление: об них гово­
рят, спорят, соглашаются с ними и не соглашаются!. , почтите меня
Вашим ответом и дайте мне возмоленость... послужить направле­
нию "Зари"» (П., с. 234).
Теория культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского отно­
сится к числу таких научных доктрин, которые осмысляются в пол­
ной мере последующими поколениями. В самом деле, книга Дани­
левского стала особенно актуальной в 1900-1920-е гг .; ее положения
были развиты и продолжены в трудах русских религиозных фило­
софов и неоднозначно относившихся к ней евразийцев 85. Великий
современник Данилевского Ф. М. Достоевский знал книгу этого
мыслителя и создал соотносимую с ней оригинальную историософ­
скую систему в «Дневнике писателя»: синтез культурологии поч­
венничества, религиозной философии «золотого века», геоп олити­
ки Восточного вопроса и этической социологии «православного на­
родничества».
Данилевский исследовал циклические типы культур, доказывая
их независимость друг от друга и относительность «европоцен­
85 См.: Ефремов А. В. «Россия и Европа»: ретроспектива и перспектива / / Д а ни­
левский Н. Я. Рос сия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения
Славянского мира к Германо-Романскому. М., 2003 . С. 5 -14; Зеньковский В. В. Рус­
ские мыслители и Европа. М., 1997. С. 69 -86 .

84
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
тризма» вопреки общепринятой методологии построения всемир­
ной истории. По мнению философа, культурно-исторические типы,
по-другому - самобытные цивилизации - составляются из таких суб­
станций национальной жизни, которые отражают уровень развития
этих цивилизаций. К этим основам Данилевский относил четыре
вида деятельности: религиозную, культурную, политическую и об­
щественно- экономическую.
Славянский культурно-исторический тип, по мнению автора
трактата, представляет наиболее полный, четырехосновный пример
цивилизации: в нем соче та ютс я преимущества восточного х ристи­
анства перед западным; культурная самобытность, выраженная
прежде всего в собственной письменности; отсутствие непреодоли­
мых политических противоречий - ведь даже крупнейшие кресть­
янские восстания в России, как доказывается в книге, носили скорее
морально-исторический, а не политический характер; наконец,
крестьянское общинное землевладение. Н. Я. Данилевский заклю­
чает свое сочинение вопросами, обращенными в будущее: «Мы мо­
жем надеяться, что славянский тип будет первым полным четырех­
основным культурно-историческим типом. Особенно оригиналь­
ною чертою его должно быть в первый раз имеющее осуществиться
удовлетворительное решение общественно-экон омической задачи.
Какое взаимное отношение займут в нем три Прочие стороны куль­
турной деятельности? Которая из них сообщит ему преобладаю­
щую окраску? Не будут ли они преемственно занимать эту главную
роль? Какой, наконец, качественный характер примет собственно
культурная деятельность, до сих пор наименее других сторон дея­
тельности успевшая определиться?» Осуществление этой надежды
философ связывал с решением Восточного вопроса, «который со­
ставляет узел и жизненный центр будущих судеб славянства» 86.
Писемский, знакомившийся с трудом Данилевского по мере его
выхода, ориентировался в идеологии романа на те положения, ко­
торые он разделял - и не только вследствие непосредственного
влияния трактата на авторскую концепцию романа, но и в силу то­
го, что постулаты Данилевского совпадали с выработавшимся к
концу 1860-х гг. историческим мировоззрением писателя. В кратком
выражении оно сводится к мысли о сочетании «хорового», т. е. кол­
86Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 489 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
85
лективного, начала исторической русской жизни с требованием
«честной службы» на всех ступенях общественной иерархии. При
этом главнейшим условием будущей общественной гармонии для
Писемского оставалось свободное самоопределение личности. Вы­
работавшиеся в х оде многовековой русской ист ории общественные
институты не находят у Писемского безоговорочного признания:
так, если самодержавие остается для него выражением мифологемы
«справедливого царя», то крестьянская община воспринимается пи­
сателем как социальное установление, скорее тормозящее прогресс,
нежели помогающее его движению, а главное, противоречащее ха­
рактеру энергичного русского мужика. Подобная критика общины
звучала уже во «Взбаламученном море» (см. X, с. 183 -184), повторя­
ется она и в новом романе писателя 87. Либерализм Писемского воз­
мущен и фактом и самим принципом крепостного права, всевла­
стием коррумпированных чиновников. Его стихийный демокра­
тизм разрешается в форме либеральной утопии «честной службы»,
т. е. в новом кодексе общественной морали. Так же, как Данилев­
ский, Писемский убежден в хранительной роли православия, кото­
рое станет этическим основанием будущего государс тва, в п острое­
ние которого вносят посильную лепту «люди сороковых годов».
Понятие «человек сороковых годов» уже при жизни Писемского
стало терминологическим. Это понятие окончательно закрепилось
за русскими идеалистами-гегельянцами в книге А. И. Герцена «Бы­
лое и думы» (1852-1868). «Кто виноват?» (1845) и «Доктор Крупов»
(1845) Герцена; «Рудин» (1856) и «Дневник лишнего человека» (1850)
Тургенева выдвигают образец «людей сороковых годов»: это мысли­
тели с обостренным чувством справедливости, бездеятельные, но
обладающие «энергией заблуждения» .
Критик-народник Н. В. Шелгунов, разбирая роман Писемского,
исходит из уже сформировавшегося терминологического значения
словосочетания «люди сороковых годов». Статья Шелгунова назы­
вается «Люди сороковых и шестидесятых годов» (Дело. 1869. No 9-
12). Критик определяет общественную суть феномена «людей соро­
ковых годов»: «Мы с этими людьми знакомы по героям г. Тургенева.
Это вечные мученики самых благородных и туманных стремлений;
87 См.: ПисемскийА.Ф.Собр. соч.: В9 т. М., 1959.Т.5.С.467-468.Вдальнейшем
ссылки на эт о издание даются в тексте с указанием тома и страницы арабскими
цифрами.

86
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
но в то же время лежебоки, праздные говоруны, мечтатели, идеали­
сты. < . . .>Без людей сороковых годов не было бы людей шестидеся­
тых годов. Одни вышли из других. Тут преемственность мысли,
преемственность прогресса. Люди сороковых годов и могли являть­
ся лишь из баричей, то есть из тех, кто имел средства и возможность
научиться иностранным языкам, мог бывать за границей и делать
умственно живую параллель... Наши люди сороковых годов, ко­
нечно, не продукт русской почвы, а продукт европейской мысли...
Изумительная интеллектуальная работа Германии первой полови­
ны XIX столетия не могла миновать лучших людей, где бы они ни
родились» 88. Писемский, по мнению критика, не справился с зада­
чей изображения этой культурной формации русских людей: «Что
сделал он (Писемский. -
Л. С.) из этой эпохи, если и не выставив­
шей активных деятелей... то оставившей глубокий след в русской
мысли и имевшей широкое, плодотворное влияние на наш умст­
венный рост? <...>Он даже и близко не сумел подойти к понима­
нию времени, которое взялся рисовать. Для нас это был момент
теоретической жизни, стремлений к идеалу; для г. Писемского это
просто губернский городок, в котором действуют шесть его геро­
ев... Интересы умственного развития и попытки пробить новый
путь общественной мысли, дать людям новый идеал г. Писемский
свел к простому внешнему описанию времяпровождения шести гу­
бернских обитателей» 89.
Шелгунов в понятие «человек сороковых годов» вкладывал тра­
диционное значение: герой-рефлектер, мыслитель и идеалист, рус­
ский гегельянец,
-
одним словом, значение философско-
идеологическое. Писемский же исходил из того, что «люди сороко­
вых годов» - это поколение людей, которые в 1840-е гг. учились в
университете и начинали свою профессиональную деятельность
(юристы, инженеры, чиновники разных ведомств), в 1850-е гг. боро­
лись с рутиной, прежде всего в своей профессиональной области, и
наконец, в 1860-е с восторгом приняли реформы и упрочивали но­
вый порядок, каждый на своем месте. Иными словами, Писемский
выставил тип честного прагматика в качестве носителя идеи «со­
роковых годов». И если современники Писемского акцентировали в
88.Шелгунов Н. В. Литературная критика. Л ., 1974. С. 60 -61 .
Тамже.С.61-62.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
87
понятии «люди сороковых годов» временное значение - 40 -е годы
как указание на эпоху русского «гегелизма», - то романист вклады­
вал в это понятие значение культурно-исторической, даже культур­
но-бытовой, общности людей. Писемского интересовали прежде
всего люди, пережившие три десятилетия русской общественной
истории.
Автор романа «Люди сороковых годов» прибегает к своему из­
любленному методу воссоздания человеческой жизни в ее целост­
ности: частный человек приобретает социальный опыт, расширяя
круги познания - сначала в семье, потом в учебном заведении и на
службе; сначала «воспитание» бытом и обычаями, потом - науками
и служением. В результате разворачивается картина повседневной
жизни целой эпохи в ее бытовых, культурных, социальных, идейно­
философских проявлениях - и единство этих проявлений, воспри­
нятое обыденным сознанием автора, выражает, по Писемскому,
суть и содержание эпохи. В таком восприятии «духа времени» поч­
ти нет места отвлеченным теориям, высоким идеям; в нем практи­
чески отсутствует идейно-философская особость эпохи. Зато чита­
тель видит конкретику изображаемого времени, механизмы соци­
альной жизни, судьбы обычных людей. Писемский осваивает
«нижний» и «средний» срезы российской действительности, остав­
ляя за пределами ее «верхний» уровень - уровень идей времени, ко­
торый в основном и формирует исторический облик эпохи.
Подход Писемского к изображению общенациональной жизни
как единству множественных судеб «обыкновенных людей» и мно­
гочисленных частных дел находит соответствие в теории словесно­
сти того времени. По наблюдению Л. М. Лотман, Писемский-
художник испытал значительное влияние отечественн ой куль тур­
но-исторической школы: «Несомненно... что интерпретация Пи­
семским исторической темы особенно тесно связана с деятельно­
стью А. Н. Пыпина, его трудами. В романах "Люди сороковых го­
дов" и "Масоны" Писемский пытается воссоздать целые эпохи рус­
ской жизни через типы людей, их быт и идеи времени, которыми
они охвачены. В его романах связь времен трактуется нередко как
выражение идущей через десятилетия идейно-нравственной преем­
ственности порядочных, интеллигентных, одухотворенных людей и
их борьбы против своекорыстных и агрессивных интриганов.
<...>Писатель относится скептически к идеям своих героев. Он не

88
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
придает им особого значения, видя историческую заслугу носите­
лей прогрессивных идей эпохи в сохранении определенного нрав­
ственного уровня общества, этического градуса в нем» 90.
Писемский определенно следовал заложенной в основании
культурно-исторического метода идее о взаимозависимости состоя­
ния общественных нравов и умственных течений какой-либо эпохи,
об отражении идей времени в «нравах». Основоположник культур­
но-исторического метода в гуманитарных науках Ип. Тэн писал, что
закон возникновения художественного произведения сводится к
следующему: «... художественное произведение определяется сово­
купностью двух элементов - общим состоянием умов и нравов ок­
ружающей среды» 91. «Действительно, есть нравственная темпера­
тура, заключающаяся в общем умственном и нравственном состоя­
нии» и действующая на художественную культуру наряду с други­
ми факторами 92. Писемский - художник «нравов», а не «идей», и
роман «Люди сороковых годов» представляет прежде всего попытку
объяснить те изменения в мыслях и чувствах образованного сосло­
вия, которые были вызваны движением от одной эпохи русской
жизни к другой 93.
Писемский вновь, следуя реализованным в романе «Взбаламу­
ченное море» художественным принципам, обратился к жанру ро­
мана-обозрения. Шелгунов счел намерение Писемского «дать нам
роман-летопись, роман-историю цивилизации» неудачным, но все-
таки верно понял авторский замысел, тяготеющий к захвату боль­
шого массива русской жизни и развертыванию его в хронологиче­
ском порядке 94. В этом романе Писемский, как и в предыдущем, со­
единил две равноправные концепции человека: человек как функ­
90 Лотман Я. М . Русская ис торико-филологическая наука и развитие реализма в
художественной литературе / / Русская литература и культура нового времени.
СПб., 1994. С. 87 .
91Тэн Ип. Философия искусства. М ., 1996. С . 30 .
91Там же. С. 33 .
93 Отрадно, что последние исследования романов Писемского 1860-х гг. преодо­
лели заданную еще в современной ему критике идеологическую парадигму и обр а­
тились именно к культурно-историчес кому смыслу романа. См.: Седов А. В. Ис тори­
ческий х арактер человека сороковых годов XIX с толетия в романах А. Ф. Писемского
(«Взбаламученное море», «Люди сороковых годов»): Автореф. дис.
канд. филол.
наук. Череповец, 1998; Тимашова О. В. Роман А. Ф. Писемского «Люди сороковых
годов». Личность и эпоха: Автореф. д и с . .. . канд. филол. наук. Саратов, 1999.
94 Шелгунов Н. В . Л итературная критика. С. 49 -50 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
89
ция эпохи, «человек исторический», и человек как осуществленное
жизненное предначертание, судьба человека, т. е. «человек частный».
Этому двуединству человеческой сущности сопутствует «социокуль­
турная» концепция человека, усвоенная писателем в 1850-е гг. Чело­
век согласно этой концепции рассматривается в основном как от­
ражение окружающих его быта и нравов.
Писатель продолжил изучение «автобиографии обыкновенного
человека» и создал биографический роман, роман становления. Вме­
сте с тем Писемский совместил биографию героя с «биографией»
целого общества, по крайней мере его образованного сословия, хотя
в своем произведении, как обычно, затронул и судьбы крестьянства,
а также вьппедших из крестьян городских ремесленников (Макар
Григорьев).
Для воплощения романного замысла, в котором судьба чело­
века переплетается с историей общества, Писемский прибегает к
хронологии, которая исчисляется тремя десятилетиями - с 1830-х
по 1860-е гг .: для человека это, по меньшей мере, полжизни, а для
общества - этап . Таким образом, оба «субъекта» романного дейст­
вия даны в движении: герой взрослеет и мудреет, а общество про­
ходит развитие от душных 30-х гг . до пробуждения 60-х .
Биография главного героя романа - Павла Вихрова - выстроена
со всеми необходимыми подробностями становления личности, и
этим «Люди сороковых годов» сущест венно отличаются от «Взбала­
мученного моря», ведь Бакланов появляется в сюжете предыдущего
романа уже будучи студентом университета, т. е. достаточно взрос­
лым человеком. « Люди сороковых годов» композиционно разбиты
на 5 частей, которые соответствуют «четырем эпохам развития» ге ­
роя: в 1-й части повествуется о его детстве и отрочестве; во 2-й - об
университетских годах; в 3-й - герой проводит несколько лет в де­
ревне, предаваясь литературным занятиям; в 4-й мы следим за чи­
новничьими злоключениями героя, который вынужден заниматься
довольно опасными поручениями самодура-губернатора, находясь
в ссылке в дальней губернии; наконец, в 5-й части возвращенный из
ссылки в связи с началом общественных преобразований и переме­
нами в общественном климате герой отстаивает свои взгляды в раз­
личных ситуациях и с радостным ожиданием всматривается в бу­
дущее страны.

90
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Соответственно в первой части Вихров «проживает» 1830-е гг .;
годы учения героя в Московском университете совпадают с «эпохой
сороковых годов» и зан имаю т первую половину десятилетия; в
третьей части звучит упоминание 1848 г. и последовавшей затем ре­
акции, в результате чего начинающий писатель Вихров и был со­
слан; в четвертой части романное время охватывает семь лет служ­
бы героя в провинции - от 1848 до 1855 гг. (нельзя не заметить, что
хронологические границы ссылки героя совпадают с «мрачным се­
милетием» в отечественной истории); в заключительной части ро­
мана Вихров наблюдает людей и события предреформенного вре­
мени и эпохи начала реформ (первая половина 1860-х гг). Напом­
ним, что сюжетное время романа «Взбаламученное море» историче­
ски длительное и так же, как в «Людях...», начинается в 1830-е гг. и
завершается в начале 1860-х . Однако в отличие от «Взбаламученно­
го моря» внимание автора в новом романе сосредоточено не на от­
крытом столкновении старого, консервативно-феодального поряд­
ка, с новым, революционно-демократическим, а на постепенном
«наращивании» либеральной идеологии, самого либерально­
просветительского склада мысли, в образованном русском обществе
середины XIX столетия.
В образе Павла Вихрова воплотилось много автобиографических
черт Писемского, что дает основание называть этот роман автобио­
графическим 95. Так, отец писателя - Феофилакт Гаврилович Пи­
семский (1781-1843), заслуженный «кавказец», - изображен в образе
старого полковника Михаила Поликарповича Вихрова, ординарца
кн. Цицианова. Дядя Вихрова, вольтерьянец и просветитель Еспер
Иванович Имплев, имеет реальный прототип - дядю Писемского
Вс. Н. Бартенева (1787-1845). Образ учителя математики Николая
Силыча Дрозденко, имевшего неоспоримое влияние на Вихрова-
95 Наличие автоб иографического уровня повествования в «Людях сороковых го­
дов» - общеизвестный факт. Доста точно сослаться на признание с амого писателя в
своем «послужном списке » (письмо к В. Дере ли от 14 / 26 октября 1878 г.): «В 1869 го ­
ду я напечатал в журнал е "Заря" свой большой роман - "Л юди сороковых годов",
имеющий до некоторой степени автобиографиче ский х ар акт ер ...»
(Писем­
ский А. Ф . Письма. С. 391). Кроме того, существуют ис сл едования, в которых а вто­
биографичес кие черты творчества Писемского рассмотрены специально: Бочков В. Н.
«Скажи: которая Татьяна?»: Образы и прототипы в русской литературе. М., 1990.
С. 197 -223; Орлова С. В. Автоб иографическое и типическое в образе центрального ге ­
роя...; идр.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
91
гимназиста, «восходит» к учителю Костромской гимназии Никите
Павловичу Симоновичу 96, а влюбленность героя романа в кузину
Мари тоже, по признанию писателя, нашла соответствие в действи­
тельности, равно как и «идеальная» любовь его к другой кузине,
принявшей в романе «Взбаламученное море» облик красавицы Со­
фьи Басардиной 97. Немаловажен в романе образ барина-
вольнодумца, сочинителя и переводчика Александра Ивановича
Коптина, от эстетических споров с которым не удерживается сто­
ронник «реализма» Павел Вихров. Под этим именем скрыт реаль­
ный литератор - близкий к декабристскому кругу поэт, драматург
и переводчик П. А. Катенин (1792-1853), высланный в Костромскую
губернию и живший неподалеку от вотчины Писемских - с. Раме­
нье. Беседы с Катениным в определенной степени повлияли на
творческую манеру «раннего» Писемского, а именно - в отталки­
вании от классицистической эстетики, горячим защитником кото­
рой был Катенин 98*.
Самые животрепещущие сцены романа, в которых герой против
своей воли, но по служебному долгу разоряет раскольничью мо­
лельню, также соотносятся с его деятельностью в качестве чиновни­
ка по особым поручениям при Костромском генерал-губернаторе " .
Ссылка Вихрова последовала за опубликованием двух его повес­
т е й - «Да не осудите!» и «Кривцовский барин», в которых легко
угадывается первоначальный, так и не найденный, вариант повести
«Виновата ли она?» (впоследствии - «Боярщина»). По наблюдению
исследователей творчества Писемского, в факте «литературной
^ См.: Бочков В. Н. «Скажи: которая Татьяна?»... С. 207 -216 .
97 См. автобиографию писателя: Пис емс кий А. Ф. Поли. соб р. с оч .: В 24 т. T. 1.
С.224.
98 См., например: Алмазов Б. Алексей Феофилактович Писемский и его 25-летняя
литературная деятельность / / Рус. архив. 1875 . Ns 4. С. 454^455. О костромском периоде
жизни Катенина см.:

92
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ссылки» Вихрова сказался отзвук биографии М. Е. Салтыкова-
Щедрина, высланного в 1848 г. в Вятку 10°.
Одним словом, Писемский в романе «Люди сороковых годов»
как никогда четко обозначил типичность своей писательской и че­
ловеческой судьбы и вместе с тем сумел преодолеть «лично­
биографический» материал и соединить судьбу человека с истори­
ческими судьбами всей страны. Подобными поисками был занят
А. И. Герцен в своей «мемуарной эпопее» (Л. Я. Гинзбург) «Былое и
думы» (1852-1868). Исследователи справедливо говорят о «герценов-
ской» теме в романе Писемского. Так, Л. М. Лотман замечает: «Из­
дание отельными томами "Былого и дум" было закончено в 1867 го­
ду, так что есть основания думать, что до написания "Людей соро­
ковых годов" Писемский знал это произведение Герцена целиком.
Никогда не терявший интереса к личности и деятельности Герцена,
боровшийся с ним, но всегда понимавший, сколь велико влияние
последнего на общественное мнение России, Писемский не мог
пройти мимо такого исторического документа... "Люди сороковых
годов" - ‘роман, в котором явно ощущается творческое соревнова­
ние с Герценом, попытка по-своему ответить на вопросы, постав­
ленные автором "Былого и дум" » 100101.
Таким образом, творческое состязание с Герценом, стремление
продолжить начатый в Лондоне летом 1862 г. спор в немалой степе­
ни руководили помыслами автора «Людей сороковых годов». По­
пыткой диалога с Герценом в какой-то мере было «Взбаламученное
море», роман полемический. В своем следующем романе Писем­
ский избегает полемики с современными мыслителями и даже с из­
держками революционно-демократической идеологии (с тем, что
Достоевский метко назвал «идея попала на улицу»). Напротив, рома­
нист усваивает эпически-бесстрастную форму повествования о
прошлом. Это «прошлое» у Писемского переполнено философски­
ми спорами, «эстетическими» дискуссиями, страстной проповедью
либеральных идей, но писатель относит изображенную в романе
«историю общественной мысли» к завершенному событию и эсте­
тически отдаляется от нее. Отсюда неизмеримо более полный, чем
100 См., в частности: Могилянс кий А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С. 123;
Лотман Л. М. Писемский-романист / / История русского романа: В 2 т. М.; Л., 1964.
Т.2.С 140;идр.
101 Лотман Л. М. Пис емский-романист. С. 141 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
93
во «Взбаламученном море», «портрет» эпохи, ведь непосредствен­
ная близость по времени к событиям начала 1860-х гг. раздражающе
действовала на писателя в его полемическом романе. Отсюда и дру­
гая концепция «человека сороковых годов», а стало быть, и другие
принципы художественного воплощения этого типа.
Павел Вихров в отличие от Бакланова не конформист. Он не
приноравливается к историческим обстоятельствам, а преодолевает
их. Мы упоминали о том, что герой романа - «обыкновенный чело­
век». Это действительно так, поскольку формула «обыкновенный
человек в повседневности» является эстетической константой реа­
лизма Писемского. Но Вихров обыкновенен в смысле его соответ­
ствия определенному историческому типу. Личностные качества
Вихрова позволяют говорить о нем, равно как, допустим, о Калино-
виче, что это человек незаурядный. Он даровитый писатель, он че­
ловек достаточно сильной воли (а ведь родовым качеством «людей
сороковых годов», по-другому - «лишних людей» было именно сла­
боволие), наконец, он трудолюбив и знает, как трудиться на его
конкретном - писательском или чиновничьем - поприще 102.
Однако в Вихрове сохраняется другое важное качество «человека
сороковых годов» - драматический разлад с действительностью.
Д. Н . Овсянико-Куликовский писал о «липших людях»: «Человек с
плохою психическою организациею, вяло чувствующий, лишенный
инициативы и энергии мысли, тем не менее не окажется лишним,
если у него нет разлада со средою, по крайней мере - ближайшею: в
ней он найдет опору, нравственную и иную поддержку. С другой
стороны, человек, обладающий большой душевной энергией, най­
де т возможность жить осмысленною жизнью даже при полном раз­
ладе с окружающей средою. Он, конечно, будет чувствовать тяготу
одиночества, но, делая свое дело и находя в нем известное удовле­
творение, он не признает себя лишним или же сумеет отыскать себе
другую, более подходящую среду» 103. И все-таки разлад с социаль­
102 «"лишнего человека" создает совместное действие двух факторов^ Один - это
плоха я психическая организация человека, наследственная или б лагоприобре тен­
ная, выражающаяся в недостатке душевной энергии, в вялости чувства и мысли, в не­
с пособ нос ти к упорному и правильному труду, в отсутствии инициативы.
<..:>Втор ой фактор - это умственный, идейный и моральный разлад между лично­
стью и средой» (Овсянико-Куликов ский Д. Н. Л итературно-критические работы:
В2т.М., 1989.Т.2.С96).
103Там же. С. 97 .

94
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ной реальностью для Вихрова преодолим: во-первых, он, невзирая
на жизненные неурядицы, окружен единомышленниками, о чем
свидетельствует само название романа - «Люди сороковых годов» -
на первый план выступает общность призванных к свершению ис­
торического дела соратников; во-вторых, Павел реализует автор­
скую утопию «честной службы» и является небесполезным и уже не
«лишним» человеком, оставаясь, в авторском понимании, «челове­
ком сороковых годов». Павел - уже не «лишний», но еще «человек
сороковых годов»: он не может расстаться с либеральными ценно­
стями и вместе с тем твердо знает, что от него как представителя
русской словесности требует новая историческая эпоха. В этом
главное своеобразие концепции личности в романе. Писемский по­
казывает зарождение в интеллигентском сословии целого слоя лю­
дей, которые работают для общественной пользы 104.
Повторим, что концепция человека в «Людях сороковых годов»
предполагает по меньшей мере двуединство «человека историче­
ского» и «человека частного». Отсюда парадоксальность трактовок
его жанровой природы. Например, Н. В. Шелгунов называет «Лю­
дей... » то романом-летописью, то деловым или служебно­
канцелярским, то дает ему «номинативное», «личное» название -
«Павел Вихров». В диссертационных исследованиях, посвященных
«Людям сороковых годов», роман называется общественным
(О. В. Тимашова); да ется почти противоположное эт ому определе­
ние романа как романа становления, романа воспитания (А. В. Се­
дов) 105. И . Гурвич рассматривает проявления поэтики беллетристи­
ки в произведении Писемского и «возвращает» Шелгунову упрек в
несоответствии названия романа его содержанию. Вихров - тип ге-
роя-обозревателя, наблюдающего жизнь в разных ее социальных
проявлениях: он студент, помещик, чиновник, сочинитель. Гурвич
считает, что образ Вихрова статичен и роман, собственно, не о нем,
104 Шелгунов считал, что Пис емский не справился с задачей изображения целого
поколения и роман надо было назвать «Павел Вихров» (Шелгунов Н. В. Лит. крит и­
ка. С . 57). Но в таком случае это противоречит не только авторскому замыслу, но и
мысли самого критика, который называет роман т о «социально-политическим»
(С. 49), то «служебно-канцелярским, если хот ите - деловым» (С. 63). Писемскому бы­
ла дорога именно идея культурной общности людей, их нравственного отторжения
от с тарого общественно-исторического порядка .
105 Тимашова О. В. Роман А. Ф. Пис емс кого «Люди сороковых годов». С. 24; Се­
дов А. В. Историч еск ий характер человека сороковых годов. .. С . 15 -16 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
95
а о том, что он наблюдает вокруг себя. В этом смысле название от­
ражает изобразительную стратегию романиста 106.
Все эти точки зрения могут быть признаны обоснованными.
Можно поспорить с отнесением романа к беллетристическим сочи­
нениям (И. Гурвич): во-первых, Вихров внутренне развивается -
расширяет знание о мире, что равнозначно развитию; во-вторых,
главные и решающие жизненные вопросы герой решает в плоско­
сти вечных ценностей, которые в беллетристике или не затрагива­
ются, или заявлены декларативно, в форме публицистических ав­
торских отступлений. Но признание сюжетной функции главного
героя - функции обозревателя - имеет право на существование;
другое дело, что сюжетной функцией не ограничивается сама кон­
цепция характера у Писемского. В столкновении разных точек зре­
ния на жанровую природу «Людей сороковых годов» отражается,
на наш взгляд, заложенное в концепцию человека у Писемского со­
поставление «исторического» и «общественного», с одной стороны,
и «частного», лично-биографического, с другой. Так что различие в
интерпретациях жанрового состава произведения, как ни странно,
указывает на единство его замысла, в центре которого помещен
«исторический человек» 40 -х гг .
1.5. Человек в движении истории. Многогранность
человеческого бытия в романе «Люди сороковых годов»
Павел Вихров, как носитель исторического сознания русской ин­
теллигенции 40-х гг ., изображен в различных социокультурных
плоскостях. Например, рассматривается его религиозность как
высшая потребность молитвы, к которой Павел обращается не еже­
дневно, а лишь в трудные моменты жизни; учеба в гимназии и
университете, в результате которой он постигает тайны мироуст­
ройства; его социальное самоопределение - не как барина, а как
разночинца; его поведение в отношениях с женщинами - от «га ­
лантного» поклонения кузине Мари Эйсмонд до «жоржзандовской»
истории страсти к Фатеевой. Писемский стремится показать самый
106 Гурвич И. Русская беллетристка: эволюция, поэтика, функции / / Вопр. лит .
1990. No5.С 130-131 .

полный спектр умственных занятий и душевных движений челове­
ка своего поколения. Прежде всего это «педагогическое» становле­
ние героя, когда он, расширяя круги познания - от домашнего вос­
питания до учебы в университете, - составлял себе не только цело­
стное представление о мироздании, но, главное, о правилах жизни в
людском сообществе.
Вот маленький Павел навещает проездом в гимназию своего дя­
дю - вольнодумца и чудака Еспера Иваныча Имплева. Имплев
разъясняет мальчику то, что тот инстинктивно чувствовал - отвра­
щение к «растительному» обывательскому существованию: «Ты сам
меня как-то спрашивал... отчего это, когда вот помещики и чинов­
ники съедутся, сейчас же и в карты сядут играть?.. Прямо от неуче-
ния! Им не об чем между собой говорить; и чем необразованней
общество, тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все
восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят
все это <...>Настоящее блаженство состоит... в отправлении наших
высших душевных способностей: ума, воображения, чувства» (4,
с. 30 -31). Дает Имплев и определение подлинного, прирожденного
аристократизма, который не зависит от знатности происхождения,
и слова старого вольтерьянца становятся своего рода жизненным
девизом Вихрова: «Настоящий аристократизм... при всей его теп-
личности и оранжерейности воспитания, при некоторой брезгливо­
сти к жизни, первей всего благороден, великодушен и возвышен в
своих чувствованиях» (4, с. 34).
В гимназии, помимо увлечения театром и науками (автор под­
черкивает, что Павел вышел из гимназии «первым и с золотой меда­
лью»), герой проявляет гражданское мужество, обличая директор­
ского родственника и любимца, выбившегося из надзирателей в ин­
спекторы, - этого, по выражению наставника Павла, «нового По­
темкина». Вместо сочинения на тему «Великий человек» Павел пи­
шет сочинение о «случайном человеке», который преуспевает «лестью
и низостью». Не выгнали Вихрова из гимназии лишь благодаря за­
ступничеству упомянутого нами в ряду персонажей, которые име­
ют реальный прототип, учителя математики Дрозденко. Дрозденко
оказал влияние не только на склонность юноши к точным наукам,
но и на его общественные взгляды, поддерживая в Вихрове протест
против как беспорядков в гимназии, так и несправедливости вооб­
ще. В сцене прощания Вихрова с учителем перед отъездом в уни­
96
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
97
верситет малоросс Дрозденко сначала клеймит средневековую Мос­
ковию, а затем неожиданно призывает: «Государство ваше Россий­
ское... взять его зажечь с одного конца да и поддувать в меха, чтоб
сгорело все дотла!» (4, с. 129). И хотя Павел оскорблен в своих пат­
риотических чувствах, «протест» Дрозденко характеризует накал
социально-критических настроений, часть из которых он передал
своему воспитаннику. Недаром Павел, покидая отцовский дом,
внутренне содрогается: «Да, нелегко выцарапаться из тины, посре­
ди которой я рожден!» (4, с. 117).
Эта «тина» деревенской помещичьей жизни будет казаться Пав­
лу по мере его взросления все более невыносимой. На протяжении
первой части романа автор неоднократно обращается к символиче­
скому образу узаконенного рабского порядка в неотвязном воспо­
минании Вихрова-отца. Ему постоянно мерещится некогда засе­
ченный им солдат; муки совести старого полковника касаются не
только загубленной им живой души, но и, как он смутно догадыва­
ется, всего безобразного уклада отношений всевластного господина
и бессловесных рабов. Приехавший на каникулы Вихров-студент
задумывается о барской привычке властвовать над людьми: «Вслед­
ствие разного рода гуманных идей и мыслей, которыми герой мой
напитался отовсюду в своей университетской жизни, он, в настоя­
щий приезд свой в деревню, стал присматриваться к быту народа
далеко иначе, чем смотрел прежде. < . . .>Он знал их больше по от­
ношению к барям... но тут он начал понимать, что это были тоже
люди, имеющие свои собственные желания, чувствования, наконец,
права. Мужик Иван Алексеев, например, по одной благородной на­
ружности своей и по складу умной речи был, конечно, лучше поло­
вины бар, а между тем полковник разругал его и дураком и мошен­
ником за то, что тот не очень глубоко вбил стожар и... стог свернул­
ся набок» (4, с. 198).
С этого момента Павел прощается со своими сословными пре­
имуществами перед крестьянами. Он понимает, что все люди равны
от Бога, но неравны по чьей-то чужой и злой воле: «Главным обра­
зом, Павла беспокоила мысль - чем же, наконец, эти люди за труды
свои в пользу господ, за свое раболепство перед ними, вознагражде­
ны: одеты они были почти в рубища, но накормлены ли они, по
крайней мере, досыта - в чем ни один порядочный человек себе, не
отказывает? <...>Он в ужас пришел: они ели один хлеб, намешан­

98
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ный в квас, и в квас очень плохой и только приправленный немно­
го солью и зеленым луком, и тот не у всех был. < . ..>Он сгорел со
стыда при виде этой нищеты...» (4, с. 198-199). Павел распоряжается
о кормлении занятых на барских работах крестьян и отдает на это
свои последние деньги. Вместе с тем у него зреет протест и против
долготерпения народа. Во время церковной службы Вихров наблю­
дает, как усердно молятся обутые в лапти люди, какие у всех «умные
и выразительные лица», и его охватывает чувство досады: «Не лучше
ли бы было... чем возлагать надежды на неведомое существо, они
выдумали бы себе какой-нибудь труд поумней или выбили бы себе
другое социальное положение!» (4, с. 202 -203).
Наряду с формированием социального мировоззрения расши­
ряется представление юноши о вселенной - формируется естест­
веннонаучная картина мира. Павел, герой во многом автобиогра­
фический, так же, как сам автор, избрал для обучения математиче­
ское отделение Московского университета. И если автор вспомина­
ет, что собственно точным наукам он научился там мало, зато по­
лучил возможность погрузиться в сокровищницу мировой литера­
туры 107, то Вихров с упоением усваивает знание о природе: «Естест­
венные науки открыли перед ним целый мир новых сведений: он
уразумел и трав прозябанье, и с ним заговорила морская волна.
Он узнал жизнь земного шара - каким образом он образовался, как
на нем произошли реки, озера, моря... Словом, вся эта природа, ин­
тересовавшая его прежде только каким-нибудь очень уж красивым
местоположением, очень хорошей или дурной погодой, каким-
нибудь никогда не виданным животным, - ст ала теперь понятна
ему в своих причинах, явилась машиной, в которой все было тес­
нейшим образом связано одно с другим» (4, с. 187 -188) 108. Что каса­
107 «В 1840 году я кончил курс гимназии и поступил в унив ерситет, будучи боль­
шим фразером, - вспоминает Писемский в с воей автоб иографии (конец 1860-х гг.), -
и в этом случае я благодарю Бога, что избрал математический факультет, который
сразу отрезвил меня и стал приучать говорить только то, что сам ясно понимаешь; но
этим, кажется, только и кончилось благодетельное влияние университета. Научных
сведений из моего с обственного факультет а я приобрел немного, но зато познако­
мился с Шекспиром, Шиллером, Гёте, Корнелем, Расином, Жан-Жаком Руссо , Воль­
тером, Виктором Гюго и Жорж Зандом, созна тельно оценил русскую лит ера туру.. .»
(Писемский А.Ф.Поли. собр. соч.: В24 т. Т.1.С 223).
108 Любопытно сравнить «протокольный» стиль ранней автобиографии (середи­
на 185 0-х гг. ) писателя с художественным изложением того, как упивался знанием

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
99
ется «изящных собственно предметов», то Вихров читает Шекспира,
которому поклоняется авторитетный для него Неведомов, и Шил­
лера, да и то скорее ради изучения немецкого языка, на котором
было опубликовано много естественнонаучных сочинений. Такой
«е стественнонаучный» перекос, впрочем, характерен скорее не для
40-х гг ., на которые выпадает студенческая пора Вихрова, а для 60-х,
с их культом точных наук и «позитивного опыта».
Показателен спор между сторонником позитивизма Саловым и
идеалистом Неведомовым. Салов, беспринципный и вертлявый
«вечный студент», который любит передергивать в карты и сущест­
вует за счет разных подобных проделок, специально выписывает се­
бе из Парижа книгу Конта. Этому горе-философу очень хочется
как-нибудь выделиться из толпы «студентов-гегелистов», как он
презрительно именует своих сверстников. Салов пересказывает ос­
новные положения «Курса позитивной философии» Огюста Конта
(1842). Больше всего его привлекает в новом учении тезис о том, что
теологический период в истории человечества самый древний, а
потому мировые религии безнадежно обветшали. «Теология... есть
форма мышления полудиких народов, метафизика есть переход­
ный период, и наконец, позитивизм есть последнее слово здравого,
незамутненного ума человеческого», - вещает этот оракул позитив­
ной философии (4, с. 173).
Неведомов, которому в романе отводится роль едва ли не самого
культурного человека с обширными познаниями в области литера­
туры и истории, возражает, что хотя «разум есть одна из важнейших
способностей души... для него есть предел», а подлинный владыка
человеческой души - это «фантазия, которая произвела в искусства
все религии» и в качестве научной интуиции способствовала глав­
нейшим открытиям человечества (4, с. 175). Неведомов произносит
отчасти романтический, в духе гейдельбергской школы, отчасти
славянофильский, в духе «Зари», тезис: «Вы очень хорошо знаете,
что ни вашему уму, ни уму Вольтера и Конта, ни моему собствен­
ному даже уму не уничтожить во мне тех верований и образов, ко­
студент Вихров: « .. .факультет повлиял н а ме ня... своею мыслью: я получил любовь к
естественным наукам, открывшим передо мной совершенно новый мир идей и о с­
мыслившим природу, которая до того времени казалась мне каким-то с обранием
разнообразных и случайных явлений» (Писемский А. Ф . Собр. соч .: В 9 т. Т. 9 .
С 604).

100
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
торые дала мне моя религия и создало воображение моего народа»
(4, с. 175). На самом деле этот тезис - концентрированное изложение
немецкой романтической эстетики («старшие» славянофилы были
взращены на философии преимущественно Шеллинга), а Неведо­
мое становится проводником философского идеализма в студенче­
ской среде начала 40-х гг . Неведомов также склонен к религиозному
созерцанию и аскезе и является для Павла во многом нравственным
образцом.
В споре Неведомова с Саловым главный герой колеблется между
правдой «ума» и правдой «духа»: «. ..с ердце его гораздо более скло­
нялось к тому, что говорил Неведомов; ум же - должен он был к до­
саде своей сознаться - был на стороне Салова» (4, с. 176). Борьба ме­
жду позитивизмом и идеализмом зарождалась еще в 1840-е гг ., и е с­
ли истины позитивизма воспринимает лишь рассудок Вихрова, то
иррациональные воззрения Неведомова проникают в его душу.
Этому способствует присущая Павлу религиозность. Религиозное
миросозерцание героя составляет другую грань его характера, сосу­
ществующую с научным мировоззрением и гражданским чувством.
Он не сознательно религиозен, как Неведомов, но потребность мо­
литвы и душевного очищения возникает у Павла почти во все пово­
ротные моменты его жизни.
Первый раз религиозное чувство охватывает Павла перед окон­
чанием гимназии. Он сосредоточенно говеет во время Великого по­
ста, причем начинает говеть «так, для формы только», а затем про­
никается неизреченной тайной молитвенного бдения; идет на ис­
поведь в Страстную пятницу с тем, чтобы посрамить в себе слабости
человеческие: неуважение к отцу, слабую веру в Бога, несоблюдение
постов, возвышенную любовь к кузине Мари. Описание заутреней в
страстной понедельник, когда поначалу Павел рассеянно озирается
по сторонам, поглядывает на окна, в которые светит восходящее
солнце, но понемногу вовлекается в священный смысл происходя­
щего и наконец выходит из церкви в молитвенном трепете, - пси ­
хологически достоверно: с облика героя словно снимаются «слои»
наносного гимназического «интересничанья» и остается только же­
лание сильного и радостного потрясения души. «Возвратившись
домой с церковной службы, Павел почувствовал уже потребность
готовиться не из чего иного, как из Закона Божия, и стал учить наи­
зусть притчи. Чистая и светлая фигура Христа стала являться перед

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
101
ним как бы живая. Все это в соединении с постом... распалило поч­
ти до фанатизма воображение моего героя...» (4, с. 105 -106). Поэто­
му и причастие, после которого «Павлу показалось, что. .. отнесло
от его души все скверноты и грешные помышления», и пасхальная
служба потрясли героя: он «стоял почти в восторге: так радостен,
так счастлив он давно уже не бывал» (4, с. 107).
Писемский обращается к религиозным переживаниям героя не­
сколько раз, подчеркивая, что вера никогда не оставляла его. Так,
пережив любовное разочарование, он оказывается при смерти, и
«страх смерти... развил снова в нем религиозное чувство»: Павел
беспрестанно молится и читает Евангелие (4, с. 138). Перед поступ­
лением в Московский университет он нечаянно заворачивает в Ни­
китский девичий монастырь и неожиданно решает получить обра­
зование и затем постричься в монахи, «потому что монах необразо­
ванный ужасен, а образованный, напротив, - это высшее, что может
себе человек выбрать на земле» (4, с. 156). Неведомов, который явля­
ется незыблемым авторитетом для Вихрова, уже в миру носит под­
рясник, а потом и вовсе удаляется в монастырь. Он выбирает в лю­
бительском спектакле роль монаха-философа Лоренцо («Гамлет»),
от которой, впрочем, отказывается, возможно, осознав суетность
мирских занятий.
Неведомов много способствует и эстетическому развитию ге­
роя. Павел, написавший эпигонско-романтическую повесть «Чу­
гунное кольцо» 109, поначалу защищает романтическую литературу.
Неведомов утверждает, что «Шекспир есть высочайший и в то же
время реальнейший поэт - в этом главная сила его!» (4, с. 166 -167).
Павел подхватывает, что Виктор Гюго «тоже один из чрезвычайно
сильных поэтов!». Неведомов останавливает Павла: «Виктор Гюго
больше всего обязан своей славой тому, что явился тотчас после
бесцветной, вялой послереволюционной литературы и... в бедном
французском языке отыскал новые и весьма сильные краски.
<...>У нас тоже... были и есть своего рода маленькие Викторы Гюго,
без свойственной, разумеется, ему силы. < . . .>Наши Марлинский,
Бенедиктов - это тоже поэты весьма громких и трескучих фраз и
весьма малого поэтического содержания» (4, с. 167). Умеющий силь­
109 Реальный автобиографичес кий факт. (См.: Писе мский А. Ф . Собр, соч.: В 9 т.
Т.9.С.603).

102
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
но чувствовать, но не умеющий вдумчиво вглядеться в свои юноше­
ские терзания Павел пишет повесть «Чугунное кольцо» в духе по­
пулярного в 1820-1830 -е гг . «неистового романтизма». Достаточно
пересказать конец повести, чтобы убедиться в ее полной эстетиче­
ской несостоятельности. Главный герой повести, казак с задорной
фамилией Ятвас, объясняется в беседке с влюбленной в него дамой,
и выясняется, «что это была родная сестра его... обоюдный ужас, и
после того казак уезжает на Кавказ и там его убивают, а дама по­
стригается в монахини» (4, с. 97).
Влияние двух наставников - Неведомова и профессора словесно­
сти (реальным прототипом которого был С. П. Шевырев) - застав­
ляет Вихрова охладеть к романтическому направлению в литерату­
ре. Профессор внушает Павлу ту же мысль о необходимости описы­
вать только пережитое и перечувствованное, которую разделял сам
автор (см. сноску 27): «...вы описываете жизнь, которой еще не знае­
те; вы можете написать теперь сочинение из книг, наконец, описать
ваши собственные ощущения, но никак не роман и не повесть!» (4,
с. 171). Вердикт профессора: в произведении Вихрова выразилась
или «весьма дурно направленная фантазия», или оно «дурно реко­
мендует... нравственность» автора (4, с. 171) - навсегда отучил Пав­
ла от создания гиперболических персонажей и выражения преуве­
личенных чувствований.
Павел взрослеет, накапливает жизненный опыт, приобретает
эмоциональную сдержанность; теперь чувства не берут верх над
смыслом (ведь профессор так и сказал: «содержания еще - никакого'.»)
и мысль следует за воображением. Процесс писательского творчест­
ва описан в 4-й главе третьей части - глава называется «Авторство».
Павел описывает уже пережитое, образы героев мерещатся ему, об­
ступают его, и наконец « .. .все выводимые им образы все больше и
больше яснели в его воображении, так что он до мельчайших под­
робностей видел их лица, слышал тон голоса ... чувствовал их по­
ходку, совершенно знал все, что у них в душе происходило в тот
момент, когда он их описывал» (5, с. 29) ш . Так создается реалисти-110
110 Описанный в романе творческий процес с действительно характ еризует писа­
тельский труд автора. По воспоминаниям А. Ф. Кони, Писемский предавался глубо­
кой ипохондрии и «лечился» от нее алкоголем, объясняя это тем, что он не может от­
влечься от об етупивших его образов (речь шла о трагедии «Бывые соколы», 1865):
«Понимаешь ты, я без этого не засну! Не могу я спат ь без этого. Они - вот те, о ком я

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
103
ческая повесть «Да не осудите!». В творческой биографии автора ей
соответствует повесть «Виновата пи она?». Павел объясняет, что его
произведение не выдумано: «...мн е его дала и нарезала им глаза
наша русская жизнь...» (5, с. 31).
Сам Павел вместе с избытком юношеских чувств теряет жизне­
радостность, но приобретает знание о драматичности существова­
ния - достаточно вспомнить смену его ролевых установок, которая
символически выражена в шекспировских образах. В студенческом
спектакле Павел исполняет роль пылкого Ромео; находясь в ссылке
за свои литературные труды, он выбирает для постановки в люби­
тельском театре «Гамлета» и играет в трагедии заглавную роль. Для
Вихрова становится очевидным, что явления жизни представляют
единство разных начал, а сама жизнь соткана из противоречий. Те­
перь Вихров присоединяется к исповеданию философии Неведо-
мова, который, в свою очередь, заимствовал ее у шекспировского
Лоренцо и цитировал в своем прозаическом переводе: «Все предме­
ты в мире различны и все равно прекрасны, и каждому дан свой за­
кон... но если предмет, изменив своему назначению, изберет дру­
гой путь, вдруг из добра он обращается во зло» (4, с. 166) ш . Оку­
нувшись в беспросветную скуку жизни в провинции, ощутив душ­
ную атмосферу конца 1840-х гг ., герой романа быстро приобретает
трезвость взгляда на людские отношения. Казак Ятвас, как продукт
творчества Вихрова, был бы теперь невозможен, а ходульный мело­
драматический сюжет об «узнавании», которое вряд ли случается в
жизни, теряет очарование «необычности».
Отныне Павел Вихров - твердый сторонник гоголевской школы.
Он смело защищает гоголевский юмор в споре с маститым Копти­
ным (гл. 9 ч. 2 - «Александр Иванович Коптин»). «Архаист» Коп­
тин - сторонник классицизма. Этот литератор находит неприлич­
ным «смехотворство» автора «Ревизора», сводя комедию Гоголя к
бессмысленному н абору водевильных приемов. Для Вихрова Гоголь111
вам читал, и не дают мне спа ть. Стоят вокруг меня всю ночь и смотрят на меня - и
живут, и не даю т мне заснут ь!» (Кони А. Ф. Вос поминания о писателях. М., 19 89.
С. 186 .)
111
«Среди пород нет лишней и пустой, / Все с чем-нибудь, и все на свой по­
крой. / Какие поразительные силы / Земля в каменья и цветы вложила! <...>Полезно
все, что кстати, а не в срок / Из блага превращается в порок» (Шекспир. Ромео и
Джульетта. Пер. Б. Пас терна ка).

104
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ценен тем, что у него «юмору очень много - юмор страшный». Этот
юмор, как мироощущение, объемлет собой требуемые Коптиным от
комедийного творчества «ума, остроты, сердца человеческого». Вихров
отстаивает универсализм гоголевского смеха и новаторство гоголев­
ского реализма.
Сделанный Коптиным перевод расиновской «Федры» Павел н а ­
ходит тяжелым: «Стихи Александра Иваныча, которые мне так по­
нравились в его чтении, ужасно плохи» (4, с. 216). Косвенная оценка
внежизненности эпигонского классицизма звучит в новом, на сей
раз «политическом» споре консерватора Коптина с либералом Вих­
ровым (гл. 15 ч. 3 - «Опять Александр Иванович Коптин»), когда
разгневанный Вихров заявляет: « .. . я гораздо более вас русский, во
мне гораздо больше инстинктов русских, чем в вас, уж по одному
тому, что вы, по вашему воспитанию, совершенный француз» (5,
с. 121). «Законсервировавшийся» в эпохе начала века аристократ
Коптин, который, как выясняется в романе, пенял в дружеской эпи­
столе Пушкину за внезапное превращение Татьяны из деревенской
девушки в даму петербургского высшего света (см. 4, с. 213 -214),
с негодованием отвергает реалистическую литературу 1840-х гг.
В передаче приятеля Павла - Живина - это звучит так: «Мужики,
говорит, все нынешние писатели, необразованные все, говорит, ху­
дородные!» (5, с. 118). Однако оба приятеля находят, что «все-таки
сочинения его плоховаты» (5, с. 118), поскольку безнадежно устаре­
ли все исповедуемые Коптиным эстетические принципы ш.
Подлинная классическая литература выражает вечные ценности
и не может устареть. «Илиада» в переводе Гнедича восхищает Пав­
ла. «Главное, все это высокохудожественно. Все эти образы, начер-112
112
Павел Вихров, как и его создатель, возмущен любой н еправдой в искусстве,
будь то формальное следование классицистским канонам или тенденциозность «об­
личительной» литературы 40 -х гг. Павел сокрушается, когда видит новую, «злобо­
дневную» постано вку пьесы Островского «Свои люди - сочтемся!». «Вместо прежнего
разделения актеров на злодеев, на первых трагиков, первых комиков, разделения все-
таки более серьезного, потому чт о оно основывалось на пс ихической стороне челове­
ка, - вся труппа теперь составлялась так: я играю купцов, он мужиков, третий бар, а
что добрые ли эт и люди, злые ли, дурные, никто об эт ом не думал. Вихров очень х о ­
рошо видел в этом направлении, чт о скоро, и очень скоро, те ат р ... перес танет быть
тем нравственным и умственным образователем, каким он был в святые времена Мо­
чалова , Щепкина и даже Каратыгина, потому что те стремил ись выразить перед зри­
телем человека, а не сословие...» (Писемский А. Ф . Собр. соч .: В 9 т. Т. 5 . С. 419 -420).

