ЮРИИ
сотник

НЕВИДАННАЯ
ПТИ НА

ас сказы,, полешь,
1L- ь € с а

ИЗДАТЕЛЬСТВО
//ДЕТСКАЯ
литература"

31 оск^сь
Р2

С 67

Оформление

И. ФОМИНОЙ
РАССКАЗЫ

НЕВИДАННАЯ ПТИЦА

По тропинке, что вилась над обрывистым берегом
реки, шли с удочками трое ребят. Впереди шагал
Вася в отцовской шинели, просторным балахоном сви-
савшей до самых пят, и в пилотке, сползавшей на
нос. За ним шел Дима — сын врача, который жил в
доме Васиного отца. Сзади всех, придерживая у под-
бородка края накинутого на голову теплого платка,
семенила младшая Васина сестренка Нюша.

Солнце зашло недавно, однако было темно, как
ночью, потому что небо закрывали густые, клубя-
щиеся тучи. Изредка и ненадолго тучи разрывались,
и в образовавшийся просвет проглядывали зеленова-
тое небо и бледные звезды. Время от времени набе-
гал ветерок, и тогда большое ржаное поле справа от
тропинки глухо шелестело колосьями.

Слева, под обрывом, поблескивала река, а за реч-
кой, на низком берегу, почти у самой воды топорщил-
ся черный лес.

— Полпути прошли, — не оборачиваясь, сказал
Вася. — Теперь еще метров триста — и вниз, а там
такой омут, что ахнешь.

— Такой омут... мне аж с ручками, — подтверди-
ла Нюша.

Дима шел, зажав удочки под мышкой, сунув руки
в карманы серого пальто. Вид у него был сонный,
недовольный.

— Глупо! — сказал он зевнув.

— Чего? — обернулся Вася.

— Глупо было так рано выходить. Могли бы по-
спать до полуночи.

— Рановато, конечно, зато у костра посидим и
самую зорьку застанем. У нас знаешь какая рыба?
Если на самой-самой зорьке придешь — килограмма
три наловишь, а чуть солнышко показалось, — и как
отрезало, не клюет.

— Ну, насчет трех килограммов это вы, Васечка,
того... немножко хватили.

— Ну, три не три, а знаешь, сколько я прошлый
раз наловил? Восемь штук вот таких ершей да еще
две плотички.

— Так бы и говорил «восемь ершей». А то — три
килограмма! Любишь ты фантазировать!

Вася больше не спорил. Он замедлил шаги и при-
глушенно сказал:

— Нюшк!

- А?
— Покажем Димке то место?

— Ага! Дима, сейчас мы тебе такое место пока-
жем! Ты прямо умрешь от страху.

— Какое место?

— Увидишь... Васька, ничего ему не говори!

Вася прошел еще немного и вдруг остановился.

— Тут, — сказал он шепотом.

На том берегу у самой воды росли две большие
корявые ветлы. За ними виднелась лужайка, отлого
спускавшаяся к реке, а в конце лужайки, наполовину
закрытые ветлами, неясно белели стены большого
дома.

Нюша крепко держалась за рукав Диминого
пальто:

— Страшно как!.. Вот увидишь.

Вася подошел к ним поближе. Его лицо, овальное,
с носом, похожим на кнопку, было очень серьезно.

— Слушай! — шепнул он и, набрав в легкие воз-
духу, крикнул: — Эй!

«Эй!» — послышалось с того берега, да так гром-
ко, что Дима вздрогнул.

«Эй!» — донеслось еще раз, но уже глуше, отда-
ленней.

«Эй!» — отозвалось где-то совсем далеко.

— Страшно, да? — спросил Вася.

Дима пожал плечами.

— Страшного ничего нет... — начал было он и
осекся.

«...ашного ничего нет», — отчетливо сказал про-
тивоположный берег.

«...ничего нет», — прокатилось в конце лужайки.

«...чего нет», — замерло вдали.

Дима помолчал и продолжал, на этот раз шепо-
том:
— Обыкновенное эхо. Отражение звука.

— Сам знаю, что отражение, а все-таки боязно.
Будто кто-то в развалинах сидит и дразнится.

— В каких развалинах?

— А вон там. Видишь, белые? Там санаторий
был, а в сорок первом его разбомбило: фашист не
долетел до Москвы и все фугаски тут побросал.

— Восстанавливают его?

— А что восстанавливать? Только две стены оста-
лись.

— Говорят, новый построили. В другом месте,—
добавила Нюша.

Ребята помолчали. Никому больше не хотелось
тревожить эхо. Над рекой стояла мертвая тишина.

— Идем? — прошептал Вася.

— Пошли! — ответил Дима.

Но ребята не успели двинуться с места.

Нюша случайно оглянулась на ржаное поле, ко-
лосья которого сливались вдали в темную, серую
муть. Мальчики заметили, что глаза у Васиной сест-
ренки странно расширились. Взглянули и они в ту
сторону, куда смотрела Нюша. Взглянули и на мгно-
вение оцепенели.

Над рожью по направлению к ним, быстро уве-
личиваясь в размерах, неслась какая-то тень. Прошло
не больше секунды. Нюша тихо вскрикнула и присе-
ла, мальчики, словно по команде, припали к земле.

В каких-нибудь трех метрах от ребят пролетела
огромная, невиданная птица. Распластав в воздухе
черные крылья, она мелькнула над тропинкой, бес-
шумно скользнула над рекой и скрылась в темной
листве одной из ветел, что росли на противополож-
ном берегу. Оттуда донесся легкий шорох, потом все
стихло, как будто ничего и не было.
Ребята припали к земле и поползли.
Очень долго ребята боялись шевельнуться. Нюша
сидела на корточках, закрывшись платком. Мальчики
стояли на коленях, опираясь на локти, пригнув го-
ловы к земле. Лишь минуты через две Нюша тихо
прошептала:

— Вася!.. Ой, Вася!.. Что это такое было?

Вася осторожно приподнял голову, поправил пи-
лотку.

— Дима... Видел?

Тот молча кивнул головой.

— Птица, да?

Не меняя позы, Дима пожал плечами.

— На ту ветлу села. Да?

Дима опять кивнул.

Вася медленно выпрямился, но продолжал стоять
на коленях. Все трое смотрели на ветлу за рекой. Од-
нако в темной листве ее ничего невозможно было
разглядеть.

— Орлов таких не бывает, — снова зашептал Ва-
ся.— И журавлей таких не бывает: каждое крыло
больше метра!

— Такой... только этот... кондор бывает, — ска-
зала Нюша.

— Кто?

— Кондор. Помните, в «Детях капитана Гранта»?
Как он мальчишку унес...

Все опять умолкли. Ветлы на том берегу были со-
вершенно неподвижны, и оттуда не доносилось ни
звука.

— Притаилась. Высматривает нас, — прошептал
Вася.

Дима припал еще ниже к земле и пополз в том
направлении, откуда они пришли. За ним поползла
Нюша, скребя землю носками маленьких сапожек,
аа Нюшей — Вася, путаясь в своей шинели.

Пилотка опять съехала Васе на глаза. Он на-
ткнулся лицом на кустик репейника и вскрикнул.

«Ой! Ой! Ой!» — трижды отозвалось за речкой.

Все трое вскочили, словно подброшенные, и по-
мчались вдоль обрыва.

Метров триста, если не больше, бежали ребята,
пока не очутились на улице маленькой деревушки, у
порот своего дома. Остановившись, они долго не про-
износили пи слова. Все трое тяжело дышали. Дима
обмахивался кепкой, Нюша махала приподнятым
над головой краем платка, Вася вытирал лицо пилот-
кой. Взмокшие светлые волосы его торчали вихрами
во все стороны.

— Глупо! — сказал наконец Дима.

— Чего — глупо?

— Кондоры в Советском Союзе не водятся.

— А что же это тогда за птица?

— Такие большие птицы у нас вообще не водят-
ся,--решительно сказал Дима.

Вася пристально смотрел на него:

— Димк!

- Ну?

— А вдруг это взаправду кондор? Случайно за-
летел...

— Чепуха! Таких случайностей не бывает.

— А вдруг... вдруг это вовсе не известная птица!..
Подстрелить бы ее, а? Вдруг это для науки такое
значение, что... — Вася помолчал, словно к чему-то
прислушиваясь, и вдруг бросился в калитку. — Пого-
дите! Я сейчас.

Вернулся он скоро. В руках его было отцовское
двуствольное ружье, вместо шинели был надет ста-
ренький пиджачок с куцыми рукавами. Пилотку он
оставил дома. Он подбежал к Диме и раскрыл перед
его носом ладонь, на которой поблескивали две мед-
ные гильзы:

— Во! Жаль только, что бекасинник. Пошли по-
пытаемся, а?

Дима отодвинулся от него на шаг:

— Что «попытаемся»? Что ты еще выдумал?

— Подстрелим ее, птицу эту. Вдруг — научное
значение! Пошли?

Вася зашагал по направлению к околице. Нюша и
Дима очень неохотно двинулись за ним.

— Васька, чего ты выдумал! Никуда я не пой-
ду,— сказала Нюша.

— И не ходи. Мы с Димкой вдвоем...

— Со мной? Ну нет! Я не такой дурак.

Вася остановился:

— Не пойдешь?

Дима пожал плечами:

— Что я там не видел? Думаешь, очень интересно
гоняться за какой-то птицей, которая давно улетела?

— А если не улетела? Если у нее гнездо на той
ветле?

— А если нет гнезда?

— В лесу пойду искать.

— А если не найдешь?

— А если найду?

— А если и найдешь, все равно дробью не застре-
лишь. Только разозлишь ее, она тюкнет тебя клювом
по голове, вот тебе и капут.

— Ну и пусть капут! Значит, погиб за науку.

— Все героя из себя корчишь, да? А хочешь
знать: может, это самая обыкновенная птица. Может,
нам только показалось, что она такая большая.
— Так всем сразу и показалось?

— А что ты думал? Бывают оптические обманы.

— Ну тебя! С тобой говорить-то... — Вася махнул
рукой и быстро зашагал.