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
105
тайные в "Илиаде", по чистоте, по спокойствию, по правильности
линий те же статуи греческие, -
видно, что они произведение од­
ной и той же эстетической фантазии!..» (4, с. 260).
Ничего подобного Павел Вихров не находит в эпигонском ро­
мантизме, эксплуатирующем формы романтического творчества,
но по своей сути рациональном и плоском. Показателен пример
провинциального версификатора Кергеля. На заемный и нетворче­
ский характер литературных опусов Кергеля указывает уже обложка
его сочинений. Писемский, верный разработанному им в 1850-е гг.
принципу отражения психологического и культурного облика пер­
сонажа в бытовой конкретике, внимательно изучает «издательскую
культуру» провинциальных «романтиков» начала 1840-х гг. Книжка
розового цвета с изображением «амуров, розы, лиры и свирели», под
названием «Думы и грезы Михаила Кергеля», удивляет Вихрова (5,
с. 93). Еще большее удивление вызывают в герое сами стихи: «Рус­
ская песня», страдающая отсутствием размера и ужасным сравне­
нием «красы» девушки с «родными небесами»; «стоглавый щит» рыца­
ря - нет необходимости пояснять, что щит вообще не имеет «голов».
Ни Пушкин, ни Лермонтов, которыми восхищается Вихров, не
являются образцами для творца «Дум и грез» в розовой обложке-.
Даже имя Огарева отвергается «пиитом» с негодованием. Подра­
жать нужно Кукольнику, Марлинскому и Тимофееву, считает Кер-
гель. Вихров и его товарищ Живин возражают, что в стихах Тимо­
феева нет « правды» и «поэзии» (5, с. 95). Требование высокого эстети­
ческого содержания, понимаемом как «правда» даже в романтиче­
ском творчестве, в целом отражает возросший не без влияния крити­
ки Белинского литературный вкус молодых людей начала 1840-х гг .
Другого рода «эстетическое» столкновение происходит между
сторонниками романтической беллетристики и Вихровым - авто­
ром реалистических повестей «Да не осудите!» и «Кривцовский ба­
рин». В первом эпизоде слушательницами начинающего сочините­
ля являются довольно ограниченная, но эмансипированная Фатеева
и вечная спутница всех несчастных и обиженных Прыхина. Вихров
надеется, что его либеральные взгляды найдут сочувствие в слуша­
тельницах, однако этого не происходит. Вихров «полагал, что раз­
дирающие душу и в то же время... исполненные житейской правды
сцены непременно поразят его слушательниц, но те решительно
мало были ими тронуты...» (5, с. 63). Ставшую одним из прообразов

106
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
вихровской героини Фатееву мучила ревность к девушке, послу­
жившей другим прообразом той же героини; зато Прыхина счита­
ла, «что перу писателя всего приличнее описывать какого-нибудь
рыцаря или... хоть и штатского молодого человека, но едущего на
коне, и с ним встречается его возлюбленная в платье амазонки и
тоже на коне. Если комнаты описывать, т о. . . лучите всего бы было -
богатые, убранные штофом и золотом; если же природу, то какую-
нибудь непременно восточную...» (5, с. 63). Прыхина бескомпро­
миссна в своем приговоре автору: «...зачем описывать то, что мы
знаем, видим и встречаем каждый день; это уж и без того наскучи­
ло»; на что Вихров отвечает: «Только то и можно описывать, что мы
видим и знаем... а если мы станем описывать то, чего мы не знаем,
так непременно напишем чепуху. Теньеровские картины, на кото­
рых нарисованы красноносые голландские мужики, гораздо выше
ценятся, чем холодная и бездушная французская живопись, изо­
бражающая богов Олимпа» (5, с. 64). С душевным смятением начи­
нающий литератор советует Прыхиной обратиться к «сказке для
взрослых» «Граф Монте -Кристо».
Павел читает ту же вещь другой аудитории: братьям и сестре За-
харевским. Братья - энергичный и оборотистый инженер-делец,
серьезный и честный прокурор; сестра - развитая девушка, сочувст­
вующая взглядам Вихрова. Казалось бы, эти слушатели отнесутся к
повести с одобрением, но этого не происходит. Горячо поддержива­
ет Павла только влюбленная в него Юлия Захаревская. Умный про-
курор жалуется, что повесть произвела на него «тяжелое, нервное и
неприятное впечатление», но тут же выясняется, что ему скучен и
Достоевский с его «Бедными людьми», и «Шинель» Гоголя. Зато
«Присутственный день в уголовной палате» И. С. Аксакова этот
«внешний отчасти, неглубокий» юрист читает с наслаждением. Ин­
женер, гедонист и мошенник, вдруг возмущается тем, что повесть
Вихрова «вместо исправления нравов может только больше их раз­
вратить» (5, с. 212). Павел возражает: «Если не называть пороков и
не говорить об них, так и писать решительно будет нечего». Инже­
нер парирует: «Написан же "Монте-Кристо" без пороков!». Далее
следует иронический текст автора: «...договорился наконец инже­
нер до своего любимого романа, в котором ему по преимуществу
нравилось богатство Монте-тКрисго...» (5, с. 212).

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
107
Перед нами два примера обращения читателей середины XIX в.
к романтической беллетристике. Речь идет уже не столько об эсте­
тических расхождениях между почитателями романтической мас­
совой литературы и сторонниками становящегося русского класси­
ческого реализма, сколько о расхожих вкусах обывателей 40-х гг .
Оба эпизода свидетельствуют о специфике художественного вос­
приятия того времени и в равной мере могут быть предметом исто­
рико-функционального и культурно-исторического анализа. Пи­
семский также делает вывод «социокультурного» плана, когда опи­
сывает душевное состояние растерявшегося героя: « ... перебрав в
голове слышанные им мнения об его произведении, он очень хо­
рошо видел, что все люди, получившие университетское образова­
ние, отзывались совершенно в его пользу, - стало быть, тут, очевид­
но, происходила борьба между университетским мировоззрением и
мировоззрением остального общества» (5, с. 213).
«Люди сороковых годов» прежде всего -- произведение о нравст­
венной истории общества. Поэтому роман насыщен приметами
культурно-исторического значения.
На протяжении всего романа мы видим, чем жили, что читали
и кому подражали образованные, но не передовые молодые люди
1840-х гг . разных родов профессиональной деятельности: студенты
(Вихров и его приятели), военные (Абреев), правоведы (Илларион
Захаревский) и т. п. Автор повсюду оставляет культурно­
исторические «подсказки» для читателя. Даже спор Вихрова-
гимназиста с кадетом Абреевым о том, что выше - опера, которую
отстаивает Вихров, или балет, за который заступается поклонник
хореографии, а главное танцовщиц, Абреев, - знаменателен. Конец
1830-х гг . ознаменовался созданием национальной классической
оперы («Жизнь за царя» М. И. Глинки, 1836). Опера воспринимается
Вихровым как «высочайший род драматического искусства», в кот ором
соединились «и эпос, и лирика, и живопись, и пластика.. . и музыка»
(4, с. 125). Одним словом, опера, по-видимому, заставляет думать, а
балет, уверен Вихров, - нет . В этом споре уже предвосхищаются
культурно-социальные различия между университетской молоде­
жью и «прочими» молодыми людьми.
Когда Вихров оканчивает университет (в первой половине 1840-х гг .),
автор замечает: «Надобно сказать, что вышедший около этого времени
роман Лермонтова "Герой нашего времени" и вообще все стихотво­

108
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
рения этого поэта сильно увлекали университетскую молодежь. Па­
вел тоже чрезвычайно искренне сочувствовал многим его лириче­
ским мотивам и, по преимуществу, - мотиву разочарования» (4,
с. 302). В деревне Вихров - кандидат университета -
хандрит и
сравнивает себя с Онегиным и Печориным: «...во мне вы можете
видеть подобие наших титанов разочарования. < . . .>Что такое эти
Онегины и Печорины? Это люди, может быть, немного и выше
стоящие их среды, но главное - ничего не умеющие делать для рус­
ской жизни: за неволю они все время возятся с женщинами, влюб­
ляются в них, ломаются над ними; точно так же и мы все, универси­
тетские воспитанники... Мне всегда как-то представлялось, что ма-
тушка-Россия - это есть грубая, для серого солдатского сукна устро­
енная фабрика, и вдруг в этой фабрике произрастают чувствитель­
ные и благоухающие розы, но все это потом в жизни сваливается в
одно место, и. . . толстые тюки сукна помнут все розы и отобьют у
них всякое благоухание» (5, с. 23 -24). В жалобе Вихрова на «соци­
альное бездействие» содержится характерное указание на несколь­
ко военный лад общественного устройства России 1840-х гг . На гра­
ни штампа балансирует сравнение «лишних людей» с помятыми
цветами, но в этом, пожалуй, можно видеть своеобразие стиля Пи-
семского-реалиста, который описывал «живых людей, выражающих
собою в полной силе особенности той почвы, на которой они роди­
лись и выросли» ш . Вихров тоже, как и остальные персонажи, ха ­
рактерен именно в своей социокультурной роли вышедшего из
провинциального дворянства выпускника Московского универси­
тета, мучающегося в своей прирожденной среде от «хаоса мыслей и
чувствований» и ненужности своих знаний.
В этой же социокультурной плоскости лежат сомнения Вихрова в
полезности университетского образования в реальных условиях
русской жизни конца 1840-х гг . Сосланный Вихров делится своими
сомнениями в письме к кузине Мари: «Странные и невеселые мыс­
ли волновали меня... оба брата Захаревские были люди, стоящие у
дела и умеющие его делать. Чем же я теперь посреди них являюсь?
<...>Грустно и стыдно мне стало за самого себя; не то чтобы я зави­
довал их чинам и должностям, нет! Я завидовал тому, что каждый из
них сумел найти дело и научился это дело делать. < . . .>Сам ли я ни-113
113ПисаревД. И.Поли. собр. соч.: В 12 т. Т.3.С.196.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
109
чтожество, или воспитание мое было фальшивое, не знаю, но соз­
наю, что я до сих пор был каким-то чувствователем жизни - и
только пока» (5, с. 174 -175). Переживание своей личной ответствен­
ности перед обществом несомненно изобличает в Вихрове одного
из «людей сороковых годов» с их повышенной гражданственностью,
которая затем толкнула часть поколения в нигилизм 114*116.
Эпоха Лермонтова сменяется эпохой Белинского и Гоголя. Про­
винциальная барышня, справедливости ради заметим, все-таки не
заурядная - она «сама себя образовала по русским журналам», - Юлия
Захаревская читает «Отечественные записки», ссылается на Белин­
ского, приходит в неистовство от метаморфозы Гоголя, который по­
сле «Мертвых душ» публикует «Выбранные места из переписки с
друзьями». Юлия ценит Достоевского, хотя и не безоговорочно ш.
Имена Гоголя и Достоевского «сопутствуют» интеллектуальным бе­
седам героев романа. Но самое упоминаемое литературное имя в
романе - несомненно, знаковое для эпохи 1840-х гг. имя Жорж
Санд. Писемский в своем раннем творчестве уже обращался к
жоржсандовской тематике П6. Жоржзандизм являлся, без преувели­
чения, знаменем передовых людей 1840-х гг. и был - не без искаже­
ний - подхвачен довольно широкой массой «образованного сосло­
вия». Н. А. Бердяев писал о влиянии идей Жорж Санд на русское
общество 1840-х гг . в контексте социально-утопических идей Сен-
114
«Удивительная жертвоспособностъ людей нигилистичес кого миросозерцания
свидетельствует о том. что нигилизм был своеобразным религиозным феноменом»
(Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 40). Эта «жертвоспособ-
пость» - черта , роднящая идеалистов 1840-х гг. и нигилистов 1860-х гг.
1,5 Вердикт Вихрова, вынесенный автору «Бедных людей»: «талантлив, но с ку­
чен», хотя вещь «очень хорошая» (Писемский А. Ф . Собр. соч.: В 9 т. T. 5 . С. 111).
Достоевский читал пуб ликации в «Заре», в том числе и роман Писемского. Писатель
отреагировал на случайный (тема далее не ра звивалась и автор ограничился только
коротким замечанием) выпад Писемского не сразу, ибо стоял выше личных обид. Но
когда Страхов допуст ил в своем журнале нелицеприятные отзывы о журнале братьев
Достоевских «Время», Ф. М. Д ос то евс кий отозвался так: «Тут не самолюбие говорит;
Когда третьего года Писемский в своем р ом ане ... поместил обо мне несколько брезгт
линых отзывов как о литерат оре, я только посмеялся натуре и нетерпению Писемско­
го и нисколько не претендовал на журнал, кото рый... дал у себ я место плевку на ме­
ня другого писателя. Но теперь мне об идно; журнал "Время" был столько же моим
делом, сколько и брата. < . . .>Успех журнала был неслыханный» (Достоевский Ф .М .
11олн.собр. соч.: В30 т. Т.29, кн. 1.С.177).
116 Подробнее см.: Синяков а Л . Н. Человек в прозе А. Ф. Писемского 1850 -х гг.
11овосибирск, 2006. С. 125 -143 .

110
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Симона и Фурье: «Если в России тоталитарно, целостно и максима-
листически воспринялись гегелианство и шеллингианство, то столь
же тоталитарно, целостно и максималистически воспринимались
сен-симонизм и фурьеризм. В лагере западников радикального
крыла сильны были влияния французского социа лизма и француз­
ской литературы, особенно Жорж Занд. Жорж Занд имела колос­
сальное влияние на выработку эмоциональной жизни в русском
культурном слое, на выработку русского отношения к свободе и ис­
кренности чувства, русского протеста против насилия, условности и
неискренности в чувствах» 117.
В романе «Люди сороковых годов» явлению широкого распро­
странения идей Ж. Санд в «образованном сословии» того времени
посвящена отдельная глава (гл. 12 ч. 2), которая так и называется -
«Жоржзандизм». Биографическая преамбула увлечения этой идео­
логией Вихровым напоминает ранние литературные опыты Писем­
ского: воспылав страстью к обиженной мужем Фатеевой, герой стал
горячим защитником угнетенных в браке женщин. Переживание
любви к оскорбленной Фатеевой он немедленно связал с потребно­
стью сильнейшего протеста против системы гражданских отноше­
ний вообще: чувство «всегда порождало в нем (Павле. - Л. С.) целый
цикл понятий и, воспринятое в кровь и плоть, делалось его убеж­
дением. М -me Фатеева... напомнила ему некоторыми чертами
жизни своей героинь из романов Жорж Зан д... тут, как бы в самой
жизни, своим собственным опытом, встретил подтверждение им и
стал отчаянным жоржзандистом. Со всею горячностью юноши он
понял всю справедливость и законность ее протестов. "Женщина в
нашем обществе угнетена, женщина лишена прав, женщина Бог
знает за что обвиняется!" - думал он... и припоминал на эту тему
различные случаи из русской жизни» (4, с. 237).
Неведомое отстаивает перед Вихровым идеал пушкинской Тать­
яны, полагая, что Ж. Санд подрывает идеальное представление о
женщине. Вихров видит в произведениях французской писатель­
ницы проповедь христианского социализма, и, стало быть, другого
рода идеал - не православно-христианский, «намеками» на кото­
рый, по словам Неведомова, «испещрены наша история и наши
песни», а прежде всего социальный: ...она представительница и
117Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 27 .

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
111
проводница в художественных образах известного учения эманси­
пации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации, о
коммунизме, и по которым уж, конечно, миру предстоит со време­
нем преобразоваться» (4, с. 240).
Позиции спорящих несколько неравноценны. Неведомов от­
стаивает высоту нравственного примера, которую явили выдаю­
щиеся русские женщины; Вихров занят мыслями социально­
протестного порядка. Неведомов говорит, что Ж. Санд «требования
всех этих прав женских как-то заявляет весьма односторонне - в од­
ном только праве менять свои привязанности» (4, с. 240), а Вихров
приветствует принцип свободного выбора. Ведь снятие моральных
и социальных запретов, по Вихрову, способствует освобождению
человека от общественных предрассудков.
Впоследствии Вихров убедится в правоте Неведомова, сравнив
два типа женщин - «жоржзандистку» Фатееву и добродетельную
Мари Эйсмонд. Пустоту внутреннего мира Фатеевой и ее незадав-
шуюся судьбу - а Фатеева «меняет свои привязанности» в поисках
какого-то неопределенного, но по сути узкого, обывательского сча­
стья - повзрослевший герой объясняет тем, что «она продукт наше­
го женского воспитания, она не личный характер, а тип» (5, с. 133).
«По натуре своей это женщина страстная, деятельная, но ее реши­
тельно не научили ничему, как только любить, или, лучше сказать,
вести любовь с мужчиной», - рассуждает Павел (5, с. 133). Фатеева не
любит ни чтения, ни искусств; «к хозяйству тоже не приучена осо­
бенно»; в результате ее бессмысленное существование наполняется
многочисленными любовными интригами. Павел дал объяснение
«низового», расхожего жоржзандизма, не предающегося высоким
«всечеловеческим» (Ф. М. Достоевский) идеалам. Корни такого «жор­
жзандизма» лежат в беспросветной скуке и невежестве низшего и
среднего кругов провинциального дворянства.
Другой извод отечественного жоржзандизма можно наблюдать в
образе Юлии Захаревской. Когда-то думающая и тонко чувствую­
щая девушка в конце романа предстает в карикатурном облике ни­
гилистки: она немыта, непричесана, внешне безобразна; «в ней
пропало даже столь свойственное всем женщинам чувство брезгли­
вости» (5, с. 455). Переход Юлии в новое состояние ничем в романе
не обоснован. Однажды «прежняя» Юлия сказала о Живине, кото­
рый много времени спустя стал ее мужем, что воображает его Жа­

112
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ком, т. е. героем одноименного романа Ж. Санд (1834), потому что
Живин «простой, честный, умный, добрый». Павел тогда ей заме­
тил, что «удобный муж, значит, из него будет» (5, с. 194), но не мог
предположить, что предсказание оправдается не просто полностью,
но еще в каком-то преувеличенном, трагикомическом виде.
Изменившаяся Юлия, по словам Живина, «не женщина стала, а
какое-то чудовище: в Бога не верует, брака не признает, собственно­
сти тоже, Россию ненавидит» (5, с. 457). Живин обвиняет в таком
преображении Юлии современную русскую литературу «обличи­
тельного» направления: «Прежде, когда... держали ее на пушкин­
ском идеале, он была женщина совсем хорошая; а тут, как ваши пе­
тербургские поэты стали воспевать только что не публичных жен­
щин, а критика - ругать всю Россию наповал, она и спятила, сби­
лась с панталыку...» (5, с. 457).
Живин полагает, что эпидемия безудержной эмансипации
привнесена в жизнь литературой: «...у нас по губернии-то... десят­
ка два-три женщин свертелось таким образом с кругу - и все-таки,
опять повторяю, нынешняя скверная литература тому причиной.
< ...> Бывало (это и раньше. - Л. С), да все как-то поскромней! Сты­
дились как-то этого; а теперь делают с каким-то нахальством, как
будто даже гордятся этим...» (5, с. 458).
Таковы катастрофические последствия увлечения утопическими
идеями Ж. Санд в русской провинции 1860-х гг. Меняется эпоха, и
меняется общественная мораль. Писемский вновь показывает
трансформацию идеализма 40-х гг . в нигилизм 60-х гг ., как он делал
это в своем предыдущем романе. В «Людях сороковых годов» автор
проследил динамику общественных идей на примере такого исто­
рико-культурного феномена, как русский жоржзандизм.
Помимо истории нравов последних десятилетий Писемский во­
площает в своем романе комплекс идей, связанных с направлением
журнала «Заря», причем они причудливо переплетаются с соци­
альными воззрениями самого автора. Там, где Писемский передает
«чужое», т. е. близкие ему, однако не перешедшие в его непосредст­
венное, органическое чувство, не «прочувствованные» идеи, - писа ­
тель декларативно излагает «лозунги» «Зари». То, над чем романист
долго думал и что пережил сам, развертывается в целые идеологи­
ческие «сюжеты» и доказывается последовательно; автор возвраща­
ется к своим излюбленным мыслям неоднократно.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
113
Так,
явное
влияние
редакционной политики издания
Н. Н. Страхова ощущается в рассуждении о купечестве как храни­
теле допетровской народн ости; о «хоровом государстве», об истори­
ческом характере русского самодержавия. Вот Вихров посещает
вместе с Саловым купеческую «ассамблею» и видит среди немногих
«лиц человеческих» «какие-то луны ходячие, какие-то розовые тык­
вы» (5, с. 25) - и все -таки защищает купечество от нападок Салова:
«.. .во всяком случае, этот слой общества дорог потому нам, что он
вряд ли не единственный хранит ель нашей допетровской народ­
ной жизни» (5, с. 25). Салов иронически перебивает Вихрова:
«И нравственности по Домострою, вы думаете?» - и самозабвенно
предается насмешкам над купцами, перечисляя «грешки» каждого
видного гостя. Особенного внимания достоин анекдот о негоциан­
те, который требует от попа, чтобы тот прочел ему «Апостола, как
Мочалов, одним голосом» (5, с. 25). Вихров смеется и замечает, что
Салов прекрасно изучил быт замоскворецкого купечества. Вся эта
сцена примечательна тем, что Павел, несмотря на убеждение в
«хранительной» роли купеческого сословия, смеется над ним и со­
глашается с тем, что «ни в одной физиономии Бога нет»; «обличитель­
ный» и анекдотический контекст ситуации должен быть, разумеет­
ся, приписан не жалкому фигляру Салову, а самому автору. «Редак­
ционное задание» здесь сталкивается с критическим опытом Пи-
семского-реалиста.
Отголоски почвеннической доктрины звучат в рассуждении
Павла Вихрова о «мерзейшем внешнем русском образовании, кото­
рое только дает человеку лоск сверху, а внутри, в душе у него остав­
ляет готовность на всякую гнусность и безобразие» (5, с. 235).
Еще одно убеждение Вихрова, на этот раз с прямой отсылкой к
славянофилам (5, с. 417), - в чрезвычайной способности русского
народа к самоорганизации. Народ склонен к анархии, но в минуты
национальной угрозы собирается и отстаивает себя, не дожидаясь
приказаний высшей власти - бояр, воевод, царя. Вихров приводит в
пример Смутное время: « . .. п окуда... шла эта неурядица, самым
правильным образом происходил суд, собирались подати, форми­
ровались новые рати, и вряд ли это не народная наша черта: мы не
любим приказаний; нам не по сердцу чересчур бдительная опека
правительства; отпусти нас посвободнее, может быть, мы и сами
пойдем по тому лее пути, который нам указывают; но если лее заста­

114
Концепция человека в романах А. Ф, Писемского I860—1870 -х гг.
вят нас идти, то непременно возопием; оттуда же... происходит и
ненависть во всякого рода воеводам» (5, с. 416). Исконное свободо­
любие русского народа, таким образом, не противоречит его госу­
дарственному инстинкту.
Вихров произносит проникновенные слова о чувстве нацио­
нального самосохранения, когда говорит о том, что Россия - «госу­
дарство хоровое». Речь Вихрова выражает собой как убеждения авто­
ра, так и привнесенное в его мировоззрение неославянофильское
влияние «Зари». Она приводится в одной из заключительных глав
романа и может расцениваться в качестве его идеологического ито­
га: «Гений нашего народа пока выразился только в необыкновенно
здравом уме и вследствие этого - в сильной устойчивости; в нас нет
ни французской галантерейности, ни глубокомыслия немецкого,
ни предприимчивости английской, но мы очень благоразумны и
рассудительны... Мы строим наше государство медленно, но из
хорошего материала; удерживаем только настоящее, а все ложное и
фальшивое выкидываем. Что наш аристократизм и демократизм
совершенно миражные все явления, в этом сомневаться нечего... в
ней (России. - Л. С.) не должно быть никакого деления на сословия
и она должна быть по преимуществу государством хоровым, где
каждый пел бы во весь свой полный, естественный голос, и в сово­
купности выходило бы все это согласно... Этому свойству русского
народа мы видим беспрестанное подтверждение в жизни: у нас есть
хоровые песни, хоровые пляски, хоровые гулянья... У нас нет, на ­
пример, единичных хороших голосов, но зато у нас хор русской
оперы, я думаю, первый в мире» (5, с. 469-470).
Примечателен и характер монархизма Вихрова. Он отражает
воззрения самого автора на идею самодержавия. Выработанная в
ходе многострадальной русской истории форма верховной власти
признается в романе наиболее соответствующей менталитету пра­
вославного и обоготворившего идею высшей справедливости наро­
да: «Народ наш так понимает, что царь может быть и тиран и ангел
доброты - все приемлется с благодарностью в силу той идеи, что он
посланник и помазанник Божий. Хорош он - это милость Божья,
худ - наказанье от него! <...>Все-таки наш идеал царя мне кажется
лучше, чем был он на Западе: там, во всех их старых легендах, их
кёнинг - непременно храбрейший витязь, который всех сильней,
больше всех может выпить, съесть; у нас же, напротив, наш люби­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
115
мый князь - князь ласковый, к которому потому и сошлись все бога­
тыри земли русской, - князь в совете мудрый, на суде правый» (5,
с. 470). Своеобразная «народная монархия» соответствует историче­
скому опыту нации и выстраивает отношения власти и народа как
отношения всеобщей ответственности перед Богом.
Гораздо более убедительны выстраданные автором, а не приви­
тые ему извне убеждения. Они также вплетаются в идеологическую
ткань романа о поколении русских либералов 1840-х пт. Собственно,
эти убеждения сводятся к формуле «честная служба и здравый
смысл как основа государственности», причем первая часть форму­
лы - «честная служба» - относится к «образованному сословию»:
чиновникам любого ранга, инженерам, ученым; вторая часть -
«здравый смысл» - принадлежит ко всему укладу народной жизни
и призвана утвердить главенство народного миросозерцания над
«интеллектуальным хаосом» оторванной от национальных корней
интеллигенции. Таким образом, получается идеологическая конст­
рукция, которая весьма напоминает упрощенное почвенничество
1860-х гг . Если почвенническая доктрина носила ярко выраженный
историософский характер, то идеологические построения автора
«Людей...» приобретают, скорее, значение социально-утопическое
и исходят из понятий социальной этики.
Идея «честной службы» наряду с ведущей для «сынов века» идеей
«комфорта» легла в основу романа «Тысяча душ» и объяснила глав­
ное противоречие в идеологии Калиновича: человеку, ищущему
«комфорта» любыми средствами, невозможно примирить непра­
ведную частную жизнь с безупречной службой - так же, как нельзя
быть наполовину честным. «Частное» врывается в «служебное» и
ломает блестящую карьеру. Замысел романа, который в творческой
биографии писателя получил название «Тысяча душ», вырастает из
наблюдений Писемского-чиновника по особым поручениям при
костромском губернаторе. Таков же творческий импульс произве­
дения, над которым трудится прошедший через трудн ости чинов­
ничьей деятельности Вихров: «Какой это суровый, и мрачный, и
тяжелый подвиг в жизни его был! "В России нельзя честно слу­
жить!" - подумал он - и . . . представил себе молодого человека с во­
лей, с характером, с страшным честолюбием, который решился
служить, но только честно, и все-таки в конце концов будет слом­
лен» (5, с. 359-360).

116
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
В этом воспоминании перед нами предстает творческая лабора­
тория Писемского-романиста. Реальный автор «Тысячи душ» сле­
дил за злоключениями «умного человека» Калиновича, разделенный с
ним эпической дистанцией, главным проявлением специфики
«объективного реализма». Вихров ощущает себя гораздо ближе
стоящим к герою-честолюбцу. Для Вихрова будущий Калинович -
такой же мученик служебно-канцелярской машины, как он сам.
В письме к кузине Мари герой выражает эту мысль в полном драма­
тизма признании: «Знаете ли вы, что, может быть, нет более траги­
ческого положения, как положение человека, который бы у нас в
России вздумал честно служить! Трудно вообразить себе, до какой
деморализации дошло у нас так называемое чиновничество. На це­
лый губернский город выищется не более двух-трех сносно чест­
ных людей, за которых, вероятно, Бог и терпит сей град на земле, но
которых, тем не менее, все-таки со временем съедят и выживут» (5,
с. 295). Общий вывод Павла - это обвинение всему порядку россий­
ской государственности: «У нас вся система страшная, вся система
невыносимая, нечего тут винить какого-нибудь губернатора или
исправника, - система ужасная!» (5, с. 324).
Такому злу, как бездушная чиновничья рать, олицетворяющая
нежизнеспособность всей иерархии власти, в мировоззрении Пи­
семского противостоит живительное начало хранимого в народе
«здравого смысла». Мы уже приводили цитату о необыкновенной
способности русского народа к различению добра и зла, правды и
лжи; о присущем народу моральном здоровье, сопротивляемости
всему наносному, недолговечному, суетному (5, с. 469-470). Вырази­
телем простых, но недоступных для оторвавшихся от земли «барчу­
ков» истин в духе народного христианства стал в романе Макар
Григорьев, отпущенный на оброк мужик-ремесленник. Третья часть
романа открывается главой «Житейская мудрость Макара Григорь­
ева»; в ней бывший крепостной учит осиротевшего после смерти
отца барина основам хозяйствования.
Обобщенный смысл имеет наставление Макара Григорьеви­
ча Синькина (по прозванию Макар Григорьев) отбывающему в де­
ревню после окончания университета Вихрову. Это не просто «эко­
номические» советы смышленого старика молодому владельцу по­
местья, а, скорее, поучение отца сыну, свойственное патерналист­
ской модели социальных отношений: «Господин вы наш и повели-

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
117
гель... строгого господина из вас не будет, а тоже и поблажкой, су­
дарь, можно все испортить дело. Я так понимаю, что господа теперь
щтя нас все равно что родители: что хорошо мы сделали, им дол­
женствует похвалить нас, худо - наказать; вот этого-то мы, пожа­
луй... и не сумеем сделать, а промеж тем вы за всех нас отвечать Бо­
гу будете, как пастырь - за овец своих: ежели какая овца отшатнется
в строну, ее плетью по боку надо хорошенько <...>Надобно, чтоб он
(мужик. - Л. С.) чувствовал, что его наказывают» (5, с. 47). Несмотря
на то что господа для крестьян «все равно что родители», а не н а ­
оборот, наставление крепостного Макара Григорьева молодому ба­
рину - это наставление отеческое .
Этот крестьянин-ремесленник готов разделить с барином мо­
ральную тяжесть ответственности за вверенные ему крестьянские
души. Отсюда и «учительный» тон всего «завета» Макара, и место-
имение «мы», стирающее границы между властелином и рабом, хо­
тя формальное право власти принадлежит барину. Поучение Ма­
кара Григорьева содержит в себе тот самый стихийный демокра­
тизм, который позволял выбирать народу князей не сильнейших, а
кротчайших, т. е. не превосходящих остальных в ратном или ином
подвиге, а равных самим выборщикам. Стихийный демократизм, по
Писемскому, является характернейшей народной чертой. Вспом­
ним безмерно доброго отставного солдата Симонова, который стал
добровольным «дядькой» гимназисту Вихрову. Симонов являет ту
же житейскую мудрость, что и Макар Григорьев. В основе этой
мудрости, доказывает автор, лежит философия «здравого смысла»,
этический кодекс народной жизни, в котором сведены воедино ис­
торический опыт и христианское миросозерцание.
Мощнейшее движение «низового» демократизма видит Писем­
ский и его герой в явлении русского старообрядчества. Находясь на
службе при костромском губернаторе в должности чиновника осо­
бых поручений, Писемский вел дело «Об уничтожении расколь­
ничьей часовни в селе Урене» (май 1850-март 1851). Рапорт молодо­
го чиновника об этом крайне неприятном для него, но необходи­
мом для внутренней политики государства деле, крайне сух и офи­
циален. Таким и должен быть служебный документ. Вместе с тем
начинающий литератор был преисполнен чувством глубокого про­
теста против церковно-государственного произвола в такой дели­
катной области, как взаимоотношения двух ветвей православия. По

118
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
понятным причинам несогласие Писемского с насильственным
разрешением внутрицерковного конфликта не нашло отражения в
официальной бумаге 118.
В романе «Люди сороковых годов» автор не скован рамками по­
ложения государственного служащего. Негодование Вихрова, еду­
щего разорять раскольничью молельню в с. Учня, позволяет судить
о тех надеждах на оздоровление народного духа, которые связывал с
расколом Писемский. Единоверческий священник, пытающийся за­
гнать паству в церковь, изображен как одержимый искоренитель
зла, не имеющий, к сожалению, представления о добре; он уничто­
жает раскольничью ересь, неся в сердце своем не любовь, но меч
(гл. 12 ч. 4 - «Единоверцы»). Так Писемский «поквитался» со своим
чиновничьим прошлым: он не желал делать зла, но ему приходи­
лось, вокруг же видел людей, которые удивляли его своей нетер­
пимостью.
Самоотчет Вихрова, в который выливались все письма героя к
Мари Эйсмонд, свидетельствует о потрясении всего его существа от
внутренней цельности старообрядческого культурного слоя; «Какое
это большое, громадное и поэтическое дело русской народной жиз­
ни! Кто не знает раскола в России, тот не знает совсем народа наше­
го... я теперь разослал циркуляр ко всем исправникам и городни­
чим, чтобы они доставляли мне сведения о том, какого рода в их ве­
домстве есть секты, о числе лиц, в них участвующих, об их ремеслах
и промыслах и, наконец, характеристику каждой секты по их обря­
дам и обычаям. Словом, когда я соберу эти сведения, я буду иметь
полную картину раскола в нашей губернии... Это сторона, так ска­
зать, статистическая, но у раскола есть еще история... нужны кни­
ги... » (5, с. 190-191). Павел просит кузину похлопотать и достать
книг о расколе, иначе он «задохнется без них». В самом деле, «по­
эзию» раскола вряд ли раскроют Вихрову уездные исправники. За­
метим, что даже в этом письме Вихров-чиновник соседствует с Вих-
ровым-литератором: один добывает рациональные сведения, дру-
118 Обширные выдержки из ра порта Писемского по делу о разорении расколь­
ничьей часовни сравниваются с впечатлениями Писемского-романиста в работе
Н, Н. Виноградова («Алексей Феофилактович Писемский»). Исследовате ль доказы­
вает, что Пис емский-романист преис полнен сочувствия к с тарообрядцам, в то время
как Писемский-чиновник вынужден хладнокровно вершить расправу.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
119
iой стремится постичь иррациональную «сверхидею» раскола, вы­
раженную в силе духа старообрядцев.
Старообрядчество привлекает Вихрова прежде всего своим жи-
вым, становящимся - в масштабах исторического времени - харак­
тером: «...смело можно сказать, что если где сохранилась поэзия на­
родная, так это только в расколе <...> в каждой почти секте я вижу
мысль. У них, например, в секте Христова Любовь явно заметен
протест против брака... в противоположность этой секте, аскетизм у
них доведен в хлыстовщине до бичевания себя вервиями, и, нако­
нец, высшая его точка проявилась в окончательном искажении че­
ловеческой натуры - это в скопцах... обрядовая сторона религии...
у них в беспоповщине совершенно уничтожена: ничего нет, кроме
моления по Иисусовой молитве...» (5, с. 188).
Итогом размышлений автора романа над значением русского
старообрядчества стал монолог Вихрова, в котором главной чертой
этого религиозно-исторического феномена признан загнанный в
«катакомбы» демократизм: «Я ставлю теперь перед вами вопрос
прямо: что такое в России раскол? Политическая партия? Нет! Ре­
лигиозное какое-нибудь по духу убеждение?.. Нет!.. Секта, прикры­
вающая какие-нибудь порочные страсти? Нет! Что же это такое?
А так себе, только склад русского ума и русского сердца, - нами са ­
мими придуманное понимание христианства, а не выученное от
греков. Тем-то он мне и дорог, что он весь - цельный наш, ни от ко­
го не взятый, и потому он так и разнообразен. Около городов он
немножко поблаговоспитанней и попов еще своих хоть повыдумал;
а чем глуше, тем дичее: без попов, без брака и даже без правитель­
ства. Как хотите, это что-то очень народное, совсем по-американски.
Спорить о том, какая религия лучше, вероятно, нынче никто не
станет. Надобно только, чтоб религия была народная. Испанцам
нужен католицизм, а англичанин непременно желает, чтобы цер­
ковь его правительства слушалась...» (5, с. 250). Эти строки Павел
пишет в то время, когда по его приказу ломают раскольничью мо­
ленную в Учне. Он поражен силой сопротивления раскольников и
внутренне сочувствует им. Перед нами публицистическое выступ­
ление, основная цель которого - прямое, непосредственное изложе­
ние взглядов автора с целью риторического убеждения. Вряд ли
Писемский старался в данном случае уложиться в неославянофиль­

120
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ское направление «Зари». Рассуждение о расколе отражает демо­
кратизм воззрении самого автора романа.
Павел, как мы уже отмечали, не терял религиозного чувства на
протяжении всей его отраженной в романе жизни. Но это не зна­
чит, что характер его религиозности был ровный и спокойный.
Юный выпускник гимназии восторженно отстаивает апостольскую
чистоту православия. В беседе с отцом Иоакимом Павел сравнивает
западное и восточное христианство: «Православие должно было
быть чище, потому что христианство в нем поступило в академию к
кротким философам и ученым, а в Риме взяли его в руки себе рим­
ские всадники. < . . .>Потому что ключ-то, источник-то настоящий и
истинный...» (4, с. 127). Приехав из университета на каникулы, по­
взрослевший герой ощущает себя пантеистом и готов поклоняться
природе, которую он разъял на элементы в своих научных штудиях.
Научная картина мира совмещается в его мировоззрении с религи­
озной: «Религиозное чувство, некогда столь сильно владевшее моим
героем, в последнее время, вследствие занятий математическими и
естественными науками, совсем почти пропало в нем. Самое боль­
шое, чем он мог быть в этом отношении, это пантеистом, но воз­
вращение его в деревню... если не раскрыло в нем религиозного
чувства, то, по крайней мере, опять возбудило в нем охоту к этому
чувству...» (4, с. 201).
Сосланный за «проведение французских идей и протес т против
крепостного права» (5, с. 165) писатель Вихров оставил свое ревно­
стное отношение к вере за порогом юности. Теперь он видит в пра­
вославии лишь эстетическую сторону. Так, слушая превосходное
хоровое исполнение Бортнянского, он восклицает: «Во всех религи­
ях одно только и вечно - это эстетическая сторона; отнимите вы ее -
и религии нет! Лютерство, исключившее у себя эту сторону, не ре­
лигия, а Бог знает что такое!» (5, с. 323). Религиозное чувство в Павле
ослабло, но, повторим, не угасло и не могло угаснуть, ибо потреб­
ность веры составляла основу жизненной философии сторонника
«честной службы и здравого смысла», отстаивавшего идею спра­
ведливости и в общественном устройстве, и в частной жизни.
Именно религиозная вера обеспечивала преемственность нацио­
нальной нравственной традиции во всей иерархии отношений че­
ловека с миром.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
121
Таким образом, в романе «Люди сороковых годов» Писемский
представил портрет своего современника, честного молодого чело­
века, живущего по немудреному, но трудновыполнимому правилу
беспорочной службы и следования здравому смыслу. Заметное от­
личие Вихрова от главных героев предыдущих произведений писа­
теля заключается прежде всего в том, что он следует нравственно­
утопической программе автора - сочетанию «здравого смысла», т. е.
нравственных поступков, в житейских делах, и «честной службы» в
профессиональной деятельности. Это первый в романном творче­
стве Писемского герой, сознательно борющийся против несправед­
ливости и не желающий поступаться своими нравственными прин­
ципами (перед отъездом в «литературную ссылку» Вихров повторя­
ет, что «никогда не переменит своих убеждений»).
Первоначальный замысел «автобиографии обыкновенного чело­
века» в этом произведении несколько преобразился. Биографиче­
ский принцип воплощения характера остался неизменным: «Люди
сороковых годов» наряду с прочими жанровыми дефинициями, без
сомнения, является романом становления личности. Однако опре­
деление характера Вихрова как «обыкновенного человека» в том
смысле, который мы наблюдали в характерах героев ранней прозы
писателя, требует пояснения. Вихров обыкновенен потому, что не
исключителен. В его характере нет гиперболизации или удиви­
тельных, оригинальных черт, резко отличающих его от остальных
персонажей. Писемский проводит своего героя по многим кругам
российской действительности 1830-1860 -х гг . и «передоверяет» ему
разные виды социальной деятельности: это детство в деревне, гим­
назическое отрочество, университетские годы, возвращение в де­
ревню полноправным помещиком; ссылка и служба; писательство.
Особенность Вихрова как романического героя в том, что он ос­
тается цельной личностью, на каком бы поприще ни действовал.
Писемский также впервые воссоздает столь подробный «мировоз­
зренческий» портрет героя, рассматривая его в разных «контекстах»
действительности. Характер Павла Вихрова исследуется во всей сово­
купности его деяний, мыслей, чувств, поступков; разнообразие ро­
манных ситуаций позволяет характеру героя раскрыться полностью.
Сюжетные ситуации, как правило, моделируются персонажами:
их поведением, психологическими реакщиями, личностным само­
определением и т. п. Поэтому необходимо обратиться собственно к

122
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
«людям сороковых годов», среди которых Павел Вихров проживает
свою драмат иче ски напряженную жизнь.
1.6. Вихр ов и другие. Система персонажей
в романе «Люди сороковых годов»
«Люди сороковых годов» - роман панорамный. По охвату дейст­
вительности он шире, нежели предыдущий обзорный роман писа­
теля. «Взбаламученное море» по структуре своей предполагал раз­
деление жизненного материала на «старое» и «новое»; метания
главного героя между «антиками» вроде Ливанова и молодыми
«ниспровергателями», занятая им позиция, в сущности, жизненной
середины соответствующим образом влияли на персонажную орга­
низацию произведения. Баштанов был формальным центром этой
организации, но, как нам представляется, скорее отражал в себе
«чужое», нежели являл миру «свое»; иными словами, Бакланов -
персонаж-функция; его задача - аккумулировать энергию эпохи,
выраженную другими людьми (хотя бы тем же Проскриптским).
Такого рода «собирательного» значения лишен Вихров. Вихров -
самостоятельный, самодостаточный образ; он личностно определен
и завершен. Сталкиваясь с различными людьми, Павел Вихров вы­
носит о них взвешенное суждение, обогащая свой жизненный опыт.
Роман посвящен именно людям сороковых годов, т. е. некоей общ­
ности единомышленников или даже соратников. В «Людях...» более
пятидесяти персонажей, которые вовлечены в романное действие,
появляются неоднократно, изображены, так же как главный герой, в
разные «эпохи развития».
На первом плане в этой историко-социальной панораме - деяте­
ли высшего государственного звена: губернатор Абреев, сановник
Плавин, ученый-юрист Марьеновский - непосредственные участ­
ники тех преобразований, которые страна претерпевала в том числе
под их руководством. Это все «люди сороковых годов», либералы во
власти. Они порядочны; даже их карьеризм, как в случае с Плави-
ным, носит несомненно более тонкий оттенок, чем у отмирающей
разновидности чиновников наподобие губернатора Ивана Алексее­
вича Мохова, под чьим началом отбывал ссылку Вихров.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
123
Плавин, если будет позволено такое сравнение, - это «удавший­
ся» Калинович, только лишенный одаренности последнего. Он че­
ловек формы и неуемного честолюбия. Вихров замечает о нем:
«Славный (человек. - Л. С.), только из стали, а не из живого челове­
ческого мяса сделан» (4, с. 278). Плавину еще в гимназии учитель
Дрозденко «напророчил» блестящую карьеру внешнего, формаль­
ного толка: «...ступай, брат, по гримерской части - она ведь и в
жизни и в службе нужна бывает; где, знаешь, нутра-то не надо, а
сверху только замазывай, где сути-то нет, а есть только.. . форма» (4,
с. 72). Вихров, вспомнив наказ наставника Плавину, подтверждает,
что его товарищ «эту наружность выработал в себе до последней
степени совершенства» (4, с. 279). Облеченный ответственностью за
проведение реформ Марьеновский удивляется поверхностности
натуры Плавина, который умудрился-таки выйти из стен Петер­
бургского университета кандидатом: «Учили, что ли, их очень пло­
хо, но .. . он ничего не знает: все, что говорит, - это больше выслу­
шанное или накануне только вычитанное; а иногда так проврется,
что от него пахнет необразованием» (5, с. 449). И тем не менее Пла-
вин «государственный человек... на петербургский лад, разумеет­
ся» (5, с. 449). Марьеновский поясняет эту мысль: «Надобно в себе
являть человека, сочувствующего всем предстоящим переменам,
понимающего их, но в то же время не выпускающего из виду и дру­
гие государственные цели» (5, с. 449). В сущности же Плавин, по
мнению Марьеновского, « господин, кажется, очень любящий ком­
форт и удобства жизни и вызнавший способ показывать в себе че­
ловека весьма способного» (4, с. 449).
В последней части романа Вихров встречает Плавина в «каком-то
чаду самодовольства» и выносит свой приговор кавалеру Станислав­
ской звезды и действительному статскому советнику:
он все-
таки холоп в душе... потому что двадцать лет канцелярской службы
не могут пройти для человека безнаказанно: они непременно при­
учат его мелко думать и не совсем благородно чувствовать» (5,
с. 429). Плавин, по замечанию Мари Эйсмонд, «понял, что пришло
время либеральничать, и либеральничает» (5, с. 429).
Другого рода деятель эпохи реформ выведен в лице Абреева.
Этот изнеженный аристократ, человек порядочный, избрал в каче­
стве жизненного кредо не карьеру, как Плавин, а соблюдение лич­
ного достоинства. Слабый и безвольный Абреев становится «гуман­

124
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ным губернатором»: он хра нит рыцарскую верность своим высоким
принципам, но в сущности эти принципы безжизненны и обрекают
его на провал служебной карьеры. Абреев объясняет свою отставку
с поста губернатора невозможностью «честной службы»: нужно бы­
ло, «чтобы вы управляли строго, твердо, но чтобы общество не чув­
ствовало этого. < . . .>Отчасти можно было этого достигнуть, если бы
в одном деле нажать, а в другом слегка уступить, словом, наполео­
новская система, или, как прекрасно это прозвали здесь, в Петер­
бурге, - вилянье в службе; но так как я никогда не был партизаном
подобной системы и искренность всегда считал украшением слу­
жебного действия... вероятно, и не угождал во многих случаях» (5,
с. 462). Абреев оценивает события с точки зрения этики и проигры­
вает: в своем отчете по губернии он «прямо объявил, что после
эмансипации помещики до крайности обеднели, мужики все пере­
делились и спились и хлебопашество упало» (5, с. 465). Плавин до­
казывает со статистическими данными, что, наоборот, все процвета­
ет. Вероятно, формально прав Плавин, но моральная правота оста­
ется за Абреевым. Становится понятно, что чрезвычайно развитое у
аристократа Абреева чувство чести («уж очень вы, господа, щекот­
ливы» - выразился Павел) не принесло пользы ни ему, ни обществу.
Весьма может быть, что нещепетильный Плавин в конце концов
окажется более пригодным к «общему делу», чем чувствительный
Абреев. Этих двух государственных деятелей сравнивают в беседе
Павел Вихров и Мари. «Это два полюса: один - аристократ, а дру­
гой демократ!» - восклицает Мари (5, с. 468). Павел рассуждает: «Не
то что аристократ и демократ, а один - военный и с состоянием, а
потому консерватор; а другой - штатский и еще добивающийся со­
стояния, а потому радикал. < . . .>Если брать удобство и приятность
сношений, то, конечно, Абреев - человек добрый, благородный, де­
ликатный; Плавин же дерзок, нахал, как все выскочки, но все-таки
должен сказать, что он, хоть и внешняя, но сила!.. Я даже уверен,
что он никаких своих убеждений не имеет, но зато, раз усвоив что-
нибудь чужое, он уже будет работать как вол и ни перед чем не ос­
тановится. < . . .> Абреев же... олицетворенное бессилие. Он... везде
будет очень благороден, очень обидчив, но вряд ли где-нибудь и
какое-нибудь дело подвинет вперед, и все господа этого рода тако­
вы. .. решительно какой-то неумелый народ» (5, с. 469).

Глава 1. «Взбаламученное м ор е» . « Люд и сор ок овы х годов»
125
В сравнении двух сановников Писемский и его герой отмечают
не только психологические различия между «выскочкой» Плави-
иым и «благородным» Абреевым. Глава, в которой происходит раз­
говор об этих важных персонах, называется «Аристократ и демо­
крат» (гл. 17 ч. 5). Павел гадает: то ли аристократы «необразованны...
очень», то ли «очень уж выродились», - но высшее дворянство, как со­
словие, влияющее на судьбы государства, размывается пришлыми
небогатыми дворянчиками или вовсе разночинцами. Это наблюде­
ние социологического плана созвучно социально-историческим вы­
водам предыдущего романа Писемского, в котором главный герой с
изумлением обнаруживал свое постоянное отставание от эпохи.
В романе выведено лицо почти невозможное - своего рода
«удавшийся» Калинович. Это уже не только формально состояв­
шийся «умный человек», но и настоящий новатор - Марьеновский.
Его деятельность скрыта от читателя, да и сам Марьеновский лицо
эпизодическое, но в образ правоведа, достигшего вершин государ­
ственной власти, Писемский вложил представление об идеальном
служении. В последней главе романа собравшиеся на дружескую
пирушку (глава так и называется - «Пирушка») разномастные «лю­
ди сороковых годов» получают самые лестные характеристики от
председателя веселого собрания - литератора Вихрова. Приветствуя
Марьеновского, Вихров произносит: « . .. вашей высокополезной, вы­
сокоскромной и честной деятельности мы можем только удив­
ляться и завидовать в лучшем значении этого слова!» (5, с. 476).
Скромность, т. е . способность к самоотречению, польза и честная
служба составляют едва ли не полный перечень качеств идеального
«государственного человека». Добавим, что Марьеновский по-
настоящему учен и потому приносимая им польза приобретает
особенную ценность: глубоко постигший свою науку (правоведе­
ние) человек способен заглядывать в будущее.
Следующий уровень деятелей эпохи реформ - уровень, условно
говоря, среднего звена. К персонажам этого общественно­
исторического уровня в романе «Люди сороковых годов» относятся
братья Захаревские - прокурор и инженер; простодушный стряп­
чий Живин; ветреный стихотворец Кергель, который по протекции
Вихрова становится полицеймейстером при губернаторе Абрееве;
славянофил и член земского комитета Замин; даже герой Севасто­
польской кампании генерал Эйсмонд тоже входит в круг «людей

126
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
сороковых годов» и Вихров приглашает его на чествование их об­
щих славных дел. Разумеется, сам Вихров также присоединяется к
числу «людей сороковых годов» - бескомпромиссный борец с кре­
постным правом, гонитель губернатора-взяточника Мохова, чело­
веколюбивый чиновник (вспомним дело о разбойниках и Лизавете
Семеновой, в котором он поступил не по закону, а по совести).
Наиболее значимыми персонажами в этом списке следует счи­
тать братьев Захаревских, которым уделено весьма много места в
сюжете романа. Захаревские - едва ли не самые показательные для
эпохи реформ фигуры. Илларион Захаревский - олицетворение
идеи неподкупной справедливости закона; Виссарион - инженер-
делец, балансирующий на тонкой грани между легальными дохо­
дами и мошенническими сделками. Один сражается со всем ветхим
и устаревшим в системе российского законодательства, другой, то
тут, то там обходя опасные статьи закона, проявляет деловую смет­
ку и хватку собственника пореформенного поколения.
Правовед Захаревский служит не лицам, а государству. Поэтому
он преследует самодура-губернатора и вместе с честным судьей до­
бивается его смещения. Заметим, что Писемский выстраивает тан­
дем «беспристрастный прокурор и честный судья», уповая на силу
и действенность закона. Илларион, безусловно, прекрасный проку­
рор, но довольно ограниченный человек. Именно о нем Марьенов-
ский в ответ на реплику Вихрова, что тот «юрист, должно быть, хо­
роший», задумчиво протянул: «Да, только внешний отчасти, неглу­
бокий» (5, с. 450). Напомним, что глубоко реалистическая повесть
Вихрова не нашла сочувствия у обоих Захаревских. Правовед жало­
вался, что повесть произвела на него «тяжелое, нервное и неприятное
впечатление». Он и «Бедных людей» Достоевского нашел скучными,
и Акакия Акакиевича Башмачкина в жизни бы пожалел, а в книж­
ном воплощении, пожалуй, и не стал бы (5, с. 210). На наш взгляд,
это очень верное наблюдение: Илларион Захаревский имеет схола­
стический ум; натура его не лишена человеколюбия, но человеко­
любие прокурора носит несколько односторонний характер. В воз­
зрениях Захаревского-старшего на людей проглядывает оттенок
«казенного», должностного 1уманизма, по которому предписано
бедных жалеть, но также рассматривать их в качестве потенциаль­
ных правонарушителей. Поэтому Вихров и делится своим впечат­
лением от Захаревского в письме к Мари: «По своим понятиям, он,

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
127
конечно, самый свободомыслящий человек во всей губернии, но
только либерализм его, если можно так выразиться, какой-то мест ­
ный» (5, с. 172). Таков Илларион Захаревский - человек, несущий
бремя «местного» либерализма и «служебного» гуманизма. Тем не
менее фигура неподкупного прокурора в романе является едва ли
не знамением времени. Писемский, верный своему воззрению на
человеческую природу, не изображает высот человеческого духа,
совершенства натуры; писатель рисует «середину» - человека не без
Iгедостатков, которые перекрываются его достоинствами.
Обратный случай - когда немногие достоинства погребены под
бременем недостатков человека, - представлен в характере Висса­
риона Захаревского. Этот персонаж - гедонист, не гнушающийся
нечистыми доходами, разбогатевший на сомнительных сделках.
Достаточно указать на красноречивую деталь, к которой прибег ав­
тор романа в обрисовке этого персонажа: «хорошенький кабинет»
Виссариона Захаревского «скорее походил на кабинет камелии, чем
на кабинет мужчины» (5, с. 173). Вместе с тем рассуждения Захарев-
ского-младшего по поводу «инженерных проделок» не чужды своеоб­
разной логики. Виссарион полагает, что если живописец назначает
за свои картины тысячные цены, актер берет в бенефис тройную
оплату, известный лекарь врачует за немыслимые деньги, - то п о­
чему толковый инженер не может пользоваться той же привилеги­
ей? Ведь «все они берут за свое искусство; так точно и мы, инжене­
ры» (5, с. 176). Как удачно выразилась Мари по поводу братьев За-
харевских и им подобных деятелей, они - «муравьи, трутни», тем
самым подчеркнув именно их «практическое» значение (5, с. 177).
Помимо этих прапиатиков в романе действуют и своего рода
«романтики» эпохи 40-х гг ., которые наряду с работниками практи­
ческого склада помогают проникновению либеральных идей в об­
щественное сознание русской провинции. Эти люди, так же, как
описанные выше Захаревские или Абреев с Плавиным, не новато­
ры, но они честно думают и болезненно переживают любую не­
справедливость. Наделенные высокой моральной чувствительно­
стью, они способствуют оздоровлению общественной атмосферы и,
в конце концов, становятся принадлежностью эпохи 40-х гг ., ее «ни­
зовым» слоем. Эти невидные, незаметные люди усердно трудятся и
востребованы временем. В конце романа скромный Живин получа­
ет приличное место в Петербурге и ликует: «Я много в жизни вынес

128
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
неудач и несчастий... я не умен очень, я не Бог знает какой юрист, у
меня нет связей особенных, а меня назначили!.. За что же? За то, что
я всегда был честен во всю мою службу. < . . .>А ведь... ежели есть в
стране это явление, так спокойней и отрадней становится жить!» (5,
с. 461). Живин в частной жизни, как мы помним, уподобляется ге­
рою романа Ж. Санд - настолько в нем сильна моральная чисто­
плотность. Славянофил Замин, «сам бедняк и почти без пристани­
ща, всей душой своей только и болел, что о русском крестьянине»
(5, с. 467).
Все эти деятели, включая Виссариона Захаревского, названы в
торжественной речи Вихрова в числе «людей сороковых годов».
В признании за ними исторической роли проявляется авторская
концепция взаимосвязи человека и эпохи. В целом эту концепцию
можно свести к теории «малых дел», умеренно-либеральной про­
грамме общественной полезности человека на его служебном месте.
Поэтому в качестве «человека сороковых годов» аттестован и импе­
ратор Александр II, благодаря которому стали возможны социаль­
ные преобразования (5, с. 476).
Писемский изображает не только сторонников либеральных
преобразований, но и людей предыдущей, «душной» эпохи 1830-
1840-х гг . Писатель словно возвращается в предыдущее десятиле­
тие своей литературной деятельности. Критический пафос Пи­
семского, обличающего губернатора Мохова и его фаворитку Пи-
колову; станового, в дом е которог о «все провоняло взятками»; крюч­
котвора, которому будто в насмешку дано имя Миротворского, и
других персонажей выражен средствами реализма писателя пре­
дыдущего десятилетия. Это и портретная характеристика, под­
черкивающая внешнее «неблаголепие» персонажей - например,
«омерзительная физиономия» Миротворского пугает горничную
Грушу, которая признается, что в сенях стоит господин, «нехоро­
ший такой» (5, с. 178). Это и зооморфные детали в характеристи­
ках тех персонажей, которых вполне можно назвать «раститель­
ными» (Маремьяна Архиповна Захаревская) или, используя слово
Ап. Григорьева, - «животненными» (губернатор Мохов). Оба по­
именованных персонажа выражают свое удовольствие... легким
ржанием (4, с. 22; 5, с. 203). Комические средства обрисовки подоб­
ных персонажей возвращают нас к «гоголевской» стихии в реа­
лизме Писемского.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
129
Социально-критическое содержание романа выражает сослан­
ный писатель Вихров: « . . .н е я тут один так страдаю, а сотни и тыся­
чи подчиненных, которыми начальство распоряжается для своей
потехи. Будь еще у нас какие-нибудь партии, и когда одна партия
восторжествовала бы, так давнула бы другую, - это было бы в поряд­
ке вещей; но у нас ничего этого нет, а просто тираны забавляются
своими жертвами... Вот даю клятву... что бы со мною ни было, куда
бы судьба меня ни закинула, но разоблачать и предавать осмеянию
и поруганию всех этих господ составит цель моей жизни!..» (5,
с. 340 -341). Разоблачительный пафос Писемского-реалиста был на­
столько силен, что Шелгунов все романное содержание свел к во­
площению «мертвого мира», не заметив в нем ни единого проблеска
«живой жизни» 1860 -х гг .: «Лица очерчены хорошо - и самодур-
губернатор, и прокурор-правовед, и взяточник-инженер. Но какое
нам дело до этого мертвого мира? <...> 3ачем же понадобились
г. Писемскому чиновники сороковых годов и почему он выдает их
за людей 40-х годов?» 119 На наш взгляд, «мертвый мир» канцеляр­
ского абсурда^в романе Писемского и показан как «мертвый»,
ушедший навсегда; но гораздо больше места в смысловом целом
произведения занимает изображение механизма преображения
старого - в новое социальное качество. Поэтому и люди в романе не
выдающиеся. Это простые деятели эпохи, постепенно «вызревав­
шие» в лоне бюрократической деспотии.
Романное содержание не исчерпывается прямым социальным
заданием, выраженным в названии. В системе персонажей немалое
значение имеют люди, повлиявшие на мировоззрение главного ге­
роя и на его мироощущение. Разумеется, прежде всего это люди на­
родной стихии - Макар Григорьев и Симонов. Выражаемые ими
ценности - ценности вечные, лежащие в народно-православной
плоскости. На наш взгляд, близок им Неведомов, так и не пришед­
ший к окончательному примирению с жизнью. Неведомов шел па­
раллельно этим хранителям домашнего очага Вихрова. Но, сбив­
шись в своих поисках истины, не смирившись со смертью страда­
лицы Анны Ивановны, Неведомов покончил с собой и тем самым
явил неверие в благость Господнего испытания. Он так и остался
119 Шелгу нов Н. В. Лит. критика. С 63 .

130
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
для Вихрова тайной, что отчасти выражено в самой фамилии этого
персонажа.
Кроме правдоискателей и носителей народного миросозерца­
ния, в романе исследуется, условно говоря, их прямая противопо­
ложность - персонажи, выражающие сиюминутность, кратковре­
менность ложных идей. Это «проходные» персонажи, появляющие­
ся лишь в одной главе (гл. 13 ч. 5 - «Вечер у Плавина»): нигилисты
Рагуза, Пенин, Кольберт. Поскольку Рагуза «живописец», а Коль-
берт «композитор», их разговор весьма быстро переходит к вопро­
сам искусства: «Искусство наше... должно служить, как и литерату­
ра, обличением; все должно быть направлено на то, чтобы поднять
наше самосознание» (5, с. 434).
Общая мысль этих персонажей лежит в русле предписанной
традицией антинигилистического романа «обличительной» тема­
тики, и автор романа не стал разрабатывать ее в дальнейшем пове­
ствовании. С одной стороны, Писемский подробно осветил вопросы
нигилистической морали и теорию искусства нигилистов в своем
предыдущем романе. С другой стороны, погружение в нигилисти­
ческую тематику вряд ли отвечало главной цели его нового сочине­
ния - изображению духовных исканий «людей сороковых годов».
Автор прибегает к иронии, влагая в уста присутствовавшего на ве­
чере у ультралиберального хозяина Замина приговор всем худо­
сочным певцам «нигилистической» музы: «Мозги здесь у всех жид­
ки, ишь на болотине-то этакой разве может вырасти настоящий че­
ловек?.. Так, какие-то все ягели и дудки!..» (5, с. 439).
Большую Труппу в романе составляют женские персонажи. Это
прежде всего контрастная пара - страстная и распутная Фатеева и
сдержанная, высоконравственная Мари Эйсмонд. Эти героини
даже внешне противоположны: черноволосая, обладающая яркой
внешностью Фатеева уступает скромной, белокурой Мари. По­
добно этой паре выглядела пара главных героинь в предыдущем
романе Писемского: столкновение «черной», «роковой» Софьи
Леневой и «светлой» набожной Евпраксии в романе кончилось
поражением обеих - обе по разным причинам, отчасти и из-за не ­
счастного характера Бакланова, потерпели жизненный крах. Ев-
рпаксию все-таки спасает вера в Бога, а Софи гибнет в долговой
тюрьме.

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
131
В «Людях сороковых годов» моральная правота кроткой Мари
торжествует. Перед нами снова две героини. Одна - в сущности,
пустая и взбалмошная «жоржзандистка», которой свойственна не­
которая авантюрность поступков: вспомним некрасивую историю с
векселями и с завещанием ее мужа, а также многочисленные «при­
вязанности», которые совершенно извратили ее моральное сущест­
во. К другой героине Павел испытывает «духовную любовь» на про­
тяжении всей жизни. Одна из заключительных фраз в романе каса­
ется именно этой бережно хранимой любви. Марьеновский в ответ
на недоумение Виссариона Захаревского по поводу таких отноше­
ний саркастически замечает: «Старая, вероятно, привязанность, ко­
торую (он. - Л. С.) не хочет, да и не может нарушить: ведь он - ро­
мантик, а не практик, как вы!» (5, с. 478). Виссарион восклицает, что
он «все-таки не понимает » этого, вскоре за тем уезжая в «своем ще­
гольском экипаже». Этот последний диалог в романе по-своему за­
нимателен.
Во-первых, автор завершает роман торжеством идеи «частного
человека», занятого попеременно и прозаическими, и возвышенны­
ми делами. В таком смешении «романтического» и повседневного
проходит жизнь человеческая, убежден писатель. Во-вторых, синтез
«высокого» и «низкого» в общей национальной жизни не исключает
преобладания людей прагматического склада над романтиками.
Последние слова в романе произносит оборотистый инженер и
торжествующе отъезжает кататься по Невскому проспекту. Это сво­
его рода символический триумфальный «парад» преуспевающего
дельца, покорившего столицу.
Сам Вихров, несмотря на идеальные устремления, все-таки до­
пускает наряду с возвышенной любовью к Мари интригу с горнич­
ной Грушей. Герой довольно цинически объясняет сосуществова­
ние двух типов любовной страсти, поверяя свою совесть перед Ма­
ри: «С сердцем не совладаешь!.. Нельзя же было для чувственных
отношений побороть в себе нравственную привязанность» (5,
с. 403). Писемский, таким образом, сохраняет неизменной биологи­
ческую детерминанту человеческого характера. Она всегда наличе­
ствует в побуждениях человека, скрытая напластованиями культу­
ры, образования, возвышенных порывов.
Судьбы других героинь романа по-своему трагичны. Девушка
Анна Ивановна, вышедшая замуж за богатого купца, чтобы не уме­

132
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
реть с голоду, отсылает читателя к женским персонажам Островско­
го. Анна Ивановна все-таки чахнет и умирает с тоски. Груша, безза­
ветно преданная барину, случайно застрелена никчемным Иваном.
Катишь Прыхина, всеобщая насперсница, поверенная в сердечных
делах Юлии Захаревской и Клеопатры Фатеевой, гибнет во время
Севастопольской кампании. Эта внешне некрасивая девушка доб­
ровольно отправляется на войну в качестве сестры милосердия; спо­
собность к самоотречению, которую Прыхина проявляла в частных
делах, защищая своих порой несправедливых к ней подруг, про­
явилась как героизм на бастионах Севастополя.
Юлия Захаревская, девушка, наделенная проницательным умом
и эстетическим вкусом, деградирует. Писемский не рассматривает
изменений характера Юлии постепенно, и потому переход от чис­
той, умной Юлии к растрепанной нигилистке психологически поч­
ти необъясним. Муж Юлии Живин винит в преображении жены
«передовую» литературу. И все-таки не вполне понятно, как девуш­
ка, читавшая Гоголя и Достоевского, увлеклась «модными» идеями
и забыла высокие идеалы русской классической литературы. Дума­
ется, судьба Юлии должна была стать показательной для последо­
вательниц «бытового», расхожего «жоржзандизма». Писемский
вглядывается в эту незадавшуюся жизнь, словно упрекая саму дей­
ствительность в том, что Юлия не находит своим силам примене­
ния в созидательном творчестве.
Все женские персонажи в романе «Люди сороковых годов» про­
должают начатое автором в ранних повестях и романах исследова­
ние драматичности положения женщины в семье и виновности все­
го жизненного уклада - общественной морали, системы образова­
ния ит. п. - в несостоятельности женских судеб.
Таким образом, Писемский в романе «Люди сороковых годов»
взялся, по сути, за неподъемный труд - изобразить целую эпоху
русской общественной истории в судьбах «обыкновенных людей».
«Люди сороковых годов» в представлении Писемского - люди дела,
а не служители идей. Они сохраняют родовую связь с культурно­
историческим типом «человека сороковых годов», ближайший ли­
тературный родственник которого - «лишний человек». Но если
«лишний человек» - это мыслитель и мечтатель, то «человек соро­
ковых годов» в представлении Писемского мечтатель, успешно со­
вмещающий мечтательство (а точнее - утопизм сознания, прояв­

Глава 1. «Взбаламученное море». «Люди сороковых годов»
133
ляющийся в требовании нравственной правды и общественной
справедливости) с «приземленнрстью» конкретных дел. Это люди,
как правило, лично честные, старающиеся делать свое очень неза­
метное дело так, чтобы приносить общественную пользу. Даже плу­
товатый путеец Виссарион Захаревский убежден, что от его проде­
лок выходит больше пользы, чем зла (5, с. 175 -177). Правовед, инже­
нер, губернатор, писатель, полицеймейстер, чиновники и общест­
венные деятели - все они для Писемского представители столь им
любимого поколения «людей сороковых годов». С. А. Венгеров от­
метил: «Нам вообще кажется, что при рассмотрении типов Писем­
ского следует выдвигать на первый план типы людей сороковых го­
дов, положительно никем с такою яркостью и верностью не обрисо­
ванных... » 120. Действительно, Писемский воплотил черты этого ти­
па рельефно и даже по-своему монументально. Ведь писатель соз­
давал «коллективный портрет» людей целой исторической эпохи.
В романах 1860-х гг . А. Ф. Писемский исследует человека в кон­
тексте общественной истории страны. Писатель обращается к жан­
ру панорамного романа, позволяющему составить представление об
общественном организме как системе взаимодействия и взаимо­
влияния разных социальных слоев и культурно-бытовых форма­
ций. Раздвигая рамки «исторического» обзора своих ведущих геро­
ев, романист представляет процесс общественных изменений 184 0-
1860-х гг.
Установка на постижение социальной истории как единства ин­
теллектуальных, культурных и нравственных запросов образован­
ной части общества вызывает подвижки в художе ст венной ан тро­
пологии Писемского. Вместо «частного» человека 1850-х гг . мы ви­
дим «обыкновенного» человека 1860-х гг . Его личная биография от­
ныне существует в неразрывной связи с развитием общественного
сознания. Теперь Писемский не ограничивается предысторией ге­
роя как необходимым предварением романных событий. Отныне
предыстория персонажа развертывается в историю человеческой
жизни, в подробностях отражая все важнейшие этапы развития лич­
ности. Обширный персонажный мир романов Писемского 1860-х гг .,
120Венгеров С. А . Алексей Феофилактович Писемский. М.; СПб., 1884. С . 82 .

134
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
с одной стороны, представляет своего рода общественную историю
в лицах, дифференцируя общую картину российской жизни того
времени; с другой стороны, формирует некую «систему отраже­
ний» главного героя, помогая многостороннему раскрытию его ха­
рактера.
Таким образом, в романах А. Ф. Писемского 1860-х гг . человек
изображается в неразрывной связи с социальной историей страны и
вместе с тем не только сохраняет психологическую достоверность
характера, как это было в ранней прозе писателя, но и становится
предельно индивидуализированным и объясненным во всех своих
мельчайших душевных движениях.

Романы А. Ф. Писемского 1860-х гг . были крупными по объему,
щедро оснащенными в персонажном плане общественными рома­
нами. В этих произведениях исследовался вопрос о соотношении
«частного» и «общего», вернее общественного, в судьбе человека.
Писемского-романиста интересовали общественные умонастрое­
ния, преломленные в жизненной практике «обыкновенного» чело­
века. В 1870 -е гг. писателя занимает не отражение общественной
психологии в жизненных исканиях героев, а влияние социальных и
философских идей на самоопределение личности. Разумеется, со­
циальные, остросовременные идеи и доктрины «перекрываются» в
мировоззрении героев Писемского отражающей «вечные» вопросы
бытийной философией. Противопоставление «современного»
«вечному» в романах Писемского последнего десятилетия его твор­
ческой деятельности решалось в русле классического русского реа­
лизма - как противопоставление суетного, светского, эгоистическо­
го отрешенному, Божественному и альтруистическому.
Полярность философско-этических начал в духовной жизни че­
ловека становится у Писемского резко обозначенной. Поэтому на
первый план выводится проблема выбора между добром и злом -
как проблема смысла и оправдания человеческого бытия. Повы­
шенная «философичность» поздних романов Писемского «перена­
страивает» их художественную организацию. Персонажная компо­
зиция - за исключением последнего романа-обозрения «Масоны» -
лаконична и демонстративна: она отражает не всю совокупность
мотивов человеческой деятельности, как в романах 1860-х гг ., а
лишь самые значимые, определяющие моральную правоту или не­
правоту человека. Отсюда сужение круга персонажей и возросшая
«знаковость» каждого из них.
Главные герои поздних романов Писемского уже не стремятся
«вослед» событиям - крупным, исторически значительным или
мелким, существенным лишь в масштабах каждодневного время­
препровождения человека. Герои Писемского теперь чаще занима­
ют позицию страдающего наблюдателя - отстраненного от совре­
менности лучшего из людей времени. Крупнейший русский реа­

136
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
лист отклоняется от своей излюбленной формулы «обыкновенный
человек в обыкновенных обстоятельствах»; отныне его привлекают
люди незаурядные, способные глубоко чувствовать, усиленно раз­
мышлять, постигать в бессмыслице чужих дел общий смысл жиз­
ненного нестроения. Этих героев отличает катастрофизм сознания,
разрешающийся их личным крахом - как правило, гибелью.
Немаловажным сдвигом в поэтике романов Писемского 1870-х гг .
по сравнению с романами предыдущего десятилетия является по­
стоянно присутствующее в них ощущение надвигающегося соци­
ально-исторического хаоса, ассоциирующегося в творческом созна­
нии романиста с «Ваалом» - процессом капитализации русской
жизни г. Возрастает социальный критицизм Писемского и в то же
время усиливается его социально-философский пессимизм. Писем­
ский вглядывается в эпоху 1870-х гг. с тревогой и поэтому свой по­
следний роман - «Масоны» - относ ит к ист орическому прошлому.
Романы «В водовороте» и «Мещане» посвящены беспокойной со­
временности.
2 .1 . Основы человеческого бытия и жизненная
философия геро ев в романе «В водовороте»
Роман «В водовороте» был напечатан в журнале «Беседа» (1871.
No 1-6). К сожалению, издание сразу было обречено на провал. Про­
существовавшая еще менее, чем «Заря», в которой Писемский опуб­
ликовал свой предыдущий роман, «Беседа» (1871-1872) издавалась
на средства известного славянофила А. И . Кошелева (1806-1883), а
ее редактором был «мягкий» славянофил С. А. Юрьев (1821-1888).
Выпускник Московского университета, сокурсник Писемского,
Юрьев придерживался славянофильских взглядов, но в то же время1
1 Писемский-драматург создал в 1870-е гг. целый ряд пьес с антибуржуазной те ­
матикой: «Хищники» (первоначально - «Подкопы»), «Ваал» (об е - 18 73), «Просве­
щенное время» (1875) и «Финансовый гений» (1876). Писатель комментирует и х с о­
держание в письме к составите лю «Биографического словаря современных писате­
лей». итальянскому ис торику л итературы А. де Губернатису от 3 ноября 1878 г.:
«В 1 874 году я разоблачил в нескольких драмах чудовищное зло, порожденное могу­
ществом и злоупотреб лением капитала» (Писемский А. Ф . Письма. М .; Л., i9 36 .
С. 765).

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
137
симпатизировал и западникам. В 1880 г. С. А. Юрьев стал одним из
организаторов Пушкинских торжеств в Москве, на которых, как из­
вестно, «соперничали» две речи о Пушкине - Тургенева и Достоев­
ского. Можно сказать, своего рода ристалище идей, представленное
на Пушкинском празднике 1880 г., характеризует мировоззрение
самого Юрьева. Немудрено, что Писемский, которому вновь, как и в
случае с «Зарей», было суждено «открыть» своей публикацией но­
вый журнал, сомневался в успехе издания: «Здесь затевается новый
журнал на деньги Кошелева и под редакцией одного моего прияте­
ля Юрьева, человека отличнейшего, умного, но в высшей степени
непрактичного. Что из этого журнала выйдет, трудно заранее ска­
зать. Боюсь больше всего, чтобы он не принял славянофильского
направления, сего старого и удушающего запаху, морящего теперь
петербургскую "Зарю" с каждым номером все более и более» 2.
И все-таки широта взглядов Юрьева импонировала Писемскому,
который предупреждал И. С. Тургенева в письме от 17 / 29 мая
1871 г.: «Когда вы будете читать "Беседу", то, пожалуйста, не сме­
шивайте ее с прежней "Русской беседой", доказательством чему
может служить мой роман, которого я, конечно, никогда не помес­
тил бы в прежней "Беседе" .. . Юрьев вовсе не лампадочный господин,
напротив, весьма широко смотрящий на вещи!» 3 Анненкову писа­
тель рекомендует Юрьева как «очень умного и хорошего человека»
(П., с. 243). Впоследствии Писемский изобразит Юрьева в образе не­
уемного прожектера, разбросанного и, в сущности, безвредного
журналиста Долгова («Мещане»).
Работа над романом продвигалась с трудом. В письме к В. Г. Ав­
сеенко от 13 февраля 1870 г. Писемский сетует, что пишется ему
«совсем туго или, лучше сказать, совсем не пишется, и не то чтоб
этому причина разные литературные безобразия, а просто в самом-
то себе огонь непламенный горит!» (П., с. 241). В письме к И. С. Тур ­
геневу от 18 / 30 апреля 1870 г. звучит настроение нравственно раз­
битого человека: «Что вам о себе сказать? <...>Пописывать я попи­
сываю мало - старость уж приходит и недуги тела одолевают; кроме
спокойствия, ничего уж, кажется, не желал бы другого в мире.
2Письмо к И. С. Тургеневу от 16 / 28 февраля 1870 г. (Лит. наследство. М.; Л.,
1964. Т. 73, кн. 2. С . 151).
3 Там же. С. 189 . «Русская беседа» - журнал, издав авшийся в Москве в 1856 -
1860 гг. под редакцией А. И. Кошелева.

138
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
"Пристани, пристани!" - вопию я моим духом, а пристани еще да­
леко не предвидится; да вряд ли я попаду когда-нибудь в нее до
конца дней моих. Больше всего мне омерзела служба, а оставить ее
нельзя, потому что жить будет нечем!» 4. Писатель вновь жалуется
своему корреспонденту в письме от 13 / 25 октября 1870 г.: «. ..нрав­
ственное состояние по-прежнему скверное: писать я почти ничего
не пишу, служу с мучениями...» 56. Мы можем зафиксировать нарас­
тающее раздражение Писемского от его чиновничьих обязанностей
и, кроме того, перешедшее к главному герою романа, над которым
он работал, настроение поиска «пристани», «Дома», душевного спо­
койствия. Писемский передал своему герою настроение устойчиво­
го, мало того, нарастающего недовольства жизнью.
Писемский обозначает проблемное содержание романного жан­
ра - от социального до исторического, - когда пишет Н. С. Лескову
12 апреля 1871 г.: «... между тем роман, видимо, все более и более
становится художественной статистикой времени и ближайшим
помощником истории... » (П., с. 245). «В водовороте» сочетал в себе
качества нравственно-философского и социально-исторического
порядка, причем современники поняли роман двояко: писатели,
т. е. люди, вдохновленные той же музой, которой не был чужд Пи­
семский, восторгались архитектоникой романа, включая его мо­
ральное задание; критики, профессионалы журнального дела, от­
неслись к роману как к очередному сочинению на антинигилисти-
ческую тему.
Сохранился отзыв Л. Н. Толстого о «В водовороте» Писемского:
« .. .я второй раз прочел ваш роман, и второе чтение только усилило
то впечатление, о котором я говорил вам. Третья часть, которой я
еще не читал тогда, - так же прекрасна, как первые главы, которые
меня при первом чтении привели в восторг» А Восторженный почи­
татель таланта Писемского Н. С. Лесков обратился к автору романа
дважды, и восхищение его от этой вещи, судя по всему, только рос­
ло. В письме от 6 апреля 1871 г. Лесков восклицает: «Не мне писать
4Лит. наследство. Т. 73. кн. 2 . С. 187 . Писемский служил в 1866-1873 гг. советни ­
ком Московского губернского правления.
5Тамже. С. 188.
6 Письмо к А. Ф. Писемскому от 3 марта 1872 г. Сведений о встрече Толстого с
Писемским в 1871 г. нет . (Толстой Л. Н . Перепис ка с русскими писателями: В 2 т. М.,
1978. Т. 2 . С. 162).

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
139
вам похвальные листы... но по нетерпячести своей не могу не крик­
нуть Вам, что Вы богатырь!... Помимо мастерства, Вы никогда еще
не достигали такой силы в работе. Это все из матерой бронзы; этому
века не будет!» 7. 17 мая того же года писатель обращается к автору
«В водовороте»: « ...вс ег о усерднее благодарю Вас за высокое и пре-
высокое наслаждение, доставляемое мне "Водоворотом" Я прочел
вчера IV книгу "Беседы" и совсем в восторге от романа, и восторге
не экзальтированном, а прочном и сознательном. Во-первых, харак­
теры поражают верностью и последовательностью развития; во-
вторых, рисовка артистическая; в-третьих, экономия соблюдена с
такою строгостию, что роман выходит совсем образцовый. (Это
лучшее ваше произведение.) А наипаче всего радуюсь, что орлу
"обновишася крыла и юность его" Зачем Вы жалуетесь на склон
своих дней, когда вы еще так сильны и молоды душою и воображе­
нием?» 8. Редактору «Беседы» Юрьеву Лесков пишет 6 апреля
1871 г.: «Роман Писемского пытаются злословить, но, по-моему, он
могучая и превосходная вещь. Силы Писемского еще никогда и ни в
одном из его произведений не проявлялись с такою яркостью. Это
положительно так. < . . .>Могучая, могучая штука! Фигуры стоят как
бронзовые: им века не будет» 9.
Сам Писемский приступал к написанию романа оглядываясь на
исторический опыт 1860-х гг ., о чем признается в адресованном к
составителю «Биографического словаря современных писателей»
итальянцу де Губернатису письме-анкете от 3 ноября 1878 г.:
«В 1871 году я напечатал в журнале "Беседа" роман "В водовороте",
в котором представил читателю нигилизм в действии в широких
общественных кругах» (П., с. 765). Как будто подхватив эту мысль,
критик «Русского вестника» В. Г. Авсеенко прокомментировал ро­
ман Писемского в русле разоблачения идеологии нигилизма.
Статья Авсеенко под названием «Практический нигилизм»
(«Рус. вестник». 1873 . No 7) оказалась единственным развернутым
комментарием к роману «В водовороте» 10. Если в первой половине
7ЛесковН.С.Собр. соч.: В11 т. М., 1958.Т.10.С.300.
8Тамже. С.320.
9Там лее. С. 301 .
10 Кроме «Русского вестника» на роман откликнулись только газеты «Санкт-
Петербургские ведомости» (1871. No 201) и «Одесский вестник» (1873. No 107; No 267).
В петербургск ой газете Буренин назвал «В водовороте» «прос то сплетением сцен, без

140
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
1860-х гг. выработался тип «специалистов нигилистического дела», то
вторая половина десятилетия ознаменовалась появлением «бессоз­
нательных нигилистов», считает Авсеенко: « . .. на каждом шагу нача­
ли попадаться люди, совершенно бессознательно усвоившие себе
некоторую часть нигилистических воззрений и в то же время не
только не причисляющие себя к нигилистам, но даже искренно пу­
гающиеся нигилизма в его первоначальной, сконцентрированной
форме. < . . .>Бессознательные, практические нигилисты чаще всего
усваиваю т только нигилистическую беспринцип ност ь, свободу от
исторически сложившихся общественных и нравственных уз.
<...>Отражение нигилизма в обществе, борьба исторически сло­
жившихся основ жизни и естественных свойств человеческой при­
роды с нигилизмом в его прямом значении - вот содержание по­
следнего романа г. Писемского» и.
Писемский сочувствует своим «заблудившимся» героям: на них,
по мнению В. Г. Авсеенко, «все-таки лежит ореол известной честно­
сти побуждений и порядочности личных характеров... в этих лицах
все-таки присутствует известная нравственная щепетильность, за ­
ставляющая их по крайней мере предпочитать вопросы нравствен­
ного порядка чисто материальным интересам» *1112. Кстати, состави­
тель обширной биографии Писемского Венгеров, обычно относив­
шийся к предмету своего исследования весьма пристрастно, под­
тверждает наблюдение Авсеенко. Роман, по мнению биографа,
«зн аменует поворот во взгляде на молодое поколение, который со­
вершился в Писемском в последнее десятилетие его жизни... вся его
ненависть к "нигилизму" и молодому поколению совершенно про­
падает» 13. И хотя Венгеров полагает, что «В водовороте» не имеет
«ни художественных, ни общественных» достоинств, а Авсеенко ут­
верждает, что роман выполнил главное свое предназначение - ди­
дактическое, - оба критика исходят из очевидного для них «анти-
нигилистического» смысла произведения.
лада и смысла, наб ором лиц и происшествий, не имеющих за соб ой никакой серьез­
ной подкладки, никаких авторс ких намерений, кроме разве клубничных» (Цит. по:
Венгеров С. А. Алексей Феофилактович Писемский. М .; СПб., 18 84. С . 166).
11Рус. вестник . 1873.No7,С.397.
12Тамже. С.419.
13Венгеро в С. А. Алексей Феофилактович Писемский. С. 167 .

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
141
Множественность прочтений романа вызвана его многосмыс-
денностыо. Можно прочитать романную фабулу как борьбу двух
соперниц - нигилистки Елены Жиглинской и княгини Елизаветы
Григоровой - за душу князя Григорова 14; можно рассматривать ро­
ман в качестве «романа пути», предполагающего изучение духовно­
го скитальчества главного героя; роман также является обществен­
ным - в нем переходы от представителей «высшего света» к обита­
телям грязных номеров призваны выявить сложное, непрямое взаи­
модействие социального «верха» и социальных «низов». Само не­
вольное состязание двух исключительно честных, но обладающих
противоположными воззрениями на порядочность героинь может
трактоваться, с одной стороны, как столкновение безбожного соз­
нания (Елена Жиглинская) и сознания религиозного (княгиня Гри­
горова); с другой стороны - как типичное для эпохи 1860-х гг . вы­
теснение (не только из социальных сфер, но и из жизненного про­
странства вообще) обессилевшего дворянства энергичными разно­
чинцами.
Писемский возвращается к теме «утраченных иллюзий», бле­
стяще освоенной им в повестях и романах 1850-х гг . Разница между
тем, как расставался с мечтой прекраснодушный герой (героиня)
Писемского 1850-х гг ., и тем, как герой его «поздних» романов теря­
ет свои «большие надежды», заключается прежде всего в соотноше­
нии категорий «человек» и «среда». «Ранний» Писемский большую
долю ответственности возлагает на среду, разрушающую, даже
«разъедающую», п одобно ржавчине, любые желания выше «расти­
тельных». Человек в ранней прозе Писемского слаб, зависим - и в
этом его вина; если же он оказывает сопротивление «среде» , то не­
минуемо гибнет.
В «поздних» романах Писемского человек гораздо более само­
стоятелен. Разочарование героя в том, чему он поклонялся, вызвано
в первую очередь внутренней дезориентацией: человек теряет свою
мечту (цель жизни) потому, что он теряет себя. Писемский так тща­
тельно психологически мотивирует «разрыв» героя с самим собой,
14
Известный исследо ватель творчества Писемского А. П. Могилянский объ еди­
няет идеологический сюжет рома на с его событийной фабулой: «Тема соперничества
двух молодых женщин, раскрываемая как б орьб а двух противоположных миро воз­
зрений, фактически и составляет ос нову рома на " В водовороте"» (Могилян­
ский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. Л ., 1991. С . 133).

142
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
что внешнее влияние - среды, обстоятельств, - бывшее когда-то оп ­
ределяющим, становится лишь фоном для разыгрывающейся на
наших глазах внутренней драмы героя.
Другое немаловажное отличие «поздних» героев Писемского от
«ранних» состоит в масштабах личности героя. Герой романов Пи­
семского 1870-х гг. - н едюжинный человек, еще до начала романно­
го действия переживший жизненную катастрофу или душевный
надлом; он погружен в неизбывное страдание, но все-таки тянется к
счастливому и радостному сопереживанию сложности мира.
В структуре характера героя увеличивается доля биологических
мотивировок: чем сложнее герой, тем запутаннее взаимодействие
его разумного и инстинктивного начал. Писемский, постоянно
помнящий о биологическом естестве человека, сталкивает роковую,
инфернальную Елену с кроткой княгиней и прослеживает влияние
этого негармоничного сочетания темпераментов на мучающегося
от своей раздвоенности князя Григорова; помимо этого, роман как
никогда у Писемского насыщен социальными и социально­
историческими идеями, а биография князя, по наблюдению иссле­
дователей, соотносится с биографией Герцена; этим же обусловлен
характерный для романистики Писемского 1870-х гг . «герценовский
текст» 15. Метафорика романа отличается повышенной символич­
ностью. Роману дано название-символ, характерное для поэтики
наименований полемических романов 16. Все эти факторы в сово­
купн ости организуют чрезвычайно сложное художестве нно­
идеологическое единство романа.
Название романа - «В водовороте» - соотносится с названием
написанного автором в начале 1860-х гг . романа «Взбаламученное
море». Вместе с тем «Взбаламученное море» как по содержанию, так
и по названию отсылает к социально-полемической тематике.
«Взбаламученное море» символически замещает понятие социаль­
но-исторического переворота и вызванного им морального и ин­
теллектуального кризиса в определенных слоях общества. Название
«В водовороте» не столь «прозрачно». По аналогии с предыдущим
полемическим романом писателя «В водовороте», безусловно, ассо­
15 См., в частности: Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С . 133 -
134; Рошаль А. А. Писемский и револ юционная демократия. Баку, 1971. С. 101 -103 .
16 См., например: Ст арыгина Н. Н. Русский роман в ситуации философско-
религиозной полемики 1860-1870 -х годов. М., 2003. С. 279 -291;

Глава 2. «В водовороте». «Мегцане»
143
циируется с бурными волнами, бешеным кружением воды, други­
ми словами - с социальной стихией русской общественно­
исторической жизни начала 1870-х гт., не оправившейся от потря­
сений 1860-х гг .
В то же время заглавие романа содержит в себе значение фило­
софского вывода, касающегося ценности отдельной человеческой
судьбы, и, стало быть, указывает не только на «волнение» на по­
верхности исторического времени, но и на глубины личностного
самоопределения человека. «Философическое» объяснение титуль­
ного образа-символа вложено в уста персонажа, которому автор до­
веряет более всего, - это во многом автобиографический образ
Миклакова 17. В заключительной главе романа Миклаков беседует с
Еленой Жиглинской; оба эти персонажа нравственно сломлены в
результате неравной борьбы с всесокрушающим порядком вещей -
как социального, так и морально-этического уровня. Миклаков
произносит следующую максиму: «В жизни по большей части бы­
вает - кто идет по ее течению, тот всегда почти достигает цветущих
и счастливых берегов» (6, с. 448). Елена подхватывает: «Но только
счастия-то я тут не вижу никакого... В чем оно состоит?» Ответ
Миклакова удручающ: «В некотором самодовольстве и спокойст­
вии!.. Стоять вечно в борьбе и в водовороте - вовсе не наслаждение:
бейся, пожалуй, сколько хочешь, с этим дурацким напором волн -
их не пересилишь; а они тебя наверняка или совсем под воду ку­
выркнут, а если и выкинут на какой-нибудь голый утесец, так с та­
кой разбитой ладьей, что далее идти силы нет, как и случилось
эт о... со мной, да, кажется, и с вами» (6, с. 449).
Таков, по сути, вывод всего романа: те, кто презирает «самодо­
вольство и спокойствие», обречены на вечную борьбу с очевидно­
стью действительной жизни, в которой благоденствуют только обы­
ватели разных рангов - от петербургского чиновника барона Мин-
гера до мошенника доктора Иллионского. Причем несовершенен
не просто конкретный социальный уклад жизни - несовершенна
сама жизнь, как процесс, который обрекает людей причинять -
вольно или невольно - зло друг другу. Крушение личностного мира
главного героя, князя Григорова, вызвано тем, что его цели жизни и
17 См.: Писемский А. Ф . Собр. соч .: В 9 т. Т. 6. С. 455 -456 (коммент.) . Немаловажна
для реконструкции «родс твенных » черт Писемского в образе Миклакова биография
последнего (Там же. С. 115 -117).

144
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
идеалы окончательно разошлись с незыблемыми ценностями жизни
в представлении Елены Жиглинской: «Елена очень хорошо пони­
мала, что при той цели ж изни, которую она в настоящее время из­
брала для себя, и при том идеале, к которому положила стремиться,
ей не было никакой возможности опять сблизиться с князем...» (6,
с. 374). Морально-этическая догма нигилизма, которой подчиняется
Елена, предусматривает какое-то выдуманное и одностороннее су­
ществование; «ищущий» герой князь Григоров отвратился от нее, а
безраздельно ей преданная Елена всем ходом своей жизни ее опро­
вергает. Вывод, к которому приходят герои каждый своим путем,
один: «идеальный» человек побеждает человека «животного»; веч­
ное выше сиюминутного. Думающий человек должен страдать, и он
страдает.
Князь Григоров мучится «гамлетическими» вопросами о приро­
де человеческого бытия. По ходу романа на вопросы философского
плана накладываются более «быстротечные» вопросы социального
толка. Князь начинает испытывать муки от несоответствия «совре­
менного» - «вечному»; искренне желая стать демократом, не может
примирить в себе социальный нигилизм и аристократическую при­
верженность традициям; его нравственное чувство возмущено тем,
чем должно, по учению вульгарных материалистов, довольствовать­
ся. Философский «гамлетизм» формирует раздвоенность душевных
движений, рефлексию; психологическая дисгармония приводит к
размыванию границ «должного» и «недолжного», и, в конце кон­
цов, к самоубийству.
Роман начинается с меткой портретной зарисовки. Князь Григо­
ров «всей своей наружностью походил более на фермера, чем на
джентльмена», но выражение лица его было «неглупое и очень че­
стное» (6, с. 3). Его спутник барон Мингер «как видно, умел носить
платье», а на князе «пальто было скорее напялено, чем надето»; при
этом «оба пальто были сшиты из лучшего английского трико и
имели самый модный фасон» (6, с. 3). Князь решительно игнориру­
ет «внешнее», «приличное». Зато, «как бы чем-то уколотый», князь
останавливается перед нищей девочкой и подает ей из своего бу­
мажника первую попавшуюся ассигнацию. Герой романа объясняет
свою непригодность к положенной ему «по рангу» сановной дея­
тельности именно тем, что все «внешнее» претит ему полным от­
сутствием подразумеваемого им содержания: «Какая огромная при­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
145
вычка выработана у всех этих господ важничать, и какая под всем
этим лежит пустота и далее мелочность и ничтожность характеров!..
Мне больше всех из них противны их лучшие люди, их передовые;
и для этого-то сорта людей... отец готовил меня, а меяеду тем он
был, сколько я помню, человек не глупый, любил меня и... желал
мне добра. < . . .> В России чиновничество до такой степени все заело,
в такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно
лучше предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но
только сделать из них чиновника» (6, с. 13).
Князь винит в том, что он остался невостребованным, свое свет­
ское воспитание. Это обвинение социального характера, и оно вле­
чет за собой вывод уже не просто критический, а радикальный:
«Светские манеры... немножко разврата на петербургский лад и,
наконец, бессмысленное либеральничанье, что, впрочем, есть самое
лучшее, что преподано нам там (в Лицее. - Л, С). Грустней всего,
что с таким небогатым умственным и нравственным запасом при­
шлось жить и действовать в очень трудное и переходное время.
<...>Н о чем заменить все это, что поставить вместо этого? - Естест­
вознание, мне кажется, лучше всего может дать ответ в этом случае,
потому что лучше всего может познакомить человека с самим собой;
ибо он, что бы там ни говорили, прежде всего животное. Высшие
его потребности, смею думать, - роскошь, без которой он может и
обойтись...» (6, с. 13 -14).
Идеология, которую пытается исповедовать князь Григоров, -
идеология нигилизма, свою философскую опору нашедшая в пози­
тивизме. Князь вместе с убежденной нигилисткой Еленой Жиглин-
ской на протяжении целой зимы читает Дарвина, Ренана, Бюхнера,
Молешотга. По сути, князь одно «внешнее» направление (свет­
скость) меняет на другое (нигилизм). Он мечтает оторваться от сво­
их социальных корней, но не чувствует правоты за другой социаль­
ной силой. В молодости князь увлекся революционными идеями,
был сначала мировым посредником и «хлопотал искреннейшим
образом о народе», затем отбыл в эмиграцию, конечно, в Лондон; но
«музыка, народ и деревня принаскучили ему», а из лондонской эмиг­
рации он уехал, ведомый «всеми его физическими и нравственны­
ми инстинктами» (6, с. 19).
Отрицая «высшие потребности», князь тем не менее не может
принять «низшие» физиологические запросы за конечную точку

146
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
развития человечества. Автор объясняет: «Дело в том, что, как князь
ни старался представить из себя материалиста, но, в сущности, он
был больше идеалист, и хоть по своим убеждениям твердо был уве­
рен, что одних только нравственных отношений между двумя лю­
бящимися полами не может и не должно существовать... ему каза­
лось, что он все-таки оскорбит и унизит ее (Елену. - Л. С.) этим» (6,
с. 41). Елена, с ее твердым разночинским мировоззрением, сразу оп­
ределяет единственную возможную для своего возлюбленного сфе­
ру приложения социальной энергии - это служба: «...я знаю по соб­
ственному опыту, что единственное счастье человека на земле - это
труд и трудиться, а вы, князь... ничего не делаете... поезжайте в
Петербург... и поступайте там на службу» (6, с. 36). Но поскольку в
представлении князя чиновник получается из «недоразвившегося
человека», этот путь для него неприемлем, да и вообще - «разве в
России можно служить?» (6, с. 186). Поэтому Елена видит источник
терзаний князя не в его неспособности к труду, а в неопределенно­
сти его мировоззрения: «Я вижу в вас только человека, не имевшего
еще в жизни случая хорошо познакомиться с самим собой» (6, с. 38).
Заметим, что философская проблематика романа включает в се­
бя вопрос о счастье, как смысле человеческой деятельности, а поиск
счастья является одной из причин «отклонения» князя Григорова от
его, в общем-то, безмятежного существования. Б качестве сюжетного
мотива поиск счастья объединяет сюжетные линии трех персона­
жей - князя Григорова, Елены Жиглинской и Миклакова; пародий­
ным отражением этого мотива являются сюжетные линии интри­
ганки Петицкой и карьериста барона Мингера.
Самопознание князя приносит ему только невзгоды. Он совер­
шает невольную подмену понятий, смешивая свою социальную
двойственность (князь-демократ) с раздвоенностью человеческого
сознания, психики. Согласно новым материалистическим воззрени­
ям князя Григорова психическая форма организации материи столь
же проста и доступна для понимания, как механическая, биологи­
ческая или социальная. Писемский, как и другие русские реалисты,
шедшие за Пушкиным и Лермонтовым, убежден в том, что тайна
души человеческой непознаваема. Сфера душе вной (психической)
и духовн ой (этической) жизни человека, в конце концов, определяет
его характер. Воля, оперирующая модальностью желания и дол­

Глава 2. «В водовороте». «Мещ ане»
147
женствования («хочу и буду»), вступает в непрерывный поединок с
чувством («хочу, но не так»).
Например, князь Григоров вопреки свом «передовым» убежде­
ниям недоволен ухаживанием барона Мингера за княгиней, потому
что барон ничтожнейший человек. Автор выделяет расхождение
между «сущим» и «должным» в личностном мире героя: « . .. ег о по
преимуществу бесило то, что он не мог чувствовать так, как бы он
желал и как бы должен был чувствовать!» (6, с. 114). Другой при­
мер: между князем и Миклаковым происходит очередной разговор
о счастье. Материалист и циник Миклаков, впрочем человек чест­
нейший, удивляется, что у богатого князя «все скверно идет». Князь
отвечает, что «не в одних деньгах счастье». Вечно страдающий от
отсутствия денег Миклаков формулирует основное требование
«материалистического» счастья: «А по-моему, в одних деньгах (сча­
стье. -
Л. С.) и есть, да, пожалуй, еще в физическом здоровье» (6,
с. 129). Князь перебивает: «. ..для человека нужно еще нечто третье!
<...правильность и определенность его отношений к другим лю­
дям'.» (6, с. 129). Князь, пытаясь удержаться на высоте своих нравст­
венных понятий в любви к двум совершенно противоположным
женщинам, догадывается, вернее, постигает своим нравственным
чутьем, что несчастье одного человека служит шатким основанием
для воссоединения двух других и что он сам теряет ясность воззре­
ний на мир и, следовательно, деградирует. «Отношения мои к ясене
теперь до того извратились, исказились, осложнились!..» - воскли­
цает Григоров (6, с. 129). Исказилась и извратилась сама прямодуш­
ная натура князя, сознание которого не может примирить две про­
тивоположные истины или, если угодно, две противоположные
концепции счастья: «нигилистическое» счастье вне семьи и «тради­
ционное» счастье в родовом гнезде.
Герой Писемского понимает, что эти две концепции счастья обу­
словлены социальным укладом пореформенной эпохи:
суть
« .. .в том, что мы двойственны: нам и старой дороги жаль и по новой
смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт нашего вре­
мени и нашего воспитания» (6, с. 132). Миклаков переводит разго­
вор в социально-философскую плоскость, настаивая на том, что из­
вечная двойственность человека связана с совмещением в его при­
роде добра и зла, а вот представления о добре и зле исторически и
социально изменчивы: «Всегда, во все времена и при всяком воспи^

148
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
тании это было! Еще в Священном писании сказано, что в каждом
человеке два Адама: ветхий и новый; только, на пример, в мужике
новый Адам тянет его в пустыню на молитву, на акриды, а ветхий
зовет в кабак; в нас же новый Адам говорит, что надобно голову
свою положить за то, чтобы на место торгаша стал работник, долой
к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а ветхому
Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и по­
клоняться сильным мира сего» (6, с. 132). «Демократ» князь Григо­
ров перебивает Миклакова: «Но все-таки наш -то Адам поплодо­
творней и повозможнее, чем мужицкий» (6, с. 132). Разночинец
Миклаков, никогда не мучившийся от интеллигентской рефлексии,
а разве только от отсутствия денег, срезает князя неопровержимым
доводом: «Я не знаю-с! Они хлопочут устроить себе царство бла­
женства на небесах, а мы с вами на земле, и что возможнее в этом
случае, я не берусь еще на себя решить» (6, с. 133).
Поневоле напрашивается вывод, что князь Григоров попытался
воплотить несвойственный ему идеал «земного рая», в то время как
душа его скорбела о «рае небесном»; что «ветхий Адам» был почти
побежден в нем «новым Адамом», христианским чувством. Не ус­
певший воспитать в себе новое (которое оказалось на поверку «ста­
рым», традиционным) мировоззрение герой кончает жизнь само­
убийством.
Подтверждение этому мы находим во второй части романа, ко­
гда описываются углубляющиеся разногласия между князем и Еле­
ной. Елена заявляет, что отношения детей и родителей самые без­
образные и что надобно воспитывать детей в общине. Честной ни­
гилистке Елене также претит мысль о том, что, потеряв работу, она
становится содержанкой князя и тем самым вынуждена стать про­
сто биологической машиной для воспроизводства потомства. Автор
описывает душевную растерянность своего героя: он «был точно
ошеломленный. Последний разговор с Еленой не то чтобы был для
него какой-нибудь неожиданностью - он и прежде еще того хорошо
знал, что Елена таким образом думает, наконец, сам почти так же
думал, - но все -таки мнения ее как-то выворачивали у него всю ду­
шу, и при этом ему невольно представлялась княгиня, как совер­
шенная противуположностъ Елене: та обыкновенно каждую неделю
писала родителям длиннейшие и почтительные письма и каждое
почти воскресенье... ехала в церковь слушать проповедь; все это,

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
149
пожалуй, было ему немножко смешно видеть, но вместе с тем и
отрадно» (6, с. 193). Таким образом, бессознательно князь тяготел
именно к традиционному, «обыкновенному» образу жизни; Елена
же решительно разрывала со всеми традициями18.
Князь Григоров стал источником зла для двух дорогих ему су­
ществ. Итог жизни князя такой же половинчатый, какой была вся
его жизнь «между» двумя разными мирами. Елене Жиглинской ге­
рой с горечью признается: «И хоть ты говоришь, что я притворный
социалист и демократ, но в этом совесть моя чиста: я сделал гораздо
больше, чем все твои другие бесштатные новаторы. < . . .>Я родился
па свет, облагодетельствованный настоящим порядком вещей, но я
из этого порядка не извлек для себя никакой личной выгоды: я не
служил, я крестов и чинов никаких от правительства не получал,
состояния себе не скапливал, а напротив, делил его и буду еще де­
лить между многими как умею; семейное гнездо мое разрушил и...
сгубил и извратил судьбу добрейшей и преданнейшей мне женщи­
ны... » (6, с. 337 -338). Стихийный социалист, князь Григоров исходит
не из социальной доктрины, а из непосредственного ощущения не­
справедливости бытия: ему противно его положение «избранного»,
когда мир захлебывается от слез.
Наклонность героя .к рефлексии, его настойчивое возвращение к
одному и тому же вопросу - ради чего он жил, - соотносит его с
гамлетическим типом личности. Финал судьбы Григорова мало то­
го что ожидаемо «гамлетовский» - философское самоубийство, к
тому же совершенное уже в полубезумном состоянии, - но и содер­
жит прямые аллюзии с шекспировским героем. «Мысль о самоубий­
стве как бы невольно начала ему снова приходить в голову. " Уме­
реть, убить себя!" - помышлял князь в одно и то лее время с чувст­
вом ужаса и омерзения, и его в этом случае не столько пугала мысль
Гамлета о том, "что будет там, в безвестной стороне", - князь осо­
18 Н. Н. Старыгина справедливо замечает, что Елена Жиглинская все-таки на хо ­
дится «на перепутье » (термин Н. Н . Ст арыгиной) и автор «в содержании ее обра за
обосновал мысль о . . . возможности осознания героиней своей греховности. Художест­
венное воплощение эт ой идеи связано с те мой ма теринс тва. < . . .>Его (Писемского. -
Л. С.) героиня - единст венная из "л игер азурных" нигилисток воспитывающая р е­
бенка. < . . .>В авторской, х ристианс кой, концепции человека важна идея о с охране­
нии душевного естества. В Елене ма теринские чувства являются проявлением ес тест­
венной душевной природы человека» (Старыгина Н. Н. Рус ский роман в ситуации
философс ко-религиозной полемики... С . 218 -219).