Нюша побежала рядом с ним:

— Вася, я пойду, только я близко подходить не
буду. Ладно?

Дима постоял с минуту на месте, пожал плечами.

— Глупо! — сказал он громко и поплелся вслед за
уходящими ребятами.

♦ * *

И вот началась охота на невиданную птицу.

Идя по тропинке над обрывом, Нюша все время
повторяла: «Вася, я больше не пойду, я боюсь», но
все-таки шла все дальше и дальше.

Немного не доходя до того места, где ребята впер-
вые увидели птицу, Вася вспомнил, что еще не заря-
дил ружье.

Он остановился, обтер рукавом гильзы и вложил
их в каналы стволов. Запирая ружье, он тяжело
вздохнул:

— Бекасинник! Разве бекасинником такую
убьешь!..

— Васька, я боюсь, не ходи! — прошептала Нюша.

Вася топтался на месте, тоскливо озираясь по сто-
ронам. Тучи стали еще плотнее. Лес за рекой казал-
ся чернее, гуще и река под обрывом — глубже и хо-
лоднее.

— Стой тут. В случае чего в рожь спрячься, — ти-
хо сказал Вася и двинулся вперед, выставив перед
собой ружье. Пройдя несколько шагов, он обернул-
ся: — Нюшк!

— А?
— Если со мной что случится, ты в школе скажи:
так, мол, и так...

— Васька, ну тебя!.. Васька, не ходи! — плаксиво
начала Нюша, но Вася даже не оглянулся.

Сзади, метрах в пятидесяти от Нюши, смутно мая-
чила фигура Димы.

— Глупо! — негромко донеслось оттуда.

— Тише ты там! Какой-то! — прошипела Нюша.

...Вот и знакомые ветлы на том берегу, поляна за
ними, белые пятна развалин... Вася задержал дыха-
ние, прислушался.

Ни звука.

Вася поднял ружье, прицеливаясь в ветлу, потом
опустил его, облизнул губы и снова прислушался.

Послышался шорох. Вася резко обернулся: совсем
близко от него среди колосьев торчала Нюшина голо-
ва. Она прошептала свое обычное: «Вася, я боюсь!»
Зато у Васи прибавилось храбрости. Он опять прице-
лился и громко крикнул:

— Эй!

Эхо трижды повторило его крик и затихло. Ветлы
на том берегу не шелохнулись.

— Эй!—снова крикнул Вася.

Все было по-прежнему спокойно.

— Улетела, — сказала Нюша.

Вася подошел к самому краю обрыва, прыгнул и
съехал по крутой песчаной осыпи на довольно широ-
кий пляж. Не выпуская ружья из рук, он снял тапоч-
ки, брюки и пошел к воде. В это время наверху по-
слышались шаги. Вася оглянулся: над обрывом
сидела на корточках Нюша, а возле нее стоял
Дима.

— Ну, что я говорил тебе? Говорил, что ничего не
получится? Говорил?
— Здесь не получилось — в лесу поищу, — бурк-
нул Вася и пошел через речку вброд.

— Вася! Вася! — тихо позвала Нюша.

Охотник остановился.

— Вася, а вдруг она это нарочно?.. Вдруг сидит
на дереве и виду не подает, а потом как выскочит...

Вася постоял, подумал, затем очень быстро, но
бесшумно вернулся на берег.

Дима тихонько засмеялся:

— Что ж ты выскочил? А еще герой!

Вася не ответил. Нюша и Дима видели, как он хо-
дит по песку, высматривая что-то у себя под ногами.
Скоро он нашел сухую корягу, поднял ее, бросил в
ветлу и тут же вскинул ружье. Послышался плеск:
тяжелая коряга, не долетев до дерева, упала в воду.
Вася нашел толстую короткую палку. Вот он взвесил
ее в руке... прицелился, как городошник битой... раз-
махнулся... швырнул...

— Мама! — пискнула Нюша.

— Ой! — басом крикнул Дима.

Они увидели, как большая тень отделилась от вет-
лы и, быстро снижаясь, описывая крутую дугу, по-
неслась над рекой. Внизу блеснул красноватый огонь,
грохнул выстрел, раскатами прокатившийся по тому
берегу. Птица взмыла вверх, перекувырнулась в воз-
духе и помчалась прямо на маленькую темную фи-
гурку, застывшую с приподнятым ружьем.

— Ма-ма! — протяжно закричала Нюша.

Снова огонь, снова грохот... Птица подпрыгнула в
воздухе и... на глазах у изумленных ребят распалась
на куски.

Первой пришла в себя Нюша. Она прыгнула на
осыпь, съехала по ней и подошла к Васе. То же сде-
лал и Дима.
Около Васи пахло порохом. Даже в темноте было
видно, что лицо его совершенно мокро от пота. Он
стоял неподвижно, часто дышал.

Нюша тронула его за руку:

— Вася... Чего ты? Испугался, да?

— Ага! — промычал тот и, глотнув слюну, спро-
сил:— Что это было?

Дима отошел в сторону и поднял один из кусков,
на которые распалась «птица». Это был продол-
говатый плоский предмет длиной чуть побольше
метра.

С минуту Дима вертел находку в руках. Потом
сел на песок и расхохотался, обхватив колени руками
и раскачиваясь вперед и назад.

Вася и Нюша приблизились к нему.

— Димка, ты что?

Дима захохотал еще громче.

— Герой! — взвизгнул он, указывая пальцем на
Васю. — Охотник! Ты... ты знаешь, что подстрелил?
Модель! Авиамодель подстрелил! — Он повалился на
спину и принялся болтать в воздухе ногами.

* * ♦

Прошло полчаса. Никто из ребят больше не ду-
мал о рыбной ловле. Они притащили Васин охотни-
чий трофей в деревню и теперь рассматривали его на
застекленной веранде у Димы, отец и мать которого
были сегодня в Москве.

На столе под яркой керосиновой лампой лежали
большой, чуть ли не в рост человека, фюзеляж и кры-
ло обтекаемой формы. То и другое было сделано из
множества тончайших планочек и папиросной бума-
ги, покрытой синим лаком. Хвостовое оперение моде-
ли сохранилось, но передняя часть фюзеляжа была
вся измочалена дробью. Немногим лучше выглядело
крыло, из которого среди лоскутков бумаги торчали
сломанные планочки. Второго крыла ребята не на-
шли. Должно быть, его отбросило в реку и унесло
течением.

— Так-с! — проговорил Дима, заглядывая внутрь
фюзеляжа. — Резинки нет — значит, это планер. Фю-
зеляжная модель планера.

— Откуда она к нам-то попала? — спросил Вася.

— Хотите знать, откуда она прилетела?.. Со Все-
союзных авиамодельных соревнований. Вы в газетах
читали?

— По радио слышал. А где они идут, эти соревно-
вания?

— Не очень уж далеко. На станции С*** по на-
шей дороге.

— А ты почему знаешь?

— Отец рассказывал, вот почему. Он из вагона
видел, как они над аэродромом летают.— Дима про-
шелся по веранде. — Ты понимаешь, что наделал?
Эта модель около двадцати километров пролетела.
И это только по прямой. Может быть, она мировой
рекорд поставила, а ты ее раздолбал!

Вася стоял, опираясь о ружье, стволы которого
почти касались его подбородка. Он обескураженно
поглядывал то на Диму, то на исковерканную мо-
дель.

— Вася, а тут чего-то написано, — сказала Нюша
и ткнула пальцем в фюзеляж.

Дима и Вася подошли поближе к столу.

К фюзеляжу был приклеен бумажный ярлычок.
Ббльшая часть его была сорвана, а на сохранившем-
ся кусочке можно было прочесть отпечатанные на
машинке слова: «..................дель № 112.

..................росим вернуть.
..................соавиахима».

— Ясно! — сказал Дима. — Тут было написано:
«Модель номер сто двенадцать. Нашедшего просим
вернуть туда-то».

— А если я не верну? — спросил Вася.

— Тогда, значит, ты нечестный гражданин. Мо-
жет, конструктор над этой штукой полгода работал.,.
Может, она мировой рекорд поставила... А если ты не
вернешь — все это пропало.

Лицо у Васи было очень несчастное.

— Как же... я ее повезу, такую изуродованную?

Дима усмехнулся:

— Это уж дело ваше. Не я на нее охотился, а ты...
Вася долго молчал, исподлобья глядя на Диму.
— Попадет, да? — угрюмо сказал он.

— Уж конечно, по головке не погладят. Такую
прекрасную модель разбить!

Вася судорожно глотнул.

— А если не повезу... если не повезу — может, и
в самом деле у них рекорд пропадет?

Дима пожал плечами:

— А ты как думал?

— Димк!

— Что прикажете, товарищ герой?

— Отвези ее... а? И скажешь: «Так мол и...»

— Я? Ну нет! Если сам поедешь, я тебя, так и
быть, провожу, чтобы ты не растерялся. А отдуваться
за тебя... Нет*уж, спасибо!

— Димк! А ты никому не скажешь на аэродроме?

— О чем не скажу?
— Ну, что это я ее так... Мы знаешь что скажем?
Будто мы ее так нашли, уже поуродованную.

— Ладно уж! Не скажу.

* * ♦

На следующий день, примерно около часа, Дима
и Вася прибыли в электричке на станцию С***.

Оба перед отъездом из деревни надели белые-пре-
белые рубахи, красные галстуки и тщательно отутю-
женные брюки. Соломенные Васины волосы были
смочены, расчесаны на пробор и держались в таком
положении довольно сносно.

Выйдя из электрички, ребята увидели почти у са-
мой железной дороги несколько больших брезенто-
вых палаток, а за палатками — ряд учебных само-
летов.

Мальчики направились в ту сторону. Вася тащил
завернутый в несколько газет фюзеляж. Вид у «охот-
ника» был такой, словно он идет к зубному врачу.
Дима, наоборот, был весел и шагал бодро, держа
под мышкой обернутое газетой крыло.

Возле ворот их остановил парнишка с красной по-
вязкой на рукаве. Дима объяснил ему, зачем они при-
ехали.