150
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
бенно об этом не беспокоился, - сколько он просто боялся физиче­
ской боли при смерти, и, наконец, ему жаль было не видать более
этого неба, иногда столь прекрасного, не дышать более этим возду­
хом, иногда таким ароматным и теплым!.. О каких-нибудь чисто
нравственных наслаждениях князь как-то не вспоминал, может
быть потому, что последнее время только и делал, что мучился и
страдал нравственно» (6, с. 281).
Внутренний монолог Григорова содержит несколько важных
«подсказок» относительно его характера. Во-первых, это навязчивая
мысль о самоубийстве, к которой сознание возвращается по мере
прохождения очередного круга испытаний; во-вторых, это все-таки
материализм воззрений героя, предусматривающий конечность
жизни; в-третьих, след ощущений от жизни как чувство прекрасно­
го в природе; в-четвертых, полное забвение «нравственных наслаж­
дений», которых он лишится, добровольно расставшись с жизнью.
Получается, что князь обладает великолепно развитой эмоциональ­
ной восприимчивостью, любит чувствовать жизнь во всей ее полно­
те, но рассудочно принуждает себя отрицать красоту жизни. Про­
тиворечивость характера героя, таким образом, обнаруживается не
только в его жизненной роли «маргинального аристократа» и соз­
данной им самим ситуации «случайного семейства», но и в п сихи­
ческом складе его личности.
Неудивительно, что герой не выдерживает бесконечной внут­
ренней борьбы и сознание его отчасти помрачается: «В голове у ме­
ня тысяча противоречий, и все они гложут, терзают, мучат меня» (6,
с. 385). Даже туповатый доктор Иллионский выносит в ответ на
этот, если можно так выразиться, душевный вопль неопровержи­
мый диагноз: «Ипохондрия... больше ничего, ипохондрия!» (6,
с. 385). Внутренние муки написаны на лице князя, и автор постоян­
но их фиксирует. В третьей, последней части романа нравственно
разбитый князь смотрит «мрачно и сердито»; «с тем же мрачным вы­
ражением»; «постоянно с мрачным выражением в лице»; взгляд его «бес­
покойный», наконец, «мутный и почти бессмысленный». Встретившись
с женой после ее, по сути придуманной князем, «ссылки» за грани­
цу, герой отвечает на ее вопрос о здоровье «трудным и медленным го­
лосом» (6, с. 405); в момент последнего его потрясения, вызванного
известием о замужестве Елены ради куска хлеба, князь расспраши­
вает об этом вечного вестника несчастий, сплегника-доктора, и «го­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
151
лос у него. . . как бы выходил не из гортани, а откуда-то из глубины груди»
(6, с. 431). М ысль о добровольной жертве Елены, вынужденной кор­
мить сына, «вцепилась» «в сердце к нему, точно огненными когтями»
(6, с. 431), и затем «у князя уже все спутывалось в голове» (6, с. 432).
Писемский достаточно тонко передает картину медленно насти­
гающего князя безумия. Самоубийство князя стало последним вы­
ходом для его загнанного в тупик сознания.
Запутавшийся человек не выдерживает ни одной насильно при­
нятой на себя обязанности: вспомним, что князь «не мог чувство­
вать так, как бы он желал и как бы должен был чувствовать». Сим­
волическим выражением принятой князем новой идеологии стал, в
частности, герой романа Ж. Санд «Жак» - образ, к которому Писем­
ский обращался едва ли не в каждом своем крупном романе. Дейст­
вительно, Жак - это человек, сознательно согласившийся с правом
женщины на выбор брачного партнера, т. е. человек прогрессивных
социально-утопических взглядов. Из князя Григорова, как он ни
старался, Жака не получилось. «Озлобленный человек» Миклаков, ко­
торый, в отличие от князя, не уклоняясь, исповедует нигилистиче­
ские воззрения, пеняет тому на «дворянскую» сложность в отноше­
ниях с княгиней: « . ..х от ь вы и думаете всеми теперешними вашими
поступками разыграть роль великодушного жоржзандовского суп­
руга Жака, но вы забываете тут одно: что Жак был виноват перед
женой своей только тем, что был старше ее, и по одному этому он
простил ее привязанность. < . . .>В положение его вы никак не може­
те стать, потому что, прежде всего, сами увлеклись другой женщи­
ной, погубили ту совершенно и вместе с тем отринули от себя жену
вашу. < . ..>Многие смертные делают то же самое, что и вы, толь­
ко гораздо проще и искреннее и не быв даже сами ни в чем винова­
ты, а вы тут получаете должное возмездие!» (6, с. 279).
В «приговоре» Миклакова звучит мысль о вине князя, которая
состоит не только в причинении страданий другим, но и в собст­
венной его неискренности. Между тем упрек Миклакова неспра­
ведлив. Если князь и неискренен, то речь может идти о его неосоз­
нанном побуждении к примирению двух противоположных ис­
тин - естественнонаучного принципа «человек - это животное» и
христианского завета «человек - сосуд Божий». Первоначально
князь восстал именно против предрассудочности брачных уз, тол­
кающих людей к соблюдению формы, давно утратившей содержа­

152
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ние: юридически составленные брачные контракты «были бы чест­
нее нынешних (браков, заключенных в церкви. -
Л.С.)ивнихне
было бы этой всеобщей мерзости деяний человеческих - лжи!» (6,
с. 78). Князь Григоров попытался изгнать ложь из своего брачного
союза и причинил страдания трем по-своему прекрасным людям:
княгине, Елене и себе самому. Поглощенный своей «самостью»,
устремленный в свое горе и свои радости, князь стократно преум­
ножил то зло, что уже существовало в его жизни. Вывод автора все­
цело укладывается в этический закон, выраженный в эпиграфе к
роману Л. Толстого «Анна Каренина», в котором исследуется сход­
ная проблема того зла и обмана, что причиняют друг другу отпав­
шие от Бога люди: «Мне отмщение, и Аз воздам».
Елена Жиглинская скорее антагонист князя, нежели его союз­
ник. Первоначально князь пытается усвоить «новую» мораль, кото­
рой придерживается Елена; удивительно, что и Елена движется на­
встречу, условно говоря, «княжеской» морали, т. е. такой, которая
видит в человеке не биологическую единицу, а одухотворенное су­
щество. Так, Елена спрашивает своего постоянного конфидента
Миклакова о том, какое чувство к ней испытывает князь - серьезное
или пустое? Миклаков отвечает: «Серьезных и пустых чувств я не
знаю, а знаю страстные и не страстные... » . Елена возражает: «Вы го­
ворите только с одной какой-то животной стороны». Далее проис­
ходит следующий диалог: « - Да ведь по-нашему с вами человек
только животное и есть...
-
Что ж из этого?.. Но он все-таки может любить в другом ум, об­
разование, характер, - перечисляла Елена.
-
Все может, жаль только, что все это не по религии нашей с ва­
ми! - подсмеивался Миклаков» (6, с. 118 -119).
В самом деле, князь Григоров полюбил в Елене ее ум, здравомыс­
лие, самостоятельность, силу характера и... красоту того страстного,
«рокового» типа, который был свойствен героине романа «Взбала­
мученное море» Софи Леневой. Недаром у князя возникает ассо­
циация «Елена - Ревекка», когда он видит перед свиданием со своей
избранницей картину с изображением Ревекки и не может отвести
от нее взгляда, а затем сравнивает Елену с мифологической краса­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
153
вицей и говорит ей об этом (6, с. 43; 45; 49) 19. Но если князь полю­
бил Елену, так сказать, иррационально, был вдохновлен ее преле­
стью и красотой, - то Елена питает к князю гораздо более рацио­
нальные чувства. Размышляя о настигающей ее любви, героиня
предается сомнениям двоякого рода. Первое связано с тем злом, ко­
торое она причинит княгине. Однако Елена решает, что «тут ничем
не была виновата», пот ому что князь ей сам рассказывал, что давно
разлюбил жену, не разделявшую «ни одного из его убеждений».
Второе носит социально-идеологический характер: « . .. он а ужасно
боялась встретить в князе какие-нибудь аристократические тенден­
ции и замашки... может быть, в этом случае он маскировался только
или даже сам пока не сознавал своих природных инстинктов» (6,
с. 37). Отметим, как легко снимает героиня с себя вину перед княги­
ней, поскольку по ее логике получается, что убеждения тождест­
венны любви, т. е . разумное начало полностью совпадает с началом
сверхразумным.
Одно из исторических имен, упоминаемых в романе и являю­
щихся знаковой «подсказкой» по отношению к характеру героини,
-
Наталья Долгорукова (1714-1771). Наталья Долгорукова последо­
вала в ссылку за мужем, князем И. А . Долгоруковым. По выражению
написавшего думу «Наталия Долгорукова» К. Ф. Рылеева, «нежная
ее любовь к несчастному своему супругу и непоколебимая твер­
дость в страданиях увековечили ее имя». Елена возмущается подоб­
ной преданностью: «По-моему, она очень, должно быть, недалека
была. < . . .>Потому что каким же образом можно было до такой сте­
пени полюбить господина Долгорукова, человека весьма дурных
качеств и свойств, как говорит нам история, да и вообще кого из
русских князей стоит так полюбить?» (6, с. 69). Недоумение Елены
Жиглинской вызвано тем, что недостойный человек снискал столь
поэтическое чувство: разум Елены не позволяет ей прощать недос­
татки кого бы то ни было, а в особенности - человека, которого она
позволила себе полюбить.
Такой же рациональный характер носит «предсказание» Елены
об отношениях ее с князем. Когда князь уверяет героиню, что в ней
19 Значение имени Ревекка - «узы, оковы, пленение крас отою». Се стра Ла вана и
жена Исаака. Ее брак с Ис аако м и «другие случаи из ее жизни занимают одну из с а­
мых пре красных и трогательных с тр аниц Библии» (Биб лейская энциклопедия. М.,
1991. С . 599).

154
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
«вся жизнь его заключается», Елена выдвигает рассудочный довод о
разнице происхождения и образа жизни ее и князя, другими слова­
ми - о свободе действий разночинца и социальной зависимости
аристократа: «Нет, князь, ваша жизнь не во мне заключается! Мы с
вами птички далеко не одного полета: я - бедная пташка, которой
ни внутри, ни извне ничто не мешает летать, как ей хочется, а вы -
аристократический орленок, привязанный многими-многими золо­
тыми нитями к своей клетке» (6, с. 37).
Самыми прочными «золотыми нитями» Елена Жиглинская счи­
тает те, которые принято называть «традицией» , будь то религиоз­
ная вера, семейные узы и в целом - чувство любви, привязанность к
своему родовому гнезду или патриотические чувства по отноше­
нию к целой стране. Так называемые «свободные люди» чужды вся­
ких пристрастий: «Никак не ожидала, чтобы люди, опутанные са­
мыми мелкими чувствами и предрассудками, вздумали прикиды­
ваться людьми, свободными от всего этого! <...> А надобно спросить
вообще: много ли на свете свободных людей?.. Их нужно считать
единицами посреди сотней тысяч - это герои: они не только что не
боятся измен жен, но даже каторг и гильотин, а мы с вами, ваше
сиятельство, никак уж в этот сорт людей не годимся» (6, с. 264). Еле­
на не считает ни себя, ни князя героями, но уж во всяком случае
обозначила свой идеал; показательно соотношение «единица» и
«сотни тысяч». Этот счет встречается в полемических романах, за­
трагивающих вопросы нигилистической морали («Некуда»
Н. С. Лескова, «Бесы» Ф. М. Достоевского). Елена обосновывает раз­
деление человечества на «свободных» и «несвободных» исходя из
нигилистической логики отрицания: кто отрицает «старую» мо­
раль, тот и свободен.
Примерно такое же соотношение - один к десяти - Елена декла­
рирует в законотворческих принципах. Между героями романа
происходит дискуссия на очень популярную в полемических про­
изведениях тему ответственности за преступление. Наиболее емко
эта тема воплотилась в тургеневском романе «Отцы и дети» (гл. 16).
Базаров полагает, что биологически все люди одинаковы, а нравст­
венные «болезни» (злость и глупость) зависят от неправильного
устройства общества. Первый в русской литературе нигилист фор­
мулирует тезис, похожий на лозунг: «Исправьте общество, и болез­
ней не будет». Одинцова задает сакраментальный вопрос: «И вы

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
155
полагаете, что, когда общество исправится, уже не будет ни глупых,
ни злых людей? <...>Да, понимаю: у всех будет одна и та же селе­
зенка». Слегка растерявшийся Базаров насмешливо отвечает:
«Именно так-с, сударыня».
Основная ошибка «новых людей» 1860-х гг . в том, что они пута­
ют доводы нравственного порядка с социальными аргументами 20.
Вот и Елена утверждает, что за воровство и убийство наказывать не
следует (сюда так и напрашивается приведенное Базаровым срав­
нение преступлений с «общественными болезнями»): « . . . в сущно­
сти, преступников нет! Они суть только видимое проявление дурно
устроенного общественного порядка, а измените вы этот порядок, и
их не будет!» (6, с. 99). По мысли Елены, существует разряд людей,
которые не хотят подчиняться этому порядку, находя противоречие
между тем, что отдельные безнравственные люди есть, а целых без­
нравственных обществ нет. И тут в аргументации Жиглинской по­
являются пресловутые 9/10 человечества, которые должны подчи­
няться 1/10: « . . . вс егда найдется на девять человек десятый, у кото­
рого будет этот (антилегитимистский.
-
Л. С.) рефлекс» (6, с. 99).
Князь удивляется: «Но отчего же остальные девять свою волю
должны будут подчинить этому десятому: это тоже своего рода
насилие». Елена безапелляционно отвечает: «Как подчиняются сле­
пые зрячему - не почему более, и пусть он даже насиловать их бу­
дет: это зло временное, за которым последует благо жизни» (6, с. 9 9 -
100). В этом споре вроде бы сочувствующий Елене князь выдвигает
возражение с точки зрения абсолютной (в христианских общест­
в а х - христианской) морали; Елена отталкивается от революцион­
ной аксиомы об относительности морали: любая революция допус­
кает необходимость «подчинения слепых зрячему», т. е. «старого»
общества - «новым» людям.
20 Понятия «новый человек» и «нигилист», в общем, синонимичны. Различие в
с ловоупотреблении связано с коннот ацией этих образов. Если «новый человек» мыс­
лился как прогрес сивный деятель, идеолог разночинского (революционно-
демократического) этапа русской общественной истории XIX в., то «нигилист» был,
по выражению Н. Н. Старыгиной, образом-«откликом», продуктом литературной
перераб отки жизненного явления; соответстве нно, появление этого об раза в литера­
ту ре было вызвано критическим переосмыслением этого явления. См.: Старыги­
на Н. Соот ношение образов-понятий «новый человек» и «нигилист» и образов-
персонажей в антинигилистическом романе / / Старыгина Н. Н. Рус ский роман ? си­
туации философско-религиозной полемики.. . С. 134 -139 .

156
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Общество, в свою очередь, не дожидаясь революционного пере­
ворота, изгоняет противников режима из институтов власти, обра­
зования и т. п. Такая участь постигла и Елену. Елена не занималась
проповедью революционных идей публично; будучи классной на­
ставницей, она заставляла воспитанниц твердить катехизис и вну­
шала им уважение «ко всевозможным начальническим физиономи­
ям», - и все -таки была изгнана из-за постигшего ее положения, т. е.
опять же по причине «морального» несоответствия занимаемому
месту. Героиня вспоминает слова оклеветанного Кочубея из пуш­
кинской «Полтавы»: «Есть третий клад - святая месть, ее готовлюсь
к Богу снесть!». Но Елена свое чувство уязвленного достоинства на­
правляет не к Богу, утешителю «кротких духом», а к обществу. Де­
вушка разъярена той служебной несправедливостью, что допустили
по отношению к ней: «.. .ме н я все -таки выгнали, вышвырнули из
службы, а потому теперь уж... никакого другого чувства у меня не
будет к моей родине, кроме ненависти. Впрочем, я и по рождению
больше полячка, чем русская, и за все, что теперь будет клониться к
погибели и злу вашей дорогой России, я буду хвататься, как за дра­
гоценность...» (6, с. 192).
Героиня романа совершает логическую подмену, на которую ей
указывает князь: «Странная логика! Вам один какой-то господин
сделал зло, а вы начинаете питать ненависть ко всей стране» (6,
с. 192). Елена обвиняет князя: «...вся страна такая, от малого и до
большого, от мужика и до министра!.. И вы сами точно такой же!.. И
это чувство я передам... ребенку моему; пусть оно его одушевляет и
дает ему энергию действовать в продолжение его жизни» (6, с. 192).
Еще до того она заявляет князю, что «убила бы сына своего из соб-
ственных рук ее, если бы увидела, что он наследовал некоторые его
(князя. - Л . С.) милые убеждения» (6, с. 166).
Елена испытывает тотальную ненависть к «системе» и к князю
как представителю этой «системы ». К князю девушка «питала не­
нависть и жалость; ей казалось, что все условия соединились для то­
го, чтоб из него вышел человек замечательный... н о . . . с такими
мелкими понятиями о чести, о благородстве, с такою детскою любо­
вью и уважением к тому, что вовсе, по ее мнению, не заслуживало
ни любви, ни уважения» (6, с. 373 -374). В итоге «при той цели в жиз­
ни, которую она (Елена. - Л. С.) в настоящее время избрала для себя,
и при том идеале, к которому положила стремиться, ей не было ни­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
157
какой возможности опять сблизиться с князем» (6, с. 374). В нераз­
личении «общего» и «частного» таится главная опасность «револю­
ционной» морали, а в сюжетной ситуации романа Писемского - ис ­
токи жизненного краха Елены Жиглинской. Отсюда и нежелание
крестить сына, чтобы не связывать его с родной землей: *..пусть он
будет лучше каким-нибудь кузнецом американским или англий­
ским фермером, но только не русским» (6, с. 215), а уж если нельзя
совсем не крестить, то тогда лучше посвятить сына религии «хоть
протестантской!.. Она все-таки поумней и попросвещенней!» (6,
с. 217). Отторжение Елены от базовых понятий традиционной мо­
рали (любовь к родителям; дому; стране; религии), как мы убеди­
лись, приводит ее к разрыву с князем.
Жиглинская ощущает себя отчужденной от всего строя нацио­
нальной ясизни; она вспоминает о своем польском происхождении и
проклинает не только Россию, но и князя, как представителя древ­
ней фамилии, связанной с российской историей. Героиня романа в
полном смысле слова человек без корней: она отрекается от матери,
впрочем, имея на то основание (мать Жиглинской мало того что в
молодости предавалась сомнительному образу жизни и всю жизнь
«копила копейку», пользуясь неблаговидными источниками, - она
еще и торговала дочерью); она атеистка, т. е. не привязана ни к ка­
кой религиозной общности; она живет в ненавистной для нее им­
перии. Поневоле вспоминается насмешливое прозвище «Агарь»,
которое дал Елене обыватель доктор Иллионский (6, с. 111). Конеч­
но, Иллионский имел в виду ту неблаговидную роль, которую сыг­
рала Елена в распаде брачного союза Григоровых, но немаловажно
и то, что Агарь была египтянкой, чужестранкой, нашедшей приют в
доме Авраама и Сары и давшей этому дому наследника Измаила.
Именно князь олицетворяет для Елены все то, что она отвергает.
Князь происходит из древнего рода. Елена утверждает, что никто из
русских князей не был «настоящим образом великим человеком,
великим полководцем, великим поэтом, ученым... », и приводит в
пример имена Суворова, Пушкина, Ломоносова, Белинского, Чер­
нышевского и Добролюбова (6, с. 69-70). Она «разумеет великим че­
ловеком только того, кто создал что-нибудь новое, избрал какой-
нибудь новый путь, неизвестный, по крайней мере, в его народе; а
кто идет только искусно по старым дорожкам - это, пожалуй, люди
умные... ловкие в жизни . . .» (6, с. 70). В этом рассуждении мы узнаем

158
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
уже знакомое нам «право 1/10 человечества» присваивать себе роль
новаторов. Графиня Анна Юрьевна замечает несообразность силло­
гизма «если князь - то не великий» и поправляет Елену: «Но как же
в жизни различить, кто идет по новым путям или по старым? La vie
n'est pas un champ (жизнь не поле), где видно, что есть дорога или
нет... Вы говорите... какую-то утопию! <...>Решительно утопию!"
(6, с. 70). Елену «поразило то, с какой это стати и в каком значении
употребила тут Анна Юрьевна слово "утопия"» (6, с. 70) - а вместе с
тем графиня, привыкшая изъясняться по-французски и плохо вла­
девшая родным языком, в данном случае как никогда точна. Ведь
утопия - это философско-литературное сочинение, в котором со­
держатся «нереальные планы социальных преобразований» 21, а ре­
волюционно-демократическая теория, как стадия домарксова (до­
научного)
социализма,
расценивается
как
утопически-
социалистическая.
Возмущает героиню охватившее князя увлечение русской исто­
рией. Григоров работает над историческим сочинением, посвящен­
ным русскому демократизму 22. Он изучает «вольности удельные,
которые потом постоянно просыпались и высказывались в москов­
ский период и даже в петербургский»: сопротивление Новгорода и
Пскова Ивану Грозному, демократический протест против бояр и
иноземцев в Смутное время, раскол «против московского правосла­
вия» и т. д . (6, с. 301). Григоров вдохновлен мыслью, что «есть в рус­
ском народе настоящая, живая сила» (6, с. 301). Елена раздраженно
замечает: «. ..с транное дело - навязывать народу свободолюбие, ко­
гда в нем и намека нет на то. < ...>Рабство и холопство... составляют
главную черту, или, как другие говорят, главную мудрость русского
народа» (6, с. 302). Когда князь пытается заступиться за свое патрио­
тическое чувство, Елена обвиняет его в приверженности «аристо­
кратическим принципам» (6, с. 338).
21 Шестаков В. П. Эволюция русской л итературной утопии / / Русская литера­
турная утопия. М., 1986. С. 6.
22 Наряду с фактом пребывания Григоро ва в лондонской эмиграции и намеками
на его знакомство с Герценом замысел этого исторического этюда напоминает тези­
сы р аб о т а Герцена «О развитии революционных идей в России» (1850, рус. перевод
1861). Это свидетельствует о постоянном интересе «позднего» Писемского к идеям и
личности Герцена.

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
159
Для понимания концепции человека в «поздних» романах Пи­
семского небезынтересен тот факт, что столкновение национальных
чувств героев дается не только в политическом контексте («поль­
ский вопрос» часто входил в идеологический комплекс антиниги-
листического романа), но и в контексте позитивистской теории «ра­
сы», родовой памяти (наследственных притяжений и отталкива­
ний). Князь укоряет Елену за ее предвзятое отношение к «польско­
му вопросу»: «Ты полячка по крови так же, как и я русский человек
по крови; в тебе, может быть, течет кровь какого-нибудь польского
пана, сражавшегося насмерть с каким-нибудь из моих предков, кня­
зем Григоровым. Такие стычки и встречи в жизни не пропадают по­
том в потомстве бесследно!» (6, с. 338). Характерно, что Елена спе­
шит ответить на этот упрек не в «национальном», а в «социальном»
ключе («аристократические принципы») . Герои словно разговаривают
на двух разных языках; Елена, как нигилистка, понимает только со­
циально-критические доводы.
Но разочарование в жизни подстерегает и Елену. Социальный
критицизм не удовлетворяет ищущей натуры Елены. Складывается
впечатление, что целеустремленная нигилистка потеряла идеоло­
гические ориентиры: «... чит ат ь, например, она совершенно пере­
стала, потому что читать какие-нибудь очень, может быть, умные
вещи, но ничего не говорящие ее сердцу она не хотела, а того, что
бы прямо затрагивало ее, не было ничего под руками; кроме того,
она думала: зачем читать, с какой целию? Чтобы только еще больше
раздражать и волновать себя?.. В жизни Елена миллионной доли не
видала осуществления тому, что говорили и что проповедовали ее
любимые книги» (6, с. 289). Вернувшийся из провинции Миклаков
подтверждает ее сомнения. Елена интересуется: «А этого демокра­
тического, революционного движения неужели нет в провинциях
нисколько?
-
Подите вы! - воскликнул Миклаков.
-
Революционные движе­
ния какие-то нашли!.. Бьются все, чтобы как-нибудь копейку заши­
бить, да буянят и болтают иногда вздор какой-нибудь в пьяном виде.
-
Странно!.. Я думала совсем другое!.. - произнесла Елена как бы
в некотором раздумье» (6, с. 448).
Даже «польское дело», которому с таким воодушевлением отда­
лась Елена, на поверку оказалось проделками афериста и карточно­
го шулера Жуквича.

160
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Автор подчеркивает силу духа, которой была наделена его ге­
роиня. Он сравнивает Елену с лермонтовским Демоном: узнав о ги­
бели князя, Елена испытывает душевные муки, которые ее гордый
разум не в силах преодолеть. « Принадлежа... к разряду тех существ,
про которых лермонтовский Демон сказал, что для них нет раская­
ния, нет в жизни уроков, Елена не стала ни плакать, ни стенать, а
все, что чувствовала, спрятала в душе; но, как ни бодрилась она ду­
хом, тело ее не выдержало нравственных мук» (6, с. 446). Думается,
душевному состоянию Елены наиболее соответствует признание
Демона о вселенской скорби существа, оставившего в прошлом ра­
дость от гармонии Божьего мира: «Моя ж печаль бессменно тут, / /
И ей конца, как мне, не будет <...>Надежд погибших и страстей / /
Несокрушимый мавзолей!..» Но у Елены не может быть надежд хотя
бы потому, что она лишена веры во что-либо, кроме ее «политиче­
ских и социальных мечтаний» (6, с. 422). Так, Елена объясняет сыну,
что князь (в то время еще живой) умер, и его взял не Бог, как пола­
гает малыш: «Он умер, его и похоронили в землю <...>потому, что
он разлагаться начал» (6, с. 393-394). Автор замечает: «Ребенок
смотрел на мать; он совершенно не понял последнего ее ответа... »
(6, с. 394). Наивное сознание ребенка не постигает понятия смерти,
как абсолютного небытия.
Рассудок Елены натыкается на преграду конечности существо­
вания, а стало быть, обреченности всяких попыток сделать лучше
не мир, а человека. Героиня приходит к выводу, что все-таки чело ­
век задает координаты социального мира, а не наоборот. Диктат
справедливого общества, который она еще недавно приветствовала,
не замечая противоречия между понятиями «диктат» и «справедли­
вость», теряет свою привлекательность в представлениях Елены.
Переживая тяжелые времена, Елена пытается понять причину
своей несложившейся жизни: « . .. в ее воображении невольно начала
проходить вся ее жизнь и все люди, с которыми ей удавалось стал­
киваться: и этот что-то желающий представить из себя князь, и все
отвергающий Миклаков... и, наконец, этот колоссальный негодяй
Жуквич... О, как они все казались ей ничтожны и противны... и ес ­
ли Миклаков все-таки являлся ей лучше других, то потому, что был
умнее всех прочих» (6, с. 421). Елена начинает осознавать, что несо­
вершенна природа человека, а потому дурные люди будут сущест­
вовать всегда. После смерти Елены от скоротечной чахотки Микла-

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
161
ков отдает ей должное - его слова заключают роман и являются сво­
его рода печальным его итогом: «Он считал Елену за единственную
женщину из всех им знаемых, которая говорила и поступала так,
как думала и чувствовала!» (6, с. 452).
Таким образом, Елена Жиглинская пыталась претворить в жизнь
нравственный рецепт самого автора - каждодневное отстаивание
правды. Но для мироощущения Писемского 1870-х гг . этого было
уже недостаточно. Писатель все более и более тяготел к религиоз­
ности. Как выражается в последней сцене романа Иллионский, «не
по страху-с надобно это делать (причащаться святых тайн. - Л. С.), а
по вере!» (6, с. 452) - и обращается он с этими словами к Миклакову,
соотносимому с самим автором.
Писемский создает в романе полюс кротости, веры и смирения,
олицетворением которого является княгиня Григорова. И если Еле­
на выражала в своей идеологии начало бунта и всеотрицания,
князь - потерянного духа, мечущегося между верой и разумом, - то
Елизавета Григорова воплощает идеал христианского терпения и
всепрощения.
Ведущей чертой характера княгини Григоровой является не­
обыкновенная доброта. Автор не единожды указывает на это свой­
ство характера княгини и доводит его до высшей степени, когда
доброта человека становится «ангельской»: мы видим княгиню,
«улыбающуюся своей доброй улыбкой» (6, с. 19); как мы помним,
князь ужасается тому, что «сгубил и извратил судьбу добрейшей и
преданнейшей... женщины» (6, с. 338). Во время ссоры с князем,
подчеркивает автор, «выражение ее (княгини. - Л. С.) доброго лица
было на этот раз печальное и сердитое» (6, с. 103). Заслуживает вни­
мания предложно-падежное сочетание «на этот раз», которое вы­
ражает обстоятельство времени или даже образа действия: для ав­
тора важен факт «окказиональности» того, что обычно доброе лицо
княгини выглядело сердитым.
Персонажи не только несходные между собой, но и относящиеся
к противоположным этико-социальным полюсам, характеризуют
княгиню Григорову одинаково. Демократ и циник Миклаков, ис­
пытывающий к княгине благоговейное чувство, спрашивает: «Разве
на ангела можно сердиться?» (6, с. 205). Выслуживший генеральский
чин неисправимый ханжа доктор Иллионский убеждает князя по­
зволить супруге ухаживать за ним, больным и обессилевшим: «Кня­

162
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
гиня приставать станет, ангел-то этот!.. Разве только ухаживать за
вами будет» (6, с. 404). Даже ничтожная приживалка Петицкая, по
обыкновению ломаясь, восклицает «трагическим голосом»: «Я вооб­
разить себе даже не могу этого счастья, что вдруг я с вами, моим ан ­
гелом земным, буду жить под одной кровлей... » (6, с. 276).
Автор, описывая склад личности своей героини, возвращается к
композиционному приему, который использовал в своих «ранних»
романах и повестях, - к предыстории персонажа. Писемский еще в
1860-е гг ., по сути, отказался от роли предыстории как объяснения
характера. Все ведущие герои в романах Писемского 1860-х гг. и в
анализируемом нами «В водовороте» объяснены в последователь­
ном развертывании их характеров - в совокупности поступков, от ­
ношений с другими персонажами, размышлений, жизненно важных
решений. Характер княгини статичен, потому что он представляет
собой нравственную константу, цельный и завершенный образ.
«Родившись и воспитавшись в строго нравственном семействе,
княгиня, по своим понятиям, была совершенно противоположна
Елене: она самым искренним образом верила в Бога, боялась черта
и грехов, бесконечно уважала пасторов; о каких-либо протестую­
щих и отвергающих что-либо мыслях княгиня и не слыхала в доме
родительском... и вдруг она вышла замуж за князя, который на дру­
гой же день их брака начал читать ей оду Пушкина о свободе
(«Вольность». -
Л. С); потом стал ей толковать о русском мужике,
его высоких достоинствах; объяснял, наконец, что мир ждет соци­
альных переворотов, что так жить нельзя, что все порядочные лю­
ди задыхаются в современных формах общества... » (6, с. 87). Кня­
гиня, которая «из всего этого... почти ничего не понимала», счи­
тала, что «князь просто фантазирует по молодости своих лет»; для
нее же «высшее счастье человека на земле» было счастьем роди­
тельским (6, с. 87).
Таким образом, жизненные идеалы двух центральных героев
романа совершенно различны. Князь посвящает себя «миру совре­
менному и социальному» (6, с. 15), а княгиня придерживается хри­
стианской морали, с ее установкой на вневременное и вечное. Ели­
завета-Элиза Григорова происходит из лютеранской семьи; автор,
возможно, осознанно обращается к этому факту, полагая христиан­
ство религией всеобщей и единой. Не случайно таюке, что княгиня
бездетна: в браке с князем ей отказано в том, что она считает венцом

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
163
человеческого существования; но в браке с бароном Мингером она
становится матерью «очередного» барона Мингера - то есть волею
судьбы продолжает «нечестивый» род 23. Такой финал невозможно
признать оптимистическим. Нравственно сломленными оказывают­
ся все персонажи, которые по разным причинам возвышаются над
«водоворотом» низменных страстей - неуемной алчности, зависти,
мелкого честолюбия и т. п.
Образ княгини настолько узнаваем, что автор прибегает к сим­
волическому контексту в воссоздании ее характера. Даже портрет
княгини выполнен в подчеркнуто «светлых» тонах. Белокурая и го­
лубоглазая Елизавета Григорова, носящая светлые одежды, ассоциа­
тивно связывается с идеей кротости и смирения. Если княгиня в
торжественный день ее именин облачена в «нарядное белое платье»,
то Елена приходит на званый вечер в «черном шелковом платье», да и
в повседневной жизни «аккуратно и несколько на мужской лад...
одета» (6, с. 15). Контрастные цветовые гаммы, которые дополняют
облик героинь - черноволосой Елена и белокурой княгини - как мы
помним, применяются Писемским в обрисовке героинь-соперниц
не впервые. Вспомним Софи Леневу и Евпраксию Сабакееву
(«Взбаламученное море»), Фатееву и Мари Эйсмонд («Люди соро­
ковых годов»). Прием «наглядного», зрительного противопоставле­
ния пришел в реалистическую литературу из романтизма, в кото­
ром контрастность является одним из принципов мироустройства.
Писемский прибегает к этому приему для того, чтобы лишний раз
подчеркнуть глубокие различия не только во внешности, но и в на ­
турах героинь.
Кроме того, автор романа соотносит поведение княгини с лите­
ратурными образцами. Писатель обращается к двум литературным
23 Мы имеем в виду не происхождение барона, хот я автор неоднократно подчер­
кивает древность рода Григоровых, а про Мингера пишет, что «преда ние говорило,
иго не дальше как дед родной баро на был ювелир и торгова л на Горох овой.. . золо ­
тыми вещами» (Писемский А. Ф. Собр. соч .: В 9 т. Т. 6 . С. 93). Прежде всего для нас
важно нравственное с одержание личности князя, с одной стороны, и б арона - с дру­
гой. Различие между моральными принципами эт их двух перс онажей автор ис сле­
дует уже в 1-й главе 1-й части романа, когда оба приятеля об едают в до ме тайного
советника Бахтулова. Служивший у этого сановника Мингер старается угодить тому
как т олько возможно. Григоров с негодованием замечает: «Я бы никогда не мог слу­
жить у начальника, который меня любит! <...>Любимцы у нас не столько, служат,
сколько услуживают женам, дочерям, любовницам начальников» (Там же. С. 11).

164
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
именам, ставшим символом верности и преданности. Это шекспи­
ровская Корделия и пушкинская Татьяна. В обоих случаях Писем­
ский передоверяет сравнение с дорогими для него самого образами
своему автобиографическому персонажу - Миклакову. Для Микла-
кова, по образу мысли и поведения подобного «серьезным» нигили­
стам, княгиня является сокровенным идеалом. В глубине души ра­
нимый мечтатель, этот деятель на ниве социальной публицистики
несколько меняется под влиянием княгини, находя в ней исконное
начало хранительницы дома, так сказать, архетип женственности:
« ... вс треча с княгиней и некоторое сближение с ней заставили его
(Миклакова. - Л . С.) как бы отрезвиться физически и нравственно и
устыдиться своих поступков. Собственно говоря, Миклаков не при­
знавал за женщиной ни права на большой ум, ни права на высокие
творческие способности в искусствах, а потому больше всего ценил
в них сердечную нежность и целомудрие. Корделию, дочь короля
Лира, он считал высшим идеалом всех женщин; нечто подобное он
видел и в княгине, поразившей его, по преимуществу, своей чисто­
той и строгой нравственностью» (6, с. 232).
Сцена прощания на вокзале, когда небольшое общество прово­
жает за границу довольно странную компанию: княгиню, Миклако­
ва и Петицкую, - подразумевает ожидание христианского прими­
рения соперниц. Удивительно, но первый шаг делает решительная
Елена, которой тоже претит мысль о той неправде и недоговорен­
ности, что разделяет ее с княгиней. Елена «скороговоркой прогово­
рила»: «...я не так виновата, как, может быть, кажусь вам! Дело все в
разнице наших убеждений: то, что.. . вам представляется безнравст­
венным, по-моему, только право всякой женщины, а то, что, по ва­
шему, священный долг, я считаю одним бесполезным принуждени­
ем и насилованием себя! Вам... я никогда не желала сделать ни ма­
лейшего зла, и теперь мое самое пламенное желание, чтобы вы бы­
ли вполне и навсегда счастливы во всю вашу будущую жизнь.
-
Я на вас нисколько и не сержусь! - отвечала тоже торопливо
княгиня и вместе с тем поспешила отойти от Елены... Елена... ви­
дела, что княгиня не поняла ни слов ее, ни желания сказать их» (6,
с. 286).
Таким образом, формально соперницы примирились; фактиче­
ски они остались не то что нецримиренньщи, но все так же далеки­
ми друг от друга. Разумеется, Елена сама все объяснила в своем в

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
165
высшей степени честном и ясном монологе; разница мировоззрен­
ческих позиций двух героинь очевидна. Автор прибегает и к психо­
логической мотивации: перед нами «демоническая» Елена и «крот­
кая» Елизавета - они отталкиваются друг от друга; обе они изъяс­
няются поспешно, как будто торопясь не столько закончить тяжелое
объяснение, но вовсе не видеть одна другую.
Вернувшийся из-за границы Миклаков объясняет Елене, что
княгиня «желает остаться верна своему долгу». Елена недоумевает:
«Какому это долгу?». Далее происходит примечательный диалог:
« - Да такому, как и Татьяна пушкинская, что вот-де: другому
отдана и буду ввек (так у Писемского. - Л. С.) ему верна!
-
Меня, знаете, эта Татьяна всегда в бешенство приводит!
<...>Если действительно Пушкин встретил в жизни такую женщи­
ну, то я голову мою готова прозакладывать, что ее удерживали от
падения ее генеральство и ее положение в свете...
-
Может быть! - согласился Миклаков. -
Но мою госпожу друг ое
останавливало. < . . .>Она боялась в этом случае Бога, греха и наказа­
ния за него в будущей жизни. < . . .>Эта самая непорочность больше
всего и влекла меня к ней... Очень мне последнее время надоели
разные Марии Магдалины!...» (6, с. 398).
В этом диалоге четко обозначены причины неприятия христиан­
ского идеала материалисткой Еленой (страха Божьего нет, а есть бо­
язнь потерять регалии, т. е. внешний «комфорт»), а также привле­
кательность этого вечного идеала для Миклакова, который проти­
вопоставляет пушкинской Татьяне Марию Магдалину. Любое рас­
каяние есть путь от лжи к правде, преодоление греха. Миклаков
уверен, что «люди способны всякими вещами лгать!» (6, с. 450), даже
придумывая себе героическую смерть на виселице (аферист Жук-
вич). Стало быть, Миклаков допускает, что раскаяние не всегда чис­
тосердечно; гораздо труднее вовсе не грешить. Такой смысл он
вкладывает и в поведение Елизаветы Григоровой. Сам же Миклаков
стесняется всяких намеков на свою душевную чистоту. Когда Елена
пеняет ему, что он когда-то от любви сходил с ума (именно этот ро­
мантический факт из его биографии расположил к нему княгиню),
этот давно во всем разуверившийся человек поясняет: «Нет, я схо­
дил с ума не от любви, а от пьянства и от оскорбленного самолю­
бия!» (6, с. 448). Таким образом, круг замкнулся: материалист Мик­
лаков объясняет душевные движения физиологически; Елена их во­

166
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
все не признает; князь пускает себе пулю в лоб, поняв, что «дух» в
человеке первичен; княгиня смиренно несет бремя нового брака.
Роман «В водовороте» ознаменовал новый этап в развитии реа­
лизма Писемского, и прежде всего это касается его концепции чело­
века. Каждый из ведущих героев взят в момент напряжения его ду­
шевных сил, каждый проходит через решающее событие в его жиз­
ни. Соответственно, проявляются главные черты не только характе­
ра, как психологического существа личности, но и бытийные про­
тиворечия человеческого существования.
Человек в понимании автора романа становится одновременно
носителем философской идеи и вечных начал жизни. Так, нигили­
стка Елена Жиглинская исповедует материалистическое отрицание
многих нравственно-этических понятий, но не может совместить
это рациональное отрицание с потребностью видеть людей лучши­
ми, чем они есть на самом деле. Князь Григоров пытается преодо­
леть сомнение в том, что человек прост и доступен для понимания,
особенно если вооружиться естественнонаучными методами. Он
так же, как Елена, переживает мировоззренческий кризис. Оказыва­
ется, что идеальное в человеке сильнее «вещественного», матери­
ального; человек есть непознаваемая тайна. С такой же дилеммой
столкнулся скептик Миклаков: по его учению должно получаться,
что человек - это сумма врожденных и приобретенных инстинктов,
а на самом деле он тоскует по высокому назначению человека. Кня­
гине Григоровой чужды сомнения, обуревающие названных героев.
Княгиня - цельный образ, и ее цельность связана с ясностью и оп­
ределенностью ее христианского миросозерцания. Основное бы­
тийное противоречие человека, таким образом, - это противоречие
между «ветхим Адамом», т. е. слабым и греховным существом чело­
века, и «новым Адамом», т. е, стремлением человеческого духа к
высшей идее - в христианской картине мира это Бог. Попытки по­
ставить на место Бога сильного, просветленного человека, созна­
тельно идущего к социальному идеалу, проваливаются (Елена,
князь), поскольку социальное не перекрывает всего содержания че­
ловеческой жизни, да и человек оказывается не таким сильным и
всемогущим.
Для того чтобы вывести человека за пределы личного, индиви­
дуального существования, автор прибегает к авторитету литера­
турных и библейских символов. В архитектонике романа «над­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
167
страивается» целый культурно-литературный «этаж», позволяю­
щий прочесть образы героев через эманации «вечных имен»: Ревек­
ки, Агари, Гамлета, Демона; Корделии, Татьяны и т. п. Каждый из
ведущих героев-получает символическое «имя», закрепляющее его
надындивидуальную сущность. Точкой схождения всех думающих
героев романа, включая образ кроткой княгини, становится пере­
живание страдания. Для двух мечущихся героев оно кончается ги­
белью, для княгини разрешается в смирении и всепрощении.
Остается добавить немногое. Писемский по-прежнему исследует
быт, или, если угодно, сферу обитания своих персонажей. Посколь­
ку главные герои романа изображаются во всей полноте их нравст­
венных и духовных переживаний, писатель достаточно лаконичен в
описании их быта. Мы лишь узнаем, что князь искал покоя в своем
кабинете и эта комната была его излюбленным уголком в обшир­
ном аристократическом доме; что Елена ютилась то в казенной
квартире, то в гостиничном номере; что княгиня была практически
неразлучна со своим роялем, потому что была страстной музы­
кантшей. Более подробно описан грязный и неприбранный «ну­
мер» Миклакова, который «тождествен» его хозяину - в соответст ­
вии с выработанным автором еще в 1850-е гт . принципом «отраже­
ния» человека в окружающих его вещах (6, с. 128). Исследователь­
ница творчества Писемского 1870-х гг. удачно назвала такую манеру
письма «психологизированной бытописью» 24.
Однако в изображении второстепенных персонажей автор так же
беспощаден, как в набросках уездных и губернских обывателей в
ранних повестях и романах. Такие персонажи, как доктор Иллион-
ский, его наперсница Жиглинская-старшая, лживая искательница
протекций и любительница чужих денег Петицкая, полуидиот по­
томок Рюриковичей Николя Оглоблин, самодовольный барон Мин-
гер и беззлобная, но морально неразборчивая графиня Анна Юрь­
евна - описаны в красочных бытовых подробностях. Писемский об­
ращается к сатире, когда заставляет барона Мингера искать благо­
склонности тучной, но богатой графини, а Жиглинскую-мать бес­
конечно вытягивать деньги из князя. Яркой деталью, служащей для
характеристики образа Петицкой, является ее способ краснеть «от
24 Грузинская Н. Н. Эволюция реализма А. Ф. Писемского-романисга (романы 70-х
годов 19 века «В водовороте» и «Мещане»): Автореф. дис.
канд. филол. наук.
Томск, 1966. С. 19 .

168
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
стыда»: поскольку эта авантюристка лишена каких-либо качеств,
напоминающих стыдливость или невинность, она, для того чтобы
покраснеть, набирает в легкие воздуха и задерживает дыхание. Ис­
крометным юмором дышит описание кабинета Николя Оглоблина,
в котором прямо напротив электрической машины, которой этот
недоросль щелкает доверчивых слуг, помещается туалетный столик
с «серебряным, как у женщин, зеркалом», а н ад столиком, в свою
очередь, - «старый и вряд ли не чудотворный образ Казанской
Божьей Матери с лампадкою перед ним» (6, с. 341).
«Быт» органично дополняет характеры этих персонажей. И все-
таки Писемский достаточно скуп в воссоздании бытового контекста
персонажей, по сравнению с тем, как он это осуществлял в произве­
дениях 1850-х и даже 1860-х гг . Писатель становится избирательным
в характеристике персонажей через вещное окружение; теперь его
больше привлекает психология человека. Даже такая деталь, как
«краска стыда» на физиономии бессовестной Петицкой, в сущно­
сти, характеризует ее моральные качества. Глупый и самодоволь­
ный Мингер, напирающий на слова «фундамент», «оплот», «основа»
в своей торжественной речи на открытии училища для благород­
ных девиц, выглядит комично не потому, что его «объясняют» ве­
щи, а потому, что его «объясняют» слова. Предметный контекст
лишь помогает обнаружить подлинное содержание внутреннего
мира этих персонажей.
Писемский в романе «В водовороте» отступает от композицион­
ного принципа широкого охвата романных событий с привлечени­
ем множества лиц. Персонажная композиция «В водовороте» подра­
зумевает распределение действующих лиц в соответствии с этико­
философским заданием автора. А . П. Могилянский пишет о «двух
совершенно несходных интеллектуально-моральных сферах» в ро­
мане и выделяет три уровня персонажей: «высокую сферу», в которой
находятся Елена, Григоров и Миклаков; «промежуточную сферу»,
представленную Мингером, княгиней Григоровой и Анной Юрьев­
ной; «низменный ряд», в котором «обитают» Иллионский, Петицкая,
мать Жиглинской, Жуквич и Оглоблин 25. Исследователь проница­
тельно замечает относительно последнего ряда персонажей: «Но
так как количество людей подобного сорта практически безгранич­
25 Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С. 129 -130 .

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
169
но, то в дальнейшем писатель как бы прибавляет к ним символ ма­
тематической бесконечности с двумя знаками - плюса (Николя Ог­
лоблин) и минуса (аферист Жуквич)» 26. Известный литературовед
объясняет непреодолимый разрыв между последовательностями
персонажей торжеством демократических идей автора: «Различие...
между этими двумя рядами человеческих личностей... разительно.
<...>Именно этим путем писатель возносит на небывалую высоту
новое мировоззрение, идеи социализма, рабочий вопрос» 27.
Исследовательница «поздних» романов Писемского Н. Н. Гру­
зинская предлагает следующую классификацию персонажей «В во­
довороте», связывая ее с идеологическим содержанием произведе­
ния: «А. Ф. Писемский сравнивает духовную жизнь представителей
пореформенного дворянства и разночинцев, решает идеологиче­
ские споры внутри лагеря противников старых порядков. Поэтому
от основного ствола - интимные отношения главных героев - отхо­
дят ветки: истории о связях приверженцев старого мира (Мингера и
Анны Юрьевны, Мингера и княгини, Николя Оглоблина и Петиц-
кой), о связях старого и нового (Елены и Николя Оглоблина, Мик-
лакова и княгини). "Водоворот" интимных связей и разрывов тре­
бовал от автора сделать повествование острым и занимательным» 28.
Как мы видим, автор статьи проецирует идеологическую организа­
цию романа на его сюжетно-композиционный уровень.
Обе предлагаемые классификации правомочны и обоснованы
применительно к системе социальных воззрений писателя. Поэтому
в обеих трактовках персонажных групп княгине уделяется место в
ряду «старых» людей (в отличие от «новых») или на среднем уровне
объединения персонажей. Если учесть не только социальные, но и
этико-философские взгляды Писемского в период работы над ро­
маном, картина персонажной организации получится несколько
иной. И в сюжете, и в «философии» романа становится превали­
рующим «спор» мировоззрений Елены Жиглинской и княгини,
между которыми (и сюжетно, и, так сказать, «мировоззренчески»)
мечется князь Григоров. Последний в конце концов, видимо, скло­
няется к христианской философии человека, как одухотворенного
26Могилянский А. П . Писемский. Жизнь и творчество. С . 130 .
27Там же.
28 Грузинская Н. Н. Художественное своеобразие романа «В водовороте» / / Вопр.
метода и стиля. Томск, 1966. С. 270 .

170
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
существа, над которым довлеют его вольные или невольные грехи,
т. е. то зло, которое он успел совершить в земной жизни. Но помра­
ченный рассудок князя, не выдержавший борения двух прямо про­
тивоположных истин, а также отсутствие крепости в вере, толкают
его на самоубийство. Князь так и остается «промежуточным» чело­
веком между светом Христовым и мраком безрелигиозного сущест­
вования. Елена, по сути, тоже не выдерживает испытания крепости
ее «нигилистической» веры, не найдя оправдания ни себе, ни тем
низким людям, которые ее окружили в конце жизни. Нельзя ска­
зать, чтобы победила княгиня, как персонаж романа, сюжет которо­
го скрепляется любовным треугольником. Ее замужество с Минге-
ром, в системе нравственных координат романа, - страшное паде­
ние. Но в философско-этическом плане торжество идей христиан­
ской морали в романе, как нам представляется, неоспоримо.
Таким образом, в романе «В водовороте» Писемский продолжил
исследование глубин человеческого духа, предпринятое в романах
1860-х гг. Фигура князя Григорова показательна именно с точки
зрения этической философии автора. Князь Григоров соответствует
типу ищущего героя, распространенного в русском классическом
реализме 1860-1870 -х гг. В то время как Ф. М. Достоевский и
Л. Н. Толстой приводили своих героев к осознанию единения с Бо­
гом и «землей», Писемский не находит выхода для мечущихся в
«водовороте» житейских страстей и расчетов персонажей. Все они
уравнены своим пребыванием в вечном и бессмысленном кругово­
роте мира. Лучшие из них - такие, как князь Григоров, Елена Жиг-
линская - проживают свою жизнь во внутреннем боренье, наполняя
ее трагизмом неразрешенных вопросов. Княгиня Елизавета, силь­
ная своей опорой на Бога, в конце концов тоже смиряется с неспра­
ведливостью миропорядка и принимает свою судьбу как данность.
Скептик Миклаков находит подтверждение своему вселенскому
пессимизму в финале жизненных путей «лучших людей» - Елены и
князя. Даже слабоумный Николя Оглоблин несчастен, испытав ут­
рату дорогого для него существа - Елены. Остальные - Иллионский,
барон Мингер, ничтожная Петицкая - остаются довольными ходом
вещей. Они богатеют, получают продвижение по служебной лест­
нице и награды. Эти фигуранты эпохи остаются на поверхности
«водоворота». В романе «В водовороте» Писемский исследовал тако­
го рода людей в их этическом «измерении» - как воплощение жи­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
171
тейской пошлости. В следующем романе - «Мещане» - писатель
выясняет наряду с этико-философской социально-историческую
природу такого рода людей, сталкивая их с представителем уходя­
щего барства, одним из последних «людей сороковых годов» Бегу-
шевым.
2 .2 . Духовный мир человека в романе «Мещане»
В письме к В. Дерели от 14 / 26 октября 1878 г. Писемский опре­
делил тематику своих последних пьес («Подкопы», «Ваал», «Про­
свещенное время», «Финансовый гений») и романа «Мещане» сле­
дующим образом: « .. .в конце концов принялся за сильнейшего, мо­
жет быть, врага человеческого - за Ваала и за поклонение золотому
тельцу и только в прошлом году был глубоко утешен тем, что ме­
щане и купцы (что под этими кличками я разумею, вы уясните себе
из романа моего "М ещ ан е")... отодвинуты на задний план и в массе
случаев опозорены. Открылось воочию всех, что мошенничества
разных предпринимателей и поставщиков колоссальны, что тор­
говля идет на постыднейшем обмане; банковские воровства чуть не
каждодневно совершались и совершаются, и над всей этой мерзо­
стью, как чистые ангелы, воссияли наши солдаты и офицеры; но
довольно, всего не перескажешь, что кипит и волнуется в моей бы
уж, кажется, старческой душе!» (П., с. 391-392). Писемский пред­
ставляет главную задачу вышедшего годом ранее романа «Мещане»
как столкновение идей «Ваала» и бескорыстной жертвенности, все­
гда существовавшей в народе и явленной в массовом порядке во
время русско-турецкой войны 1877-1878 гг.
Непосредственным поводом для написания романа послужило
громкое событие - крушение Московского коммерческого ссудного
банка в октябре 1875 г. Роман, начатый еще в 1873 г. и надолго ос­
тавленный 29, получает продолжение в связи с этим, как выразился
писатель, «общенародным бедствием» (П., с. 325). Писемский был по­
трясен тем, какие «происходят раздирающие душу сцены: плачут,
бранятся и падают в обморок - ужас что такое!» (П., с. 326). Писа­
тель признается в письме к И. С. Тургеневу от 29 октября / 10 нояб­
29 См. письмо к Ф. Н. Бергу от 6 января 1877 г. (Писемский А. Ф . Письма. С. 340).

172
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ря 1875 г., что все называют его «пророком», поскольку в пьесе
«Просвещенное время» он показал проявившийся в скандальной
истории Московского ссудного банка механизм банкротства, в ос­
нове которого лежит мошенничество (П., с. 326).
В письме к И. С. Тургеневу от 12-15 ноября 1876 г. Писемский
делится впечатлением от всей совокупности событий уходящего го­
да: «В Москве, между тем, как и во всей, я думаю, России, сильное
уныние: во-первых, ожидание войны, потом застой в сих делах, без­
денежье сильное - одни только газеты и благоденствуют, разнося
каждодневно лживые телеграммы. К довершению этой картины в
стенах Московского окружного суда рассматривается банковское
дело Струсберга. < . . .>Что касается лично до меня, то физически я
здоров, но никак нельзя этого сказать про мою умственную и нрав­
ственную сторону: ипохондрия мучит меня невыносимейшим об­
разом <...>слава Богу, что все более и более раскрывающееся во мне
религиозное чувство еще дает некоторое успокоение и подкрепле­
ние моей страдающей душ е... » (П., с. 335). В этом письме тревожное
настроение русского общества накануне русско-турецкой войны,
отголоски банковского скандала 1875 г. и глубокое уныние писателя
соединены в сложном взаимодействии в некий социально­
психологический «портрет эпохи». Намечается и выход из духовно­
го тупика - это «религиозное чувство»; рецепт, который «прописал»
Писемский не только себе, но, очевидно, и всему охваченному без­
верием русскому образованному обществу.
Роман «Мещане» прежде всего социально-исторический, его ве­
дущая идея - это обличение идеологии стяжательства, ставшей
знамением времени. Эпоха 1870-х гг . в представлении Писемского
стала эпохой торжества материального над идеальным. Обнаружи-,
лась трагическая зависимость частных судеб от безличной и неумо­
лимой силы - капитала 30. Наряду с социально-историческим в ро­
мане отчетливо проявляется философско-этическое содержание.
Оно связано с идеей духовной несвободы человека, служащего
«Ваалу». Соответственно духовной свободой обладает человек, не
30 По замечанию А. В. Тимофеева, «если и прежде для Писемского было х арак­
тер но восприятие жизни с изнанки, т о тепе рь новая жизнь, идеальными представи­
телями которой стали деловые люди, узаконивала в его сознании изнанку в качестве
единст венно возможной реальности» (История русской литературы XIX века. 7 0 -90 -е
годы. М ., 2001. С. 229).

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
173
подчинившийся власти «капитала». В художественной архитекто­
нике романа эти два этико-философские полюса обозначаются
терминами «мещанство» и «рыцарство». «Мещанство» многочис­
ленно и агрессивно; «рыцарство» как понятие, тождественное само­
отречению и служению всему человечеству, - обречено на гибель
всем ходом исторического «прогресса». При этом, как убежден ав­
тор романа, исторический «прогресс» едва ли не противоположен
накоплению духовного опыта человечества. Первый стремится к
культу «золотого тельца» и владычеству материальной цивилиза­
ции, второй - к сохранению цельности культуры и творческого ду­
ха. «Мещанство» как этико-философское понятие стирает границы
индивидуальности, уравнивая всех в сомнительном, с точки зрения
морали, праве собственности. «Рыцарство» отстаивает свободу духа,
право чести. Носителем идеи уходящего «рыцарства» в романе ста­
новится главный герой Бегушев.
Н. К. Михайловский в своем отзыве о романе (Отеч. зап . 1878 .
No 5) назвал Бегушева «последним из могикан». В целом критик отнес­
ся к роману весьма сдержанно, похвалив автора за «намерения», ко­
торым не суждено было реализоваться в полной мере 31. Централь­
ного героя критик охарактеризовал иронично: «Таким образом и
вышел последний могикан Бегушев, скала старого дворянства, под ко­
торую тщетно подмываются волны мещанства. < . . .>Рыцарями Бе-
гушевых можно называть только в шутку, а в сущности они рыцари
трюфельного права. Значит, вся борьба идет, собственно, из-за того,
кому принадлежит право есть трюфели: разбогатевшим мещанам
или родовым дворянам» 32. Главный упрек Михайловского, стояв­
шего на позициях либерального народничества, заслужила неопре­
деленность социального мировоззрения романиста. Из Бегушева не
мог получиться идеальный тип, потому что автор подошел к разра­
ботке этого характера, так сказать, «гас трономически»: «В Бегушеве
мы опять имеем образчик совершенно несообразного зверя, вместо
идеального типа, каким он должен был быть по замыслу автора» 33.
31 « ...Бол ьшой похвалы "М ещ ане" не заслуживают. Какая-т о стра нная, площад­
ная грубость красок и приемов и способность изображать вместо людей деревянных
болванов портят все благие намерения г. Писемс кого » (Михайл овс кий Н. К . Поли,
собр. соч.: В10т. СПб., 1904.Т.4.Стб.573).
32Там же. Стб. 575 -576 .
33 Там же. Стб. 573 .

174
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
В результате Бегушев и его культурно-идеологические против­
ники уравниваются в праве использования, или, вернее, поглоще­
ния всяческих жизненных благ, и роман не дает ответа на вопрос,
почему же право Бегушева на это бесспорнее права разбогатевших
и алчных «мещан». Вывод критика сводится к необходимости изо­
бражения в литературе «нового человека»: «Но так как обе стороны
стоят на одной й той же почве, то ни та, ни другая не могут выста­
вить идеального типа без грубой размалевки и карикатурного наго-
ражнвания "достоинств" <...>Г1оложительным типом, героем рома­
на "Мещане", романа действительно заслуживающего этого загла­
вия, мог бы быть только такой человек, который не борется за трю­
фельное право, а отрицает его» 34. Михайловский проницательно
заметил, что идеальный тип в представлении Писемского соотно­
сится с уходящей эпохой, с чем критик «Отечественных записок»,
естественно, не мог согласиться.
Александр Иванович Бегушев, как литературный персонаж, был
создан с явной отсылкой к личностям двух идеологов: декабриста
Михаила Александровича Бестужева (1800-1871) и Александра Ива­
новича Герцена (см. коммент . 7, с. 422 -423). В письме к иллюстриро­
вавшему выпуск романа в журнале «Пчела» (1877. No 18 -49)
М. О. Микепгину Писемский замечает: «Что касается до бороды Бе­
гушева, то, пожалуй, придайте ему ее, и в типе его, когда будете на­
брасывать карандашом, если можно, постарайтесь сохранить харак­
тер лиц Бестужева и Герцена» (П., с. 342 -343). Разумеется, «герце-
новского» в характере Бегушева больше, чем «бестужевского»: Пи­
семский, несмотря на попытку окончательно разрешить спор с лон­
донской эмиграцией во «Взбаламученном море» , продолжал свою
перекличку с Герценом 35. По выражению А. П. Могилянского,
«значительность как самого образа Бегушева, так и всего, связанно­
го с ним, вытекает прежде всего из того факта, что в его лице пред­
намеренно и, по существу, неприкрыто изображен Александр Ива­
нович Герцен» 36.
34МихайловскийН.К.Поли. собр. соч.: В 10 т. T.4. Стб.576.
33 Обстоятельно исследовал вопрос о «присутствии» идей и образа Герцена в
«Мещанах» Б. П. Козьмин. (Козьмин Б. П. Л ит ература и история. М., 1982. С. 106 —
119). См. также: Могилянс кий А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С. 138 -139; Ро­
ш аль А. А. Писемский и революционная демократ ия. С. 110 -112 , и др.
36 Могилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С . 138 .

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
175
Биография Бегушева имеет несколько неслучайных совпадений
с биографией Герцена (гл. 9 ч. 1). Так, идеальным женским образом
в романе служит умершая Наталья Сергеевна (сравним с супругой
Герцена Натальей Александровной), потерю которой Бегушев оп­
лакивает всю жизнь. Впечатление Бегушева от революции 1848 г.,
которую он, гак же, как Герцен, наблюдал вблизи, приводит героя
к разочарованию в смысле европейской истории: «Бегушев с лихо­
радочным волнением был свидетелем парижской революции 48-го
года; но он был слишком умен и наблюдателен, чтобы тут же не за­
метить, что она наполовину состояла не из истинных революцио­
неров, а из статистов революции. < . . .>Вера в Европу и ее политиче­
ский прогресс в нем сильно поколебалась!..» (7, с. 72).
Особенно разительное сходство со взглядами Герцена на евро­
пейскую социальную историю обнаруживают воззрения Бегушева
на роль и место в ней «третьего сословия»: «Таким образом, в Евро­
пе для Бегушева ничего не оставалось привлекательного и заман­
чивого. Мысль, что там все мало-помалу превращается в мещанство,
более и более в нем укоренялась. Всякий европейский человек ему
казался лавочником, и он с клятвою уверял, что от каждого из них
носом даже чувствовал запах медных пятаков. Вообще все суждения
его об Европе отличались злостью, остроумием и, пожалуй, спра­
ведливостью, доходящею порою до пророчества... » (7, с. 72 -73).
Герой Писемского исповедует то же неверие в результаты запад­
ного прогресса, что и издатель «Колокола». Скептицизм Герцена по
отношению к западной цивилизации как к комплексу историко-
политических и социально-культурных явлений, который носит
родовое наименование - «мещанство», - с наибольшей силой про­
явился в его трудах «Письма из Франции и Италии» (1847-1852),
«С того берега» (рус. пер. - 1 855) и «Концы и начала» (1862-1863).
В «Письмах из Франции и Италии» Герцен наблюдает за ходом
революционных потрясений 1848 г. Публицист констатирует по­
прание ценностей века Просвещения в результате победы «третьего
сословия». Кризис гуманистической морали приводит к появлению
типа собственника, забывшего о высоких идеалах минувшего века и
обоготворившего силу материальную и «реальную» - процентный
капитал: «Революционеры первой революции (1879 г.
-
Л. С.)
-
идеалисты, художники. Мещане с самого появления представляют
прозу
жизни,
домохозяина больше,
нежели
гражданина

176
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
<...>Буржуазия исключительно занимается рентой, смеется над са­
моотвержением и хлопочет о пользе. Те приносили выгоду на жерт­
ву идеям, буржуазия принесла идеи на жертву выгодам. < . . .>Она
(буржуазия. -
Л. С.) эгоистически труслива и может подняться до
геройства только защищая собственность, рост, барыши» 37.
Культурная бесцветность буржуа становится предметом раз­
мышлений Герцена в книге «С того берега». «Все мельчает и вянет
на истощенной почве - нету талантов. Нету творчества, нету силы
мысли... блестящая эпоха индустрии проходит, она пережита так,
как блестящая эпоха аристократии... образ жизни делается менее и
менее изящным, грациозным, все жмутся, все боятся, все живут, как
лавочники, нравы мелкой буржуазии сделались общими...» - отме ­
чае т Герцен 38.
Эти наблюдения повторяются в романе «Мещане», когда Бегу-
шев неоднократно предает анафеме собирательный образ русского
мещанства той поры - «Таганку и Якиманку», сделавшихся «безапел­
ляционными судьями актера, музыканта, поэта» (7. с. 11). В книге
«Концы и начала» Герцен констатирует, что высшие запросы духа
игнорируются «третьим сословием» и человек превращается в сы­
того потребителя: «Мещанство - идеал, к которому стремится, по­
дымается Европа со всех точек дна. Это та "курица во щах", о кото­
рой мечтал Генрих IV. Маленький дом с небольшими окнами на
улицу, школа для сына, платье для дочери, работник для тяжелой
работы - да это и в самом деле гавань спасения. < . . .>С мещанством
стираются личности, но стертые люди сытее; платья дюжинные, не­
казистые, не по талии, но число носящих их больше. С мещанством
стирается красота породы, но растет ее благосостояние» 39. Евро­
пейский человек становится, таким образом, безликим служителем
культа «Ваала».
Антимещанский пафос Герцена переходит к Бегушеву в не­
сколько ином качестве. Б. П. Козьмин отмечает, что «в отличие от
Герцена, не в общественном преобразовании, а в моральном пере­
воспитании людей и в возрождении в них религиозного чувства ис­
кал Бегушев исцеления страдания человечества» 40. Действительно,
37ГерценА.И.Поли. собр. соч.: В30т. М., 1955.Т.5.С.64.
33Тамже.Т,6.С 57-58.
39Тамже. Т.16.С.157,
40 Козьмин Б. П. Л итература и история. С. 115 .

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
177
возмущение Бегушева приземленностью и воинственным напором
новой исторической силы - капитала - не приводит его к радикаль­
ным социально-политическим выводам. Мировоззрение Бегушева,
так же как мировоззрение автора романа> социально-критическое и
одновременно религиозно-этическое . Вопросы социального поряд­
ка Бегушев решает в плоскости личной этики человека, в свою оче­
редь стремящейся к единой и всеохватной идее Бога.
По замыслу автора, этическое мировоззрение Бегушева должно
было стать своего рода эталоном нравственного чувства в романе.
Писемский связывает наличие «кодекса чести» в нравственном ми­
росозерцании героя с тем, что он - представитель уходящего с ис­
торической сцены дворянства, лучшая часть которого ассоциирует­
ся с «рыцарским» идеалом верного служения Богу и отечеству. Оп­
позиция «рыцарство» и «мещанство» приобретает в романе не ис­
торико-культурное, а этико-философское значение. Для автора Бе­
гушев - последний «рыцарь», и все, кто его окружает, соизмеряются
с его душевным величием. Вряд ли нуждается в особых доказатель­
ствах то, что Писемский не нашел среди «обыкновенных» людей,
населяющих пространство его романа, того, кто стал бы вровень с
центральным героем: слишком высока планка «рыцарственного»
отношения к миру.
Писатель объясняет главную идею образа Бегушева в письме к
М. О. Микешину от 10 марта 1877 г.: «Сейчас я получилмастерской
рисунок ваш <...>вообще при очень хорошем думчивом выраже­
нии лица Бегушева в фигуре его как-то мало импозантности, мало
барина, т. е. того, на что есть прекрасный намек в "Короле Лире" .
Когда этого несчастного короля в пустыне в рубище встречает одно
из действующих лиц трагедии, то восклицает: "Король!" "Почему
ты знаешь, что я король?" - спрашивает его Лир. " В тебе есть нечто
такое, что говорит, что ты король!" - отвеча ет ему это лицо. Что
барство Бегушева необходимо выразить, это вытекает из внутренне­
го смысла романа: на Бегушеве-барине пробуются, как на оселке,
окружающие его мещане; не будь его - они не были бы так ярки; он
фон, на котором они рисуются. Затем перехожу к более частным
подробностям: волосы у него пусть будут львиная грива и курча­
вые, но зачесаны назад...» (П., с. 346 -347).
В этом рассужден ии проявляется художественн ое мышление Пи­
семского, сопрягающее «идеальное» представление о персонаже с

178
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
его предметным воплощением. В тексте романа портрет героя соот­
ветствует концепции инородности «последнего рыцаря» тогдашне­
му времени и миру: это бесспорно «барин», обладающий несколько
романтической привлекательностью: «Бегушев сидел, по обыкнове­
нию... поджав ноги на диване, пил кофе и курил из длинной труб­
ки с очень дорогим янтарным мундштуком... Его седоватые, но еще
густые волосы были растрепаны, усы по-казацки опускались вниз.
Борода у Бегушева была коротко подстрижена. Он был в шелковом
халате нараспашку и в туфлях; из-под белой как снег батистовой
рубашки выставлялась его геркулесовски высокая грудь. В этом на ­
ряде и в своей несколько азиатской позе Бегушев был еще очень
красив» (7, с. 18).
Бегушев - это тот стержень, на который нанизываются кипящие
вокруг него страсти «мещан». При сопоставлении с духовным ми­
ром героя становится особенно заметной низкая сущность этих
страстей. Бегушев - обладатель «львиной гривы», что отсылает его
облик к портрету Герцена; но «львиная грива» сама по себе - дос­
тояние царя зверей, намек на царственность и величественность
образа героя. Вот и в первой сцене романа, когда Бегушев беседует в
театре с персонажами, которым предстоит сыграть свою роль в веч­
ной гонке честолюбий и расчетов, он «по благородству своей фигу­
ры был как отменный соболь между всеми» (7, с. 6). Автор любуется
своим героем, но обрекает его на мучительный поиск смысла жизни
в атмосфере торжествующего мещанства.
Поиск смысла жизни как примета характера главного героя от­
сылает читателя к определенной литературной традиции. Это ус­
тойчивая черта аналитического характера, в литературном бытова­
нии - «лишнего человека», в историко-культурном - «человека со­
роковых годов». Писемский возвращается к типу героя, который
был воплощен в его романах 1860-х гг . Но повествование в пано­
рамных романах писателя, в соответствии с законами жанра, нето­
ропливо, характер героя наблюдается в становлении и развитии.
Герой не одинок - у него есть единомышленники или, по крайней
мере, люди, способные его понять. Немаловажно и то, что «человек
сороковых годов» в романах Писемского 1860-х гг ., в соответствии с
эстетическим кредо писателя, - «обыкновенный», дюжинный: во
«Взбаламученном море» представший скорее в совокупности своих
слабостей и потому неприглядный, а в «Людях сороковых годов»,

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
179
напротив, проявивший «симпатические» стороны характера, «по­
ложительный» .
Герой романа «Мещане» - человек исключительный. Он явно
«приподнят» над мещапамм-«пигмеями») он одарен выразительной
внешностью, наделен сильным характером и нетерпимостью к лю­
бому злу. Автор замечает: «В этих стремлениях преследовать злых и
помогать именно несчастным людям в Бегушеве отражалось чисто
прирожденное ему рыцарство характера: он еще в школе всегда за­
ступался за слабых и смирненьких товарищей и тузил немилосерд­
но, благодаря своей силе и мощности, нахалов, буянов и подле­
цов...» (7, с. 273). Кроме того, характер Бегушева контрастен по от­
ношению к остальным персонажам. Об этих персонажах уже нельзя
сказать, что они создают «окружение» героя и тем более среду, в ко­
торой он существует.
Бегушев относится к разряду героев, «выламывающихся» из
«среды»; это в полном смысле слова выдающийся человек. То, что
Бегушев остается совершенно одиноким и будто бы говорит на раз­
ных языках с многочисленными дельцами и деятелями наступив­
шей эпохи тотального обогащения, свидетельствует об обреченно­
сти «лучших людей» и проповедуемых ими идей. Поэтому жизнен­
ный финал Бегушева предсказуем - это философское самоубийст­
во, обставленное как бегство на Кавказ, на войну: «Закравшаяся
мысль идти на войну... стала ему (Бегушеву. - Л . С.) казаться един­
ственным исходом из своего мучительного и почти бесцельного су­
ществования» (7, с. 269). Примечателен и богатый романтическими
аллюзиями «локус» последнего исхода Бегушева: Кавказ восприни­
мался образованным читателем как место испытаний духа для ге­
роя романтической литературы. Роман «Мещане» описывает со­
временные автору события, т. е. вторую половину 1870-х гг ., когда
на Востоке заполыхал балканский конфликт, разразившийся рус­
ско-турецкой войной. Персонажи романа обсуждают эти события
(7, с. 258 -260 , 318); Бегушев приветствует их и торжественно произ­
носит: «Меня в этой войне одно радует, что пусть хоть на время ры­
царь проснется, а мещанин позатихнет!» (7, с. 318). Тем не менее,
главный герой устремляется на Кавказ, а не на балканскую войну:
такова притягательность «седых, румяных, синих гор» для тех, кто
ищет «священной свободы»> Бегушев мечтает о том месте на земле, ко­
торое еще не подвластно силе «мещанства», и Кавказ манит его сво­

ей вольницей. Слова ничтожного графа Хвостикова о Бегушеве -
«человек с байроновски глубокой душой» - звучат почти пародийно,
поскольку дискредитируются нравственным обликом говорящего; но
они отражают трагическую сущность непримиримости героя и мира.
Писемский обращает ся к сверх типу «духовного скитальца»,
столь богато проявившемуся на русской почве и давшему ответвле­
ния в типах «отвлеченного человека», «лишнего человека» и т. п.
Автор характеризует главного героя прежде всего как «гегельян­
ца», сторонника умозрительной философии: «Бегушев принадле­
жал к тому все более и более начинающему у нас редеть типу лю­
дей, про которых... можно сказать, что это "люди не практические,
люди слова, а не дела"; но при этом мы все-таки должны сознаться,
что это люди очень умные, даровитые и... в нравственном и умст­
венном отношении независимые... Ни в единый момент своей жиз­
ни он не был рабом и безусловным поклонником чьей-либо чужой
мысли, так как сам очень хорошо понимал... что красиво и что без­
образно, что временно, случайно и что вечно! <...>Он был только
человек, совершенно непохожий на тех людей, посреди которых
ему последнее время привелось жить, и кто из них лучше: он ли с
своим несколько отвлеченным миросозерцанием, или окружающие
его люди, полные практической, кипучей деятельности, - это я пре­
доставляю судить вкусу каждого» (7, с. 70).
На протяжении романа несколько раз используется фразеоло­
гия, относящаяся к типу «лишнего человека»: в приведенном от­
рывке автор даже заключил в кавычки опреде ление «люди слова, а не
дела», цитатно близкое сентенции тургеневского Рудина - «Слова!
Все слова! Дел не было!» Вспомним и ответ Лежнева Рудину: «Да; но
доброе слово - тоже дело». Почти так же рассуждает приятель Бе-
гушева Тюменев. Когда Бегушев, терзаясь, восклицает, что презира­
ет себя, поскольку ничего не сделал в жизни, - «человек порядка» са ­
новник Тюменев твердо заявляет: «Ты мыслил, говорил; слово - та ­
кое же дело, как и другое!» (7, с. 113).
«Духовный
скиталец» Бегушев
привержен
абстрактно­
гуманистическому идеалу, присущему «людям сороковых годов»:
«Наскучавшись и назлившись в Европе, Бегушев пробовал несколь­
ко раз возвращаться в Россию. < . . .>В Россию Бегушев еще менее да­
же, чем в Европу, верил... При таком пессимистическом взгляде на
все в Бегушеве не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии, и поэзии
180
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.

Глава 2, «В водовороте». «Мещане»
181
не в книгах только и образцах искусства, а в самой жизни...» (7,
с. 73). Писемский на хорошо известную литературную основу «на­
носит» социально-исторические приметы времени, соединяя в сво­
ем герое устойчивые черты характера «человека сороковых годов» с
социальным критицизмом воззрений. Бегушев, в отличие от своих
литературных предшественников, умеет обличать социальное зло,
прекрасно изучив его в образе «мещанства». Но он не знает, во имя
чего проклинает это зло, - отсюда ощущение бессилия и личной
бесполезности.
Главный герой не отделяет себя от остальных, а, напротив, раз­
деляет вместе с «образованным сословием» вину за общественное
неустройство. Представитель петербургской бюрократии Тюменев
возмущается непроизводительностью российских общественных
учреждений - филантропических обществ, собраний и т. п. «Нельзя
же все объяснять переходным временем, незрелостью нашею. Рас­
тем, растем, а вырасти не можем», - сетует государственный муж.
Бегушев объясняет несостоятельность социальных институтов в
России каким-то всеобщим благодушием и легкомыслием, неспо­
собностью интеллигенции к творческой работе: «Причин (этому. -
Л. С) много... Прежде всего - наше бестолковое образование: мы все
знаем и ничего не знаем; потом непривычка к правильному, посто­
янному труду, отсутствие собственной изобретательности, вследст­
вие того - сытый желудок и громаднейшее самолюбие: схвативши
верхушки кой-каких знаний, мы считаем унижением для собствен­
ного достоинства делать какие-нибудь обыкновенные вещи, кото­
рые делают люди заурядные, а хотим создать восьмое чудо света, но
в результате явим - как я, например - пятидесятилетнюю жизнь ту­
неядца» (7, с. 115). Не удивительно, что в отличие от канонического
«лишнего человека» Бегушев с известной долей уважения относится
к чиновничеству, которое, по его мнению, «составляет самое обра­
зованное сословие в России» (7, с. 114). Он полагает, что чиновник -
единственный представитель «образованного сословия», который
умеет применять свои знания на деле.
Духовная неуспокоенность Бегушева также выдает в нем «чело­
века сороковых годов». В то время как «практические люди» насту­
пившей эпохи способны переживать только из-за потери капитала
или проигрыша в карты, Бегушев испытывает внутренние муки от­
того, что не может полюбить человечество. Он пытается помочь

182
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ближнему своему, раздать деньги бедным, но в приходском храме,
куда он обратился, алчный причт не смог указать адресов нуждаю­
щихся, однако проявил интерес к богатому барину в своекорыстных
целях. Не знают про «бедных» и в полиции. Однако и в церкви, и в
квартале благотворительность Бегушева вызывают неподдельное
изумление. Бегушев разъярен тем, что институты церкви и власти
индифферентны к человеку, интересы которого они - каждый по-
своему - обязаны блюсти. Но прежде всего Бегушев обвиняет себя:
«Вот вам вселюбящая церковь наша и всеведущая полиция!
<...>3адумал я делать, чего совсем не умею; захотел вдруг полюбить
человечество, тогда как всю жизнь не любил никого, кроме самого
себя!» (7, с. 223).
Характер религиозности Бегушева так же своеобразен, как и ха­
рактер его любви к человечеству. С одной стороны, Бегушев «любил
верить». Он возмущен прагматическим подходом к религии своей
возлюбленной Домны Осиповны Олуховой: «Бегушев заключил, что
настоящего религиозного чувства в ней совсем не было и что он а...
признавала религию только с формальной и утилитарной стороны,
а это, по его мнению, было хуже даже, чем безверие нигилистов: те,
по крайней мере, веруют в самый принцип безверия. Сам Бегушев,
не признавая большой разницы в религиях, в сущности, был панте­
ист, но вместе с тем в Бога живого, вездесущего и далее в громах и
славе царствующего любил верить. Представление это он вынес еще
из детства: Бегушев вырос и воспитывался в благочестивом и нрав­
ственном семействе» (7, с. 129). С другой стороны, герой романа со­
четает непосредственную и даже отчасти наивную веру к Богу-
громовержцу со склонностью к всеразрушающему анализу, прису­
щему всем идеалистам 40-х годов: он «на первом же опыте убедился,
что не мог и не умел молиться! В нем слишком много было рефлек­
сии; он слишком много знал религий и понимал их суть!» (7, с. 218).
Таким образом, психологический склад Бегушева вполне соот­
ветствует представлениям о «лишнем человеке», с его идеальными
порывами, с его неприятием всего дурного, будь то социальный по­
рядок или мелкая человеческая натура. Как выразился Тюменев о
Бегушеве, «идеал твой был всегда высок, и ты по натуре брезглив ко
всякой пошлости» (7, с. 115). Бегушев сохраняет аналитичность ума,
свойственную его литературным предшественникам, и так лее стра­
дает оттого, что мысль находится в разладе с чувством. Но автор

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
183
помещает «человека сороковых годов» в эпоху 1870-х и заставляет
его проживать это смутное время вместе с теми, кто является плотью
от плоти этой эпохи, - «мещанами».
«Мещанство» составляет основной предмет социальной критики
в романе. Оно является носителем деструктивной этики - той са­
мой социально-исторической разновидности учения о морали, ко­
торая полно выражена в книге Макса Штирнера «Единственный и
его собственность» (1845). Философия Штирнера была призвана ос­
вободить принцип индивидуализма от довлеющих над ним услов­
ностей культуры и истории. Вечные истины объявляются идолами
«монголизма» и требуют пересмотра в пользу неповторимого, уни­
кального индивидуума.
Мыслитель утверждал право иррационального, сложного духа
на свободу от поработивших его идолов религии, государства, мо­
рали и т. п. Но на уровне обывательского сознания догматы Штир­
нера звучат как искусительный призыв к анархической свободе.
Противоположение категорий Человек и Я в философии Штирнера
освобождает индивидуума от «пут» морали в пользу философского
имморализма: « ...эг оист ы губят "человеческое общество", ибо они
ведь не относятся друг к другу как Человек к Человеку, а выступают
эгоистически, как Я против тебя и вас, совершенно отличных и
враждебных моему Я. Если государство должно рассчитывать на
нашу человечность, то это значит, что оно должно рассчитывать на
нашу нравственность. Видеть друг в друге Человека и относиться
друг к другу как Человек к Человеку - это и называется нравствен­
ным образом действий. Это то же самое, что "духовная любовь"
христианства. < . . .>Нравственностъ не мирится с эгоизмом, потому
что она признает не меня, а только Человека во мне. < . . .>Поэтому
Мы оба, государство иЯ,- враги. Меня, эгоиста, благо этого "чело­
веческого общества" ничуть не интересует... я уничтожаю его и
создаю вместо него союз эгоистов» 41. Макс Штирнер оформил тео­
ретически моральный кодекс европейского человека 19 столетия, во
многом предугадав развитие его духа от разочарования в просвети­
тельской модели мира к ницшеанскому бунту. Уделом массы стал
унылый эгоизм собственника.
41 Штирнер М. Единственный и его собственность. СПб ., 2001. С. 213 -214 .

184
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
По наблюдению Ф. М. Достоевского, даже самый обездоленный
класс людей в Европе - рабочие обладают психологией собственни­
ка: «Да ведь работники тоже все в душе собственники: весь идеал их
в том, чтоб быть собственниками и накопить как можно больше ве­
щей; такая уж натура. Натура даром не дается. Все это веками
взращено и воспитано» 42.
Ф. М. Достоевский прозорливо описал природу европейского
буржуа в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863), отталки­
ваясь от высшей точки развития европейской социальной истории,
каковой человеку того времени представлялась Великая француз­
ская буржуазная революция 1789-1794 гг. Достоевский-публицист
рассматривает лозунг «свобода, равенство, братство или смерть»,
который стал емким выражением целей и, собственно, содержания
этой революции. Доказав, что «свобода» и «равенство», как понятия,
которые гарантированы буржуазной конституцией, совершенно не
соответствуют исконным представлениям человека о свободе и ра­
венстве, автор «Заметок» обращается к третьему компоненту девиза
победившей буржуазии: « .. . в природе французской, да и вообще
западной, его (братства. - Л. С.) в наличности не оказалось, а оказа­
лось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения,
самопромышления, самоопределения в своем собственном Я, сопос­
тавления этого Я всей природе и всем остальным людям, как само-
правного отдельного начала...» 43. Такова природа буржуа, и, ко­
нечно, не только европейского: социальная психология этого класса
выражается в жажде иметь как можно больше «вещей» или «капи­
тала» и подчинении своим интересам всех остальных. Именно это и
отразил, в числе многих русских реалистов, Писемский в романе
«Мещане».
Бегушев твердо знает, что превратившийся в деспотизм «третье­
го сословия» европейский либерализм - это исторический тупик.
Покинувший Европу герой видит на родине ту же «нищету духа»
собственника, что и на чуясбине, и не может с этим мириться. Он
ощущает себя представителем уходящего с исторической сцены
дворянства. За этим просматривается миросозерцание самого авто­
ра, тоскующего об идеале человека. Образ идеального человека на-
42ДостоевскийФ.М.Поли. собр. соч.: В30 т.Л., 1973.Т.5.С.78.
«Тамже.С:79.

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
185
попняется у Писемского поэтическим представлением о красоте и
незыблемости кодекса чести.
Бегушев - энтузиаст идеи «очеловечения человека», возвраще­
ния человека к его божественной сути. Недаром герой резко отзы­
вается об обитателях Замоскворечья: «малосольная белужина, при­
нявшая на время форму людей» (7, с. 114). «Не могу я толкотню
пигмеев принять за что-то великое . < . . .> Не знаю, есть ли в ней
(вторговле. - Л. С.) цивилизующая сила; но знаю, что мне ваша тор­
говля сделалась противна до омерзения. Все стало продажное: лю­
бовь, дружба, честь, слава!» - размышляет Бегушев (7, с. 22). И это
продажное «все», т от круг действительности, в котором торговля
чувствами и честью считается закономерной, называется «мещанст­
вом»: «Все-с сплошь и кругом превращается в мещанство! <...>Я эту
песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса
искусств и изобретений свезли и стали их показывать за шиллинг...
Ятут же сказал: "Умерли и поэзия, и мысль, и искусство"...» (7, с. 21).
Образом-символом наступления последних времен человечества
для Бегушева стала Всемирная торговая выставка в Лондоне (1863),
которая в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоевского
также приняла формы цивилизационного апокалипсиса. В «Зимних
заметках...» картина Лондонской выставки вызывает едва ли не
священный трепет: «Вы чувствуете страшную силу, которая соеди­
нила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших со всего мира,
в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль <...>Уж не это ли, в
самом деле, достигнутый идеал? - думаете вы; - не конец ли тут? не
это ли уж, и в самом деле, "едино стадо" Не придется ли принять
это, и в самом деле, за полную правду и занеметь окончательно?» 44
Герой Писемского призывает человека вернуться к своему пер­
воначальному предназначению - к мысли и к творчеству, с которы­
ми он единственно связывает идею прогресса. Прогресс - это не
торговля, не достаток и сытость; прогресс, по Бегушеву, - это торже­
ство человека-Творца. Настоящее беспросветно: плодами прогресса,
т. е. по сути, изобретениями свободного, творческого духа человече­
ства воспользовался «мещанин»: « .. .реформация и первая француз­
ская революция страшно двинули и возбудили умьь Гений творче­
ства облетал все лучшие головы: электричество, пар, рабочий во­
44ДостоевскийФ.М.Поли. собр. соч.: В30 т. Т.5.С.69.

186
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
прос - все в идеях предъявлено было человечеству; но стали эти
идеи реализироватъ, и кто на это пришел? Торгаш, ремесленник... и,
однако, они теперь герои дня!» (7, с. 23).
Бегушев, так же как Герцен, явившийся в какой-то мере его про­
образом, не верит «в нынешнего человека» и не может смириться с
мыслью, что работник мирно обнимется с хозяином, ибо в «мещан­
стве» все равны. «Нет!..
-
заговорил Бегушев... каким-то трагиче­
ским голосом. - П усть лучше сойдет на землю огненный дождь... но
я этой курицы во щах, о которой мечтал Генрих Четвертый, миру
не желаю. < ...>Бога на землю! <...>Пусть сойдет снова Христос и
обновит души, а иначе в человеке все порядочное исчахнет и из­
дохнет от смрада ваших материальных благ» (7, с. 23 -24).
Несмотря на поэтичность миросозерцания, Бегушев весьма кон­
кретно обозначает социальную сущность «мещан»: « . ..э ти дрянные
люди суть продукт капитала» (7, с. 80). Поэтому понятие «мещанст­
ва» распространяется в романе не только на русскую буржуазию,
т. е. купцов и разного рода дельцов, а на всех, кто подпал под влия­
ние идеи «капитала». В их число входит и «некогда блестящий ка­
мергер, а ныне... аферист и прожектер» граф Хвостиков, и желез­
нодорожный подрядчик в полковничьих погонах Янсутский, и мо­
шенник князь Мамелюков, и другие «лица», добровольно перемет­
нувшиеся из дворян в «мещане». Бегушев же возводит сословную,
даже кастовую, честь на неизмеримую высоту и отвечает разным
«доброжелателям» на предложения заняться коммерцией: «Я дво­
рянский сын-с - мое дело конем воевать, а не торгом торговать» (7,
с. 17). И даже верхом на коне Бегушев, по отзывам дам, напоминает
«рыцаря средневекового» (7, с. 153).
«Последний рыцарь» Бегушев не может сражаться с противни­
ком, который разит не в честном бою, а исподтишка, и выделяется
не силой разума или мощью творческого гения, а количеством «ка­
питала» , на который можно приобрести все сокровища мысли чело­
веческой. «Это бессмыслица какая-то историческая! <...>Разные
рыцари - что бы там про них ни говорили - и всевозможные воины
ломали себе ребра и головы, утучняли целые поля своей кровью,
чтобы добыть своей родине какую-нибудь новую страну, а Таганка
и Якиманка поехали туда и нажили себе там денег... Великие мыс­
лители иссушили свои тяжеловесные мозги, чтобы дать миру новые
открытия, а Таганка, эксплуатируя эти открытия и обсчитывая при

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
187
этом работника, зашибла и тут себе копейку и теперь комфорта­
бельнейшим образом разъезжает в вагонах первого класса и по­
здравляет своих знакомых по телеграфу со всяким вздором ... Нако­
нец, сам Бетховен и божественный Рафаэль как будто бы затем
только и горели своим вдохновением, чтобы развлекать Таганку и
Якиманку или, лучше сказать, механически раздражать их слух и
зрение и услаждать их чехвальство», - возмущается Бегушев (7,
с. 12). Дворянство понемногу сливается с «мещанством» - уж очень
велико искушение мгновенного обогащения. «Я совершенно убеж­
ден, - восклицает Бегушев, - что все ваши московские Сент-
Жермены, то есть Тверские бульвары, Большие и Малые Никит­
ские, о том только и мечтают, к тому только и стремятся, чтобы как-
нибудь уподобиться и сравниться с Таганкой и Якиманкой <...>тут
хотят шубу на шубу надеть, сразу хапнуть, как екатерининские
вельможи делали: в десять лет такие состояния наживали, что после
три-четыре поколения мотают, мотают и все-таки промотать не мо­
гут!..» (7, с. 13).
Неприятие Бегушевым мира «мещан» сюжетно реализуется в ис­
тории чувства героя к купчихе Домне Осиповне Олуховой. Изобра­
жая мир героини, автор обращается прежде всего к «вещам», т. е . к
предметному контексту, который не только привносит дополни­
тельные значения в образ «владельца», но и помогает воссоздать его
истинный облик. И если применительно к образу Бегушева автор
практически избегает этого приема, то в отношении Олуховой он
использует прием предметной конкретизации в полной мере. За
Домной Осиповной стоит выработавшаяся опытным путем эстетика
«мещанства»: ее дом, ее внешность, ее склонность к «мазочной красо­
те» доктора Перехватова - выдают прирожденную «мещанку».
Автор рисует обстановку богатого купеческого дома, снаружи
«украшенного всевозможными выпуклостями»: «Три приемные
комнаты... представляли в себе как-то слишком много золота: золо­
то в обоях, широкие золотые рамы на картинах, золото на лампах и
на держащих их неуклюжих рыцарях; потолки пестрели тяжелой
лепною работою; ковры и салфетки, покрывавшие столы, были с
крупными, затейливыми узорами; драпировки на окнах и дверях
ярких цветов... Словом, во всем чувствовалась какая-то неизящная и
очень недорогая роскошь» (7, с. 9 -10). Четырехкратный повтор сло­
ва «золото» в сочетании с такой деталью, как «неуклюжий рыцарь»,

188
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
суггестивно подразумевает мотив «гибнущего рыцарства» в «золо­
том», т. е . неживом, мире.
Комната хозяйки, место ее постоянного пребывания в доме, сви­
детельствует о физической и даже душевной неряшливости и не­
разборчивости купчихи. Мы видим кабинет Домны Олуховой гла­
зами автора - и этот взгляд беспощаден. Заметим, что герой не об­
ладает «широтой зрения» автора и не замечает того, что должно его
предупредить о настоящем облике его возлюбленной. «Будь он (Бе-
гушев. - Л. С.) менее погружен в свои собственные мысли, он, может
быть, заметил бы некоторые маленькие, но тем не менее характер­
ные факты. Он увидел бы, например, что между сиденьем и спин­
кой дивана затиснут был грязный батистовый платок, перед тем
только покрывавший больное горло хозяйки, и что чистый надет
уже был теперь, лишь сию минуту; что под развернутой книгой
журнала, и развернутой, как видно, на какой Бог привел странице,
так что предыдущие и последующие листы перед этой страницей
не были даже разрезаны, - скрывались крошки черного хлеба и не
совсем свежей колбасы, которую кушала хозяйка и почти вышвыр­
нула ее в другую комнату, когда раздался звонок Бегушева» (7,
с. 11). В довершение ко всему Домна Осиповна приветствует долгов
жданного гостя «как бы не совсем искренним голосом».
Портрет героини также оставляет двойственное впечатление -
это какая-то искусственная и грубоватая красота, которой не хвата­
ет глубины чувства и, в конце концов, души: « .. .в красоте ее было
чересчур много эффектного и какого-то мертво-эффектного, мазоч-
ного, - она, кажется, несколько и притиралась. Взгляд ее черных глаз
был умен, но в то же время того, что дается образованием и враще­
нием мысли в более высших сферах человеческих знаний и челове­
ческих чувствований, в нем не было. Несомненно, что Домна Оси­
повна думала и чувствовала много, но только все это происходило в
области самых низших людских горестей и радостей. Самая глуби­
на ее взгляда скорей говорила о лукавстве; затаенности и терпели­
вости, чем о нежности и деликатности натуры, способной глубоко
чувствовать» (7, с. 11). Тюменев, глядя на портрет Олуховой, выно­
сит категорическое суждение: « . . .черты лица правильные, но склад
губ и выражение рта не совсем приятны. < . ..>Нет того, знаешь...
нет этого доброго, кроткого и почти ангельского выражения, кото­
рого, например, так много было у твоей покойницы Наталии Сер­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
189
геевны» (7, с. 21). Бегушев, выслушав мнение приятеля, как будто
стыдится сравнения Домны Олуховой с Натальей Сергеевной - и
сразу становится очевидной обреченность союза «рыцаря» и «ме­
щанки». «Эк куда хватил! Наталий Сергеевен разве много на свете!
<...>Ты вспомни... семью, в которой Натали родилась и воспитыва­
лась: это были образованнейшие люди с Петра Великого; интелли­
генция в ихнем роде в плоть и кровь въелась. Где ж нынче такие?» -
отвечает на упрек Тюменева со слезами на глазах Бегушев (7, с. 21).
Писемский изображает в романе тип слуги, напоминающий
гончаровского Захара («Обломов»), - это слуга Бегушева Прокофий.
Этот ленивый, брюзгливый, но по-своему величественный старик
характеризует в разговоре с женой Минодорой Домну Осиповну.
«Хороша барыня! - воскликнул Прокофий, и у него при этом пере­
косило даже рот от злости. -
Похожа она на барыню! - присовоку­
пит он, и очень возможно, что в мыслях своих сравнивал Домну
Осиповну с Натальей Сергеевной, о которой Прокофий всегда с ка­
ким-то благоговением отзывался» (7, с. 89). Примечательно, что и
«барин» Тюменев, и простолюдин Прокофий составили себе оди­
наковое представление о «высшей красоте», воплощенной в образе
Натальи Сергеевны. Домна Осиповна разительно отличается от это­
го идеального, одухотворенного типа.
Олухова постоянно занята расчетами. Несмотря на свое милли­
онное состояние, она норовит приберечь каждую копейку. Вот она
дает спешные распоряжения горничной - заварить лучшего чаю
Бегушеву, впрочем, взять заварки на один-два стакана - не больше
(7, с. 10); Бегушев все-таки погнушался этим «лучшим чаем». Вот
она выдает доктору Перехватову, пользовавшему Бегушева, бегу-
шевские же деньги с осторожностью (7, с. 127). И даже мучаясь от
мысли о близкой кончине опасно заболевшего Бегушева, Олухова
вдруг призадумывается: не обойдет ли он ее в своем завещании, и
неужели не оставит даже «хоть этой, например, кареты с лошадь­
ми!» (7, с. 112). Вот Олухова обманывает всех собравшихся за кар­
точным столом в доме Бегушева, что ничего не знает о банковском
крахе, задевшем почти всех выведенных в романе «мещан». Олухо­
ва, неимоверно унижаясь, выпросила у богача Хмурина, владельца
банка «Бескорыстная деятельность», акции по номинальной цене.
Продав их втридорога, купчиха радуется тому, что «не попалась на
хмуринских акциях». Домна Осиповна слушала взволнованный раз­

190
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
говор о банкротстве Хмурина и «вместе с тем делала аккуратней­
ший счет своему выигрышу, так как пулька кончилась» (7, с. 127).
Автор пишет про Домну Осиповну, что, дочь мелкого экзекуто­
ра, она «на ворованные деньги от метел, от песку, от дров была ро­
ждена, взращена и воспитана» (7, с. 82). Почти насильно женив на
себе купеческого сынка Олухова, она и в новом качестве богатой
купчихи осталась все так же прижимиста и расчетлива. «Но как бы
то ни было, бедность и нужда... остались позади, и она вынесла из
нее только неимоверную расчетливость, доходящую до дрожания
над каждым куском, над всякой копейкой, и вместе с тем ненасыти-
мую жажду к приобретению» (7, с. 82).
Неуемная алчность героини проявляется и в эпизоде с «дачкой».
Бегушев как-то обмолвился, что ему некуда деть присланной вы­
купной ссуды. Олухову сразу же охватила мысль о «подарке» в виде,
например, какой-нибудь дачи. Бегушев, относившийся к деньгам
как к мусору, даже не догадался о терзаниях, мучивших его расчет­
ливую подругу. Когда Янсутсткий пересказывает кузену Бегушева
генералу Трахову об этой «обиде» Олуховой, генерал недоумевает:
он «понимал, что женщина может разорить мужчину... но чтобы
достаточной женщине ждать подарков от своего ami de coeur... это
показалось ему чувством горничных» (7, с. 157). Янсутскому, при­
держивавшемуся той же системы ценностей, что и Олухова, был не­
понятен охвативший генерала гнев: «кто же к богатству не стремит­
ся присоединить еще большего богатства - это общее свойство лю­
дей!» (7, 157). Да и Домна откровенно тоскует, когда Бегушев изла­
гает ей свою излюбленную мысль о превосходстве «рыцарского пра­
ва» над деспотизмом «капитала». «Домна Осиповна по наружности
слушала Бегушева весьма внимательно; но в душе скучала и недо­
умевала: "Бог знает что такое он это говорит: деньги - зло, пагубная
сила!" - думала она про себя и при этом была страшно утомлена...»
(7, с. 80). Одним словом, как определил свойства характера своей ге­
роини автор: «Но что делать: гони природу в дверь, она влетит в
окно!» (7, с. 112).
Олухова совершила серьезные ошибки нравственного характера,
которые оскорбили Бегушева. Это, во-первых, ее поведение на име­
нинном обеде у Янсутского, когда Домна Осиповна, желая войти в
доверие к купчине Хмурину, по выражению раздраженного Бегу­
шева, вела «задушевнейшую беседу с мужиком, плутом, свиньей» (7,