— В штабе никого сейчас нет, — сказал парниш-
ка. — Идите на поле, там спросите планерный старт.

Ребята пошли на аэродром.

День был ясный, солнечный. То здесь, то там на
широком поле колыхались голубые флажки с белыми
буквами на полотнищах. Каждый такой флажок обо-
значал место запуска моделей определенного класса,
и возле каждого флажка можно было насчитать не-
сколько десятков авиамоделистов. Здесь звучала и
русская речь, и эстонская, и узбекская, и украинская...
Тут были студенты и студентки, военные, мальчики и
девочки в пионерских галстуках, тут были и пожилые
люди, которые годились в отцы этим мальчикам и де-
вочкам. Одни куда-то спешили, неся в руках краси-
вых птиц, построенных из планочек и папиросной бу-
маги, другие ползали на животе и на коленях по ко-
роткой траве, что-то налаживая в своих хрупких ап-
паратах, третьи стояли, подняв лица к высокому небу
и следя за полетом моделей.

Над головами ребят с легким стрекотом проноси-
лись миниатюрные самолеты с резиновыми моторчи-
ками, бесшумно парили модели планеров всех цветов
и размеров. Один такой планер, снижаясь, клюнул
Диму в затылок. В другой раз товарищам пришлось
удирать от модели с бензиновым мотором, которая за-
капризничала и, свирепо треща, принялась носиться
кругами над землей.

Дольше всего ребята задержались возле флажка
с буквой «С» на полотнище. Здесь стартовали «схем-
ки»— самые простенькие модели, у которых фюзе-
ляж заменен четырехгранной планочкой. Одна из де-
вочек, с виду чуть постарше Нюши, подняла над го-
ловой неказистую «схемку» и, придерживая пальца-
ми пропеллер, обернулась через плечо:

— Иван Андреевич, засеките мне.

Стоявший у флажка человек нажал кнопку секун-
домера. Девочка выпустила модель, и та очень быст-
ро набрала высоту. Девочка побежала по полю вслед
за улетающей «схемкой». Сначала за моделью следил
только человек с секундомером. Но та летела все
дальше и дальше, девочка упорно бежала за ней, и
авиамоделисты, бывшие на старте, один за другим
поднимали головы, начинали следить за полетом. Ко-
гда модель стала чуть заметной точкой, а девочка ма-
леньким пятнышком, человек с секундомером припал
к окулярам стереотрубы, установленной на треноге.
Прошла еще минута.

Люди кругом заволновались:

— Самолет!.. Модель уходит!.. Давайте самолет!

Человек с секундомером оторвался от трубы
и побежал к стоявшему недалеко старенькому
«УТ-2».

Через минуту самолет с ревом пронесся над стар-
том и помчался в ту сторону, куда улетела «схемка».

— Димка, видел? — тихонько сказал Вася.

— Что «видел»?

— За такой ерундовской моделью целый самолет
послали!

— А ты как думал? Вдруг она рекорд поставила,
и никто не узнает. Идем!

Мальчики снова зашагали по аэродрому.

— Дима!

— Что тебе?

— Дима, никому не скажешь, а?.. Здесь такую
ерундовскую модель так берегут, а я такой огромный
планер покалечил! Не скажешь, Дима, а?

— Я-то не скажу, только по твоему лицу всякий
догадается.

Вася вздохнул и замедлил шаги. Видно было, что
ему очень хочется удрать с аэродрома. Но было позд-
но: ребята уже подошли к планерному старту.

— Здравствуйте, товарищ, — обратился Дима к
девушке в синем комбинезоне, с секундомером в ру-
ке.— У вас не пропадала модель?

Та резко обернулась:

— Пропадала. Сто двенадцать? Большая синяя?
Неужели нашли?! — сказала она быстро и закрича-
ла: — Аббас! Аббас! Позовите Аббаса, модель на-
шлась!

Это взволновало всех моделистов. С гомоном, с
радостными возгласами они окружили ребят.

— Вчерашний планер нашелся!

— Где нашли? Далеко?

— Аббас! Аббас! Сюда! Скорей!

Сквозь толпу протиснулся мальчишка одного воз-
раста с Димой. Он был смуглый, большеглазый, с
черными курчавыми волосами.

— Нашли? Где она? Где нашли? — проговорил он
отрывисто, с восточным акцентом.

Наступил страшный момент.

Дима сунул крыло Васе в руки и отошел в сто-
ронку.

Аббас выхватил у Васи фюзеляж и начал снимать
газету.

— Она... она немного попорченная, — пробормо-
тал Вася.

Аббас развернул газету. Моделисты дружно ахну-
ли и затихли, увидев нос планера, превращенный в
мочалку.

— Как же это ее угораздило? — послышался не-
громкий голос.

Рядом с Васей стоял худощавый военный с черны-
ми косматыми бровями. На плечах у него были
погоны полковника, а на груди — золотая звез-
дочка.

Девушка в комбинезоне внимательно рассматри-
вала остатки планера:

— Сама по себе она не могла так изодраться, то-
варищ полковник.

Полковник молча кивнул и обратился к Васе:

— Где ты ее нашел?
Вася назвал свою деревню и железнодорожную
станцию.

— Неплохо полетала, — задумчиво сказал полков-
ник. — Какая же каналья ее так испортила?

Дима потупил глаза и улыбнулся, не разжимая
губ. Вся его круглая физиономия как бы говорила:
«Я то уж знаю, что это за каналья!»

Вася залопотал:

— Мы... Я так ее и нашел, товарищ полковник.
Она такая уже была...

— Какая «такая» была?

— Дробью прошибленная.

— Чем? — повысил голос полковник.

— Дро... — начал было Вася и умолк, почувство-
вав, что проговорился.

Толпа моделистов загудела. Полковник в упор
смотрел на. Васю:

— Откуда же ты знаешь, что именно дробью?
Я, например, старый охотник, но и то не дога-
дался.

Вася молчал. Он смотрел в одну точку и часто по-
маргивал. Он был такой красный, что, казалось, да-
же волосы его порозовели. Дима улыбался, прикрыв
ладонью рот. Аббас подскочил к Васе и закричал,
размахивая руками:

— Я знаю!.. Он сам стрелял! Сам дробью модель
стрелял! Смотрите, какой лицо! Сам стрелял!..

— Тихо, тихо! Не надо кричать, — мягко сказал
полковник и обратился к Васе: — Ну?

Вася теребил пальцами кончики своего галстука и
не отрываясь смотрел на них.

— Я... я нечаянно, — еле выдавил он.

— То есть как «нечаянно»?

— Я не знал, что это модель.
— Не знал? За что же ты ее принял? За пере-
пелку?

Из левого Васиного глаза скатилась слеза и за-
держалась на уголке рта. Он быстро слизнул ее.

— За... за кондора принял, — прошептал он еле
слышно.

— За кого?

— Кондор... За кондора...

— Ну-ка, расскажи по порядку. Так мы все равно
ничего не поймем.

Вася молчал.

— Не хочешь говорить?

— Пусть он расскажет, — сказал Вася и кивнул
на Диму.

Моделисты придвинулись ближе и затихли. Дима
потер ладони и, улыбаясь, начал:

— Понимаете, дело, значит, было так. Иду я
ночью на рыбалку. Со мной, значит, вот этот Вася и
его сестра. Ну, тут, конечно, они мне рассказывают
всякие рыбацкие истории, что в их речке можно пой-
мать три килограмма рыбы, но это к делу не относит-
ся. Итак, значит, идем. Вдруг мимо нас пролетает
какая-то большая тень, перелетает через реку и скры-
вается на одном дереве. И тут вот этот «герой» начи-
нает кричать: «Это кондор! Это какая-то загадочная
птица! Собой пожертвую для науки, а ее подстре-
лю!»

Дима разошелся. С большим юмором он расска-
зывал о том, как Вася и Нюша шли на «охоту», как
Вася, полумертвый от страха, кричал над обрывом
«эй» и как он в одних трусах начал переходить ре-
ку, но, испугавшись, вернулся.

Рассказывал он так остроумно, что моделисты по-
катывались со смеху. Даже сердитый Аббас начал
улыбаться. Даже сам Вася улыбнулся слабой, не-
счастненькой улыбкой.

Посмеивался и полковник, держа в зубах папи-
роску. Чем дальше подвигался рассказ, тем он все
чаще поглядывал на Васю, и тогда в глубоко запав-
ших темных глазах его под косматыми бровями по-
являлось что-то ласковое.

Когда Дима начал рассказывать о самом сраже-
нии с невиданной птицей, полковник, продолжая
смеяться, обнял Васю и похлопал его по плечу.

— ...Наш «герой» бабахнул второй раз, его «кон-
дор» развалился, и вот вам результат, — закончил
Дима, плавным жестом указав на разбитую модель.

Долго в толпе стоял такой гул, что ничего нельзя
было разобрать. Одни что-то говорили, другие все
еще смеялись. Дима, раскрасневшийся, довольный со-
бой, обмахивался кепкой. Вася стоял, опустив плечи,
и казалось, что он даже похудел за эти несколько ми-
нут.

— Занятно! — сказал полковник, когда шум не-
много утих. Он сдунул с папиросы пепел и обратил-
ся к Диме: — Ты, я вижу, человек остроумный, тебе
на язычок не попадайся. Но вот что меня интересует:
ты ведь тоже не знал, что это модель, так ведь?

— Не знал, — сказал Дима.

— Не знал, что это модель, и был уверен, что это
не кондор. Что же ты тогда думал: что это было
такое?

Дима перестал обмахиваться кепкой.

— Я... я вообще ничего не думал... Я вообще...

— Постой, постой! Как же это «ничего не думал»?
Не думает дерево, камень, улитка, но человек-то все-
гда что-нибудь думает.

Моделисты негромко засмеялись. Дима покраснел.
— Я, конечно, видел, что это похоже на птицу, но
я же знаю, что таких больших птиц не бывает.

Полковник смотрел на Диму, чуть улыбаясь:

— «Похоже на птицу, но таких птиц не бывает».
Стало быть, перед тобой было некое загадочное явле-
ние... И ты даже не попытался его исследовать. Так?