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
191
с. 78). На обед же она ехала в коляске Бегушева, развалившись, «как
бы... самая пошлейшая камелия» (7, с. 76). Бегушев замечает по по­
воду поведения Олуховой на обеде (который он назвал «кабацкой
попойкой» и покинул вследствие явного неприличия тона, царивше­
го там): «природа у тебя прекрасная, но вкуса нет» (7, с. 79). Мы мо­
жем поспорить с героем романа: природа у Домны Олуховой от­
нюдь не прекрасная. Ведь автор дистанцируется от героя, когда де­
лает процитированный нами в предыдущем абзаце вывод о «приро­
де» Олуховой. Во-вторых, огромнейшим просчетом морально-
этического плана, который допустила Домна Осиповна, явилось ее
«прощение» гуляки-мужа (естественно, небескорыстное). Узнав, что
Олухов может лишиться пятимиллионного наследства от деда-
сибиряка, Домна Осиповна соглашается впустить его в дом «для ви­
ду» и за эту сделку со своей совестью получить 10-типроцентную
сумму от всего наследства. « . . .Лишиться пятисот тысяч было выше
всяких нравственных сил ее и почти равнялось бы самоубийству», -
замечает автор (7, с. 88). Для Бегушева к самоубийству приравнива­
лась потеря смысла жизни и рухнувшие ее ценности; для Домны
Олуховой - потеря пятисот тысяч, которые могли приумножить ее
и без того немалое состояние.
Закономерно, что решение Домны Осиповны помириться с Олу-
ховым оказалось роковым для Бегушева. Олухова оправдывается
чувством благодарности к супругу; герой слушает и размышляет:
«Бегушев понимал, что в словах Домны Осиповны была, пожалуй,
большая доля правды, только правда эта была из какого-то совер­
шенно иного мира, ему чуждого, и при этом почему-то, неведомо
для него самого, пронесся перед ним образ Натальи Сергеевны» (7,
с. 98). Герой принимает решение. Его не устраивает «ложь - всеоб­
щая, круговая, н а которой должна устроиться вся будущая жизнь
наша!» (7, с. 98). Потом Бегушев объяснил Тюменеву, что он оставил
Домну Осиповну «по поводу того, что она погилянка и мещанка!» (7,
с. 160).
Разумеется, ситуация союза двух этих героев изначально выгля­
дела психологически неубедительной. Непонятно, почему Бегушев
полюбил Олухову, в которой «мещанское» не просто заметно, а яв­
ляется определяющим свойством натуры. «Мещанство» - своего ро­
да эмблема личности Олуховой. Во внешности ее заметны прити­
рания, искусственность, приземленность натуры. В конце романа

192
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Бегушев смотрит на Ояухову взглядом постороннего человека:
«. ..с воею набеленною и старающеюся улыбаться физиономиею
(она. - Л. С.) показалась ему гадка» (7, с. 301). Одевается она безвкус­
но и вычурно, за что Бегушев пеняет ей (7, с. 76). Ярко-зеленое пла­
тье, в которое облачилась Олухова на обед к Янсутскому, вызывает
чувство неудобства за нее у Бегушева (7, с. 49). Можно привести еще
множество деталей внешности и поведения Олуховой, которые бро­
саются в глаза, пожалуй, всем, кроме Бегушева, и которые характе­
ризуют ее как «мещанку». Так же убог внутренний мир героини. Не
случайно Бегушев постоянно невольно сравнивает Домну Осипов­
ну с ушедшей из жизни Натальей Сергеевной; в нем будто присут­
ствует вечное недовольство собой, уронившим свой нравственный
идеал.
Понимая недолговечность связи Бегушева с Олуховой, автор
вводит в роман более оправданный с психологической точки зре­
ния союз - союз двух «мещан»: Домны Осиповны и доктора Пере-
хватова, метко прозванного в среде его коллег доктором «Хваталки-
ным». Прежде всего читатель замечает «эстетическое притяжение»
этих героев, своего рода «избирательное сродство». Мы помним, что
Домна Осиповна была наделена несколько «мазочной» красотой. Ко­
гда в романе впервые появляется Перехватов, автор описывает его
«эффектность» как зеркальное отражение тяжелой красоты Домны
Осиповны: « ...мужчина лет тридцати пяти, очень красивый из себя
и, по случайному, конечно, стечению обстоятельств, в красоте его
было нечто схожее с красотою Домны Осиповны: тоже что-то ма-
зочное, хотя он вовсе не притирался, как это делала она» (7, с. 103).
Когда Домна Осиповна спрашивает Бегушева, понравился ли ему
доктор, тот отвечает: «Пролаз, должно быть, великий!» - и тут же
связывает это качество с внешностью. «Красота придворного лакея»,
-
определяет Бегушев (7, с. 111). Домна Осиповна соглашается, но
думает иначе: «В самом деле, доктор напоминал ей несколько при­
дворного лакея, но, впрочем, она любила в мужчинах подобную
красоту» (7, с. 111). Зато подобную красоту вряд ли оценят люди с
эстетически развитым вкусом. Дочь графа Хвостикова Лиза Мерова
дважды отзывается о Перехватове весьма нелицеприятно: «Красавец
московский, херувим с вербы» (7, с. 165); «Нет, какое красив!.. Он га­
док!.. Он кучер, форейтор смазливый... Я знала его еще студентом,

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
193
он тогда жил на содержании у одной купчихи и все ездил на рыса­
ке... Сам всегда, как это мужики делают, правил» (7, с. 276).
И Бегушев, и близкая ему по духу Мерова считают отличитель­
ным признаком нравственной физиономии Перехватова низость
помыслов. Писемский отражает это на внешнем облике доктора.
В самом деле, бездарный Перехватов составил себе карьеру частью
«любовно-врачебными посещениями» богатых домов (7, с. 301), частью
другими неблаговидными средствами. Он пошел по пути, который
автор назвал в отличие от пути трудолюбия и развития таланта -
«более рискованным и трудным». Этот путь заключался в том, что­
бы «быть самому ловким и не брезговать никакими средствами...»
(7, с. 104). Вот почему, когда Бегушев определяет умирающую Ме-
рову в больницу, он радуется, что лечить ее будет не Перехватов,
ставший старшим врачом с Владимиром на шее. Опытный старый
ординатор, которого определили ухаживать за Меровой, не стал
старшим врачом из-за того только, «что он не имел той холопской
представительности, которой был награжден от природы Пере­
хватов» (7, с. 291). Бегушева вполне устраивает врач «со скромной
и умной физиономией» , кот орому назначено пользовать Мерову
(Там же).
Когда Перехватов соперничает с Янсутским за руку Олуховой,
ставшей баснословно богатой вдовой, он инстинктивно боится не
штатского полковника, а Бегушева. «В душе он Бегушева больше
даже ненавидел, чем Янсутского», - замечает автор (7, 245). Янсут-
ский - такой же мошенник, как Перехватов. Оба они носят мунди­
ры: соперник докт ора - военный, «больше для апломба», поскольку
мундир «весу... больше дает между разным этим мужичьем: под­
рядчиками... купцами!..» (7, с. 4 -5); сам доктор - вицмундир, при­
дающий его округлой фигуре солидность. Оба они, по сути, не за­
служили своих почетных должностей. Автор говорит о Перехватове,
что он «представлял собою истинного сына века» (7, с. 104). То же
молено сказать и об Янсутском. Как только Домна Осиповна разоря­
ется при деятельнейшем участии мстительного Янсутского, Пере­
хватов без раздумий отправляет ее в клинику для умалишенных, а
сам благополучно покидает разоренный дом.
В романе «Мещане», кроме Бегушева, действуют еще несколько
персонажей, которые не входят в круг апологетов «Таганки и Яки­
манки». К ним относятся: генерал Трахов; общественный деятель

194
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Долгов; добрейшая и неспособная отстоять свои интересы сестра
Бегушева Аделаида Ивановна, деньгами которой беззастенчиво
пользуются «мещане» из знатных дворянских фамилий; небезого­
ворочно к числу исключенных из легиона «мещан» персонажей
можно отнести рационального и бездушного Тюменева.
Генерал - безвольный прожигатель жизни, полностью находя­
щийся под пятой своей грозной супруги славянофилки Татьяны Ва­
сильевны, - чувствует себя раскованно только вдали от последней.
При ней он сжимается, съеживается и пытается скрыть неловкость,
которую испытывает ежеминутно из-за непробиваемой тупости и
воинствующего ханжества супруги. Генерала так и прозвали - «муж
Татьяны Васильевны» (7, с. 181), поскольку он не имел в свете ника­
кого самостоятельного значения и был тенью почтенной генераль­
ши. Татьяна Васильевна, в свою очередь, несмотря на то что вроде
бы увлекалась «духовными» предметами - в молодости «до притор­
ности сладким языком писала сентиментально-нравственные повес­
ти», затем деятельно занималась политикой, еще позже - одновре­
менно поддержкой православия и спиритизмом, - очевидная пред­
ставительница «мещанства». Автор так и рекомендует эту особу,
как массовое явление - «до такой степени она была лицо распро­
страненное» (7, с. 181).
По образу мыслей, по ненатуральности поведения и догматизму
сознания Татьяна Васильевна бесспорно «мещанка», и автор без
всякого стеснения изображает ее сатирически. Писемский не без
иронии замечает, что генерал, в силу «превосходного пищеварения»,
«как будто бы не видел ее (Татьяны Васильевны. - Л. С.) безобразия,
не чувствовал ее злого характера, и только одно его очень уедало: ее
философствование» (7, с. 182). В «философствовании» грозной
Татьяны Васильевны романист попытался разделаться с расхожим
вариантом славянофильства, которое, по его мнению, безжизненно
и бесперспективно: вспомним его определение этого идейного те­
чения - «возмутительное, безмысленное славянофильство» (П., с. 62;
см. также: П., с. 451).
С этой же целью - указать на оторванность славянофильского
теоретизирования от жизни - писатель изобразил вечного неудач­
ника идеалиста Долгова. По наблюдению А. П. Могилянского, под
именем Долгова автор подразумевал С. А. Юрьева, редактора жур­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
195
нала «Беседа», в котором был опубликован роман «В водовороте» 45.
«Объективно эта карикатурная фигура, как и образ генеральши
Траховой, била по поздним славянофилам во главе с Иваном Акса­
ковым, субъективно же Писемский расплачивался с Юрьевым за те
препятствия, которые он начал чинить роману "В водовороте" в
процессе его публикации», - за мечает исследователь 46. Конечно,
прожектер Долгов - это не «мещанин»; его прекраснодушные меч­
тания не имеют ничего общего с «прожектами» меркантильного
графа Хвостикова или хищного Янсутского. Его духовная слепота и
этическая глухота емко выражены всего двумя фразами: «У Долгова
была удивительная способность нигде ничего не видеть настоящего
и витать где-то между небом и землею» (7, с. 316); при известии о
преждевременной кончине Лизы Меровой он остался равнодуш­
ным, потому что «понимал страшное значение смерти только в
книгах и на сцене, а в жизни - нет» (7, с. 319).
Исторического движения в понимании Долгова не существует.
Все богатство истории в сознании Долгова замещает одна-
единственная догма: народ - это носитель «правды» и «правоты», т.
е. моральной и юридической доктрины, следование которой обяза­
тельно для каждого. Когда в споре по поводу начавшейся русско-
турецкой войны 1877-1878 гг. Бегушев провозглашает свою излюб­
ленную мысль, что его в этой схватке двух народов «одно радует...
что пусть хоть на время рыцарь проснется, а мещанин позатих­
нет!» - Долгов готов согласиться. Но затем, однако, «удержался,
вспомнив, что мещане все-таки ближе к народу, чем рыцари...» (7,
с. 318). Такова историческая близорукость «теоретика» Долгова, ко­
торый, кстати, не закончил ни одной своей начатой статьи: во-
первых, привык заноситься «в самые высшие философско-
исторические и философско-эстетические сферы» (7, с. 330), а во-
вторых, по непривычке писать, делал это, по отзыву Тюменева,
сбивчиво и с многочисленными ошибками (7, с. 246).
Долгов - такой же мнимый союзник Бегушева в «антимещан-
ском» лагере, как и генерал Трахов или упивающийся своим санов­
ным величием Тюменев. Собственно, и «лагеря» никакого нет - Бе­
гушев одинок. Одиночество и исключительность натуры Бегушева
45См.: Мо гилянский А. П. Писемс кий. Жизнь и творчество. С. 139 -140 .
46Там же. С. 140 .

196
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского 1860“ 1870-х гг.
являются исходным положением в концепции романа. Заставив
своего героя пройти через мучительные отношения с Олуховой, в
которых со стороны Бегушева постоянно присутствовало стремле­
ние смирить свою гордыню и принудить себя принять правду «ме­
щанского мира» , автор все-таки дает ему возможность познать лю­
бовь существа, так же чуждого этому миру, как и он сам.
Елизавета Николаевна Мерова тоже не приспособлена к жизни
по правилам «Таганки и Якиманки». В начале романа она предстает
в качестве содержанки Янсутского, но выясняется, что Мерова пита­
ет к нему столь же искреннее чувство, как и Бегушев - к Олуховой.
Эти два героя не могут лгать, что сближает их в идейно-
концептуальном плане романа и приводит к скоротечной и неисто­
вой страсти, формируя мотив любви «последнего рыцаря» к из­
браннице.
Доминантной и организующей чертой образа Меровой является
детскость. В первой, экспозиционной главе романа она впервые
предстает перед читателем как «бабочке подобная дама» (7, с. 5).
При этом автор не объясняет, отчего Лиза Мерова похожа на бабоч­
ку - не описывается ее наряд, к чему обычно в таких подробностях
прибегает романист; он роняет одну фразу - «очень богато разоде­
тая». Из этой фразы, конечно, не составляется должной ассоциации.
Впечатление «подобия бабочке» производит весь облик героини:
« . . . с целым ворохом волос на голове, с лицом бледным и матовым,
с светлыми, веселыми глазками и с маленьким, вздернутым носи­
ком» (7, с. 5). Покидая театр, место действия в экспозиционной гла­
ве, Лиза Мерова «как птичка впорхнула в карету» (7, с. 8). Уменьши­
тельные формы существительных часто употребляются автором
при описании Меровой: «маленькое личико», «маленькие... ручки»
(7, с. 39); «. ..продолжала отрицательно качать головкою» (7, с. 43), и
т. п. Она вскрикивает от неожиданности «совершенно детским го­
лосом» (7, с. 7), произносит фразу «почти детским голосом»
(7, с. 166). В письме к М. О. Микешину от 14 марта 1877 г. писатель
вносит поправки к присланной ему иллюстрации к роману: «У Ме­
ровой не находите ли вы слишком лукавым взгляд ее? Она кокетка,
но простодушная» (П., с. 348).
Простодушие и непосредственность, свойственные ребенку, со­
четаются в природе этой героини с некоторой авантюрностью ха­
рактера. Готовность ринуться за любым человеком, который в на­

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
197
стоящую минуту внушает Меровой страсть, разительно отличает ее
от рассудительной и расчетливой Домны Осиповны. Так, когда по­
грязший в афере Хмурина Янсутский бросает ее, Елизавета Нико­
лаевна уходит к Тюменеву, общество которого ей невыносимо;
вскоре она бросает Тюменева и бежит в неизвестность с мелким чи­
новником Милынинским, которого арестовывают за кражу казен­
ных денег. Мерова совершает ряд таких «непрактичных» поступков,
которые не могут ее оправдать, - но и не допускает Бегушева до­
тронуться до себя, запятнавшей дворянскую честь, когда тот нахо­
дит ее умирающей в грязной дыре.
Мерова обладает душевной тонкостью, развитым вкусом, и, как
ни странно, нравственной брезгливостью. Она испытывает душев­
ные терзания от воспоминаний о своей впустую растраченной жиз­
ни. Мерова остается единственной подлинной союзницей Бегушева
в окружающем их мире «мещанства». Поэтому представляются оп­
равданными и поздняя любовь Бегушева, и трагическая развязка
этой любви. Мерова умирает от чахотки, поскольку тот образ жиз­
ни, который она вела, безоглядно бросаясь вслед за новыми впечат­
лениями, а таюке сомнительные приключения и пристрастие к ви­
ну, - подточили ее здоровье. «Лишний человек» Бегушев вновь ос­
тается один.
Вместе с тем для понимания концепции человека, сложившейся
в творческом сознании Писемского в 1870-е гг ., объяснение взаим­
ного притяжения Меровой и Бегушева, равно как и жизненного
финала Меровой и Олуховой, является принципиальным. Писем­
ский при создании образов главных героев романа в немалой сте­
пени руководствовался открытиями натурализма, завоевывавшего в
то время французскую и немецкую литературу и проникавшего в
русский реализм 47. Еще в 1850-е гг. Писемский учитывал «биологи­
ческую» составляющую характера человека, что дало основание со­
временной критике указывать на «животненность» (Ап. Григорьев)
психологического склада его персонажей. В романах Писемского
1860-х гг . «биологическая» детерминанта в структуре характера
персонажей усиливается. Вспомним образ Бакланова, мечущегося
между «ледешкой» Евпраксией и чувственной Софи Леневой. То же
47 См., в ч а с т о с т и : Миловидов В. А. Натурализм: метод, поэтика, стиль. Тверь,
1993; об элементах натурализма в романе «Мещане» писа л А. П . Могилянский (Мо-
гилянский А. П. Писемский. Жизнь и творчество. С. 142 -143).

198
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
можно сказать и о Павле Вихрове, который изведал разные виды
любви - от «идеальной», связанной с образом Мари Эйсмонд, - до
интрижки с хорошенькой горничной Грушей. В целом биологиче­
ская мотивировка характера стала настолько узнаваемой приметой
творческой манеры Писемского, что современники считали ее на­
ряду с грубоватым юмором и проникновением в некоторые «не­
приличные» для тогдашней литературы сферы жизни художест­
венной «специализацией» писателя 48.
В романе «Мещане» натуралистические мотивировки присутст­
вуют в разной мере в характерах героев, формирующих сюжетный
«треугольник»: Бегушева, Олуховой и Меровой. Еще в романах Пи­
семского 1860-х гг. резко обозначается контраст «светлого» и «тем­
ного» символико-образного рядов, закрепленных за парой героинь-
соперниц. Тяжелая, резкая красота «черной» Олуховой противопос­
тавлена подвижной, юной прелести блондинки Меровой. В соответ­
ствии с выработавшейся в романах Писемского традицией, начало
которой можно обнаружить в романтическом контрасте белокурой
и кроткой героини - и героини черноволосой и своевольной, -
брюнетка Домна Осиповна обладает твердым и жестким характе­
ром, а блондинка Мерова, напротив, податлива и мягка. Любовь Бе­
гушева к Домне Осиповне была какой-то «рыцарственной», в сущ­
48 Приведем лишь некоторые свидетельства писателей-с овременников Писемско­
го. Н. С. Лесков обращает ся к писателю по поводу публикации «В водовороте»: «Ро­
ман ваш вообще публике нравится, но, конечно, имеет и хулителей, но и их напад­
к и.. . направлены против одного, что " очень-де нес кромно и цинично". < . . .>Я отно­
сительно "скороми" имею свои мнения... она имеет для авт ора т о неудоб ство, что да ­
ет на него лишний повод накидываться, а читателя немножечко ярит и сбивает че ­
ресчур на известный лад» (Письмо от 17 мая 1871 г. / / Лесков Н. С. Собр. соч .: В 11 т.
Т. 10. С. 320). В письме к П. К. Щеб альскому от 11 февраля 1871 г. Лесков жалуется на
«нескромные» места в романе «В водовороте» намного резче: «Роман Писемского
жив, но, по-мое му, похабные места можно бы к черту, и эт о делу бы не помешало.
Что за радость такая гадость? При девушка х читать невозможно, и я именно на этом
и попался» (Там же. С. 293).
В. А. Соллогуб в письме к Л. Н . Толстому анализирует его повесть «Холсто мер» и
замечает: «. ..м не кажется, что надо отбросить цинизм, столь чуждый Вашему талан­
ту. Предоставьте это Писемскому. Цинизм его атмосфера и даже сила, потому что в
цинизме есть своего рода энергия. < . . .>Если бы Писемский написа л Вашу статью
(повесть. - Л . С.) о лошади. Он бы ее на пис ал так, что ни о дна женщина не могла бы
ее прочитать и ни одна типография не взялась бы напеча та ть, - но у него вышла бы
штука пластично-похабная и до некоторой степени художественная» (Письмо от 20
марта 1863 г. / / Толстой Л. Н. Переписка с русскими писателями: В2 т. Т. 2. С. 157).

Глава 2. «В водовороте». «М ещане»
199
ности, зародившейся в рассудочной, ментальной области сознания:
«Бегушев... видел в ней слабое, кроткое существо, разбитое в жизни
негодяем мужем. < . . .>Согреть своим дыханием и снова возвратить
это существо к жизни - ему было несказанно приятно!...» (7, с. 75).
«Воспитание чувств» Олуховой, предпринятое Бегушевым, от ­
части носит культурно-просветительский характер: в архитектони­
ке романа оба эти персонажа обозначают идейно-нравственные по­
люса «мещанства» и «рыцарства». Сама сюжетная ситуация нравст­
венного сражения героя с «мещанским» миром за душу героини
требует «идеологического» обоснования. И напротив, чувство люб­
ви, вспыхнувшее в герое романа по отношению к Меровой, тракту­
ется сугубо «биологически». Любовь Бегушева к Меровой затронула
какие-то другие стороны его существа. Автор размышляет об этом:
«Несмотря на то, что он знал про нее (Лизу Мерову. - Л. С), и то,
чего еще не знал... она , по крайней мере в настоящую минуту, ка­
залась ему бесконечно выше Домны Осиповны и даже Натальи Сер­
геевны. Те были слишком русские женщины, слишком апатичны,
тогда как Мерова - вся энергия, вся импульс!» (7, с. 277). Действи­
тельно, Мерова слишком увлекающаяся натура, и автор закономер­
но, с точки зрения натуралистической теории связи темперамента и
среды, приводит ее к органическому расстройству - болезни легких.
Наиболее показателен «натуралистический» аспект характера
Домны Осиповны. Разумеется, влияние «среды» на ее душевный и
нравственный склад неоспоримо. Об этом рассказано в предысто­
рии героини (гл. 1 1ч. 1); очень ярко зависимость Домны от ее окру­
жения проявляется в эпизодах ее общения с адвокатом Гроховым и
доктором Перехватовым, когда героиня находится в пределах при­
сущего ее натуре «культурного пространства». Одним из непре­
менных требований натуралистической поэтики является изобра­
жение предметного контекста как среды обитания персонажа. Пи­
семский, продолжавший традиции натуральной школы и докумен­
тально фиксировавший вещное окружение героев, при помощи
этого приема охарактеризовал Домну Осиповну исчерпывающе
полно. Но наиболее новаторской в контексте русской реалистиче­
ской литературы 1870-х гг. выглядела детально воссозданная карти­
на сумасшествия героини (7, с. 322 -329).
Душевная болезнь Домны Осиповны, предпосылки которой
крылись в ее частых истерических припадках, протекает стреми­

200
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
тельно. Узнав о своем возможном разорении, героиня чувствует, как
«холодная дрожь пробежала по всем нервам» ее (7, с. 323). Безраз­
личная ко всему, кроме мысли о потере денег, Домна Осиповна
опустилась «от волнения и усталости на стул; слезы текли по ее ще­
кам и делали борозды на белилах» (7, с. 322). Когда отчаявшаяся
Домна прибегает к Бегушеву с мольбой о помощи, последний едва
узнает ее: лицо ее «имело странное выражение, особенно глаза: они
были неподвижны и вместе с тем блестели; прежнего бархатного
тона в них и следа не оставалось» (7, с. 326); объясняется она «резко»
и «громко», смеется «неприятным, озлобленным смехом», движения
ее «судорожны и торопливы» (7, с. 327). Прибывшему к ней адвока­
ту Домна Осиповна, ранее отличавшаяся стройностью изложения
мыслей, объясняет дело сбивчиво и подозревает его в сговоре с ее
неприятелями. «Адвокат обиделся и уехал: она показалась ему пья­
ною'.» - замечает автор (7, с. 328). Последнее письмо Домны Осипов­
ны к Бегушеву, написанное дрожащей рукой, с пропусками букв и
целых слов, содержало уже фантазии бредового характера (о пес­
нях, которые она якобы пела Бегушеву). Адресат письма догадыва­
ется, что у Домны Осиповны «было что-то посерьезней простого
нервного расстройства» (7. с. 328 -329). Таким образом, картина бе­
зумия героини изложена достаточно последовательно и с соблюде­
нием возможной достоверности.
Вместе с тем тенденция проникновения в глубины подсознания
героев, установление влияний бессознательного на жизнь сознания,
конечно, на ином художественном уровне отмечается и в творениях
Толстого, Достоевского и Тургенева 1870-х гг. Писемский, таким об­
разом, оставаясь новатором, совпадал - в своих творческих импуль­
сах - с ведущими тенденциями русского литературного процесса.
Писемский организовал персонажный мир в романе «Мещане»
опираясь на принцип контраста. Резкая поляризация духовной
сущности человека, дублирующая социальное разделение - так на ­
зываемая «мещанская» и «рыцарская» стихии современного мира, -
сделали роман «Мещане» одним из самых острых социальных про­
изведений Писемского. Социальный пессимизм Писемского усили­
вается;" писатель не видит положительных начал общественно­
исторического процесса. Соответственно усугубляется представле­
ние о трагизме человеческой судьбы в несправедливом мире. Дока­
зательством этому служит образ одинокого «рыцаря» Бегушева. Не

Глава 2. «В водовороте». «Мещане»
201
миновали своей печальной участи ни «мещанка» Олухова, ни бес­
печная Мерова.
Автор заключает свой роман вопросом, обращенным в историче­
скую перспективу: « "Но кто же, кто счастлив из выведенных вами
лиц?" - может быть, спросит читатель. По-моему, пока только одни
Янсутские, Офонькины, Перехватовы и вообще tutti quanti. А что
там-то, на далеком юге, происходит?.. Когда я пишу эти последние
слова, мороз и огонь овладевают попеременно всем существом мо­
им, и что тут сказать: бейтесь и умирайте, рыцари, проливайте ва­
шу кровь, начиная уже с царственной и кончая последним бара­
банщиком. История... поймет и оценит ваши подвиги, и мое одно
при этом пламенное желание, чтобы она также поняла и оценила
разных газетных пустословов, торгашей и подстрекателей!» (7,
с. 338).
Вероятно, из-за очевидного социального критицизма роман
«Мещане» был встречен читательской аудиторией довольно вяло -
ведь ведущая его идея неоднократно подчеркивалась автором и ка­
ких-то особенных возможностей для интерпретаций не предпола­
галось. Развернутый отзыв Михайловского достаточно полно объ­
яснил достоинства и недостатки произведения Писемского. Извес­
тен частный отклик на роман - письмо И. С. Тургенева к Писемско­
му от 25 апреля / 7 мая 1878 г.: «Чтение "Мещан" доставило мне
много удовольствия - хотя, конечно, поставить этот роман на одну
высоту с "Тысячью душ", "Взбаламученным морем" и другими Ва­
шими крупными вещами нельзя; но вы сохранили ту силу, жизнен­
ность и правдивость таланта, которые особенно свойственны Вам и
составляют вашу литературную физиономию. Виден мастер, хоть и
несколько усталый, думая о котором все еще хочется повторить:
"Вы, нынешние, ну-тка!"» 49
Подводя итоги наших наблюдений над концепцией человека в
романах Писемского 1870-х гг ., можно отметить перешедший из
романистики предыдущего десятилетия устойчивый интерес писа­
теля к типу «человека сороковых годов». В романах 1870-х гг. этот
тип героя приобретает не свойственную ему ранее трагичность. По-
49ПерепискаИ.С. Тургенева: В2 т. М., 1986.Т.2.С.47.

202
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
видимому, трагическая концепция судьбы героя связана с истори­
ко-социальными процессами в России того времени. Капитализа­
ция форм производства и собственности, отчуждение человека от
духовной культуры заставляют Писемского оглядываться в недав­
нее историческое прошлое. Укрупнение масштабов личности стра­
дающего героя и обязательная фиксация на его дворянском проис­
хождении призваны подчеркнуть его «инакость» по отношению к
окружающему его хаосу, его историческую, а не только личную об­
реченность в мире, в котором царит «Ваал». Некоторую роль в раз­
граничении трагического образа героя и всех остальных персона­
жей романов Писемского этого десятилетия играет идеологическая и
в какой-то мере биографическая соотнесенность фигуры централь­
ного героя с личностью - точнее, мифологизированной личностью
Герцена. Определенная идеализация героя не компенсирует - в сис ­
темно-целостном восприятии романов Писемского 1870-х гг. -
воз­
росшего пессимизма писателя.
Творческой установкой романиста отныне становится соизмере­
ние обреченного на трагедийное существование благородного ге­
роя - носителя высоких нравственных качеств - с продолжающим
меняться к худшему миром, по-прежнему населенным людьми,
хлопочущими о своих корыстных, мелких и в основе своей пошлых
интересах. В последнем романе Писемского противопоставление
героя и «негероической» эпохи, выражением которой становится
историко-общественный контекст (идеи, люди, бытовые происше­
ствия и общественно значимые события), усиливается и перерастает
в противостояние последних, по убеждению автора, идеалистов в
русской социальной истории и мрачного, удручающего и беспо­
щадного сообщества государственных
мужей,
откупщиков-
мошенников и служителей закона, на деле отстаивающих вопию­
щее беззаконие.

3.1. Поиски идеального героя. Идея нравственного
самосовершенствования
А. Ф. Писемский пришел к написанию своего последнего романа
(1878-1880) нравственно разбитым человеком. Самоубийство его
младшего сына Николая Алексеевича, талантливого математика
(1852-1874), обострившиеся телесные и душевные недуги заставля­
ют писателя сделать печальное признание в письме к И. С. Тургене­
ву от 9 мая 1878 г.: «Касательно романа вы совершенно справедливо
сказали Л) я действительно устал писать, а еще более того жить, тем
более что хоть, конечно, старость не радость для всех, но у меня она
особенно уж нехороша и исполнена таких мрачных страданий, ка­
ких не желал бы я и злейшему врагу своему» (П., с. 385). Накопив­
шаяся «усталость» Писемского, носившая какой-то философский,
вернее экзистенциальный характер, требовала художнического вы­
хода. Отвернувшись от «грязи текущего», крупный русский реалист
занялся поисками идеального - и прежде всего в области своего
«человековедения» 12. Роман «Масоны» был помещен в журнале
«Огонек» за 1880 г. (No 1-6; 8-43); отдельное издание увидело свет в
следующем году, уже после смерти писателя.
Писемский обращается к недавней истории страны, времени,
когда, по его убеждению, еще существовала целая группа людей,
поставивших служение высшим идеям превыше всего. Писатель со­
общает в письме к переводчику В. Дерели от 10 декабря 1878 г., что
1 Имеется в виду отзыв Тургенева на роман «Мещане» в письме к Писемскому от
27 апреля / 7 мая 1878 г. (см. сноску 49 к гл. 2).
2 По воспоминаниям В. Г . Авсеенко, Пис емс кий еще в 1869 г., завершив роман
«Люди сороковых годов», жаловался на творческую и житейскую ус тал ость: «Да и
вообще устал, ведь я, шутка сказать, уже восе мьсот лиц вывел в своих романах и по­
вестях, и все дрянь какую» (Цит. по: Скабиче вск ий А. М . Алексей Писемский / /
Ломоносов. Гриб оедов. Сенковский. Герцен. Пис емский. Биографические повество­
вания. Челябинск, 1997. С. 550). Полага ем, что поиск если не идеального, т о положи­
тельного героя в р омана х 1870-х гг., предшествующих «Масонам», был в немалой
степени вызван потребностью исследоват ь в человеческой душе то, что выводит ее за
рамки человеческой «дряни».

204
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
принялся за роман под названием «Масон»: «В настоящее время их
(масонов. -
Л. С.) нет в России ни одного, но в моем еще детстве и
даже отрочестве я лично знал их многих... но этого знакомства, ко­
нечно, было недостаточно, чтобы приняться за роман, и так как в
настоящее время в наших книгохранилищах стеклось множество
материалов о русских масонах, бывших, по преимуществу, марти­
нистами; их ритуалы, речи, работы, сочинения - всем этим я теперь
напитываюсь...» (П., с. 398). Писатель развивает идею романа в
письме к В. Г. Авсеенко от 1 июня 1879 г.: «Время, взятое мною,
весьма любопытно. Я масонов лично знал в своей юности, и знал их,
конечно, чисто с внешней стороны, а теперь, войдя в их внутренний
мир, убеждаюсь, что по большей части это были весьма просвещен­
ные и честные люди, в нравственном отношении стоявшие гораздо
выше так называемых тогда вольтерианцев, которые были просто
грубые развратники» (П., с. 409). Таким образом, первым побужде­
нием романиста в работе над «Масонами» было, скорее всего, жела­
ние «сказать правду» о людях нравственно безупречных и крепких
духом.
Писемский обращается к человеческому типу, весьма мало ис­
следованному им ранее, - типу просвещенного правдоискателя.
Персонажи, которые относятся к разряду правдоискателей, вообще
редки в творчестве Писемского: это, например, однодворец Савелий
Молотов («Боярщина»), критик Зыков («Тысяча душ»), нигилист
Валериан Сабакеев («Взбаламученное море») и некоторые другие.
Все это персонажи второго плана. Их образовательный ценз разли­
чен - Савелий полуграмотный земледелец, Зыков - образованный
разночинец, Валериан Сабакеев - студент из старинной дворянской
семьи. Но вряд ли молено бесспорно отнести их к числу «просве­
щенных» людей (кроме Зыкова, ведшего отдел критики в передовом
журнале). Ведь в понятие «просвещенности» изначально заложено
требование высокого уровня культурного развития 3.
Видимо, уставший изобралсать «антигероев» писатель испыты­
вал определенную тягу к типу положительного человека, правдо­
люба, способного рассеять мрак окружающего его невежества. В ро­
мане «Мещане», непосредственно предшествовавшем «Масонам»,
он помещает фигуру такого человека в центр повествования. Бегу-
3 См.: Ож егов С. И . Словарь русского языка. Екат еринбург, 1994. С. 537 .

Глава 3. «Масоны»
205
шев может быть назван просвещенным человеком - это тип «рус­
ского европейца», к тому же ориентированный на личность и идео­
логию Герцена. Но Бегушев - сибарит, гедонист, человек, изуве-
рившийся в том, чему поклонялся. Он не деятель, а уставший от
жизни идеалист, который испытывает непреодолимое отвращение
от царящей вокруг вакханалии аморализма и предпочитает отвер­
нуться и погибнуть.
В последнем своем романе Писемский возвращается к идее ак­
тивного героя, смело вторгающегося в мир и идущего наперекор
обстоятельствам - высцгим выражением такого человеческого типа в
его творчестве стал весьма двойственный Калинович («Тысяча
душ»); «отзвуки» идеи о покорителе социальных вершин раздаются
в «Людях сороковых годов» (Плавин, Виссарион Захаревский).
В «Масонах» положительные персонажи далеки от мысли завоева­
ния социального пространства и лишены честолюбия - это энту­
зиасты идеи, проповедники близких к христианству морально-
этических истин. Герои последнего романа Писемского вполне раз­
деляют девиз «вольных каменщиков» - «сейте семена царствия све­
та», призыв к распространению «истинного знания» о человеке, со­
ставлявшего порою причудливую смесь из мистических и социаль­
но-филантропических учений 4.
Главный герой романа «Масоны» Егор Егорыч Марфин - актив­
ный деятель, неустанный наставник «ищущих» 5. Прообразом
4 См., например: Ве сел ов ский А. Н. Западное влияние в новой русской л ит ера­
туре: Сравнительно-исторические очерки. М ., 1883. С. 80 -85 .
5 «Ищущие » - один из центральных мас онских терминов. В расширительном
смысле он употребляется по отношению ко всем ма сонам и является синонимом по­
нятия «духовный рыцарь», т. е . мас он, он же «ищущий премудрости» (См.: Л опу­
хин И. В. Масонские труды: Духовный рыцарь. Некоторые черты о внутренней
церкви. М., 1997. С . 15 -17). Также термин «ищущие» употребляе тся для обозначения
в сех трех степеней так называемого низшего, иоанновского масонст ва (ученик, под­
ма стерье и мастер), объединенных девизом «ищи в себе с амом ист ину» (См.: Бр окга­
уз и Ефрон. Энциклопедический словарь: В 82 т. М ., 1993. Т. 72 . Стб. 513). Кроме того,
с обственно «ищущим» считался ученик, готовив шийся под предводительством на-
ставника -ригора к вступлению в орден или ложу (См., например: Со коло в­
ска я Т. Обрядность вольных каменщиков / / Масонство в его прошлом и настоящем:
В 2 т. М., 1991. Т. 1. С . 80 -117 . Репринтное изд. 1914 г.) . Стоит прибавить, что «праро­
дители» западных масонов - тампл иеры-крестоносцы получили в научной литера ­
туре название «орденов искателей» (См.: Холл М. Адепты: Эзотерическая традиция
Запада. М., 2001.С.9-110).

206
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Марфина стал двоюродный дядя писателя Ю. Н. Бартенев (1782-
1866), член масонской ложи «Умирающий сфинкс», любитель мис­
тической литературы, хорошо знавший видных масонов А. Ф. Лаб-
зина и обер-прокурора Святейшего синода князя А. Н. Голицына
(со слов которого он записывал мемуары последнего) 6. В представ­
лении писателя Марфин становится последним защитником ма­
сонской морали: идей равенства, братства, а также борьбы за спра­
ведливость всеми посильными средствами, не исключавшими му­
ченичества за идею и жестокого преследования противников. Когда
роман близился к завершению, автор признался в письме к В, Дере-
ли от 4 февраля 1880 г.: «За участь Марфина не бойтесь; он кончит
жизнь, как следует истинному христианину и честному граждани­
ну - но вместе с ним умрет и масонство: он был последним из моги­
кан!» (П., 4 42). Писателю была дорога мысль о том, что русские ма­
соны 1830-х гг . стали последними защитниками идей общественной
справедливости и личного самосовершенствования. Поэтому, сме ­
шивая исторические эпохи, он и заявляет в цитированном письме к
В. Г. Авсеенко о разности между масонами и вольтерьянцами в мо­
рально-этическом плане .
Противопоставление масонства вольтерьянству, прозвучавшее в
письме к В. Г. Авсеенко, применительно к изображаемой в романе
эпохе (1835-1848 гт.) является анахронизмом. Это противопоставле­
ние, вылившееся в форму культурного противостояния, было акту­
ально в екатерининское время, когда русское масонство находилось
в становлении. Различение масонов - ревнителей строгой нравст­
венности и «афеистов» - весьма вольных последователей Вольтера -
стало общим местом многих трудов, в которых затрагивается исто­
рия русского масонства.
Так, П. Н. Милюков в «Очерках по истории русской культуры»
отмечает: «... обширному кругу обыкновенных читателей (1770-
1780-х гг. -
Л. С.) люди передовой интеллигенции представлялись
какими-то таинственными "вольтерьянцами" и "фармазонами"
В этих двух терминах обыватели характерным образом закрепили
воспоминание о двух важнейших умственных течениях среди то­
гдашней высшей интеллигенции. Оба течения были диаметрально
6
См.: Рош аль А. А. Исторические и документальные источники романа
А. Ф. Писемского «Масоны» / / учен. зап. Азербайджан, иед. ин-та им. М. Ф. А хун ­
дова. Выл. 17 . Баку, 1963. С. 89 .

Глава 3. «Масоны»
207
противоположны и враждебны друг другу. Тем характернее, что в
представлении широких кругов оба термина сливались, как что-то
родственное, что-то одинаково крайнее и... одинаково опасное для
непосвященных, еретическое перед лицом обывательской рути­
ны» 7. Вольтерьянство, продолжает автор книги, было «просто но­
вой модой, новым дополнительным элементом для отличия благо­
родного состояния от "подлого", наравне с покроем платья и фран­
цузской речью», в то время как «идейная молодежь стремилась к
очищенному, одухотворенному пониманию веры. Отвергнув знамя
"вольтерьянства", она .. . становилась под знамя франкмасонства» 8.
Более того, «в самый разгар увлечения русских аристократов воль-
терианством масонство провозглашает "уничтожение предрассуд­
ков каст и условных различий происхождения"» 9. Требование
нравственного самосовершенствования и призыв к самопознанию
вкупе с подчеркнутым демократизмом нового мистического учения
были резко противопоставлены разнузданному «вольномыслию»
вольтерьянцев, отвергавших всяческие моральные устои и впавших
в сословную спесь, убежден П. Н. Милюков.
С Милюковым солидарен А. В. Семека, писавший в 1914 г. в ста ­
тье «Русское масонство в XVIII в.»: «Как направление скептическое,
вольтерьянство не могло быть прочным в это время пробуждения
русской мысли (в период царствования Екатерины II от 1762 до
1781 гг. - Л. С); она только еще начинала жить и тем самым не мог­
ла направиться сразу по пути разрушительного отрицания. Поэто-
му-то вольтерьянство XVIII века... было только легко привившейся
модой, новым оттенком европейского налета... положительные сто­
роны просветительной философии не могли быть, конечно, понят­
ны плохо образованному русском человеку, но он удивительно лег­
ко воспринимал ее критическую сторону, и не столько критику,
сколько насмешку над окружающим. < . . .>Вольтерьянство поколе­
бало в русской душе бессознательную, примитивную веру предков
и, бросив его, совершенно беспомощного, в пустое пространство
7 Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. М., 1995. Т. 3 .
С.340.
8Там же. С. 344 ,346.
9Тамже.С.347.

208
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
дешевого скептицизма, способствовало широкому общественному
развращению» 1011.
Исследователь русского масонства Г. В. Вернадский придержива­
ется иной точки зрения: «Вольтерьянство становилось иногда сино­
нимом морального нигилизма и распущенности, но это было ис­
ключение, а не правило. Как правило, вольтерьянство пыталось соз­
дать, наоборот, новую мораль, и люди, искренне ей преданные,
могли быть (и бывали в жизни) не хуже в нравственном отношении,
чем не вольтерьянцы. Эта новая мораль опиралась не на авторитет
религии, а на главенство разума; но от того она не превращалась в
''развращение нравов", а продолжала оставаться моралью и сили­
лась поставить преграды "развращению"» п . Однако в целом кар­
тина русского вольтерьянства, по-видимому, в своем массовом бы­
товании тяготела к тому, что А. В. Семека остроумно охарактеризо­
вал следующим образом: « . .. к типичной для всего XVIII века фигуре
кантемировского щеголя Медора прибавилась новая черточка: он
стал скептиком и вольтерьянцем и свою нравственную разнуздан­
ность и невежество стал отныне оправдывать именами великих ав­
торитетов европейской мысли» 12. В романе «Масоны» Писемский
исходит именно из ставшего традиционным противопоставления
«вольнодумства» вольтерьянцев, граничащего с нарушением обще­
ственных приличий, и строгой морали масонов, отказывающихся от
земных благ во имя «серафической» истины духа 13.
Писатель делится некоторыми деталями своего творческого
процесса в письме к В. Дерели от 25 января / 6 февраля 1879 г.:
« .. .вс е это время сидел погруженный в моих масонах: я читал об них,
выписывал из разных документов об них и наконец сочинял самый
роман... Сведения мои по этой части таковы теперь, что я готов
10Масонствовегопрошлом инастоящем: В2 т. Т. 1.С. 133 -134.
11 Вернадский Г. В . Ру сское масонство в царст вование Екатерины II. М ., 1917.
С 99.
12Масонствовегопрошлом инастоящем: В2 т. Т. 1.С. 133.
13 Современный исследователь подтверждае т преобладание «борьбы» двух идей­
ных течений русской общественной мысли XVIII в. над их «мирным сосуществова­
нием»: «В противовес официальной церковной морали и мат ериалистической этике
Просвещения масоны пытались создать собст венную систему нравственного с амос о­
вершенс твования и с амопозна ния, считая ее реализацию одной из главных своих за­
дач» (Николаев С. М . Философско-этичес кие идеи масонства в Рос сии / / Русская
мысль в век Просвещения. М ., 1991. С 157).

Глава 3. «Масоны»
209
хоть сейчас быть посвященным в великие мастера любой ложи. За
ваше доброе предложение выслать мне французские сочинения о
масонах я приношу мою искреннюю благодарность, н о. .. я предпо­
читаю их читать в русских переводах, которых у нас тоже очень
много, и не совсем понятное для меня явление представляется при
этом: наши собственно масоны были мартинисты - так они и назы ­
вались этим именем; но с вашими мартинистами разнились, и вот
сколько я мог извлечь из чтения разных переписок между масона­
ми, посланий ихних, речей, то разница эта состояла в том, что к ма­
сонскому мистическому учению последователей С. Мартена они
присоединяли еще учение и правила наших аскетов, основателей
нашего пустынножительства, и зато менее вдавались в мистическую
сторону» (П., с. 401 -402)14.
Таким образом, основываясь на документальных источниках,
Писемский придает разнице между французским и русским мар­
тинизмом, выраженной в степени их «мистичности», концептуаль­
ное значение 15. Для автора романа его герои-масоны
-
это скорее
энтузиасты идеи «царства Божия на земли», а уж затем - «горнего Ие­
русалима».
Воззрения Писемского на общественно-институциональную
сущность русского масонства действительно основываются на тра­
дициях отечественного масонства XVIII в. Видный теоретик и дея­
тель русского масонства И. В. Лопухин назвал свой знаменитый
14 По наблюдениям А. А. Рошаль, рабо тая над романом, Писемский ос новательно
изучил «Материалы для истории русско го общества XVIII века» С. В. Ешевского, кни­
гу М. Н. Лонгинова «Новиков и московс кие мартинисты», «Материалы для истории
масонских лож» А. Н. Пыпина, раб оту Н. Бар сова «Из мас онского ритуала начала на ­
стояще го столетия». Писемский также целенаправленно углубился в изучение мис­
тических трудов М. М . Сперанского и В. С. Соловьева, книги по ист ории русского
сектантства («Исследования о с копческой ереси Н. Надеждина, сочинение судебного
следователя Н. В. Реутс кого «Люди Божии и скопцы», К. Кутепова «Секты хлыстов и
скопцов», И. Липранди «О секте Татариновой» и др. Также Писемский погрузился в
чтение рукопис ей Нила Сорс кого в Румянцевском музее. (См.: Ро ша ль А. А . Ист ори­
ческие и документальные источники романа А. Ф. Писемского «Масоны» С. 84 -85 .)
15 Автор романа под именем мас онов разумел ис ключительно русских март ини­
стов, позиции ко торых были сильны в московском масонст ве. Писемский, прожи­
вавший с 1864 г. в Москве и, кроме то го, помнивший мас она-костромич а Ю. Н . Бар­
тенева (Кострома, как «кул ьтурное гнездо», тяготела к Москве), оч евидно, составил
с ебе представление о рус ских мартинис тах именно по их московской «ветви». Под­
робнее о классификации идейного мас онст ва с м.: Со кол овс кая Т. О. Мас онские с ис ­
темы / / Масонствовегопрошломи настоящем: В2 т. Т.2.С.52 -79 .

210
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
трактат о правилах масонского мироустройства «Духовный ры­
царь» (1791). Истинному Рыцарю Духовному предписывалось «пла­
менное усердие к царю и отечеству своему, любовь к ближним, не­
нависть к порокам и стремление разумом и сердцем ополчаться
противу враждующих христианству и свет учения его гонящих», а
целью всего Общества провозглашалась дух овная битва с неверием
и невежеством: «... подкрепляя силу законных властей предержащих
и прогоняя мрак неверия, отверзать в душах путь к Горнему Иеру­
салиму» 16. При этом масонство мыслилось как аналог общественно­
го института, призванного способствовать распространению благо­
нравия и христианского учения. В «Общих правилах духовных ры­
царей» говорится о «прилежном упражнении в страхе Божием и
тщательном исполнении заповедей Евангельских» наряду с «непо­
колебимой верностью и покорностью к своему государю» и «совер­
шенным повиновением учрежденным в правительстве начальствам
и примерном наблюдении законов государственных» 17.
Однако несмотря на полное повиновение власти, вплоть до со­
гласия безропотно подчиниться ей в случае запрета «Учреждения
Рыцарей, ищущих премудрости» 18, русские масоны, как образован­
нейшая часть нации, испытывавшая чувство моральной ответствен­
ности за несовершенство миропорядка, вполне обоснованно пре­
тендовали на духовное лидерство: «...власти абсолютного монарха,
высшего духовенства и дворянства противопоставляется основанное
на новых законах господство духовной элиты, правление одарен­
ных личностей. < . . .>Именно русские масоны XVIII века создали ос­
новы отечественной интеллигентской мифологии <...>Масонская
интеллигенция - высший круг мудрецов, "водителей" рядовых
братьев и малообразованной "толпы", т. е . собственного народа.
<...>Рядом с практически безграничной материальной силой само­
державной монархии и ее военно-феодального колоссального госу­
дарства, где даже церковь и религия были в полном подчинении,
неожиданно появилась "третья сила", независимая духовная власть,
16 Лопу хин И. В. Масонские труды: Духовный рыцарь. Некоторые черты о внут­
ренней церкви. М., 1997. С. 14.
17Там же. С. 15 ,16 .
18См.: Там же. С. 17.

Глава 3. «М асоны»
211
опиравшаяся на мнения рождавшегося образованного общества» 19.
Такого рода «третью силу» в историко-бытовом контексте 1830-
1840 гг. попытался изобразить Писемский в романе «Масоны», и,
верный своему беспощадному реализму, вынужден был признать ее
историческое поражение.
Писемский мастерски воссоздает историко-культурный колорит
эпохи, что дало основания отнести его произведение прежде всего к
жанру исторического романа 20. Но, так же как и в «Людях сороко­
вых годов», писатель отобразил скорее не историю в ее событиях и
лицах, а частного человека эпохи 1830-1840 -х гг . в его культурно­
историческом и историко-бытовом окружении. Отсюда и обраще­
ние к анекдотам об известных актерах и общественных деятелях той
поры - анекдот позволял «приблизить» известных людей к читате­
лю, «уравнивал» их с «обыкновенным» человеком, делал знакомым
и узнаваемым. Таковы анекдоты о вел. кн. Михаиле Павловиче и
молодом Ушакове (персонаже романа), а таюке о государе Николае
Павловиче и актере П. А. Каратыгине (гл. 2 ч. 4); об актерах
М. С. Щепкине (гл. 1 ч. 5) и П. М. Садовском (гл. 10 ч. 4); близки
анекдотам «апокриф» о мытарствах Е. Ф. Татариновой (гл. 11 ч. 2),
рассказ о разногласиях масона кн. А . Н . Голицына с архимандритом
Фотием (гл. 6 ч. 2). Одним из действующих лиц роман а является му­
зыкант Лябьев, прототипом которого стал композитор А. А. Алябь­
ев (1787-1851), автор знаменитого романса «Соловей».
По замечанию А. В. Тимофеева, «анекдоты из жизни историче­
ских лиц, театральные, служебные анекдоты органически врастают
в описание жизни вымышленных героев, не нарушая внутреннего
единства повествования именно потому, что у Писемского нет гра­
ни между историей и частной жизнью. < . . .> В романе... Писемского
история просто снималась частной жизнью и заменялась ею. А те
герои, которые в историческом романе... успешно играли роль
вершителей судеб народов и государств... у Писемского превраща­
19 Сахаров В. И . М ас онство, литература и эзотерическая традиция в век Просве­
щения / / Масонство и русская литература XVIII - начала XIX вв. М., 2 000. С. 13 -14 .
20См.: Веста. Европы. 1881.No2.С.882-898;Рус. вести. 1881.No1.С.438-465.Всо­
временной науке наиболее полно принадлежность «Масонов» к историческому ро ­
ману ис следовал А. В. Тимофеев (См.: Тимофеев А. В, Романы «Мещане» и «Мас о­
ны» в творческой эволюции А. Ф. Писемского: Авторбф. дис.
канд. филол. наук.
М., 1984.- С. 14 -17; Он же. Алексей Феофилактович Писемский / / История русской
литературы XIX века. 70 -90 годы. М., 2001. С. 234 -245).

212
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
лись в исторических лиц без истории» 21. Современники писателя
также обратили внимание на особенность художественно­
документального рисунка образов в романе: «Все фигуры нарисо­
ваны широкою, мастерскою кистью. Между строками угадывается
непосредственное знакомство автора со многими из выведенных им
лиц, и этим знакомством объясняется тот неуловимый оттенок жиз­
ненности, который придает Масонам г. Писемского какой-то осо ­
бенно теплый колорит. По временам вам кажется, что вы читаете
воспоминания очевидца» 22.
Романист исследует, как и прежде, жизнь вполне обычных лю­
дей. Но теперь писатель находит в ней поэзию борьбы с историче­
ским и общественным злом. Поэтому его герои из числа масонов
являют своим каждодневным сопротивлением соблазнам мира сего
определенный образец самовоспитания и вместе с тем активной
гражданской позиции. Что касается главного героя романа, Егора
Егорыча Марфина, то автор вполне осознанно, хотя и небезогово­
рочно, допускает идеализацию его морального существа. Тем са­
мым писатель усугубил контрастность двух сфер жизни - привыч­
ной для Писемского-художника сферы мелких и корыстных инте­
ресов, суеты самолюбий, - и величия отказа от всего личного в
пользу «всеобщего».
Марфин в романе «Масоны» - гроссмейстер затерянной в про­
винции масонской ложи. Он знаком со многими сильными мира се­
го: М. М. Сперанским, С. С. Ланским, кн. А. Н. Голицыным,
М. С. Урбановичем-Пилецким и др. 23 Главная задача его жизни -
устранение любой общественной несправедливости посильными
(т. е. легальными) средствами, и, кроме того, личным примером:
« .. .про него вся губерния знала, что он до смешного идеалист, за­
клятой масон и честнейший человек» (8, с. 12 -13). В первой же, экс­
позиционной, главе романа Марфин спешит объяснить свои жиз­
ненные принципы, которые в целом повторяют мысль автора о мо­
ральном превосходстве русских масонов-мартинистов над «воль­
терьянцами».
21Тимофе ев А. В . Алексей Феофилактович Писемский. С. 237 .
22Рус. вести. 1881 . N° 1. С. 440 -441 .
23 Марфин, так же как и Бегушев в романе «Мещане», имеет реальный прототип:
это поэт -декабрист Ф. Н. Глинка (1786-1880) (См.: М огилянский А. П. Писемский.
Жизнь и творчество. Л ., 1991. С. 145).

Глава 3. «Масоны»
213
Марфин только что вернулся из Петербурга, где хлопотал о
смещении зарвавшегося губернатора, а заодно и о статусе возглав­
ляемой им ложи. Ему пришлось давать объяснения в весьма высо­
ких инстанциях по поводу масонского учения как такового. Мар­
фин пересказывает свои «показания»: «Мне повелено было объяс­
нить... какая разница между масонами и энциклопедистами, или,
как там выражено, волтерианцами, и почему в обществе между
ними и нами существует такая вражда. < . . .>Между господами эн­
циклопедистами и нами вражды мелкой и меркантильной не суще­
ствует, но есть вражда и несогласие понятий: у нас, масонов, - Бог, у
них - разум; у нас - вера, у них - сомнение и отрицание; цель наша
-
устройство и очищение внутреннего человека, их цель - дать ему
благосостояние земное. < . . .>3нания их - более внешние. Наши -
высшие и беспредельные. Учение наше - средняя линия между ре­
лигией и законами... Мы не подкапыватели общественных поряд­
ков... для нас одинаковы все народы, все образы правления, все со­
словия и всех степеней образования умы...» (8, с. 11-12). Марфину
донесли ответ государя: ему «все-таки желательно, чтоб в России не
было ни масонов, ни энциклопедистов, а были бы только истинно
русские люди, истинно православные, любили бы свое отечество и
оставались бы верноподданными» (8, с. 13), а питать надежды на
возрождение масонства, со слов самодержца, не следует (8, с. 11).
Такова историческая «диспозиция» романного действия: после
высочайшего указа о роспуске масонских лож в 1822 г. русское ма­
сонство медленно угасало. Писемский, таким образом, заставляет
своих героев отстаивать интересы дела, изначально находящегося в
скрытой оппозиции не столько даже политическому режиму,
сколько характеру самой эпохи: мрачные 1830-е гг. озаряются в его
романе светом истины масонского учения, либерального уже в силу
самой его сути. Об этом высказывается Марфин в той же первой
главе романа, возражая на поспешное замечание его собеседника
Крапчика, что масоны православные и верноподданные, как того и же­
лалось бы царю. «Нет, это еще и не все, мы еще и другое! <...>Мы -
люди, для которых душа человеческая и ее спасение дороже всего в
мире, и для нас не суть важны ни правительства, ни границы стран,
ни даже религии», - провозглашает Марфин (8, 13). Когда же туго­
дум Крапчик продолжает настаивать, что религии все-таки важны,
поскольку масоны могут принадлежать только к христианской все­

214
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ленской церкви, Марфин запальчиво перебивает: «Вы это говорите
со слов Лопухина 24, и я, пожалуй, скажу: да, христианином; но ка­
ким? Христианином по духу!.. Истинный масон, крещен он или нет,
всегда духом христианин, потому что догмы наши в самом чистом
виде находятся в Евангелии, предполагая, что оно не истолковыва­
ется с вероисповедными особенностями; а то хороша будет наша
всех обретающая и всех призывающая любовь, когда мы только бу­
дем брать из католиков, лютеран, православных, а люди других ис­
поведаний - плевать на них, гяуры они, козлища!» (8, с. 13 -14). Это
рассуждение в своих основных чертах носит христианско-
социалистический характер 25; излишне напоминать, что в эпоху
1830-1840 -х гт. подобное высказывание звучало более чем вольно­
думно.
Марфин, как и все московские масоны, был мартинистом.
М. С. Пилецкий припоминает, что тот первоначально принадлежал
к системе розенкрейцеров, а после знакомства с учением право­
славных аскетов перешел в «стан» мартинистов (8, с. 358). Последо­
ватели Л. К. Сен-Мартена были многочисленны в России. Книга
этого мыслителя-масона «О заблуждениях и истине, или воззвание
человеческого рода к всеобщему началу знания» (рус. перевод -
1785) наиболее часто упоминается в числе основных эзотерических
трудов в истории русского масонства. Как и все масонские труды,
трактат Сен-Мартена был посвящен строительству «внутренней
церкви» и самопознанию «внутреннего человека».
Будучи не только мастером ложи, но и опытным ритором, М ар­
фин добросовестно пересказывает главные выдержки из сочинения
24 «Из христ ианской токмо религии могу т быть приняты в общество Рыцарей,
ищущих премудрости» (Лопухин И. В . Масонские труды. С. 16).
25 Основатель христ ианского социализма А. Сен-Симон писал в своем трактате
«Новое христианс тв о» (1825): «Христ ианс тв о станет религией всеобщей и единой...
Выявится истинное хрис тианско е учение, т. е. учение наиболее общее ... и то щ а н е­
медленно прекратятся те различия, которые существуют в религиозных взглядах.
<...> Новая христианская организация построит как светские, так и духовные учре­
ждения на том принципе, что все люди должны от носитьс я друг к другу как братья.
Она направит все эти учреждения... к повышению бл агосостояния наибеднейш его
кла сса . < . . .>Наибо лее общая мораль, мораль Божественная, должна стать единст вен­
ной моралью (Сен-Симон А. Избр. соч .: В 2 т. М.; Л., 1948. Т. 2 . С. 368 -369). За исклю­
чением вставки о беднейшем классе людей (Сен-Симон уже в 1825 г. обозначил « ра­
бочий вопрос»), тональность и фразеология тр актата Сен-Симона в основном совпа ­
дает с изложением масонского учения, в ч а с т о с т и в книге Лопухина.

Глава 3. «Масоньр>
215
Сен-Мартена в письме-руководстве, адресованном «ищущей» Су­
санне Рыжовой. Во-первых, «добро для всякого существа есть ис­
полнение сродственного ему закона, а зло есть то, что ему проти­
вится», и, следовательно, «добро, или исполнение сего закона,
должно быть и само едино и без изъятия истинно» (8, с. 210). Удале­
ние от добра чревато страданиями. Во-вторых, понятие свободы во­
ли должно быть ограничено разумом: «Нам дана воля, которая сла­
гается из разума и чувства, и этими двумя орудиями должна огра­
ничиваться наша свобода» (8, с. 210). Поэтому, если желание чело­
века противно его чувствам, следует воздержаться от его воплоще­
ния; если же против какого-то побуждения человека восстает его ра­
зум, нужно немедленно отказаться от него.
Равновесие чувств и разума, их сосуществование в гармоничном
человеческом существе есть основное требование мартинистов,
привлекательное прежде всего своей этической посылкой: и разум и
чувство неудержимо стремятся к добру. В дальнейшем автор прибе­
гает к анализу частных положений труда Сен-Мартена (8. с. 221 -
223), однако и без обращения к этому источнику понятно, какой
теории следуют изображенные в романе масоны. Основополагаю­
щий тезис о заблуждениях, которые суть уклонения от пути добра,
и истине, которая явлена человеку в понятийной триаде «добро -
разум - чувства», дает представление о морально-этическом идеале
героев романа, составивших «кружок» Марфина.
Вокруг Марфина группируются последние идеалисты и роман­
тики беспросветной эпохи 1830-х гг .: это масоны доктор Сверстов и
его жена Эмма Карловна, камердинер Марфина Антип Ильич, ие­
рей о. Василий; «ищущая» и затем посвященная в число «вольных
каменщиков» Сусанна Рыжова, капитан Зверев. Правила каждо­
дневного послушания масонов в изложении высокообразованного
священника-масона о. Василия сводятся, в основном, к безусловно­
му повиновению ордену, соблюдению добродетели и противодей­
ствию злу: «Первое: вы должны быть скромны и молчаливы аки ры­
ба в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что
будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы
должны дать согласие на полное повиновение... третье: вам необ­
ходимо вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления
собственной души, примером своим исправлять и других... четвер­
тое: да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими

216
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило
предписывает добродетель... шестое правило обязывает масонов
любить размышление о смерти, которая таим образом явится перед
вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам,
чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и на­
грады...» (8, с. 364 -365) 26. Любовь к размышлениям о смерти, со­
ставляющая шестое и последнее правило, труднее всего дается мо­
лодой Сусанне Рыжовой, но одновременно помогает сдерживать се­
бя. И хотя в ходе повествования «живая жизнь» возьмет верх над
догматизмом учения, свод правил масонского общежития пред­
ставляет собой довольно полное руководство к тому деятельному
добру, которое распространяют в романе идеалисты-масоны .
Писемский старается «теоретически» обосновать серьезные ду­
ховные искания своих героев. Он обращается в письмах к В. С. Со­
ловьеву с просьбой прислать описание процесса особого рода мо­
литвы посвященных - «умного делания» и проповеди о. Василия о
божественном начале в человеке (см.: П., с. 4 05 ; 418); соответствую­
щие эпизоды, принадлежащие перу В. С. Соловьева, вошли в роман
(8, с. 260; 262-265). Кроме того, молодой философ помогает писате­
лю в составлении краткого изложения учения Гегеля - им написан
отрывок: «На востоке идея является в своей чистой бесконечности,
как безусловная субстанция в себе <...> В мире германском чело­
век... осуществляет идею в ее собственной области, как безусловную
26 По наблюдению С, В. Аржанухина, «с уществует целый перечень чувств и мыс­
лей, переживание и осмысление которых церковь объявляла греховными.
<.. .>В процессе с екуляризации и формирования гражданского общества по существу
вставал вопрос о выработке таких правил ... которые бы позволили человеку с амо ­
стоятельно, на внецерковной основе развивать и сохранять свое внутреннее измере­
ние. М ас онская нравственная философия как раз служила этому. Орденские учени­
ки .. . работа ли в трех преддв ериях и притворе. Д ля первого преддверия ос обо важ­
ным был "лозу нг": "Познай са мого с еб я"; для второго - "Убегай зла"; третьего -
"Стремись к добру"; для притвора - "Ищи в самом себе истину"» (Аржанухин С. В.
Философские взгляды русского мас онства. Екатеринбург, 1995. С. 170). Далее исс ле­
дователь приводит различные своды ос новных масонских правил « построения себя»;
с реди них мы обнаруживаем два весьма близких к изложенному о. Вас илием кодек­
су - из «Речи о уч енич ес кой сте пени... » и из «Речи о скромности в словах» (См.: Там
же. С. 172 -173).

Глава 3. «Масоны»
217
свободу, - здесь является свободное государство и свободная наука,
то есть чистая философия» (8, с. 4 5 8 )27.
Автор дает подробнейшие указания редактору журнала «Ого­
нек» о том, как нужно иллюстрировать роман: он посылает рисунки
церкви Архангела Гавриила на Чистых прудах и масонского ковра
(П., с. 416); рекомендует иллюстрировать сцену объяснения Мар­
фина и его племянника Ченцова, потому что это даст возможность
изобразить «масонские ордена и знаки, а равно и белые перчатки», ради
чего готов срисовать их в Румянцевском музее (П., с. 418); возвраща­
ется к рисунку масонского ковра (П., с. 439); предлагает выбрать из
трех вариантов удобный для художника фасон масонского запона
(фартука) (П., с. 441). И длинные вставки нравоучительного или
философического содержания, и зрительные образы масонских ат­
рибутов должны придать повествованию максимальную достовер­
ность. Одновременно автор создает символико-философский кон­
текст, в который помещены его положительные герои; объединяю­
щим началом символической «надстройки» романа является идея
нравственного возрождения, достижимого путем самопознания и
приближения к Творцу 28.
Но прекрасные душевные качества масонов из романа Писем­
ского бесследно растворяются в пучине житейского зла и общест­
венного нестроения. Ирония автора заключается в том, что Мар­
фин и его единомышленники бессильны что-либо изменить, а вы­
сокие слова остаются только словами: течение жизни, образовав­
шейся на других, жестких и «материальных» началах, захватывает
всех участников романных событий, и - Писемский вынужден это
признать - выбрасывает на историческую обочину последних идеа­
27 В. С. Соловьев также написал для Писемс кого стихотворения. Одно из них:
«Колеб лется воля людей, что вол на.. .» - было значительно переделано р оманистом и
вошло в 10 гл. ч. 2 «Масонов» (см.: ПисемскийА.Ф.Собр. соч.: В9 т. М., 1959.Т.8.
С. 240). Вт орое автор романа исключил из окончательного текста (См. об этом ком-
мент.: Писемский А. Ф . Письма. М.; Л., 1936. С. 769 -770).
28 Объяснения Писемского, касающиеся рисунков на масонских коврах и других
мас онских символов, совпа дают с символическими «канонами» масонских изоб ра­
жений. См.: Хол л М. Масонский символизм / / Энциклопедическое изложение ма ­
сонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической
философии. СПб ., 19 94. С . 674 -689; Из масонской мифологии и ритуала / / Масонст­
во и рус ская литература XVIII - начала XIX вв. С. 248 -257 (Публ. В. И. Сахарова); Ар-
жанух ин С. В. Нравственно-философские идеи в масонской символике / / Аржану-
хин С. В. Филос офские взгляды рус ского мас онства. С . 211 -222 .

218
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
листов. Вместе с тем, согласно эстетическим требованиям «крайне­
го» реализма Писемского, историческая бесперспективность масон­
ства дублируется в сюжете романа их жизненной и даже физиоло­
гической несостоятельностью.
Противоречие между высокими устремлениями Марфина и тем,
что в реальной жизни его чаяния не услышаны, потому что их ни­
кто не желает услышать, а стало быть, они бесплодны, - нах одит
зримое воплощение в несколько забавной фигуре героя. Ведущим
признаком внешности Марфина стала нелепая задиристость; в со­
четании с постоянно подчеркиваемым автором малым ростом
гроссмейстера это порождало если не комические, то снижающие
коннотации образа. Кстати, малорослость Марфина неоднократно
подчеркивается как признак какой-то детскости, наивности и внут­
ренней незащищенности героя: Марфин «постукивает своей ма­
ленькой ножкой» и «кладет свою миниатюрную руку на могучую
ногу Крапчика» (8, с. 11); он «торчит незаметной фигуркой из своих
широких пошевней» (8, с. 117), и т. п.
Появление героя в начале романа описывается несколько юмо­
ристически: «На барском месте в пошевнях сидел очень маленького
роста мужчина, закутанный в медвежью шубу, с лицом, гордо при­
поднятым вверх, с голубыми глазами, тоже закинутыми к небесам, и
с небольшими, торчащими, как у таракана, усиками, - точно он
весь стремился упорхнуть куда-то ввысь» (8, с. 5). Марфин прибыл
на бал, который давал губернский предводитель Крапчик (фор­
мально - масон) в честь ревизующего сенатора графа Эдлерса. Об­
винитель «властей криводушных» Марфин старается держаться не­
зависимо и потому, как отмечает автор, «топорщится»: при пред­
ставлении сенатору Марфин «заметно старался более обыкновен­
ного топорщиться» (8, с. 8 )29. Сидя за пиршественным столом рядом
с предметом его платонической любви - Людмилой Рыжовой, -
Марфин «в продолжение всего ужина топорщился, надувался и со­
бирался что-то такое говорить, но, кроме самых пустых и малозна­
чащих фраз, ничего не сказал» (8, с. 25 -26).
Поведение Марфина в данном случае является весьма характер­
ным преломлением его жизненной стратегии: безусловно честный и
29 Автор употребляет экспрессивную форму гл агола «топорщиться» - в значении
«упрямиться, проявлять строптивость, несговорчивость» (См.: Ожегов С. И. Словарь
русского языка. С. 697).

Глава 3. «Масоны»
219
бескорыстный герой скорее собирается что-то сказать или сделать -
но в решительный момент предпочитает отмолчаться или устра­
ниться - слишком давит на него, теоретика добродетели, непред­
сказуемость жизни. Вот и при посещении сенатора Эдлерса Мар­
фин, «как обыкновенно он это делал при свиданиях с сильными
мира сего, вошел в кабинет топорщась» (8, с. 46). Он обвиняет гу­
бернатора во взяточничестве, но на вопрос ревизующего вельможи,
был ли он сам свидетелем чего-либо подобного, высокомерно отве­
чает: «Если бы и увидал даже, так отвернулся бы» (8, с. 49). Когда
его обличения губернатора не достигли цели, он запальчиво обе­
щает ехать в Петербург и «опять кричать» об этом. Сенатор снисхо­
дительно замечает: «Крикун же вы!» - но Марфин, вместо того что­
бы откровенно обвинить графа Эдлерса в поддержке «губернатор­
ской партии», внезапно останавливается и умолкает. Автор коммен­
тирует: «...привычка сдерживать и умерять в себе гневливость, при­
сутствия которой в душе Егор Егорыч не любил и боялся больше
всего... восторжествовала на этот раз, и он ограничился тем, что...
счел за лучшее прекратить свой визит...» (8, с. 50). После поспешно­
го ухода Марфина ревизующий сенатор иронически адресуется к
своему секретарю: «Вообразите, этот пимперле приезжал пугать ме­
ня!» (8, с. 50). Это необычное слово снабжено авторской сноской:
«Очень маленькая и самая резвая куколка в немецком кукольном
театре, объезжавшем тогда всю Россию» (8, с. 50).
Марфин сознательно тяготеет к аскетизму. Аскетизм не проти­
воречит основному требованию масонства - преобразованию «ду­
шевного состава» человека, воцарению «внутренней церкви» в духе
его 30. Марфин признается своему ученику и товарищу по ложе
доктору Сверстову: «Мне прежде всего следует сделаться аскетом,
человеком не от мира сего, и разобраться в своем душевном сунду­
ке, чтобы устроить там хоть мало-мальский порядок» (8, с. 102).
Доктор, носитель материалистического мировоззрения, которое он
30 По замечанию современного исследователя, «основной смысл деят ельности че­
ловека, с точки зрения масонов, сос тоит в преобразовании себя в существо духовное,
с вободное ... в освобождении о т умаляющих сущность человека "пос тыдных оков"
чувс тв... в освобождении от "телес ной тюрьмы" Сосредоточение внутрь себя, со­
оружение в себ е царств а добра . .. са мос троение са мого себя как духовного человека
является ус тавной мас онской мыслью...» (Солодкий Б. С. Проб лема человека в рус ­
ском масонст ве / ./ Проблемы человека в русс кой философии. Крас нодар, 1974. С. 2 8 -
55).

примиряет с преданностью масонскому учению, видимо, извлекая
из последнего лишь просветительский и гуманистический пафос 31,
яростно спорит с гроссмейстером: «Вам... еще не выжившему из
ума, сделаться аскетом!.. Этой полумертветчиной!.. Этим олицетво­
ренным эгоизмом и почти идиотизмом! <...>Вы вообразите, что бы­
ло бы, если бы все люди обратились в аскетов?.. Род человеческий
должен был бы прекратиться!.. Никто б ничего не делал, потому что
все бы занимались богомыслием» (8, с. 102) 32.
Сверстов смотрит на аскетическое добротолюбие исключительно
с материалистической и естественнонаучной точки зрения, кото­
рой, по логике дальнейшего развития романных событий, все-таки
придерживается автор, невзирая на его симпатии к русскому мар­
тинизму как идеологии преодоления земного (в том числе общест­
венного) зла. Марфин строго перебивает своего соратника и пеняет
ему на то, что тот возводит хулу на православных аскетов заочно: не
прочтя ни Иоанна Лествичника, ни Нила Сорского, невозможно
понять, что аскеза «вовсе не мертветчина, а жизнь настоящая и пол­
ная радостей» (8, с. 102) 33. По Марфину, основное содержание аске­
220
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
31 Ярким примером отстаиваемого доктором «ответвления» русского масонства яв­
ляется деятельность Н. И. Новикова и его соратников - московских масонов 1780-х гг.
(впоследствии полу чивших в истории рус ского масонства на звание «мартинис тов»).
См., в частности: Веселовский А. Н. Западное влияние в новой русской литературе.
С. 80 -85; Довнар-З апол ьск ий М. Правительственные гонения на мас онов / / Масон­
ство в его прошлом и настоящем. T.2.С.118-134, идр.
32 Критикуя идеологию рома на «Масоны» с точки зрения догматичес кого право­
славия, профе ссор богословия М. М. Дунаев замечает: « . .. в романе Писемского все же
создается порою впечатление, что масонство полно соответствует правос лавной аске­
тической мудрости и практике. < . . .>В целом же масонство, как оно представлено у
Писемского... от Православия отличается сущностью. Прежде в сего. .. масонство ука ­
зывает человеку жизненную цель нес ходно с Православием: "Цель каждого человека
- с о в ершенствоваться и вследствие т ого делаться счастливым". < . . .>Тогда как Право­
славие не имеет целью земное счастье в "царстве на земле", необх одимость же са мо­
совершенствования не отвергает, однако видит в нем не цель, но средство на пути к
спасению» (Дунаев М. М. Православие и русская литература: В 6 ч. М ., 200 2. Ч. 3.
С. 394 -395). Вывод исследоват еля по поводу всего романа «Масоны» также весьма
критичен и указывает на «идеализацию ложных путей бытия» писателем: «Писемский,
кажется, не видит иного начала, на кото ром можно было бы основать устойчивое
благое бытие рус ского общества. Масонство для не го единственное светлое пятно в
черноте ро ссийской дейс твительности. Он искренне скорбит, что этому "с вету" не
позволено поб едить тьму порока» (Там же. С. 400).
33 Иоанн Лествичник (род. ок. 5 25 г.) - отшельник, проведший сорок л ет у подно­
жия горы Синай. Оставил после с ебя памятник монашеской литературы «Леспзица

Глава 3. «Масоны»
221
тического богомыслия - это непрерывное упражнение в «умном де­
лании»: «Весь их (аскетов. -
Л. С.) труд и состоит в этом умном де­
лании, а отсюда и выводи, какая гармония и радость должны оби­
тать в их душах» (8, с. 102) 34.
Рассуждение Марфина об аскезе продолжается в его разговоре с
последователем основательницы мистического кружка Е. Ф. Тата­
риновой М. С. Пилецким (1780-1859). Марфин утверждает, что ас­
кеты были приближены к Богу, поскольку владели «строгой, опре­
деленной формой умного делания» (8, с. 259). Далее он сближает
православную аскезу с, масонством: «мы, русские мартинисты, пре­
жде всего мистики и с французскими мартинистами сходствуем и
различествуем: они беспрерывно вводят мелкие политические ин­
тересы в свое учение, у нас их нет! Сверх того, мы имеем пример в
наших аскетах и признаем всю благодетельную силу путей умного
делания!» (8, с. 259). Затем следует сочиненный Бл. Соловьевым от­
рывок о «махинации» «умного делания» (8, с. 260). Таким образом,
аскеза, в представлении Марфина, является способом самопозна­
ния. Но по логике автора аскетическое отстранение от жизни чре­
вато непониманием ее главнейших законов и в конце концов раз­
рывом связи с «живой жизнью». Причем под законами жизни уме­
стно подразумевать как законы общественного развития, которые,
собственно, и «устранили» феномен масонства из жизни российско­
го общества второй трети XIX в., так и биологическую детермина­
цию человеческого существа.
В двойственной трактовке аскетического жизнестроения мы на­
ходим прежде всего коренное противоречие мировоззрения самого
Писемского, который, по сути, на протяжении всей своей творче­
Райская» (См.: Пол ный православный богословский энциклопедический словарь:
В 2 т. М ., 1992. Т. 1. Стб. 1099). Кстати, М арфин прямо ссылается на свой духовный
об разец - учение Ио анна Л ес твичника, - кощ а признает ся, что его путь к аскетиче­
скому самоуглублению труднодостижим: «Я, конечно, по гордости моей, сказал, что
буду аскетом, но вряд ли до ст ишу того: лествица для меня на эт ом пути еще нес кон­
чаемая...» (Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. Т. 8. С. 103). Нил Сорский (ок. 1433 -
1508) - основатель рус ского пустынножит ельства, проповедник идеи монастырс кого
нестяжательства; отличался необычной для того времени веротерпимостью (См.: Там
же. Т. 2 . Стб. 1668 -1671).
34 Самое краткое определение «умного дела ния» мы обнаружили у Григория Бо­
гослова: «Всещ а делай ум храмом Богу, чт обы иметь внутри своего сердца невещест­
венное пребывание Царю» (Об умной, или внутренней молитве. Из отцов Церк­
ви) / / Путь. Орган русской религиозной мысли. М., 199 2. С. 473 .

222
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ской деятельности испытывал «тоску по идеалу» и одновременно
был убежден в полной несостоятельности высоких идей в их борьбе
с низменными проявлениями бытия. В своем последнем романе пи­
сатель, сочувствуя духовным поискам масонов, тем не менее приво­
дит их к полному (Марфин, аптекарь Вибель) или частичному (чета
Сверстовых, о. Василий, Сусанна Рыжова в свой «масонский» пери­
од) жизненному краху именно вследствие их определенной «глухо­
ты» к жизни. И конечно, главным примером того, насколько масон­
ство и даже конкретнее - установка на аскетизм - отдаляют человека
от ближних его, являются взаимоотношения Марфина с его племян­
ником Ченцовым и сестрами Рыжовыми - Людмилой и Сусанной.
Племянник Марфина Валерьян Ченцов, который «слыл за неот­
разимого покорителя женских сердец и за сильного азартного игро­
ка» (8, с. 17), имеет лишь поверхностное сходство с типом губерн­
ского «льва», разработанным в ранней прозе Писемского. Ченцов
довольно сложный человек, обладающий множеством хороших за­
датков - и главным из них следует признать его искренность и, сле­
довательно, отсутствие рисовки; но он кутила, гуляка и забияка. Ха­
рактер Ченцова наглядно иллюстрирует те изменения, которые
претерпела концепция человека в творчестве Писемского на протя­
жении 1860-1870 -х гг. Женитьба на богатой Катрин Крапчик - пре­
дел мечтаний подобных героев из ранних повестей и романов Пи­
семского - для Ченцова выглядит лишь оттянутым во времени са­
моубийством. Поэтому действительное самоубийство этого челове­
ка в тот период его жизни, когда он готов внутренне возродиться,
но обстоятельства, вернее ловко сплетенная интрига, ему не дают
этого сделать, - воспринимается как закономерный исход этой не-
задавшейся жизни. Ченцов сам наказывает себя за то, что дурно
распорядился собой.
Писемский гораздо глубже, чем раньше, исследует душу падше­
го человека и видит в существе своего персонажа уже не модную
маску, а страдающего грешника. Например, Ченцов является к дяде
попросить денег; не удержавшись, по обыкновению, начинает под­
трунивать над тем и вдруг перебивает сам себя: «Ты слишком вели­
кодушен ко мне. Я пришел с гадким намерением сердить тебя, а ты
мне платишь добром» (8, с. 33). Автор углубляется в психологиче­
скую сложность ситуации: « . ., в Ченцове... происходила борьба:
взять деньги ему казалось на этот раз подло, а не взять - значило

Глава 3. «Масоны»
223
лишить себя возможности существовать так, как он привык сущест­
вовать. С ним, впрочем, постоянно встречалось в жизни нечто по­
добное. Всякий раз, делая что-нибудь, по его мнению, неладное,
Ченцов чувствовал к себе отвращение и в то же время выбирал это
неладное» (8, с. 34).
Ченцов, как характер, явно крупнее своих предшественников из
произведений Писемского 1850 -х гг . Нан осн ой демонизм или н аи­
гранный «гамлетизм» Бахтиарова и Шамилова носил пародийно­
комический характер. Ченцов соотносится с трагедийным героем -
Дон-Жуаном. Он признается Марфину: «*.. очень уж я скверен и
развратен!., передо мной давно и очень ясно зияет пропасть, в кото­
рую я - и, вероятно, невдолге - кувыркнусь со всей головой, как
Дон-Жуан с статуей командора» (8, с. 34). После отказа Людмилы
Рыжовой от дальнейшего знакомства с Ченцовым обезумевший от
горя герой устремляется на Кавказ, но по дороге серьезно занемога­
ет и вновь упоминает в письме к Марфину о пропасти, в которую
ему суждено рухнуть (8, с. 125). Автор приводит примеры велико­
душия и душевного благородства своего героя, а затем повторяет:
«Ченцов, говоря дяде, что он, как Дон-Жуан, вероятно, невдолге
бухнется в пропасть, - сказал не фразу: в нем, в самом деле, было
несколько общих черт с испанским героем» (8, с. 285). Когда Ченцо­
ва разлучают с крепостной Аксиньей, он умоляет Катрин Крапчик
простить ее и отпустить с барином: «Муж Аксиньи отнял ее у меня,
а это все равно, что отнять жизнь у меня! <.. .>Во взаимной любви с
этой крестьянкой я очеловечился... Мне еще в молодости, когда я
ездил по дорогам и смотрел на звездное небо, казалось, что в соче­
тании звезд было как бы предначертано: "Ты спасешься женщи­
ной!" < . ..>В Аксюше для меня явилось это спасение, и неужели
же... вы захотите этого ангела -хранителя моего, а для Вас совер­
шенное ничто, отнять у меня?» (8, с. 331 -332). Развязка вполне
обыкновенной истории трагична и в своей будничной трагичности
страшна: Ченцов стреляется, а Аксинья умирает - смело можно ска ­
зать - от горя.
Марфин, чувствуя ответственность за судьбу племянника, раз­
мышляет: «...голос его сердца говорил ему, что в племяннике не со­
всем погасли искры добродетели и изящных душевных качеств;
но вдк их раздуть в очищающее пламя - Егор Егорыч не .мог приду?
мать. Он очень хорошо понимал, что в Ченцове сильно бушевали

224
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
грубые, плотские страсти, а кроме того и разум его был омрачен
мелкими житейскими софизмами. Придумав и отменив множество
способов к исцелению во тьме ходящего родственника, Егор Егорыч
пришел наконец к заключению, что веревки его разума коротки для
такого дела и что это надобно возложить на бесконечное милосер­
дие провидения, еже вся содевает и вся весть. Успокоившись на
сем решении, он мыслями своими обратился на более приятный и
отрадный предмет...» (8, с. 35). Таким образом, Марфин малодушно
отворачивается от трудностей перевоспитания племянника и пред­
почитает не вмешиваться в то, что предначертано свыше.
Впрочем, и все члены возглавляемой Марфиным провинциаль­
ной ложи так же беспомощны в решении выходящих за область ду­
ховного строительства задач. Исключение составляет доктор Свер-
стов, который в силу своего разночинского происхождения и есте­
ственнонаучного образования обладает наиболее материалистиче­
ским и даже отчасти циническим взглядом на вещи. Чутье на «жи­
вую жизнь» у Сверстова развито гораздо сильнее, чем у его сотова­
рищей. Именно Сверстов, уже укорявший Марфина за тяготение к
идеалам православных аскетов, негодует из-за того, что самоубий­
ство Ченцова можно было предотвратить, но масоны предпочли от­
вернуться от «погибшей натуры» губернского Дон-Жуана. Доктор
упрекает свою жену-масонку: «Этого надо было ожидать - я вот то ­
гда хотел ехать к Валерьяну Николаевичу, а вы.. . не пустили меня;
таким образом малого, который, я убежден, был отличнейший гос­
подин, бросили на произвол судьбы» (8, с. 374). Автор находит объ­
яснение правоте позиции Сверстова в национальной ментальности:
доктор был «демократический русский мистик, а (Сверстова. - Л. С.)
лютеранская масонка, рационалистка!» (8, с. 348).
Недоверие к сложности жизни со стороны соратников Марфина
и самого гроссмейстера, их непонимание всего живого, не поддаю­
щегося философическому теоретизированию, зримо выражены в
эпизоде, в котором Сверстов пытается развлечь впавших в уныние
после гибели Ченцова обитателей Кузьмшцева (имения Мафрина).
Доктор рассказывает забавные анекдоты, но ни Егор Егорыч, ни
Сусанна Николаевна, ни докторша «не улыбались даже; может
быть, это происходило оттого, что эти три лица, при всем их уме, до
тупости не понимали смешного!» (8, с. 379). Писемский, ставивший

Глава 3. «Масоны»
225
юмор во главу угла своей теории реализма 35, вполне оправданно
отказывал перечисленным персонажам «Масонов» в праве на пол­
ноценное понимание жизни во всей ее сложности.
Помимо того что Марфин имеет непрезентабельную внешность
и репутацию безвредного «крикуна», он п оразительно несчастлив в
любви - и автор вновь соотносит сердечные неудачи героя с ото­
рванностью масонства, в его жизненно-практическом бытовании, от
самой жизни, взятой как целокупный и «полнокровный» организм.
Марфин переживает на протяжении романа две любовные драмы:
безответную любовь к Людмиле Рыжовой и «головной», «идейный»
брак с ее сестрой Сусанной Рыжовой.
Сестры Рыжовы, по какому-то странному капризу или даже
предчувствию их матери - адмиральши Рыжовой, носили «говоря­
щие» имена, ставшие своего рода ключами к отгадке их характеров:
« ...с таршую звали Людмилою, и действительно она была мечта­
тельное существо; вторая - Сусанна - отличалась необыкновенною
стыдливостью; а младшая - Муза - обнаруживала большую склон­
ность к музыке» (8, с. 17). Автор замечает: «В сущности, все три сест­
ры имели одно общее семейное сходство; все они... были как бы не
от мира сего: Муза воздыхала о звуках, и не о тех, которые раздава­
лись в ее игре и игре других, а о каких-то неведомых, далеких и ко­
гда-то ею слышанных . Сусанну увлекала религиозная сторона жиз­
ни: церковь, ее обряды и больше всего похороны. Стйх "Приидите
ко мне, братие и друзие, с последним лобызанием!" йли ирмос "Не
рыдай мене, мати, зрящее во гробе!" - почти немолчно раздавались
в ее ушах... Людмила же вся жила в образах: еще в детстве она...
любила слушать страшные сказки; сидеть по целым часам у окна и
смотреть на луну, следить летним днем за облаками, воображая в
них фигуры гор, зверей, птиц. Начитавшись потом, по выходе из
института, романов, и по большей части рыцарских... она не пре­
минула составить себе идеал мужчины, который, по ее фантазии,
непременно долженствовал быть или рыцарь, или сарацин какой-
нибудь, вроде Малек-Аделя, или, по крайней мере, красивый ар­
тиллерийский офицер» (8, с. 40). Разумеется, видный, храбрый и
великодушный Ченцов, вышедший в отставку гусар, укрощавший
35 Об эстетических воззрениях Пис емского с м.: Синякова Л. H. Человек в прозе
А. Ф. Писемского 1850-х гг. Новосибирск, 2006. С . 66 -100 .

226
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—J 870-х гг.
самых злых и непокорных лошадей, вполне удовлетворял приду­
манному - книжному и наивному - идеалу Людмилы.
Образ Людмилы соотносится с балладной концепцией судьбы и
с балладным контекстом в целом. Довлеющий над человеком рок
настигает его, где бы он ни находился. Грех и воздаяние за него —
таковы полюса балладного мира и такова же, в основном, и сюжет­
ная схема жанра. Людмила и в самом деле воплощает в своей судьбе
грех (преступная связь с женатым Валерианом Ченцовым) и неми­
нуемое наказание, которое в балладе, как правило, влечет за собой
гибель героя - в романе Писемского несчастная Людмила тоже
умирает вследствие неудачного разрешения от бремени. Марфин,
питавший «идеальную и почти безумную» любовь к Людмиле Рыжо­
вой, пытается обратить ее в свою «веру»: «У вас... наипаче всего раз­
вита фантазия; вы гораздо более способны прозревать и творить в
области духа, чем в области видимого мира...» (8, с. 23). Людмила
предоочитает направить свою фантазию несколько в другое - ро-
мантически-книжное
-
русло и отвечает своему собеседнику:
«А скажите, что вот это такое? Я иногда, когда смотрюсь в зеркало,
вдруг точно не узнаю себя и спрашиваю: кто же это там - я или не
я? И так мне сделается страшно, что я убегу от зеркала и целый
день уж больше не загляну в него» (8, с. 23). Людмила, вероятно,
вспоминает фольклорные и балладные значения зеркала, как отра­
жения мира иного 36. И пока Марфин толкует ей об «Архее», т. е.
жизненной силе, которая не покидает тело в то время, когда душа
уносится ввысь, Людмила поглядывает на Ченцова, «словно бы ду­
ша ее была с ним, а не с Марфиным, который ничего этого не под­
метил...» (8, с. 24). Да и как мог «подметить» что-либо Марфин, ко­
торый в продолжение бала, когда вокруг бушевали чужие страсти,
стоял в стороне «опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон,
накрест руками и, подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был
погружен в какое-то созерцательное состояние... » (8. с. 24).
Чувство, которое питал к Людмиле Марфин, вряд ли можно на­
звать только «пропедевтическим», т. е. духовно-воспитательным .
Марфиным движет более глубинная и, по Писемскому, более ис­
36 Магические представления о зеркале как «от ражении мира и Бога» свойствен­
ны многим культурам, в т. ч. и христианской. См.: Жюл ьен Н. Словарь символов.
Челябинск, 1999. С. 137 -138; Апостолос-Ка ппаде на Д. Словарь христ ианского ис ку с­
ства. Челябинск, 2000. С. 83.

Глава 3. «Масоны»
227
тинная страсть: Людмила привлекает его своей красотой и женст­
венностью. Автор, неумолимо проникающий в сокровенные по­
мыслы своего героя, поясняет: «Дело в том, что в душе его ныне го­
рела иная, более активная и, так сказать, эстетико-органическая
страсть, ибо, хоть он и говорил и сам верил в то, что желает женить­
ся на Людмиле, чтобы сотворить из нее масонку, но красота ее была
в этом случае все-таки самым могущественным стимулом» (8, с. 101).
Замысел жениться на девушке,
обладающей духовн о­
мистическим складом ума, с тем чтобы принять ее в масонскую ло­
жу и пройти рука об руку в течение долгих лет, осуществился в
жизни Марфина - но не с Людмилой, а с ее сестрой Сусанной. Су ­
санна,
действительно,
имела
наклонность
к религиозно­
нравственному самовоспитанию. Ее брачный союз с Марфиным
был вызван сознательным стремлением к доброде тели. Как объяс­
нила Сусанне докторша Сверстова: «...вы имеете тот высокодухов­
ный темперамент, которого, я убеждена, Людмила Николаевна не
имела» (8, с. 250).
Марфин тоже испытывал к Сусанне скорее «головную», рассу­
дочную склонность, прозревая в ней столь ценимую масонами - да
и вообще похвальную - способность к самоотречению. Несколько
раз он был поражен ее сходством с образом мадонны (именно ма­
донны, а не Богородицы - Марфин вспоминает увиденные им изо­
бражения в католических храмах или в музеях). Например, при со­
вершении напутственного молебна, когда Сусанна отбывает к
Людмиле и матери в Москву, Марфин переживает некое открове­
ние: « .. .ча ст о повторяемые священником слова "Мати Господа мое­
го", "Мати Господа вышняго" - совершенно против его воли вызва­
ли в нем воспоминание об одной из множества виденных им за гра­
ницей мадонн, на которую показалась ему чрезвычайно похожею
Сусанна - до того лицо ее было чисто и духовно» (8, с. 126-127).
В Москве Марфин, его камердинер Антил Ильич и отпущенная ма­
терью на богослужение Сусанна собираются в церковь Архангела
Гавриила, особенно часто посещаемую чиновниками почтового ве­
домства и оформленную, согласно наблюдению Писемского, с ис­
пользованием масонской символики (См.: 8, с. 155; П., с. 416). Сусан­
на спускается к саням «по наружности спокойная, хотя и стыдящая­
ся несколько... (она. -
Л. С.) снова напомнила Егору Егорычу ма­
донну» (8, с. 154). Взявшись осуществлять по просьбе Сусанны ду­

228
Концепция человека вроманах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
ховное руководство ею, Марфин получает ее письмо-отчет и с
удивлением обнаруживает, что «Сусанна до того домолилась, что
могла только повторять: "Господи, помилуй!" "Теперь я понимаю,
почему она напоминает мадонну",- сказал он сам себе...» (8, 198-
199). Таким образом, созерцательный, меланхолический темпера­
мент Сусанны и ее религиозное рвение подчеркиваются ее сходст­
вом с нетленным образом Божьей матери.
В браке с Марфиным Сусанна, вопреки своему стремлению к
полному отказу от мирских радостей, испытывает удовольствие от
общения с живым, непоседливым юношей Ушаковым. К величай­
шему огорчению Сусанны, она обнаруживает, что незаметно для
себя влюбилась в неугомонного Ушакова. «Чуткая ко всему жиз­
ненному, она никак не могла ограничиться в своих пожеланиях од­
ной лишь сферой масонства», - замечает автор (8, с. 448^449). По
мнению Сусанниной сестры Музы, ее «одурачило... собственное
чувство». Муза радуется за сестру, поскольку «нельзя же всю жизнь
Богу молиться и умничать, надобно же пожить когда-нибудь и для
сердца» (8, с. 475).
Формируется один из главных проблемных «узлов» романа:
противоречие живой, органической страсти, как наиболее полного
выражения жизни, или, если угодно, «чувства жизни», и - догмати­
ческой замкнутости масонства, как и всякой теории, его неспособ­
ности к полноценному переживанию многообразия бытия. Писем­
ский усугубляет эту проблему и органически-биологическими мо­
тивировками поведения персонажей.
Автор пытается проникнуть в эмоциональные и отчасти ин­
стинктивные побуждения Сусанны и разобраться в ее чувствах к
Ушакову и Марфину: «Но что же это такое? - возможен здесь во­
прос.
-
Сусанна Николаевна... совершенно разлюбила мужа?
<...>Сусан на Николаевна продолжала любить мужа, но то была
любовь пассивная, основанная на уважении к уму и благородству
Егора Егорыча, любовь, поддерживаемая доселе полным согласием
во всевозможных взглядах; чувство же к Ушакову выражало порыв
молодого сердца, стремление к жизненной поэзии, искание таинст­
венного счастия, словом, чувство активное и более реальное» (8,
с. 518). Писемский проявляет себя как незаурядный психолог, когда
подмечает совершенно неосознанную, но весьма показательную ре­
акцию Сусанны на появление ее мужа после встречи с Ушаковым в

Глава 3. «Масоны»
229
семействе Лябьевых. Возвратившись домой, Сусанна «прямо напра­
вилась к Егору Егорычу, которого она застала за книгой и в шерстя­
ном колпаке, и при этом - скрывать нечего - он ужасно показался
Сусанне Николаевне похожим на старенький, сморщенный гри­
бок» (8, с. 451).
Это наблюдение внезапно «прозревшей» героини (на этот раз,
следует признаться, открылись не ее духовные очи, а самое «чувство
жизни») можно сопоставить с удивлением, которое заставил испы­
тать Л. Толстой Анну Каренину, почувствовавшую наваждение
любви после знакомства с Вронским. Прибывшую из Москвы и мо­
сковской, полной неожиданных столкновений и впечатлений, жиз­
ни Анну на вокзале встречает Каренин. Глядя на «холодную и пред­
ставительную фигуру» мужа, Анна изумляется: «Ах, Боже мой! Отче­
го у него стали такие уши?» Толстой поясняет это внезапно от­
крывшееся его героине чувство отчуждения от мужа: «В особенно­
сти поразило ее чувство недовольства собой, которое она испытыва­
ла в отношениях к мужу; но прежде она не замечала этого чувства,
теперь она ясно и больно сознала его» 37 Героиня Толстого ощуща­
ет себя виноватой в неискренности отношений к мужу; героиня
Писемского, скорее всего, испытывает похожие чувства. Брак Су­
санны с Марфиным был добровольным и разумно обусловленным:
она хотела подвинуться дальше на пути религиозной самоотдачи и
мистико-философских познаний, а путь к этому открывала при­
надлежность к масонской ложе, возможная только для девушек,
вступивших в брак с масонами.
Писемский, со свойственной ему откровенностью, в конце кон­
цов объясняет «духовно-нравственные» отношения четы Марфи­
ных тем, что брак был платоническим, тесным для молодой натуры
Сусанны. Когда Сусанна открылась мужу в своих чувствах к Уша­
кову и попросила удалить его от дома, доктор Сверстов весьма ци­
нично заметил: «Что делать? Закон природы, иже не прейдеши!» (8,
с. 598). Что касается «мечтателя» Марфина, то автор с иронией от­
мечает его неприспособленность к жизни и преступную эмоцио­
нальную глухоту - ведь страдают два по-своему прекрасные челове­
ка - Марфина и Ушаков; а затем, когда Сусанна признается мужу в
«греховных помышлениях», - в уныние повержены все домочадцы
37ТолстойЛ.Н.Собр. соч.: В22т. М., 1981.Т.8.С 118.