Дима молчал. Молчали и люди, окружавшие его,
ожидая, что он ответит. Но Дима так ничего и не от-
ветил.

— Какое же ты имеешь право смеяться над това-
рищем? Ты вот сидел сложа руки да критиковал, а он
в это время действовал. Он-то был уверен, что это ка-
кое-то живое чудовище, и не побоялся выйти на него
с дробовиком. Пусть он ошибся, но он был героем в
тот момент, отважным исследователем, а ты кем был?

— Ав результате модель все-таки нашлась,—
громко сказал кто-то из моделистов.

— Да, — подхватил полковник, — модель нашлась.
Ее вчера выпустили перед самым закатом солнца, не
рассчитывая, что она улетит далеко. Но она пошла и
пошла... Летчик, погнавшийся за ней, потерял ее:
солнце в глаза светило. Модель рекорда не поставила,
но результат показала хороший.

— А окажись твой друг таким же, как ты, знаешь,
что могло случиться?— сказала девушка в комбине-
зоне.— Первым порывом ветра модель бы сбросило в
реку, и поминай как звали!

— И не было бы у Аббаса ни модели, ни ценного
подарка, — вставил кто-то из моделистов.

— Аббас, скажи спасибо охотнику!

— Аббас, извинись!

Аббас взял Васину руку и дважды сильно трях-
нул ее.

— Спасибо! Извиняюсь! — сказал он.
Моделисты начали расходиться. Полковник снова
обнял Васю за плечи.

— Ты на самолете летал? — спросил он.

Вася качнул головой.

— Ну идем, я тебя устрою.

Через пять минут жизнь планерного старта шла
обычным порядком.

Моделисты бегали по полю, таща за собой плане-
ры на длинных тонких шнурах — леерах. Белые, голу-
бые, желтые, синие птицы взмывали в небо и, отце-
пившись от лееров, начинали парить.

Дима, хмурый, насупленный, брел по аэродрому,
сунув руки в карманы брюк. Иногда он приостанав-
ливался, подымал плечи и негромко произносил:

— Глупо!

Раздался рев мотора. Низко над Димой промчал-
ся учебный самолет. Это Вася несся к небу.

1949 г.
КИНОХРОНИКА

В ту субботу, придя из школы и пообедав, я вы-
нул из шкафа самодельный киносъемочный аппарат и
приступил к своему обычному занятию: я завел пру-
жину аппарата, наставил пустой, без пленки, аппарат
на кошку, умывавшуюся посреди комнаты, и нажал
на спуск. Аппарат затрещал; кошка посмотрела на
меня долгим взглядом, зевнула, потянулась и ушла
под кровать.

Я побрел на кухню и наставил рамку видоискате-
ля на маму, которая мыла посуду. Кинокамера снова
затрещала. Мама тяжело вздохнула и покачала голо-
вой:

— Боже! Как ты мне надоел со своим аппаратом!

Я тоже вздохнул и поплелся прочь из квартиры.
Во дворе на лавочке сидела старушка. Перед ней ка-
тали жестяной самосвал двое малышей. Я навел
свою камеру на них.

— Все трещит и трещит! — прошамкала старуш-
ка.— Которые дети книжки читают или играют себе,
а этот все трещит и трещит...

Больше я трещать не стал. Я вернулся домой,
спрятал свой аппарат, сел у стола и уныло задумался.

Прошло уже десять дней, как я с помощью папы
построил свою киносъемочную камеру и проектор к
пей. Выглядела моя камера неказисто, но первая же
пленка, снятая ею, оказалась вполне приличной.

С тех пор и начались мои мучения. Папа купил
мне два мотка пленки. Первый пробный моток я сго-
ряча извел на всякие пустяки, а стоил он не так уж
мало. Я дал папе слово, что больше не истрачу зря
пи одного кадрика. Я решил на оставшейся у меня
пленке снять такую боевую, такую увлекательную ки-
нохронику, чтобы все зрители были поражены.

Несколько дней я слонялся со своим аппаратом по
городу, ожидая, что случится какое-нибудь происше-
ствие, но ничего не случалось. Я надоел всем родным
и знакомым, расспрашивая их, не готовится ли где-
нибудь интересное событие, но так ничего и не узнал.
Моточек пленки лежал нетронутым в моем столе, а
сам я утешался лишь тем, что наводил пустой аппа-
рат то туда, то сюда и заставлял его трещать на хо-
лостом ходу. Этим треском я тоже всем надоел, дай
самому себе порядком надоел.

Раздался звонок. Я вышел в переднюю, открыл
дверь и увидел своего двоюродного брата, пятиклас-
сника Владю Аникеева. Я сразу догадался, что у Вла-
ди что-то произошло. Занятия в школе давно кончи-
лись, а он был с портфелем в руках. Кроме того, обыч-
но солидный, аккуратный, он имел сейчас какой-то
растрепанный вид: пальто его было распахнуто, во-
ротник гимнастерки расстегнут, а большие круглые
очки сидели криво на его носу.

— Здравствуй! Дело есть! — сказал он, хмуро
взглянув на меня, и стал снимать пальто.

— Из школы? — спросил я.

— Ага!

— Что так поздно?

— Сбор проводил.

— Отряда?

— Нет, с третьим звеном.

Владя прошел в комнату и стал разглядывать в
зеркале свое лицо.

— П-подлецы! — процедил он сквозь зубы.

Тут только я заметил, что правая дужка его очков
сломана, а вдоль щеки тянутся четыре царапины.

— Ты что, дрался, никак? — спросил я.

— Разнимал, — проворчал Владька, не отрываясь
от зеркала.

— Кого разнимал?

— Третье звено.

— Вот это звено! На сборе подрались?

— Нет, после. — Владя поправил на носу очки, но
они тут же снова съехали набок.

— А что за сбор у вас был?

— На тему «Дружба поможет в учебе и труде».

Я плюхнулся на диван и захохотал. Владя отошел
от зеркала.

— Тебе смех, конечно, а меня как председателя
на каждом совете дружины за это звено прорабаты-
вают.— Он сел на стул, расставив ноги и опершись
руками о колени. — В общем, давай ближе к делу.
Твой аппарат работает?

Я сразу перестал смеяться:
— Работает.

— И пленка есть?

— Есть. Только немного. Моточек один.

Владя пристально смотрел на меня сквозь пере-
кошенные очки.

— Кинохронику снять хочешь? Боевую!

Тут уж я совсем насторожился:

— Конечно, хочу! А что именно!

— Драку. Настоящую. Четверо мальчишек будут
драться и, может быть, три девчонки.

Я так и подскочил. Я прямо ушам не верил, что
мне привалило такое счастье.

— Владька! Ты не врешь? Кто будет драться?
Где? Когда?

— Завтра в девять утра. В парке. Третье звено бу-
дет драться.

— Опять третье звено!

— Ага! Погоди, я тебе обрисую положение. — Вла-
дя придвинулся со стулом поближе ко мне. — Пони-
маешь, в нашем отряде с дружбой не совсем благопо-
лучно. Мы с Люсей, нашей вожатой, за один только
месяц два мероприятия по внедрению дружбы прове-
ли: сбор отряда на тему «Отлично учиться и крепко
дружить» и литературную викторину на тему «Клас-
сики мировой литературы о дружбе». Мы с Люсей и
сами замучились и ребят замучили, готовя эти меро-
приятия, а дружба все еще не на высоте. Особенно в
третьем звене. С ним прямо спасу нет! Как перегрыз-
лись летом из-за чего-то, разделились на две партии,
так до сих пор и воюют. Мы с Люсей думали, дума-
ли, как с ними быть, и решили для них специальный
сбор звена организовать, посвященный дружбе. Гла-
варю одной партии, Андрею Тарантасову, велели до-
клад подготовить на тему «Зачем нужна дружба», а
его врагу, Оське Дробилкину, поручили сделать со-
доклад «Что мешает нашей дружбе». Тане Зарубиной
(она у них поэтесса) заказали стихи о дружбе напи-
сать и всех вместе заставили песню разучить —
«Дружно шагает наше звено». Сегодня, значит, и про-
вели. Андрей свой доклад благополучно сделал, а
Оська как начал свой содоклад, так сразу и заявил,
что дружбе мешают Андрюшка и его компания и что
все они такие-то и расперетакие-то. Мы с Люсей их
кое-как угомонили, но дальше сбор все равно насмар-
ку пошел: Татьяна стихи читать отказалась, а песню
они такими голосами провыли, меня аж мороз по ко-
же продрал. А после сбора выхожу из школы на
улицу, смотрю, а они уже! Гришка Тамару за косу
ухватил, а Зинаида Гришку портфелем по голове, а
Оська... Словом, каждому дело нашлось. Я вмешался,
и вот тебе результат. Мило, а?..

— Ну ладно! Ты давай главное говори: о завт-
рашнем дне.

— Погоди! Сейчас будет главное. Подоспели стар-
шеклассники, разогнали их, и они отправились по до-
мам. А я задержался: все пытался дужку к очкам
приладить. Наконец иду домой, вхожу в парадное
(мы с Гришкой на одной лестнице живем) и слышу
на верхней площадке голоса. Там уже сЪбрались
Гришка, Андрей и Татьяна. Останавливаюсь, прислу-
шиваюсь и знаешь, что слышу? Гришка с Андреем
сговариваются на Оську засаду устроить. Тот, пони-
маешь, завтра в кино собирается на десять утра, а
эти хотят с девяти в парке засесть и его подстеречь.
И Татьяна с ними пойдет: из кустов будет смотреть.
Я, значит, послушал их, послушал, тихонько вышел
из парадного и бросился к Оське. Прибегаю к нему и
говорю: так, мол, и так, ты завтра по тропинке, что
через парк ведет, не ходи — там тебя Гришка с Анд-
реем отлупить собираются. А он очень обрадовался и
говорит: «Спасибо, что сказал. Я завтра с собой Ни-
киту возьму и всех' наших возьму, и мы сами на них
засаду устроим и так их отделаем, что папа с мамой
пе узнают». Я прямо на Оську глаза вытаращил. «Ты
что, спятил? — говорю. — Ты думаешь, я, председатель
совета отряда, к тебе прибежал, чтобы такое по-
боище организовать?» А он отвечает: «Ты меня
не агитируй! Тут вопрос принципиальный. Гришка с
Андреем затеяли хулиганский поступок, а хулиганам
нужно давать отпор. И имей в виду, говорит, ес-
ли ты Гришку с Андреем предупредишь, мы тебя са-
мого отлупим, хоть ты и председатель». Я посмотрел,
посмотрел на Оську и вдруг сказал: «Ладно! Посту-
пайте как знаете! Никого я предупреждать больше
не буду». Это знаешь почему? Я вспомнил о тебе и
принял такое решение: пусть они дерутся завтра
сколько им влезет, а ты их потихоньку сними. А по-
том мы твою кинокартину в школе покажем. Пусть
на них вся дружина полюбуется! Может, хоть такой
позор их перевоспитает!

Я вообще человек сдержанный, но тут я обнял
Владьку, чмокнул его в щеку, потом два раза переку-
вырнулся через голову на диване. Когда я успокоил-
ся, Владя объяснил мне подробно, в каком месте пар-
ка будет засада, и на прощание крепко пожал мне
Руку.

— Желаю удачи. Я бы сам с тобой завтра пошел,
да мы с утра за город уезжаем.

Проводив Владю, я подумал, что мне надо заранее
осмотреть место завтрашней съемки. Я побежал в
парк.
Местечко, выбранное вояками из третьего звена,
было очень удобно для засады. Парк в нашем городе
большой, старинный. Он больше похож на лес, чем
на парк. Полянка, через которую шла тропинка к ки-
нотеатру, была со всех сторон окружена густым ку-
старником. Даже находясь в трех метрах от полян-
ки, нельзя было бы разглядеть, что на ней происхо-
дит. А вот выбрать подходящую позицию для съемки
оказалось не так-то просто. С полчаса я лазил по ку-
стам да раздумывал, как быть. Заберусь поглубже в
кусты и вижу, что ветки обязательно заслонят мне
объектив, выберусь поближе к полянке и понимаю,
что этак меня в два счета обнаружат, а этого мне
вовсе не хотелось. Судя по рассказам Владьки, в
третьем звене такой народ, что они сначала отлупят
человека, а потом подумают, стоит ли его лупить. Пу-
скай они пятиклассники, а я шестиклассник, но их-то
ведь много, а я один!

На краю полянки рос большой клен. Я осмотрел
его. Листва клена уже сильно поредела, и спрятать-
ся в ней было трудно, но я подумал, что во время
драки люди не интересуются тем, что делается у них
над головой. Я решил снимать с клена.

Дома я весь вечер чистил и проверял свой аппа-
рат и разводил химикалии, чтобы завтра же проявить
пленку-.

Когда все легли спать и потушили свет, у меня
появилось мрачное предчувствие, что меня завтра по-
бьют. Но я вспомнил, что настоящим кинооперато-
рам приходится снимать и на Северном полюсе, и в
Антарктиде, и в лесах, кишащих дикими зверями,
и в кровавых сражениях. И мне даже стало приятно
от мысли, что я тоже буду подвергаться опасности.
А утром, около девяти часов, я уже находился на
своем боевом посту: лежал животом на нижней ветке
клена, держа перед собой заряженный и заведенный
аппарат.

Утро стояло ясное, солнечное. С высоты трех мет-
ров мне открывался красивый вид. Кустарники, кото-
рыми зарос почти весь парк, казались клубами бурого
дыма, а над ними, как языки пламени, подымались
красные, желтые, оранжевые клены, березы и тополя,
('начала я думал, что мне ничего не стоит пролежать
па моей нетко хоть до самого вечера, но чем дольше
я лежал, тем больше обнаруживал под собой каких-
то бугров и сучков, которые все больнее впивались в
чело. Минут через десять цне стало совсем невмого-
ту, и я сел верхом, чтобы немного передохнуть. Сел...
да так и замер.

Вблизи послышался легкий топот, и на полянку
со всех ног вылетел мальчишка в лыжном костюме.
Круто свернув с тропинки, он поскользнулся, шлеп-
нулся, вскочил и нырнул в кусты где-то справа от ме-
ня. Не успел я и глазом моргнуть, как примчались
две девчонки: одна блондинка, другая ярко-рыжая.
Они приостановились, повертелись на одном месте с
огромной быстротой, потом бросились в разные сто-
роны и тоже исчезли в кустах. Последним прибежал
еще мальчишка, маленький, худенький. Он прятаться
не стал. Он с ходу опустился на карачки, сделав по-
лукруг, подполз к крайнему кусту и стал выглядывать
из-за него на тропинку.

Тут только я опомнился. Бесшумно и стремитель-
но я снова растянулся на ветке и так напоролся жи-
вотом на сучок, что от боли даже крякнул, как утка.
Четверо внизу не заметили этого.
— Идут? Ося, идут? — громким шепотом спраши-
вали из кустов.

— Не! Не видать, — отвечал маленький маль-
чишка.

— Ось! Где ты их видел? Где ты их видел?

— Метров двести от нас... Мы уже в парк входи-
ли. Я посмотрел назад, а они из переулка на пло-
щадь выходят. Девчата! Зина, Тамара, слушайте: мы
с Никитой на мальчишек нападем, а вы сразу на
Таньку наваливайтесь. Ладно?

Блондинка за своим кустом ничего не ответила,
а рыжая проворчала почти басом:

— Ну да еще! Станем мы драться! Что мы, хули-
ганки какие...

Оська снова взглянул на тропинку и тут же по-
дался назад:

— Идут!

Трое в кустах затихли. Я не мог видеть тропинку,
я видел только Оську, наблюдавшего за ней. Он то
припадал грудью к самой земле, то ложился на бок,
то снова поднимался на четвереньки.

— Идут! — шептал он в страшном волнении.—
Метров пятьдесят осталось. Остановились... Ой! Оде-
ваются во что-то... Ой!.. Маски надевают. Маски! Чер-
ные! Идут! — Оська попятился, заполз в кусты и уже
оттуда торопливо прошептал:—Девчата! Зина! Если
Танька будет мальчишкам помогать, вы с Тамаркой
свои предрассудки бросьте, слышите?

— Угу, — послышалось из-за куста, сквозь кото-
рый маячило рыжее пятно.

Больше никто не произнес ни слова.

И вот на полянке появились еще трое заговорщи-
ков. Поэтесса Татьяна имела наружность, очень под-
ходящую для поэтессы: у нее были темные локоны,
бледное лицо и большие черные глаза с длинными
ресницами. Обоих спутников ее даже без всякой дра-
ки стоило снять на кинопленку. Чтобы Оська их не
узнал, они напялили на себя черт знает что: лица
обоих были закрыты масками, вырезанными из тем-
ной тряпки. Кроме того, один мальчишка был до пят
закутан в старый байковый халат малинового цвета,
а па другом был драный свитер и огромные брю-
ки-галифе шириной чуть ли не в рост самого маль-
чишки.

Они остановились среди полянки и стали огляды-
ваться.

Мальчики, а где кляп? У кого кляп? — неж-
ным голосом спросила поэтесса. — Гриша, у тебя
кляп?

— У меня. — Заговорщик в галифе вынул из кар-
мана скомканный носовой платок и длиннющую тол-
стую веревку. — Только зря вы все это. Лучше просто
отколотить его, как все люди делают, и порядок.

Татьяна заспорила с ним:

— Знаешь, Гришка... В тебе вот ни на столечко
фантазии нет! Ну что интересного, если вы его отко-
лотите? А тут... Тут прямо как в кино! Он идет, вдруг
на него налетают двое в масках, затыкают рот, при-
вязывают к дереву и исчезают.

— А первый прохожий его развязывает, — доба-
вил Гришка.

— Ну и пусть развязывает, — вступился Анд-
рей.— Зато он на всю жизнь это запомнит. А какой
толк в твоем колочении? Он к нему с детства привык:
его каждый день кто-нибудь лупит.

Гриша сказал, что ему, в конце концов, все равно,
как поступят с Дробилкиным, и что ему только жал-
ко веревки, которую Оська им, конечно, не вернет.
Все трое умолкли. Поэтесса отошла от своих спут-
ников и стала разглядывать их с таким видом, слов-
но это были прекрасные статуи.

Вот она заулыбалась, прищурив глаза и намор-
щив нос.

— Ой, мальчики, какие вы интересные! — пропи-
щала она тоненьким голоском и, оглянувшись вокруг,
потирая ладошки, добавила: — И вообще, как все это
интересно! Как интересно!..

— Интересно, да? Интересно? — басом рявкнула
Зинаида и вылезла из кустов.

— Интересно! Интересно! — закричала вся Ось-
кина компания, выскакивая на полянку.

Заговорщики оторопели, но не пытались бежать.
Они только головами вертели во все стороны. Я при-
ник глазом к видоискателю. События стали разви-
ваться очень быстро.

Рыжая коренастая Зинаида, пригнув голову, упер-
шись кулаками в бока, пошла на поэтессу:

— Тебе интересно, да? Очень интересно, да? Ин-
тересно, как человека мучают, да?

Поэтесса тихонько пятилась, нацелив на Зинаиду
две растопыренные пятерни.

— Только тронь, Зинка! Только тронь! Только
тронь! Только тронь!..

Белобрысая Тамара прыгала перед Гришкой с
Андреем, издеваясь над их костюмами, и называла их
«шутами гороховыми». Никита, ухмыляясь, засучивал
рукава и бормотал, что сейчас кое-кто узнает, как
втроем на одного нападать.

— Никита! Никита, дай им! Дай им! — надрывал-
ся Оська, держась поближе к кустам. — Вы слыша-
ли? Вы слышали, что они хотели со мной сделать?
Кляп в рот! Как бандиты настоящие! Никита, дай им,
чего боишься! Дай им!

Вдруг Тамара подскочила к Грише и сдернула с
него маску. Тот вытянул ее пониже спины сложенной
в несколько раз веревкой.