230
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Марфиных, весь тесный масонский кружок. «Того, что причиной
частых посещений Ушакова была Сусанна Николаевна, Егор Его-
рыч нисколько не подозревал, как не подозревал он некогда и Чен­
цова в любви к Людмиле Николаевне», - сокрушенно отмечает ро­
манист (8, с. 511).
Получается, что созерцательность масонов (и, в трактовке близ­
кого автору Сверстова, тяготение к аскезе) просто губительна: У ша­
ков погибает, пустившись в разгул; Сусанна испытывает нервное
потрясение, отягощенное - по Писемскому - биологической непол­
ноценностью ее брачных отношений; сам Марфин уже не оправил­
ся от этого удара, занемог и в течение непродолжительного време­
ни скончался. Так жестко, но и по-своему убедительно писатель вы­
носит «приговор» далекому от жизни, но очень привлекательному
для него в морально-этическом плане масонству. Однако правда
жизни, с ее разнообразными, и не только духовными, запросами,
оказывается Писемскому дороже привлекательных, но ограничи­
вающих круг жизни истин.
Отметим, что Марфин не единственный «незрячий» среди дей­
ствующих в романе масонов. Комична фигура аптекаря Вибеля, ко­
торый не разглядел интриги пани Вибель с Аггеем Никитичем Зве­
ревым - а влюбленные вполне легально встречались в его кабинете
под предлогом постижения масонского учения (Вибель возглавлял
эти духовно-галантные собрания). Сановный князь Александр Ни­
колаевич (Голицын), заслонившись от дневного света зеленым ко­
зырьком по причине слабого зрения, тоже, по мысли автора, утра­
тил привычку видеть реальный ход жизни - и в этом повинна не
только физическая слепота почтенного масона. Ведь он, как и Мар­
фин, полагал, «что моральными и наставительными письмами
можно действовать на людей» (8, с. 182), и по-прежнему считал без­
отказной тактику исправления мира словом - несомненно идеали­
стическую просветительскую идеологему. Между тем, как доказы­
вает автор, миром давно уже правят бессовестные мошенники на­
подобие губернатора, графа Эдлерса и формального масона Крап-
чика, а на смену им идет более страшная сила - деньги откупщиков
и власть деклассированных отщепенцев, достигших ныне чинов и
крестов.
Даже разумный доктор Сверстов, поставивший себе целью жиз­
ни преследование уголовного преступника Тулузова да так и не

Глава 3. «М асоны»
231
преуспевший в этом, заслуживает снисходительной реплики автора:
«Несмотря на свои седые волосы, доктор, видно, мало еще знал свою
страну и существующие в ней порядки» (8, с. 419). Мнимый Тулу-
зов - когда-то присвоивший себе имя убитого им купеческого при­
казчика Васи Тулузова беглый ссыльный из семинаристов Воздви­
женский - продолжает вешать себе на грудь ордена и достигает ге­
неральского чина; Сверстов бессильно отступает.
Таким образом, попытка создания идеального героя в последнем
романе Писемского оказалась обреченной на провал прежде всего в
силу особенностей идейного и эстетического мировоззрения писа­
теля. Искренне желавший обозначить себе идеал человека в той
мрачной и бездуховной атмосфере, которую он отобразил еще в
«Мещанах», Писемский не смог преодолеть присущего ему стихий­
но-материалистического миросозерцания; не смог отречься от сво­
его беспощадного реализма. Обратившись к эпохе полувековой
давности, писатель не нашел в ней сколько-нибудь обнадеживаю­
щих явлений духовного и нравственного порядка. Воссоздав уже не
разочарованного мыслителя-одиночку, каким был Бегушев, а энту­
зиастов высокой идеи, Писемский тем не менее приводит их к жиз­
ненному краху. Идеализм масонов в романе Писемского не выдер­
живает столкновения с напором обстоятельств разного плана: обще­
ственно-исторических, социальных, бытовых - и уступает место
привычному для писателя хаосу безыдеального мира.
3.2. «Обыкновенный» человек в романе.
Итог идейно-художественных исканий Писемского
Роман «Масоны» сопоставим с романом-обозрением «Люди со­
роковых годов» не только в плане художественной концепции бы­
тия, предусматривающей отражение идейных и культурно-
бытовых влияний эпохи в жизни людей. Попытавшись изобразить
«идеальных» героев и поставив их в центр сюжета и концепции ро­
мана, Писемский в то же время обращается к привычному для него
миру «обыкновенных» людей. Как и в «Людях сороковых годов»,
панорама эпохи в последнем романе писателя дается в преломле­
нии через самые разнообразные типы людей, включая - соответст ­
венно жанровому заданий - йстЬрических деятелей (М. М. Сперан­

232
Концепция человека в романах А. ф, Писемского I860—1870 -х гг.
ский, А. Н . Голицын и др.) или беллетризированные портреты из­
вестных актеров (ГГ М. Садовский, М. С . Щепкин). Но в центре это­
го обширного мира «людей тридцатых годов» находится излюб­
ленный автором образ «обыкновенного человека» - Аггей Никитич
Зверев.
Капитан (впоследствии майор) Зверев - тип наивного мечтателя,
всю жизнь ищущего - не высоких масонских идеалов, а вполне зем­
ной идеал прекрасной женщины. Аггей Никитич отличается в этом
«искании» от несчастного Ченцова, тоже не лишенного хороших
душевных качеств: Зверев упорно надеется встретить образ идеаль­
ной женщины - доброй, ласковой и нежно-прекрасной, - для того
чтобы рыцарски служить этой даме. Он, скорее, соотносится не с
Дон-Жуаном, подобно Ченцову, а с Дон-Кихотом, готовым совер­
шать подвиги во имя женской красоты. Не случайна, по-видимому,
и такая деталь: на стене у добивавшейся благосклонного внимания
Зверева Миропы Зудченко висела литография с изображением гре­
ческого полководца Маврокордато. Автор замечает, что машущий
саблей воин «случайно или нет, но только чрезвычайно смахивал
лицом на Зверева...» (8. с. 172). Таким образом, рыцарственный Зве­
рев своим поэтически-возвышенным обликом напоминает герои­
ческого грека.
Первоначально Зверев поклонялся идее прекрасного в образе
нежной Людмилы Рыжовой. Удивительное совпадение позволяет
связать сюжетные линии двух по-своему дорогих Писемскому пер­
сонажей: избранный Зверевым идеал - Людмила Рыжова - была
также предметом истинной любви Ченцова. Преждевременная кон­
чина Людмилы едва не свела в могилу и почти не знакомого с ней
Зверева: он простудился на похоронах, все хлопоты о которых взва­
лил на себя, и слег. Потрясенный смертью такого кроткого и преле­
стного существа, как Людмила, и тем, что, когда ее провожали в по­
следний путь, бушевала буря, Зверев воскликнул: «Сама природа
вознегодовала за смерть Людмилы Николаевны!» (8, с. 212). Выра­
зившаяся, в частности, в этом восклицании непосредственность чув­
ства, чистота души Зверева внушили Марфину мысль приобщить
майора к масонству.
При первом знакомстве со Зверевым «Егор Ёгорыч слушал капи­
тана весьма внимательно: его начинало серьезно занимать, каким
образом в таком, по-видимому, чувственном и мясистом теле... мог ­

Глава 3. «Масоны»
233
ло обитать столько духовных инстинктов» (8, с. 161). Но, увы, Зверев
обладал скорее поэтическим миросозерцанием и к обучению ока­
зался не годен. Его жизненная цель видится ему смутной, а вызван­
ные отвращением от дурной действительности порывы к лучшему
мимолетны. В одном из разговоров с Миропой Зудченко Аггей Ни­
китич обмолвился, что хотел бы стать монахом (8, с. 170), но вскоре
признался, что он почти неверующий (8, с. 215).
Любопытен эпизод, в котором умудренный масон Марфин бесе­
дует с наивным Зверевым. Зверев признается, что вера его мала.
Мафрин возражает, что во всем мире нет совсем неверующего чело­
века (а стало быть - продолжим его мысль, - возрождение души
становится уделом любого сомневающегося, если он получит над­
лежащее дух овн ое воспитание). Зверев удивленно сп рашивает:
«А Вольтер?»
« - Нет, он верил, и верил очень сильно, в своего только Бога - в
Разум, и ошибся в одном, что это не Бог, принимая самое близкое,
конечное за отдаленное и всеобъемлющее.
-
Но желательно бы знать, что такое это отдаленное и всеобъем­
лющее? <...>У Егора Егорыча лицо даже стало подергивать: по сво­
ей непосредственности, Аггей Никитич очень трудные вопросы за­
давал ему» (8, с. 215). Зверев, если достаточно грубо обобщить зна­
чение его фигуры в романе, -■ это выразитель той же «тоски по
идеалу» , которую испытывают масоны, но взятой с противопо­
ложной стороны, - т . е. из самой гущи жизни. Он и сближается с
масонами в своем неприятии действительности, в которой гибнет
Красота, и противоположен им, как самая эмблема «живой жизни».
Ведущая черта характера Зверева - детскость. Не удержимся от
того, чтобы не привести полное сочувственного юмора замечание
автора: коща Марфин знакомится со Зверевым, он замечает, что у
того «добрые, как у верблюда» глаза (8, с. 160). Безмерная доброта и
непосредственность делают Зверева беззащитным перед расчетли­
вой Миропой Дмитриевной Зудченко, которая едва ли не насильно
женит майора на себе. Писемский язвительно замечает по поводу
госпожи Зудченко: «в ней, сколько ни субтильна была ее фигура,
всегда прогладывала некоторая практичность и материальность, а у
здоровеннейшего капитана, напротив, —поэзия и чувство» (8, с. 130).
Думая через влиятельных масонов, прежде всего через Марфина,
добыть для мужа выгодное место, Зудченко разочаровывается: Зве­

234
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
рев оказывается не созданным для «выгодной» службы - «в смысле
бескорыстия и прирожденной честности Аггей Никитич совершен­
но походил на доктора Сверстова» (9, с. 5). Узнав о поборах Миропы
Дмитриевны с его подчиненных, Аггей Никитич уходит в отставку
с места губернского почтмейстера. В уездном городишке Зверев
случайно встретил аптекаршу пани Вибель, столь же непрактичную
и устремленную к романтическим отношениям, как и он. С этого
момента Зверев обрел свое счастье, увы, недолговечное - ветреная
аптекарша, польщенная вниманием богатого откупщика, бросает
его. Отставной майор видится с аптекаршей во время поучительных
бесед старого Вибеля, взявшегося быть наставником (ритором) для
«ищущего» Зверева. Длинные выдержки из масонских сочинений
чередуются с историей развития сердечной страсти двух персона­
жей. Наставления аптекаря пропадают втуне: «. ..е с ли он (Аггей
Никитич. - Л. С.) искал в настоящие минуты, то не того, чего искал
прежде» (9, с. 29).
Вибель разъясняет слушателям цель самовоспитания, провоз­
глашенную в масонстве: «Довольно, что все вообще признают це­
лью приближение человека к некоторому образу совершенства, не
говоря, есть ли то состояние первозданной славы и невинности, или
преобразование по Христу, или тысячелетнее царствие, или глубо­
ко добродетельная, радостная мудрость... но токмо каждый стре­
мится к совершенству, как умеет, по любезнейшему образу своего
воображения, и мудрейший не смеется ни над одним из них... » (9,
с. 116 -117). Категорически чуждый всяким абстрактным истинам,
Зверев задумывается: «Из всего этого чтения... Аггей Никитич ура­
зумел, что цель каждого человека - совершенствоваться и вследст­
вие того делаться счастливым. "Но совершенствуюсь ли я сколько-
нибудь? - задал он себе вопрос. -
Казалось бы, что так: тело мое, за
которое укорял меня Егор Егорыч, изнурено болезнью и горями;
страстей теперь я не имею никаких; злобы тоже ни против кого не
питаю; но чувствую ли я хоть маленькое счастие в чем-нибудь? Нет,
нет и нет! <...>А между тем, хоть масоны... эту земную любовь счи­
тают грехом, но должно сознаться, что я был совершенно счастлив,
когда наслаждался полной любовью пани Вибель; вот бы надо спро­
сить господ масонов, как бы они объяснили мне это?"» (9, с. 117).
Размышление Зверева, по сути, заключает в себе две концепции
счастья и в соответствии с этим две концепции человека. Обе эти

Глава 3. «Масоны»
235
концепции нашли воплощение в романе «Масоны»: одна предпола­
гает духовное строительство и строгое самоограничение, с тем, что­
бы, отрекшись от земных страстей, достичь наиболее полного при­
ближения к Богу; другая провозглашает полноту жизни и торжест­
во «земного» человека. Писемский, испытывая симпатию к героям,
строящим свою «внутреннюю церковь», тем не менее заставляет их
последовательно проигрывать все жизненные битвы: от попытки
отдать Тулузова под суд или сместить проворовавшегося губерна­
тора до стремления создать идеальный брачный союз (даже вроде
бы безмятежное брачное сожительство Сверстовых выглядит не
вполне убедительно из-за несходства их темпераментов).
Зверев, несмотря на свою поэтическую натуру, крепко стоит на
земле. Он вроде бы тоже не преуспел: службу бросил из соображе­
ний морали, брак с корыстной Миропой Дмитриевной фактически
расторг. Но Зверев - человек чувства, и его правота, по мнению ав­
тора, проистекает именно из его здоровой природы. Не стоит, на­
верное, относить такую концепцию человека к сугубо «биологиче­
ской». Зверев просто ближе к той модели человека со «здравым
смыслом», которой придерживался писатель на протяжении всего
творческого пути. Правота Зверева перед лицом скучной, однооб­
разной и жестокой действительности не только в том, что он - поэт
страсти. Всю пятую, заключительную часть романа в основном за­
нимает повествование о злоключениях Зверева. Масоны понемногу
сходят со сцены, как в историческом, так и в сюжетном плане: дей­
ствие пятой части происходит в первой половине 1840-х гг .; со смер­
тью Марфина масонская ложа распадается и рядовые масоны ста­
новятся дружными обитателями Кузьмищевской усадьбы, нашед­
шими счастье в замкнутом патриархально-идиллическом кружке.
Потерпев неудачу в любви с пани Вибель, Зверев выхлопотал на­
значение ехать миссионером в Сибирь для-распространения право­
славия среди иноверцев (а на самом деле, по распоряжению петер­
бургских «вольных каменщиков», - для пропаганды «истинного све­
та» масонства). Роман завершается письмом Зверева, в котором он
сообщает, что встретил в Сибири пани Вибель, которая пренебрег­
ла богатством откупщика Рамзаева и вернулась к своему бедному
поклоннику. Аггей Никитич пишет: «Я был всю жизнь ищущий, но
не того, чего я желал. В масонстве я был дурак, миссионерство мне
не удалось, и теперь я член одного из сибирских управлений,, по-*

236
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
этому имею кусок хлеба. Но это вздор перед тем, что со мной свер­
шилось... » (9, с. 176). Далее Зверев рассказывает о своем счастье с
пани Вибель. Автор присовокупляет: «На откровенных словах сего
простого, но все-таки поэтического человека я и кончаю свой ро­
ман» (9, с. 176).
Таким образом, Звереву принадлежит заключительное «слово» в
романе. Правда «жизни» преобладает над правдой аскетизма и ма­
сонского самоделания. И даже то, что незадачливый отставной май­
ор в своем увлечении пани Вибель упустил из виду преследование
уголовного преступника Тулузова и, по сути, провалил это дело, в
котором выразился последний благородный порыв Марфина и его
соратников-масонов к искоренению зла на земле, - как ни странно,
не заслуживает со стороны автора ни малейшего упрека. Писемский
по-прежнему, как и двадцать лет назад, убежден в том, что зло не­
истребимо и что натура человеческая необъяснима и сложна, а об­
щественные пороки неисправимы потому, что природа человека
восстает против рациональных доводов морали всеобщего «добра»
или «пользы», требуя личного счастья и внутренней гармонии.
Мораль и жизненная практика Зверева и Марфина являются
своеобразными этико-философскими полюсами романа, выражая
две возможности пути для честных, бескорыстных и самоотвержен­
ных людей не только в рамках эпохи 1830-1840 -х гт., но и в границах
российской действительности вообще: либо никому не нужное са­
мопожертвование, которое обречено на неудачу в схватке с адми­
нистративно-бюрократическим «монстром», либо уход в частную
жизнь и те незамысловатые, но всем понятные радости, которые
присущи каждому человеку и составляют его «инстинкт жизни». Не
случайно в эпилоге романа изображается семейное счастье, царя­
щее в «привольном Кузьмшцеве», когда вечерами «шумит молодое
поколение», а сестры Рыжовы с детьми наслаждаются тем состояни­
ем умиротворения, которое свойственно много страдавшим людям.
Сообщение доктора Сверстова о том, что Тулузова покарала дес­
ница Божья и он был зарезан свои приближенным - Савелием
Власьевым, - является лишь приятным дополнением к этой картине
домашнего веселья. Создается впечатление, что автор хотел прежде
всего «развязать» сюжетный узел, в котором оказались переплетены
судьбы убитого юноши Тулузова и присвоившего его имя семина­
риста Воздвиженского; Савелия Власьева и, косвенно, его жены - не ­

Глава 3. «Масоны»
237
счастной Аксиньи, погубленной из-за самодурства Катрин Крапчик
и мстительности ее супруга Тулузова; Ченцова, Мафрина, Сверсто-
ва, а также «оступившегося» Аггея Никитича Зверева, который, в
качестве исправника, рьяно принялся за дело Тулузова, но, увле­
ченный кокетливой аптекаршей, не довел его до конца. Действи­
тельно, «моральный вывод», который извлекает доктор Сверстов из
истории Тулузова, составлен в риторическом стиле и призван убе­
дить читателя в наказуемости зла: «Словом, негодяй негодяя нака­
зал - вот в чем тут главное поучение. Правительство у нас подобных
людей не преследует, так они сами тонут в омуте своей собственной
мерзости» (9, с. 176). В этом умозаключении скрыт двойной смысл.
С одной стороны - вера в мудрость судьбы, которая воздаст всем по
заслугам; с другой - неверие в способность (и желание) власти ис­
правлять общественн ое зло.
Социальный пессимизм Писемского выражается в его излюблен­
ной формуле «служить невозможно» - т. е . невозможно честно ис ­
полнять свои обязанности гражданина и приносить хотя бы ма­
ленькую пользу обществу в качестве чиновника, землевладельца и
т. п. Так, Марфин жалуется Ланскому, что «порядочным людям
служить нельзя» (8, с. 560). Марфин видит причину невостребован­
ноеTM «лучших людей» в дурном устройстве общества. На смену
«связям, дружбе, родству», которые лежали в основании уходящего
государственно-феодального уклада, приходит «кабацкая мощь,
перед которой преклоняется чуть ли не все государство, чающее от
нее своего благосостояния» (8, с. 560). Марфин объясняет наступле­
ние новой социальной формации в духе народной эсхатологии:
«И ходят ныне эти господа кабатчики, вроде Тулузова, по всей зем­
ле русской, как богатыри какие; все им прощается: бей, режь,
грабь... » (8, с. 560). После смерта Марфина горестные наблюдения
над закономерностями общественно-исторического процесса про­
должает доктор Сверстов: «Егор Егорыч, значит, справедливо пред­
сказывал, что у нас не Христос выгонит из храма мытарей, а мытари
выгонят рыбарей, что масонство на долгие годы должно умереть и
воссияет во всем своем величии откупщицкая и кабацкая сила» (9,
с. 160). Даже любитель сомнительной карточной игры князь Индоб-
ский жалуется, что в Москве купцы скоро совсем вытеснят аристо­
краток), как будто прозревая будущее царство «Таганки и Якиман­
ки» (8, с. 444).

238
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Тулузов и его помощник Савелий Власьев, откупщик Рамзаев -
лишь часть того безжалостного мира, который заступает место ста­
рому и который, естественно, не предусматривает одновременного
с ним существования тихого, благостного масонства. Масонство
умирает также вследствие того, что человек 1830-х гг. подпадает под
влияние других, столь же привлекательных в качестве философ­
ской парадигмы, идей: это, с одной стороны, гегельянство, а с дру­
гой - ПОЗИТИВИЗМ .
В романе «Масоны» Писемский отразил картину причудливого
сосуществования основных философских систем эпохи 1830-х гг .
Наряду с традиционными противниками - мартинизмом и воль­
терьянством - появляются новые идейно-философские веяния 38.
Второстепенный персонаж масон Батенев, вошедший в круг князя
Александра Николаевича из карьерных соображений, снисходи­
тельно объясняет Марфину падение популярности масонства успе­
хами естественных наук: « ...когда ум человека столь занялся пред­
метами мира материального, что стремится даже как бы одухотво­
рить этот мир и в самой материи найти конечную причину, так тут
всем религиям и отвлеченным философиям не поздоровится...» (8,
с. 564). В этой реплике Батенева, который ссылается на лекции по
естественным наукам, читаемым в Московском университете, заме­
тен восторг перед новым направлением философской мысли - по­
зитивизмом. Но гораздо более, нежели позитивизм, автора интере­
совало гегельянство, ставшее философским знаменем 1830-х гт.
Писемский сообщает в письме к Е. И. Бларамберг от 3 ноября
1879 г.: «...припоминаю себе Гегеля ради того, чтобы в четвертой
части заставить какого-нибудь гегельянца, каковых тогда было мно­
гое множество, а в том числе и я сам, схватиться спорить с Марфи­
ным, сиречь мистиком» (П., с. 423). Обстоятельный разговор на те­
мы мистицизма и «гегелизма» происходит между Марфиным и мо­
лодым гегельянцем Терховым в 3-й главе 4-й части. Мы упоминали
38 Актуальность противостояния масонов -ма ртинистов и вольтерьянцев со храня­
лась и в 18 30 -е гг. В романе Писемского смещенный не без помощи Марфина гене­
рал-губ ернатор был замене н новым, который «был искони француз и энциклопедист»,
т. е. вольтерьянец (См.: Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 т. Т. 8 . С. 533). Другой персо­
наж, се натор Феодосий Гаврилыч, страстный карточный игрок, был «по убеждениям
св ои м. .. волтерианец, а в силу того никогда не исповедывался, не причащалс я и даже
в церковь не ходил» (Там же. С. 430 -431).

Глава 3. «Масоны»
239
о том, что Писемскому в «теоретическом» плане помог Вл. Соловьев,
составивший отрывок об эманации идеи на Востоке, в Греции, Риме
и Германии (8, с. 458). Суть спора между гегельянцем Терховым и
мистиком Марфиным заключается в том, что первый утверждает
принадлежность религии к области философии, т. е. интеллекту­
ального познания, а второй полагает, что вера не познается разу­
мом. В беседе Марфина с Терховым довольно подробно излагаются
основные положения философии Гегеля (8, с. 455 -458). Марфин,
поверхностно знакомый с учениями Фихте и Шеллинга, чувствует
себя растерянно после изложения Терховым начал новой философ­
ской теории:
-
Темно, темно, - повторил... Марфин.
-
Может быть, что и не совсем ясно, - не отрицал молодой уче­
ный. -
Гегель сам говорит, что философия должна быть непремен­
но темна и что ясность есть принадлежность низшего разряда» (8,
с. 458).
Однако Терхов, несмотря на свою приверженность столь отвле­
ченным истинам, оказался гораздо лучше приспособленным к «жи­
вой жизни», нежели Марфин. Именно он вместе с Сусанной скра­
шивал последние дни Марфина, а впоследствии осмелился просить
руки молодой вдовы (впрочем, такова была высказанная в завеща­
нии воля самого Марфина). Таким образом, новые идеи не только
сменяют старые на поле философско-идеологическом, но, согласно
художественной логике Писемского, более успешно приживаются в
«обычной» жизни. И если масон Марфин не сумел сделать Сусанну
счастливой, будучи весьма далек от чаяний живой души, то фило­
соф Терхов смог сочетать занятия гегельянством и простые домаш­
ние заботы, в чем Писемский видит проявление душевного здоро­
вья и «здравого смысла» своего героя.
Значительное место в романе
занимают
религиозно­
догматические споры о сектантстве, мистицизме и т. п. Получается
действительно широкая панорама философско-идеологических и
религиозно-мистических течений 1830-х - 1840 -х гг. Например/ по­
учительная беседа образованного владыки Евгения (гл. 8 ч. 1) о рус­
ском сектантстве позволяет составить представление о хлыстах и
скопцах от зарождения этих сект до их состояния в тридцатые годы.
Владыко Евгений - скорее светский человек, ученый, а не архиерей.
Некогда он был. профессором и прекрасно знал историю церкви:

240
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
Автор отмечает, что владыко был человек «довольно свободомыс­
лящий для монаха» . Эта двойственность натуры Евгения, происте­
кающая от попытки совместить налагаемые высоким саном обязан­
ности и следование традиции - с дерзновением пытливого ума, -
выразилась в подмеченной автором детали. Когда Крапчик подо­
шел к благословению, преосвященный архиерей правой рукой бла­
гословил христианина, а левой - пожал руку гостю (8, с. 80).
Марфин, совершенно справедливо подозревая нелюбовь Евге­
ния к масонам, дважды отзывается об архиерее как о человеке ра­
ционального склада ума, что, естественно, претит убежденному
мистику: «Я Евгения уважаю: он умен, бесспорно, что учен; но он
рассудочный историк!.. Он в каждом событии ни назад заглядывать,
ни вперед предугадывать не любит, а дай ему все, чтобы пальцем в
документиках можно было осязать...» (8, с. 189); о. Василию Мар­
фин указывает разницу между ним и владыкой: «. ..вы были идеа­
лист, а он - эмпирик» (8, с. 591).
Преосвященный Евгений в самом деле обладает научным, теоре­
тическим мышлением. Он склонен к обобщениям явлений дух овно­
мистической природы, выстраивая схему духовных заблуждений
человечества. К таковым относится, по убеждению владыки, масон­
ство. Евгений сближает масонство и сектантство: «Испокон веков у
людей было стремление поиграть в попы... в наставники . . . устро­
ить себе церковь по собственному вкусу. < . . .>Общее - устроить себе
свою религию и мораль... В сознании людей существует известное
число великих истин, которые и уподобьте вы в вашем воображе­
нии цветным, прозрачным камешкам калейдоскопа»; «Если вы зна­
комы с историей религий, сект, философских систем, политических
и государственных устройств, то можете заметить, что эти прирож­
денные человечеству великие идеи только изменяются в своих соче­
таниях, но число их остается одиноким и ни единого нового камешка
не прибавляется, и эти камешки являются то в фигурах мрачных и
таинственных - какова религия индийская, то в ясных и красивых -
как вера греков, то в нескладных и исковерканных представлениях
наших иноверцев» (8, с. 86, 87).
Прибегая к образному сравнению, владыко замечает, что если
при повороте калейдоскопа слышен лишь небольшой стук камеш­
ков, то «в истории, при изменении этих сочетаний, происходит еще
больший шум, грохот, разгром... кажется, как будто бы весь мир

Глава 3. «Масоны»
241
должен рухнуть!» (8, с. 87). Таким образом, как масонство, так и сек­
тантство несут угрозу потрясения основ культурного мира, убежден
владыко Евгений, и, кроме того, эти понятия тождественны не толь­
ко в догматическом плане, как отпадение от истинной веры, но и в
плане психологическом: владыко подмечает зависимость человека
от экстатического состояния, в которое он ввергается на радениях.
Казалось бы, обрядовая сторона масонства, символико-мистическая
и аллегорическая, вызывает эмоции другого плана: священный тре­
пет, задумчивое оцепенение, готовность к повиновению масонам
высших степеней. Но все-таки в обрядности иоанновского, т. е.
низшего и наиболее «демократического», масонства предполагают­
ся действия, которые могут - гипотетически - спровоцировать чрез­
вычайное эмоциональное напряжение; это усугубляется драмати­
ческой формой обрядов 39. Основное же качество, позволяющее, по
мнению Писемского, сопоставить некоторые системы масонства с
сектантством, в частности с хлыстовством, - это мистическая гн о­
сеология.
Мартын Степанович Урбанович-Пилецкий, некогда входивший
в хлыстовское согласие Е. Ф. Татариновой, исходит из того, что про­
роческий дар свойствен многим - поэтам, ученым, людям простого
звания. Якоб Беме был сапожником, но «прорек то, что и греческим
философам не снилось!» (8, с. 258). Марфин поясняет: «Хлысты
очень близки масонам... они тоже мистики. . . и если имеют некото­
рые грубые формы в своих исканиях, то это не представляет еще
существенной разницы» (8, с. 242). Вместе с тем Марфин резко об­
рывает Сверстова, когда тот утверждает, что «из раскольников, если
только их направить хорошо, можно сделать масонов» (8. с . 242).
«Не говоря уже о том, что большая часть из них (старообрядцев. -
Л. С.) не имеет ничего общего с нами, но далее и такие, у которых
основания их вероучения тождественны с масонством, и те, если бы
воззвать к ним, потребуют, чтобы мы сделались ими, а не они на ­
ми», - возражает Марфин и прибавляет, что так бы поступили и
хлысты (8, с. 243). Однако князь Александр Николаевич «был у них
в союзе» (8, с. 242), а государь Александр Павлович будто бы сказал,
что «учение ее (Татариновой. -
Л. С.) может сделать человека еще
39
В иоанновском масонстве обрядность была устремлена к достижению сос тоя­
ния покаяния, а также внушению идеи самосовершенст вования. (См: С око лов ­
ская T . Обрядность вольных каменщиков).

242
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
более привязанным к церкви» (8, с. 243). Можно наблюдать некото­
рое противоречие в том, что, с одной стороны, хлыстовство, как
мистическое учение, близко масонству (Марфин решительно от­
вергает версию принадлежности кружка Татариновой к квакерству,
которое в России носило практический, филантропический харак­
тер) 40; с другой стороны, оно может ассимилировать масонские об­
щества. Разрешение этого противоречия видится в допущении
близкого сосуществования, но не взаимопереходности обоих рели­
гиозно-мистических течений.
Окончательное мнение о хлыстах высказывает М. М. Сперан­
ский: «Если они и мистики, то очень грубые <...>своим понимани­
ем в такой грубой, чувственной форме мистических экстазов и...
своими беснующимися экстазиками. < . . .> Духовные отцы нашей
церкви никогда не позволяли себе ни скаканий, ни экстазов - вещей
порядка низшего; и потом эти видения и пророчества хлыстов - что
это такое?» (8. с . 192). Сперанский зачитывает отрывок из своего со­
чинения о мистическом богословии - в нем доказывается благодат-
ность созерцательной, «внутренней» молитвы, высшей формы мо­
литвенного обращения, к которой восходят последовательно сло­
весная и «умная» молитвы. «Внутренняя» молитва исключает эк­
зальтацию. И если Марфин считал, что масоны и сектанты совер­
шают общую «работу для очистки места к построению нового ис­
тинного храма» (8, с. 190), то Сперанский придерживался более тра­
диционных воззрений, сближая масонство с православием, но ре­
шительно отказывая в этом сближении сектантству. Поэтому Мар­
фин за глаза называет Сперанског о «попом», будучи недоволен
слишком, на его взгляд, узким и казенным воззрением сановника на
свободу совести (а возможно, также вспомнив происхождение из­
вестного реформатора).
Своеобразный итог этой разноголосиц е религиозно-мистических
воззрений - «цветущей сложности» религиозно-философских идей
эпохи 1830-х гг. -
подвел Пилецкий. Выслушав теоретическое рас­
суждение Марфина об «умном делании», адепт Татариновой вос­
кликнул: «Да, есть разные способы приближения к себе Бога!» (8,
с. 260). Автор добавляет: «Но по тону его голоса нетрудно было до-
415.
40См.: Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. СПб ., 2000. С. 398 -

Глава 3. «Масоны»
243
гадаться, что хлыстовский способ верчения и кружения казался ему
живее, юнее, человечнее и, может быть, даже вернее для призвания
в свое нравственное бытие Божественного духа» (8, с. 261). Иными
словами, Писемский приходит к убеждению в том, что цель рели­
гиозных поисков едина - это снискание благодати; пути же ее дос­
тижения различны, и писатель не берется разрешить вопрос об ис­
тинности единственного из них в ущерб другим. Писемский, кото­
рый избрал в качестве своего творческого посыла «правдивость бы­
тописателя» (8, с. 285), отобразил картину сложного взаимодействия
духовно-религиозных исканий эпохи.
Однако писатель намеревался не просто исследовать духовно­
нравственный аспект жизни людей 1830-1840 -х гг . Писемский пре­
жде всего мастер нравоописания. По замечанию А. В. Тимофеева, «в
романе Писемского получилась своеобразная социально-бытовая
анатомия всесословной нации, не объединенной общей идеей» 41.
Действительно, даже пример столкновения идей религиозно­
философского порядка в романе убеждает нас в том, что картина
духовной жизни изображаемого времени пестра и разнообразна.
Когда лее Писемский обращается к привычной для него сфере - бы­
ту и нравам «простых», «обыкновенных» людей, - мы становимся
свидетелями удивительных жизненных коллизий.
Трагикомична судьба предводителя губернског о дворянства
Крапчика. Напоминавший «старого отставного тамбурмажора»
Крапчик стал масоном потому, что это открывало перед ним закры­
тые доселе двери государственных мужей и небывалые возможно­
сти для продвижения по служебной лестнице. Туповатый Крапчик
не понял ни одной абстрактной идеи, которыми изобилует масон­
ское учение, но с завидным постоянством стремился «более к зем­
ным и конечным целям, чем к небесным» (8, с. 13). Автор объясняет
натуру этого персонажа весьма саркастически: «Если бы кто спро­
сил, в чем собственно состоял гений Крапчика, то можно безоши­
бочно отвечать, что, будучи, как большая часть полувосточных че­
ловеков, от природы зол, честолюбив, умен чисто внешним обра­
зом, без всяких о чем бы то ни было твердых личных убеждений, он
главным своим призванием на земле имел - быть банкометом како­
Тимофеев А. В . Романы «Мещане» и «Масоны» в творческой эволюции
А. Ф. Писемского. С. 14.

244
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
го-нибудь общеевропейского банка» (8, с. 60). Не удивительно, что
Крапчик чувствует симпатию к мрачному убийце Тулузову, при­
ближает его к себе и делает своим управляющим - Тулузов своеоб­
разное зеркало, в котором губернский предводитель узнает себя,
любуясь своей деловой хваткой. Однако несмотря на более чем зем­
ные интересы, Крапчик обустраивает свою «масонскую спальню»
наподобие капища - каждая вещь в ней подобрана «со значением»,
от масонской символики буквально пестрит в глазах (8, с. 10 -11).
Как человек, усвоивший только внешние формы масонства,
Крапчик следует им, и только им. Настоящий масон Марфин го­
раздо скромнее выражает свою принадлежность к мартинистам;
ведь сложная атрибутика ничего не отражает, если за ней не стоит
огромной душевной работы по возделыванию «внутренней церк­
ви». Как обычно, писатель возлагает на «быт» функцию психологи­
ческой корректировки - если читателю что-то не ясно по поводу
персонажа, автор заставляет «говорить» вещи. Описывая скромный
кабинет Марфина, романист замечает, что комната «совершенно не
походила на масонскую спальню Крапчика» и единственным ее ук­
рашением был портрет «мистического поэта» Юнга (8, с. 99). Крап­
чик твердо знает, что нужно отвечать на затруднительные вопросы
общего характера. Так, когда Марфин, развивая дорогую для него
идею о сходстве масонов и хлыстов, внезапно спрашивает Крапчи­
ка, чего тот, как масон, добивается, - он без запинки отвечает:
«Нравственного усовершенствования».
Но автор добавляет:
« ...проговорил тот обычную казенную фразу» (8, с. 190). Вот эта «ка­
зенная», наглядная сторона масонства, которой так тщательно при­
держивается Крапчик, и выдает в нем человека без внутреннего со­
держания. Кончина Крапчика не была тихой, как подобает прими­
рившемуся с мыслью о смерти масону: «... последнее земное чувство
Крапчика был гнев!» (8, с. 268). Этот «делец от масонства» был сра­
жен двойным ударом: его, несмотря на его происки, не назначили
губернатором, а его дочь Катрин тайно обвенчалась с кутилой Чен­
цовым и потребовала принадлежащее ей имение. Эпитафией этому
деятелю служат слова автора: «... никто не приехал поклониться его
телу: Крапчика многие уважали, иные боялись, но никто не любил»
(8, с. 268).
Писемский рядом с миром «идеальных» людей помещает чело­
века наподобие Крапчика, доказывая, что масонство было неодно­

Глава 3. «Масоны»
245
родно, что и в этот, столь благородный по целям, союз вступали
случайные и своекорыстные люди, «Объективный» реализм Писем­
ского фиксировал жизненные явления во всей их полноте —в дан­
ном случае от представлений о совершенном человеке, заложенном
в масонской доктрине, - до таких проявлений «ветхого Адама», ка­
ковые представляла собой природа Крапчика. И напротив - без­
грамотный и помраченный в уме юродивый Андреюшка являет со­
бой полное воплощение человеческой сути в «нового Адама», удив­
ляя своим чудесным тридцатилетним сидением на цепи и отсутст­
вием при этом телесных язв даже доктора Сверстова 42.
Таким образом, в своем последнем романе Писемский предста­
вил широкую панораму умственной, общественной и культурной
жизни в России 1830-1840 -х гг. Культурно-исторический подход к
жизненному материалу позволил писателю воссоздать практически
полный спектр интеллектуальной жизни эпохи. «Масоны» - един­
ственное произведение Писемского, в котором так подробно и дог­
матически ясно излагаются основы многих философских и мисти­
ческих систем. Вместе с тем реалист-художник, склонный к быто- и
нравоописанию, представил идеи времени в их, если так можно вы­
разиться, житейском преломлении. Высшая ценность в понимании
Писемского - человеческая жизнь
-
рассмотрена им в последнем
романе как причудливое переплетение сознательного и бессозна­
тельного, рассудочного и инстинктивного, духовно-творческого и
биологического начал.
Человеческое существо становится ареной столкновения идеаль­
ных стремлений духа и заключенной в его натуре, характере и далее
темпераменте «воли к жизни». И все-таки сложность и часто внут­
ренняя противоречивость побуждений человека для Писемского
являются главным его оправданием, ибо они адекватны «живой
жизни», наполнены ее «пульсацией» и ритмом. Отсюда некоторая
прочувствованная самим автором слабость «идеального» Марфина,
с одной стороны, и резкое отторжение от плоского и расчетливого
Крапчика - с другой. Эти люди, при всей их непохожести, не обла­
42 Образ юродивого Андреюшки (гл. 12 ч. 2) восходит к реальному пр от отипу -
солигаличскому юродивому Андрюше Цепейникову. Писемский заимствовал этот
образ из ста тьи в «Костромских губернских ведомос тях» за 1864 г. (См.: Бо чков В. Н.
«Скажи: которая Татьяна?»: Образы и прот от ипы в рус ской литературе. М ., 1990.
С. 229 -233).

246
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
дают полнотой «чувства жизни». Писемский обращается к знако­
мому ему образу обычного человека и находит в нем примирение
всех начал жизни. «Здравый смысл», личная честность и безупреч­
ность на службе, а главное - способность к преданной любви - вот
те качества, которые оказываются основополагающими для гармо­
нической личности, убежден писатель. Таков основной вывод, ка­
сающийся концепции человека в романе «Масоны», и таков итог
развития представлений Писемского о человеке в целом. Послед­
ний роман писателя звучит жизнеутверждающе: Писемский не
только примирился с жизнью, но и нашел в ней простой и вечный
смысл - любовь к человеку.

В настоящей книге мы исследовали концепцию человека в рома­
нах А. Ф. Писемского 1860-1870 -х гг. Эта два десятилетия в творче­
ской биографии писателя были насыщены идейными исканиями и
художественными открытиями. Литератор, создавший в 1850-е гг.
повести и романы среднего объема, обращается к большой роман­
ной форме, пытаясь адекватно отобразить те огромные изменения в
российской действительности, которыми характеризуется эпоха
1860-1870 -х гг.
Писемский пристально вглядывается в современность. В романах
появляется новый для его творческой системы тип героя - тип «че­
ловека сороковых годов», взращенного на русском гегельянстве и
ориентированного на идеи эстетического преклонения перед фор­
мами Прекрасного. Первым героем такого плана стал Бакланов
(«Взбаламученное море»). Бакланов совершенно очевидно «обык­
новенный человек», психологический и культурный облик которо­
го был наиболее знаком Писемскому: достаточно эгоистичный, но и
не чуждый порывов к «прекрасному и высокому», безвольный и
вместе с тем увлекающийся модными идеями.
Герой «Взбаламученного моря», конечно, представитель «низ­
шей» ступени на типологической лестнице «людей сороковых го­
дов». Писемский не мог сотворить героя-идеолога, блистающего
оригинальностью идеи и ее виртуозным доказательством. Писем­
ский, верный своему жесткому реализму, дискредитирует идеоло­
гию «человека сороковых годов» не критикуя ее основные постула­
ты, а сталкивая их с жизнью, причем - помещая их в самую гущу
жизни.
В романе «Взбаламученное море» писатель впервые воссоздает
широкую панораму общественной жизни страны в начале 1860-х гг.
и присматривается к новой общественной силе - молодым нигили­
стам. Объективность художника заставляет его признать душевную
стойкость и благородство Валериана Сабакеева, основного идеологи-
ческого оппонента Бакланова. Однако общественный идеал писате­
л я - умеренное реформаторство и честная служба - воплощен во
второстепенном персонаже Варегине; идеалом же человека в романе

248
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
стала разумная и кроткая Евпраксия Сабакеева-Бакланова, испове­
дующая христианское смирение и верность культурным традициям.
Писемский представил «исторического человека» эпохи 1840-
1860-х гг . Образ Бакланова, генетически восходящий к типу «лиш­
него человека», рассматривается на протяжении двадцати лет его
жизни - от студенческих лет до глубокой зрелости. Писатель изо­
бражает уже не частную жизнь человека, а его самоопределение в
потоке исторических свершений - становление его общественного
сознания, его конфликт с эпохой. Ядро этого конфликта лежит
в смене социально-исторической парадигмы - в активном освоении
социального пространства разночинцами и, соответственно, в смене
культурных и исторических приоритетов: главенстве позитивизма,
атеизма и провозглашении революционной переделки общества.
Писемский-художник, пусть и несколько торопливо, но поспешил
запечатлеть эту драматичную пору отечественной истории, и, по­
нимая грандиозность своей писательской задачи, создал эпопею со­
времен ной российской жизни.
В следующем романе - «Люди сороковых годов» - писатель
вновь обращается к исторически значимому периоду нашей исто­
рии от 1840-х до 1860-х гг. Автобиографические черты, которые ро­
манист скупо вложил в образ Бакланова, будто намереваясь изжить
то дурное, что было заложено в нем самом воспитанием и отсутст­
вием последовательного мировоззрения, он передал Павлу Вихрову.
Павел Вихров - положительный герой. В нем запечатлена творче­
ская программа Писемского - обличать зло невзирая на обстоятель­
ства. Если гедонист и конформист Бакланов, несущий родовое про­
клятье изнеженного барства, в страхе отворачивается от эпохи пе­
ремен, то беллетрист-разночинец Вихров с радостным ожиданием
всматривается в общественные преобразования. Писемский про­
должает осваивать характерологическую формулу «человек и эп о­
ха». Человек в движении исторического времени сменяет в творче­
ском сознании писателя образ человека в неизменности быта. Тако­
во главное, на наш взгляд, достижение Писемского-романиста в
1860-е гт., и касает ся оно в первую очередь представлений о челове­
ке и его месте в общественной истории страны.
В романах 1870-х гг . Писемский обращается к неординарной
личности и создает проблемные романы «В водовороте» и «Меща­
не». Князь Григоров («В водовороте») мучится от внутреннего раз­
лада: его снедает жалость к тому, что олицетворяет «прошлое» во

Заключение
249
всех его формах - начиная с традиционного дворянского уклада
жизни и генетически воспринятого православного сознания и кон­
чая его несчастливым браком с добрейшей княгиней Елизаветой; но
он в то же время сочувствует «будущему» - разночинской револю­
ционной смелости в отрицании морали, научной (позитивистской)
картине мира, пришедшей на смену «обветшавшему» к 1870-м гг .
эстетическому идеализму немецкой классической философии, и
прежде всего гегельянству.
Душевное смятение князя Григорова воплощается в композици­
онном треугольнике - князь не может окончательно склониться ни
к одной из дорогих ему женщин. Роман настолько зримо отобража­
ет борьбу идей (в свойственной Писемскому манере представлен­
ную в соперничестве двух культурно-бытовых формаций - как
«борьбу людей») в сознании думающего человека эпохи 1870-х гг .,
что его композиция очень лаконична. Писемский отказывается от
широкого охвата действительности и художественного преломле­
ния наблюдений над человеком во множестве типов и характеров.
Три главных героя романа - князь Григоров, Елена Жиглинская и
княгиня Елизавета - по сути, объемлют весь спектр идейных и пси­
хологических интенций автора.
Разумеется, нравоописание Писемского, простирающееся на
сферу второстепенных персонажей, остается по-прежнему одним из
излюбленных способов авторского изображения мира. Жиглинская-
старшая, доктор Иллионский, Жуквич, респектабельный барон
Мингер - тот контрастный по отношению к главным героям фон,
на котором душевное величие трех участников жизненной драмы
приобретает трагический колорит. Самоубийство князя Григорова,
смерть Елены Жиглинской и несчастливое замужество кроткой кня­
гини подтверждает полный душевной горечи вывод автора: гибнут
лучшие из людей; худшие торжествуют.
«Виновата» ли в этом эпоха, требующая бесповоротного отказа
от одних ценностей в пользу других и жесткого выбора между ни в
чем лично не виноватыми и по-своему привлекательными людьми?
И да и нет. Безусловно, ситуация исторического слома обостряет
идейно-философские споры и - неминуемо - межличностные от ­
ношения: вместе с переоценкой идей происходит переоценка носи­
телей этих идей. Но Писемский создает тип ищущего героя. Человек
такого душевного склада, как князь Григоров, объятый сильнейшей
жаждой справедливости и поистине вселенской скорбью, - обречен

250
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
быть несчастливым. Это вневременной психологический тип, тип
философа-скептика, тяготеющего к гамлетовским вопросам и гам­
летовскому бунту против установленного порядка вещей. Мир не-
возмояшо переделать к лучшему, потому что в нем живут обыкно­
венные люди с «обыкновенными» страстями и интересами, - и то,
что Писемский сделал ареной борьбы «общечеловеческих» и эгои­
стических интересов исторически переходную эпоху, лишь углуб­
ляет пропасть между «ищущим» героем и разноликой массой
«обыкновенных» людей.
Страдающий герой стал композиционным центром следующего
романа Писемского - «Мещане». Бегушев не принадлежит к числу
«ищущих» героев: его жизненная философия определенна й замк­
нута; его идеал лежит в недалеком прошлом, когда дворянская
(«рыцарская») культура определяла облик Европы и европеизиро­
ванного «образованного сословия» в России. Оглядываясь назад, Бе­
гушев уповает на то, что кодекс дворянской чести и рыцарственно­
го служения Красоте не исчезли окончательно из исторической па­
мяти человечества, не растворились в дали времен. Бегушев не мо­
жет принять наступающего царства Ваала. «Рыцарь» и «мещанин» -
таковы полюса культурного мира, которые определят, в конце кон­
цов, возрождение или гибель европейской и русской цивилизации.
Образ Бегушева, соотносимый с биографическим и идейным об­
разом Герцена, по замыслу автора, сосредоточил в себе черты «по­
следнего рыцаря». Многочисленные и охваченные азартом наживы
«мещане»: купцы Хмурин и Офонькин, железнодорожный подряд­
чик Янсутский, частный поверенный Грохов, граф Хвостиков и
князь Мамелюков, и, конечно, купчиха Домна Осиповна Олухова, -
противостоят Бегушеву. Даже сановник Тюменев, не заинтересо­
ванный в приумножении своего состояния, оказывается по духу
«мещанином», сторонящимся всего живого и одухотворенного, за­
пертым в тесный и миражный мир департамента и комитетов. Ги­
бель Бегушева, скорбно отворачивающегося от самодовольного и
пресыщенного сообщества «Таганки и Якиманки», предопределена
его исключенностью из круга властителей финансовых (а стало
быть, по страшной логике романа, и жизненных) судеб.
Писемский вновь, как и в предыдущем своем романе, указывает
на несоответствие масштаба личности главного героя масштабу ис­
торического момента. В образе Бегушева, на наш взгляд, воплоти­
лась тоска «крайнего реалиста» Писемского по идеалу. Писатель уд­

Заключение
251.
ручен бездуховностью эпохи 1870-х гг . и страстно ищет человека,
способного ее преодолеть, стать мерилом нравственной высоты.
Однако герой романа «Мещане», оглядываясь в прошлое, не справ­
ляется с настоящим и гибнет.
Писемский не в состоянии пойти наперекор своей художествен­
ной логике: перевес «реального» над «идеальным» составляет осно­
вополагающий закон бытия. «Обыкновенные» люди тяготятся тем,
что они видят в человеке исключительном; вернее, их огорчает то,
чего они в нем не видят: отражения себя. Но мир таков, каким его
создают именно эти «средние», ни добрые и ни злые, бесталанные и
не обремененные тревогой за судьбы мира люди. Поэтому «не­
обыкновенный» герой у Писемского обречен на небытие.
Последний роман Писемского - «Масоны» - представляет кар­
тину прошедшей эпохи. Писатель занят не столько идейным и
нравственным сопоставлением двух миров - мира «идеальных» и
«обыкновенных» людей, - сколько исследованием несовершенства
«идеального» человека в том виде, каким его представляет гумани­
стическая доктрина масонства. Марфин и его единомышленники,
связанные масонскими клятвами и самой принадлежностью к орде­
ну «вольных каменщиков», призваны искоренить зло на земле. Но
слишком неравную борьбу приходится вести кучке самоотвержен­
ных людей - им противостоит огромный и равнодушный социаль­
ный «космос», давно уже устроившийся на основаниях неравенства,
несправедливости и безверия. Марфин и его соратники практиче­
ски никак не могут повлиять на установившийся задолго до них
общественный порядок (давно превратившийся в беспорядок).
Кроме того, выясняется, что Марфин бессилен в разрешении труд­
ностей не только социального, но и личного характера.
Писемский выявляет односторонность мистико-аскетического
жизнестроительства. Марфин, в своем многолетнем отказе от зем­
ных радостей, в конце концов не способен испытывать сколько-
нибудь глубокие «жизненные» чувства вообще, доказывает автор.
Любуясь своим героем, признавая в нем чистоту помыслов и отсут­
ствие мирской суетности, романист вместе с тем жалеет Марфина.
Писемский уверен в том, что только полнота переживания страстей,
нагнетание и спад душевного напряжения, эмоциональный и даже
чувственный отклик на присутствие рядом другого человека - оп­
равдывает человеческое существование. Поэтому автор создает об­

252
Концепция человека в романах А. Ф. Писемского I860—1870 -х гг.
раз человека/ наделенного способностью любви не ко всему чело­
вечеству, а к конкретному его представителю.
Капитан Зверев диаметрально противоположен Марфину в сис­
теме координат «положительных» героев. Он не склонен преда­
ваться размышлениям, с трудом усваивает отвлеченные истины, но
твердо знает, что нет никакого «общечеловека», а есть живое чело­
веческое существо, достойное любви и сочувствия. И если Марфин
ищет счастья вне «живой жизни», то Зверев, напротив, только в ней
и видит Божий промысел. Утверждением «правды» Зверева закан­
чивается роман «Масоны». И в этом финале звучит, несмотря на
философский пессимизм Писемского, «гимн жизни», с ее радостя­
ми и горестями, с ее непредсказуемостью и принципиальной несво-
димостью к «теории».
Таким образом, в романах А. Ф. Писемского 1860-1870 -х гг. чело­
век предстает не как результат совокупного влияния среды и инди­
видуального характера, что нашло отражение в ранней прозе писа­
теля, а как преломление сложного «процесса жизни» в ее культур­
но-исторических, социальных и субъектно-персональных взаимо­
связях. Человек в романах Писемского двух последних десятилетий
творческой деятельности открыт впечатлениям бытия, жадно впи­
тывает веяния исторического времени. Он склонен к заблуждениям,
но, изживая их, приобретает жизненный опыт и еще больше ценит
жизнь.
Писемский «укрупняет» характеры героев, помещая их в обще­
ственно-исторический контекст. Романы Писемского 1860-х гт . по­
мимо тех жанровых определений, которые справедливо к ним отно­
сят (эпический, полемический, обзорный и т. п .), по отношению к
концепции личности можно назвать романами становления. Харак­
тер человека исследуется в движении, мировоззрение расширяется
по мере расширения жизненного и духовного пространства героя.
В романах 1870-х гт. писатель обратился к характеру «идеально­
го» человека, призванного «исправить» несовершенство действи­
тельной жизни в ее социальной и этической эманациях. Романист
создает образы трагических героев, которые, либо пытаясь изме­
нить социально-философский облик мира (князь Григоров), либо
отстраняясь от любых вмешательств в область «текущего» (Бегу-
шев), - обречены на гибель. Писатель видит причину их трагиче­
ских противоречий прежде всего в неумении распознать свою нату­
ру, и, следовательно, в неумении строить отношения со своим бли­

Заключение
253
жайшим окружением (Марфин). Таким образом, частная жизнь че ­
ловека остается художественным приоритетом в творческом созна­
нии Писемского. Писатель остался верен своему творческому кредо:
всякий человек заслуживает счастья, и счастье находится в том кру­
гу жизни, который является его природной (родовой, семейной) и
социальной средой.

Научное издание
Синякова Людмила Николаевна
КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА
В РОМАНАХ А. Ф. ПИСЕМСКОГО
1860-1870 -х гг.
Реда кт ор С. В. Исакова
Оригинал-макет С В. Исаковой
Обложка В. Н. Алексеева
Подписано в печать 13.08 .2007 г.
Формат 6 0x 8 4 1/16. Офсетная печать.
Уч.-изд. л. 15,8. Уел. печ. л. 14,7. Тираж 500 экз.
Редакционно-издательский центр НГу.
630090, Новосибирск-90, ул. Пирогова, 2.
Монография
ЗаказN° 382

ЗАКЛЮЧЕНИЕ