Дальше все пошло как по маслу: Тамара завиз-
жала и ухватилась за веревку; Никита налетел на
Гришу и повалился вместе с ним на землю. На по-
мощь Грише бросился Андрей. На Андрея, оставив
Таню, напала Зинаида, а через секунду ей в волосы
вцепилась сзади поэтесса.

— Ура-а-а! Бей! — завопил Оська, почти совсем
исчезая в кустах.

Весь дрожа от радости, чувствуя, что наступила
самая счастливая минута в моей жизни, я поймал в
видоискатель кучу малу, которая образовалась подо
мной, нажал на спуск и... прямо похолодел.

Раньше я никогда не обращал внимания на то,
как трещит мой киноаппарат. Только теперь я по-
настоящему услышал его. Он тарахтел, как пулемет.
Наверное, во всем парке было слышно.

Драка внизу прекратилась. Куча мала распалась.

Взъерошенные, растрепанные члены третьего зве-
на подняли головы. Оська вылез из кустов.

Я остановил аппарат. Глубокая тишина наступила
вокруг, и в этой глубокой тишине семь человек смо-
трели на меня, а я глядел сверху на них.

— Во! Шпион! — сказал наконец Оська.

Не спуская с меня глаз, Андрей зачем-то обошел
вокруг клена. Маска его болталась на шее. У него
были раскосые, как у китайца, глаза и под правым
глазом темнел синяк, набитый, как видно, еще во
вчерашней драке.

— Слезай! — сказал он.
Я пробормотал, что мне незачем слезать, что мне
и здесь хорошо.

— Эй, ты! — закричал Оська. — Слезай, когда те-
бе приказывают! Не слезешь, так мы сами к тебе за-
беремся. Кувырком полетишь оттуда... Никита, Ни-
кита! Давай лезь на дерево! Чего ты боишься, давай
лезь!

Пятиклассника Никиту можно было принять за
восьмиклассника — такой он был здоровый. Я посмот-
рел, как он неторопливо поплевывает на ладони, и
понял, что мне лучше будет спуститься без его помо-
щи. Сползая со своего клена, я старался думать о
том, что многие кинохроникеры часто подвергаются
опасности и что я должен радоваться тому, что сей-
час со мной произойдет, однако никакой радости так
и не почувствовал.

Как только я спустился, вояки окружили меня со
всех сторон. Девочки молчали, а мальчишки ухвати-
ли меня за ворот, за рукава и стали трясти.

— Ты кто такой?

— Ты что там делал, на дереве?

— Это что за штука у тебя? Говори! Что это за
штука?

— Киноаппарат, — ответил я чуть слышно.

Никогда я не думал, что это слово на них так по-
действует.

Мальчишки сразу сбавили тон.

— Чего-чего? — переспросил Оська.

— Ну, кинокамера съемочная, — повторил я.

Все притихли и переглянулись. Потом Зинаида
пробасила:

— Это как такое «кинокамера»? Чтобы в кино
снимать?

— Ага!
Весь дрожа от радости, я поймал в видоискатель кучу малу.
— В настоящее кино! — воскликнул Оська.—
И работает? Взаправду?

— Работает...

— И ты нас снимал?!

— Снимал. Только я не затем на дерево забрался,
чтобы вас снимать. Я хотел пейзаж красивый снять,
а тут пришли вы, и...

— И ты нас снял?! В настоящее кино! — еще гром-
че закричал Оська. — И все получится? И все на эк-
ране будет видно, как мы деремся, и все такое?

Я кивнул.

— Во! Слышали? — ухмыляясь, сказал Никита.

— О-о-о-о-ой! — пропищала поэтесса и запрыгала
на одном месте.

Затем они пристали ко мне:

— Ты когда проявишь пленку?

— Ты нам покажешь, когда проявишь?

— Слушай! Пойдем сейчас к тебе, ладно? Ты бу-
дешь проявлять, а мы тебе помогать... И сразу нам
покажешь...

Теперь, когда опасность миновала, мне стало очень
досадно, что моя киносъемка сорвалась. Я сказал
угрюмо:

— А чего се проявлять! Я вас и снять-то как сле-
дует не успел. Три секунды какие-нибудь...

Вояки огорченно притихли, но Оська быстро на-
шел выход:

— Так давай мы сейчас додеремся, я ты нас сни-
ми. Ребята, пошли па старое место! Кто кого бил,
так и продолжайте. А ты лезь на дерево, снимай!

Я сказал, что хочу снять настоящую кинохронику,
а не спектакль и что зря тратить пленку ценою в два-
дцать три рубля я не буду.
— Да ты и снимешь настоящую кинохронику,—
сказал Андрей. — Мы взаправду будем драться. Вер-
но, ребята?

— Конечно, взаправду! — подхватил Оська. — Мы
так друг другу надаем — ты просто пальчики обли-
жешь. Слушай! Тебе пленки жалко, да? Так мы тебе
денег соберем, чтобы ты новую купил. На! Держи по-
ка четыре рубля. Ребята, давайте у кого сколько есть,
остальное потом додадим.

Денег при себе больше ни у кого не оказалось, но
все дали мне честное пионерское, что сегодня же со-
берут двадцать три рубля и даже сами купят мне
пленку. Мне, конечно, очень хотелось поработать за-
ряженным аппаратом, а не трещать им вхолостую.
Я согласился. Все очень обрадовались и вернулись на
то место, где была куча мала. Только Зинаида не
пошла с остальными.

— Зина, чего ты? Иди! — позвала ее Таня.

Зинаида насупилась и пробасила:

— Не пойду. И тебе, Таня, не советую. Было бы
что другое, а в драке сниматься... Мы, Таня, как-ни-
как девочки все-таки.

— Зина, но ведь это же кино! — сказала поэтес-
са. — Если бы мы в жизни дрались, тогда другое де-
ло... А ведь это же в кино!

Зинаида наконец согласилась. На клен я больше
не полез, а снял потасовку с земли. После съемки мы
пошли ко мне и подняли дома такой тарарам, что па-
па с мамой сбежали к знакомым.

Несколько часов мы проявляли пленку, промыва-
ли, отбеливали, засвечивали, снова проявляли и фик-
сировали. Пока пленка сохла, мальчишки осмотрели
мой киноаппарат и прикинули, кто какие детали мо-
жет достать. Девчонки с Татьяной во главе успели
за это время придумать такой киносценарий, что, ес-
ли бы снять по нему картину, потребовалось бы плен-
ки на несколько тысяч рублей.

Наконец лента просохла. Я занавесил окна и ус-
тановил проекционный аппарат. Когда я демонстри-
ровал кинокартину, зрители прямо-таки выли от во-
сторга, а я все губы себе от досады искусал. Это бы-
ла не хроника, а одно недоразумение. Участники по-
тасовки все время смотрели в объектив, улыбались и
так нежно касались друг друга кулаками, словно у
них были не руки, а водоросли какие-то. Только у
Оськи Дробилкина было зверское лицо, и он работал
кулаками очень энергично, но бил он ими лишь по
воздуху перед собой.

Так закончилась моя попытка снять боевую ки-
нохронику. Моточек пленки мне купили на следую-
щий день, но он до сих пор лежит неиспользованный.
Такой счастливый случай, какой я упустил, еще раз
едва ли подвернется. Члены третьего звена строят ки-
ноаппарат, каждый день бегают консультироваться
ко мне и уже собрали тонну металлолома, чтобы ку-
пить объектив. Их теперь водой не разольешь.

1957 г.
КАК Я БЫЛ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ

День, когда я впервые почувствовал себя само-
стоятельным, запомнился мне на всю жизнь. Я до сих
пор вспоминаю о нем с содроганием.

Накануне вечером мама и папа сидели на лавочке
у подъезда нашего большого нового дома и спорили.

— Парню одиннадцатый год! — сердито говорил
папа. — Неужели он дня не может прожить самостоя-
тельно! До каких же пор ему нянька будет нужна?

— Говори что хочешь, Михаил, а я знаю одно,—
твердила мама, — если мы Лешку оставим здесь, для
меня вся поездка будет испорчена. Тут даже соседей
нет знакомых, чтобы посмотреть за ребенком. Я про-
сто вся изведусь от беспокойства.

Решалась моя судьба на весь завтрашний день!
Папин товарищ по работе полковник Харитонов при-
гласил родителей провести воскресенье у него на даче,
но меня туда брать было нельзя, потому что сынишка
Харитонова болел корью. Мама до сих пор никогда
не оставляла меня надолго одного: ей все казалось,
что я еще маленький ребенок.

В новом доме мы поселились всего неделю назад
и ни с кем из соседей еще не познакомились, поэто-
му мама хотела оставить меня на воскресенье у своей
приятельницы, жившей на другом конце города. Па-
па возражал против этого, говоря, что неудобно бес-
покоить приятельницу и что пора приучать меня к
са мостоятел ыюсти.

Я стоял перед родителями и слушал их спор за-
таив дыхание, от волнения выкручивая себе пальцы
за спиной. Провести хотя бы один день без присмотра
взрослых и так было моей давнишней мечтой, а те-
перь, когда мы переехали в новый дом, мне этого хо-
телось с удвоенной силой. Причиной тому была Аг-
лая— смуглая зеленоглазая девчонка, известная как
заводила среди здешних ребят. Эта Аглая мне очень
нравилась, но я чувствовал, что она относится ко мне
с пренебрежением, считая меня маленьким мальчи-
ком, да к тому же маменькиным сынком. Мне каза-
лось, что день, проведенный самостоятельным чело-
веком, позволит мне возвыситься в ее глазах.

К моему огорчению, Аглая находилась тут же во
дворе. Она прыгала на одной но1>е, толкая перед со-
бой камешек, слышала весь унизительный для меня
разговор папы с мамой и время от времени вставля-
ла, ни к кому не обращаясь:

— У! Я с шести лет одна дома оставалась и то
ничего! — Или: — У! Я сколько раз себе сама обед
готовила, не то что разогревала.

Я косился на Аглаю и тихонько, но вкладывая в
слова всю душу, убеждал:
— Ну, мама! Ну, мама же! Ну, что со мной мо-
жет случиться? Ну, ты только послушай, как я буду
жить: вы уедете, я пойду немножко погуляю...

— Дверь захлопнешь, а ключ оставишь дома...

— И вовсе нет! Я ключ еще вечером положу в
карман... Значит, пойду погуляю...

— Тебе домашнюю работу надо делать, а не гу-
лять. Скоро первое сентября, а ты и половины приме-
ров не решил.

— Ой, мама, ну ладно! Я гулять не буду. Значит,
вы уезжаете, я сажусь делать примеры, потом — за-
хотел есть — включаю газ...

— Еще с газом что-нибудь натворит, — пробормо-
тала мама.

— У! Я давно уже газ... — начала было Аглая, но
в этот момент прибежал Антошка Дудкин с большим
листом бумаги в руках.

— Готово! Куда вешать? — сказал он Аглае, и
они вдвоем прикрепили к парадному написанную
чернилами афишу; она гласила, что завтра в пять ча-
сов вечера в клубе состоится спектакль пионерского
драматического кружка. Представлена будет сказка
«Иванушка-дурачок».

Наконец нам с папой удалось уговорить маму.
Было решено, что родители уедут с шестичасовым по-
ездом, а я встану, как обычно, в восемь, сам уберу
квартиру, сам приготовлю себе чай, сам накормлю и
выведу погулять таксу Шумку, сам (то есть без пону-
каний) решу десять примеров и сам разогрею себе
обед. Я был на седьмом небе. Для меня все это было
так ново, так радостно, как иному мальчишке воз-
можность пожить на необитаемом острове.

Весь вечер мама мне давала наставления, ночью
я долго не мог уснуть, а когда проснулся солнечным

3 Ю. Сотник

49
утром, в квартире стояла необычная тишина. Только
Шумка, чесавшая себе за ухом, мягко постукивала
лапой по полу.

Я был один! Я был полным хозяином квартиры!
Я мог как угодно распоряжаться самим собой.

Я вскочил с постели и в одних трусах, уперев ку-
лаки в бока, громко насвистывая какой-то парадный
марш, отправился обозревать свои владения.

Я тут же наметил себе целую программу дейст-
вий. Убирая квартиру, я не просто подмету паркет-
ный пол, а заново натру его воском; я даже вычищу
и повешу в шкаф папин старый мундир, оставленный
им на спинке стула. Примеров я решу не десять, как
мы с мамой уговорились, а все двадцать штук. Ве-
чером, если папа с мамой задержатся, я разогрею
для них ужин, заверну его в старое одеяло, как это
иногда делала мама, а сам лягу спать, оставив на
столе записку: «Котлеты и картошка горячие, в кух-
не на табурете». Словом, теперь мама узнает, как
глупо было с ее стороны бояться оставить меня од-
ного.

Я быстро оделся, умылся и собрался было выве-
сти Шумку, которая уже скулила у двери, но тут у
меня явилась такая мысль: а что, если заодно пойти
в магазин и купить чего-нибудь себе к завтраку?
Ведь одно дело, когда в магазин тебя посылает ма-
ма, и совсем другое, когда ты сам захотел чего-ни-
будь, пошел и купил. Ради такого удовольствия не
жалко было истратить трешку из пятнадцати ру-
блей, скопленных на аквариум.

Хлеб, масло и колбаса у меня к чаю были. Поду-
мав немного, я решил, что мне хочется сыру.

Через минуту, держа Шумку на поводке, я шел
по двору, шел неторопливо, степенно, поглядывая на
окна квартиры в первом этаже, где жила Аглая.
Вдруг как раз из ее окна вылетела и шмякнулась к
моим ногам дохлая ворона. Шумка тявкнула от не-
ожиданности.

— А ну, чтоб духу вашего здесь больше не бы-
ло! — послышался из окна сердитый женский го-
лос.— Ишь нанесли всякой дряни! Репетировать им
надо! На то клуб есть, чтобы репетировать, там и хо-
дите на головах, а людям покой надо дать. Ну! Сколь-
ко раз мне говорить! Марш отсюда!

Вслед за этим из подъезда выскочил и подхватил
на бегу ворону беловолосый мальчишка с лицом,
казалось, состоявшим из одних веснушек. За плечами
у него в виде мантии болталось синее одеяло, на ко-
тором были нашиты узоры из серебряной бумаги от
чая, на голове криво сидела корона, оклеенная той же
бумагой.

За ним, прижимая к груди ворох цветных тряпок,
выскочила такая же беловолосая девчонка, за дев-
чонкой— Антошка Дудкин, одетый как обычно, а за
Антошкой выбежала Аглая. Я взглянул на нее, да
так и застыл.

Аглая мне нравилась даже в самой затрапезной
своей одежде, даже тогда, когда она выбегала во
двор в старом материнском жакете, доходившем ей
до колен, и в драных валенках на тонких ногах.
А тут... тут она предстала предо мной в наряде ска-
зочной принцессы. На ней было платье из марли,
раскрашенной голубой, розовой и желтой краской;
на шее блестело ожерелье из разноцветных стеклян-
ных бус, какими украшают елки; два крупных шарика
от этих бус болтались на ниточках под ушами, надо
лбом в темных волосах блестела мохнатая елочная
звезда, а две такие же звезды, но поменьше, укра-
шали стоптанные тапочки.

Заглядевшись на эту красоту, я даже палец сунул
в рот от восхищения. Пробегая мимо, Аглая едва
кивнула мне, но вдруг остановилась и спросила через
плечо:

— Ну, что: уехали твои?

Я быстро вынул палец изо рта и сказал как можно
небрежней:

— Конечно, уехали.

— И тебя одного оставили?

— Конечно, одного. Вот еще!.. Не знаешь, магазин
открыт? Хочу сыр купить себе к завтраку.

— Открыт, — сказала Аглая, о чем-то думая.—
Ты потом домой придешь?

— Ага. Вот только сыр куплю. Сыру чего-то за-
хотелось. Решил сыру купить.

— Эй! Идите-ка! — крикнула Аглая своим прияте-
лям и, когда те подошли, обратилась ко мне: — Тебя
Лешей зовут, да? Леша, можно мы к тебе придем?
А то нам репетировать надо, а нас отовсюду гонят
и клуб закрыт... а ты один в квартире. Ладно?

— Пожалуйста, конечно! — обрадовался я.— Я вот
только квартиру уберу, примеры сделаю и при-
ходите.

Лицо Аглаи стало каким-то скучным:

— У-у! Примеры! А тебя что, заставляют с утра
заниматься? Меня, например, никто не заставляет.
Когда хочу, тогда и занимаюсь.

— А меня разве заставляют? Меня вовсе никто
и не заставляет, это я сам хотел, — заторопился я.—
Пожалуйста! Хоть сейчас пойдемте! Я и квартиру
могу не убирать... Когда захочу, тогда и уберу. По-
жалуйста! Шумка, домой!
Большими, уверенными шагами я прошел впереди
артистов к своему подъезду, поднялся вместе с ними
на второй этаж, открыл ключом дверь и широко рас-
пахнул ее.

— Пожалуйста! Вы в какой комнате хотите?
В этой или в той? В какой хотите, в той и репети-
руйте. Пожалуйста!

Артисты прошли в большую комнату, служившую
столовой и одновременно моей спальней. Я из кожи
лез, чтобы показать, какой я независимый человек и
гостеприимный хозяин:

— Аглая, ты не стесняйся, говори, что нужно.
Стол мешает? Стол можно отодвинуть, и очень даже
просто. Шумка, на место! Не путаться под ногами!
Как нужно, так и сделаем, как захотим, так и устроим.
Да, Аглая?

«Принцесса» разглядывала себя в большом зерка-
ле, стоявшем у стены.

— У тебя губная помада есть? — спросила она.

— Помада? У! — воскликнул я совсем как Аг-
лая.— Я тебе не только помаду могу дать, я и пудру,
и краску для бровей, и одеколон даже...

Удалившись в другую комнату, я взял там боль-
шую коробку с парфюмерным набором «Белая си-
рень», захватил еще коробочку с краской для ресниц
и притащил все это Аглае.

— Вот! Пожалуйста! Выбирай, что хочешь. Очень
даже просто!

Аглая напудрила себе лоб и нос, накрасила губы
и подрумянила щеки. То же самое проделала Лиза —
девчонка, игравшая пожилую королеву. Кроме того,
ей густо напудрили и без того белые волосы, чтобы
она казалась совсем седой.
— Антошка! — сказала Аглая. —Давай теперь ты
загримируйся. Знаешь, как артисты делают, чтобы
красивей быть? На носу белую черту проводят, а под
бровями розовой краской мажут. И губы тоже.

Но Дудкин, скрестив руки на груди, повесив го-
лову, с угрюмым видом бродил по комнате:

— А ну тебя! «Загримируйся»! Мне козел покоя
не дает, а ты — загримируйся.

— Какой козел? — спросил я.

Мне объяснили, что Дудкин играет Иванушку-
дурачка и по ходу пьесы должен приехать к прин-
цессе верхом на козле и с дохлой вороной в руках.
Вот этим козлом, наскоро выпиленным из фанеры,
Антошка был очень недоволен.

— Дохлую ворону и ту настоящую достали, а
козла курам на смех сделали. Надо, чтобы он на
четырех ногах был, чтобы я мог сесть на него и меня
бы на нем за веревочку и втащили. А на фанерного
разве сядешь! Волочи его между ног, а сам топай
на своих на двоих. Публика только смеяться будет.

«Король» уныло кивнул:

— Ага. Я говорил Наталье Петровне, что надо
другого козла, зона свое: мы, говорит, сказку ставим,
а в сказке и фанерный сойдет.

Артисты замолчали в раздумье. ,Я тоже молчал и
все поглядывал на Аглаю. Мне очень хотелось узнать,
что она думает обо мне, убедилась ли наконец, что я
человек, достойный ее внимания и уважения. Но Аглая
не смотрела на меня. Как назло, она обратила вни-
мание на стоявшего у кровати большого коня из
папье-маше, на котором я часто ездил верхом по
квартире, гоняясь за Шумкой и стреляя в нее из
жестяного пистолета.

— Это твой конь? — спросила она.
Я очень любил своего скакуна, относился к нему»
как к живому существу, но теперь я отрекся от него.

— Нет, не мой... То есть мой, но я в него уже
давно не играю. Он просто так стоит. Что я, малень-
кий, что ли?

Ковыряя в носу, «принцесса» задумчиво смотрела
на коня.

— Антон! Вот бы из этой лошади козла сделать...
У нее даже колесики есть. Леша, одолжи нам этого
коня. А?

— Конечно, одолжу! Пожалуйста! Что мне, жалко?
Я в него вовсе и не играю... Он просто так стоит, а я
в него вовсе и не играю.

Присев на корточки, Дудкин внимательно осмот-
рел коня.

— Это, факт, лучше фанерного, — сказал он.—
А хвост куда девать? Ты козлов с такими хвостами
видела?

И тут я окончательно предал своего старого друга.

— А хвост... а хвост можно отрезать! — звенящим
голосом выпалил я и завертел головой, глядя, какое
это произведет на всех впечатление.

— Тебе от матери попадет, — сказала Лиза.

— Что? Попадет? Вот еще!.. «Попадет»! Это моя
лошадь: что хочу, то и делаю. Сейчас отрежем, и все!
И очень даже просто! — Я снова сбегал в другую
комнату, вернулся оттуда с ножницами и присел
перед конем. Через минуту пышный мочальный хвост
лежал на полу, а я поднялся с мокрой от испарины
спиной. — Вот и все! Вот и пожалуйста! И ничего тут
такого нет... И очень даже просто...

Сделать из лошади козла оказалось работой
сложной и трудной. Мне пришлось искать, где у
папы лежат плитки сухого столярного клея, потом
толочь его, чтобы он быстрее размок, потом варить
его в маленькой кастрюльке (подходящей банки в
доме не оказалось).

Потом мы принялись делать рога. Сначала Аглая
свернула из бумаги узенькие фунтики, и мы при-
клеили их к лошадиной голове, но Антошка сказал,
что таких прямых рогов у козлов не бывает. Тогда
мы стали делать их плоскими, вырезая из картона,
и извели кучу всяких коробок от настольных
игр, прежде чем Дудкину понравилась форма
рогов.

Для бороды мы, конечно, использовали часть от-
резанного мной хвоста, но и тут пришлось помучиться,
потому что руки у нас были все в клею и мочалка
больше прилипала к пальцам, чем к лошадиной
морде.

Когда борода была наконец готова, Дудкин за-
явил, что лошадь надо перекрасить из светло-корич-
невого в другой какой-нибудь цвет, хотя бы в белый.
Зубной пасты оказалось мало, и Лиза предложила
покрасить мукой. Я достал муки, и мы разболтали ее
в тазике, так что получилось нечто вроде теста для
блинов.

Чем дольше мы работали, тем больше у меня
скребли на сердце кошки, когда я смотрел на пар-
кетный пол, заляпанный клеем, жидким тестом и об-
лепленный кусочками мочалки. Вдобавок еще Шумка
все время вертелась возле нас и скоро так вывози-
лась, что стала выглядеть не лучше коня. Наконец,
когда она села в лужу пролитого клея, я треснул ее
ладонью по затылку. Обидевшись, она ушла в другую
комнату и легла на мамину кровать.

Пробило два часа. «Королева» заторопилась.
— Гришка, пойдем, обедать пора. Антон, кончай
скорей. В пять часов спектакль, а мы и не репетиро-
вали сегодня из-за твоего козла.

Только теперь я вспомнил, что ничего не ел со вче-
рашнего вечера. В животе у меня бурчало, в голове
неприятно шумело.

Держа в левой руке тазик с тестом, а в правой —
старую кисточку для бритья, Дудкин мазнул по коню
еще разок, отошел шага на два и склонил голову
набок. Потом он бросил кисточку в таз, таз поставил
на стол и вздохнул:

— Зря только коня испортили.

Аглая передернула плечами:

— У, какой-то ты!.. Тебе все плохо! Фанерный ему
плох, этот плох...

— А по-твоему, хорош, да, хорош? — закричал
Дудкин. — Ты посмотри на него: у тебя мурашки по
спине не бегают? Ведь он на черта похож, с которого
содрали шкуру, а ты — хорош!

Я не представлял себе, как выглядит черт без
шкуры, но то существо, которое у нас получилось, и
правда имело вид жутковатый.

Непросохшее тесто блестело скользким блеском,
один картонный рог надломился и свесился набок,
куцый хвост, испачканный клеем, превратился в ка-
кую-то сосульку, а рыжая борода, наоборот, была
слишком пышна и топорщилась во все стороны.

Как видно, и Аглае стало не по себе, потому что
она больше не возражала Антону. На некоторое время
в комнате воцарилось унылое молчание.

— Аглая! — закричало вдруг за окном сразу не-
сколько голосов. — Эй, Аглая! Дудкин!

— Мы здесь! — отозвалась Аглая, подбежав к
окну.
— «Здесь! Здесь»! Мы вас два часа ищем. Ушли
куда-то и не предупредили. Хотите спектакль со-
рвать?

— Идите сюда. Мы здесь репетируем, в двадцать
второй. — Аглая отошла от окна. — Леша, поди от-
крой, это еще артисты идут. Антошка, мы Сене Тара-
канову козла покажем. Он староста кружка, пусть
как хочет, так и решает.

Я открыл входную дверь, и в квартиру ввалились
еще человек шесть ребят. Среди них выделялся пле-
чистый мальчишка с самоуверенной физиономией.

— Сеня, гляди! — обратилась к нему Аглая.—
Мы вот какого козла вместо фанерного сделали, а
Дудкину и этот не нравится.

Мальчишка посмотрел на наше страшилище ма-
ленькими узкими глазками.

— Халтура! — проворчал он и добавил: — Я вам
получше козла достану. Живого. Настоящего.

— Во! Настоящего! — обрадовались артисты.—
Конечно, хорошо бы настоящего, только где ты его
возьмешь?

— У моего дяди есть козел. В сарайчике живет.
Только бодливый, черт.

— Это ничего, что бодливый, — сказал Дудкин. —
Лишь бы дядя позволил взять.

— А мы его и спрашивать не будем. Возьмем
потихоньку, а после спектакля вернем.

— Тебе не попадет?

— Ну и пусть потом попадает. Зато постановка
хорошая получится. Только козла надо сейчас за-
брать, а то дядя в три часа вернется, тогда ничего
не получится. Вот где бы его спрятать до спектакля?

Все помолчали, обдумывая этот вопрос.

— В закоулке каком-нибудь привязать, и все.
— В закоулке украсть могут.

— Сторожить по очереди будем.

Сеня качнул головой:

— Нет! Так все равно не годится. Дядя как
увидит, что козла нет, сразу пойдет искать по всем
дворам да закоулкам. Вот можно у Юрки козла
спрятать. Юра, у тебя отец с матерью в воскресенье
работают и квартира отдельная. У тебя дядя не най-
дет, он вообще по квартирам искать не будет.

Мальчик, которого звали Юрой, вытаращил на
Сеню глаза.

— Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, что мне за
это будет!

На Юру напали со всех сторон:

— Не хочешь помочь товарищам, да?

— Вот Сеня наверняка знает, что от дяди по-
падет, а и то не боится для общего дела.

— Ругайтесь себе сколько хотите, — ответил
Юра. — Я лучше из кружка совсем уйду, а козла в
квартиру пускать не буду. У меня голова на плечах
еще есть.

— А я знаю, где козла спрятать! — воскликнула
Аглая. — Леша, мы к тебе его приведем. Хорошо?

Тут уж я оторопел. Я почувствовал, что козел
в квартире, да еще почти что краденый — это уж
слишком.

— Я... ко мне козла... — У меня пересохло в горле,
я поперхнулся.

Аглая этим воспользовалась. Быстро поглядывая
на меня, она заговорила с воодушевлением:

— К Леше поставим. Леша не такой нюня, как
Юрка, правда, Леша? Он мальчишка самостоятель-
ный, не какой-нибудь маменькин сынок, да, Леша?
Мы к нему поставим козла в прихожую, и все пойдем
обедать. Он часочка два всего постоит, а перед спек-
таклем заберем. И никто даже ничего и не узнает.
Леша, верно я говорю? Ты не забоишься, как Юрка,
да, Леша?

— Я... мне... — Я снова запнулся.

Все ждали моего ответа, ждала и Аглая. Она
раскраснелась, маленькие зеленые глаза ее блестели,
цветные зеркальные шарики покачивались под розо-
выми ушами. И я не смог отказаться. Я посмотрел
на Юру, которому Аглая ставила меня в пример, и
слегка расправил плечи.

— Я... Пожалуйста, конечно... Мне, конечно, ниче-
го не стоит... Только... только он, наверное, будет
кричать, а соседи...

— У! «Кричать»! Зачем ему кричать? А соседям
ты не открывай. Это твоя квартира, ты хозяин, и
пусть они не суются. — И, как видно испугавшись,
что я пойду на попятный, Аглая снова принялась меня
хвалить: — Ну, что я говорила? Говорила, что Леша
не забоится, он и не забоялся. Он не то что Юрка,
он знаете какой отчаянный!

— Ладно! Пошли тогда, — сказал Сеня и кивнул
мне. — Ты жди, значит. Мы скоро...

Артисты повалили к выходу. В передней «ко-
ролева» сказала, что ей с Гришей давно пора
обедать.

— Ну, это дудки! После пообедаешь, — отрезал
староста. — Нам рабочая сила нужна. Он знаешь
какой здоровый? Вот такущую собаку насмерть за-
бодал.

Услышав эту фразу, я совсем расстроился, но было
уже поздно: артисты ушли.

Я принялся слоняться по квартире. Я понимал,
что следует привести в порядок загаженную комнату,
попытаться хотя бы соскрести тесто с коня, а в
первую очередь чего-нибудь перекусить, но от тревоги
у меня ни к чему не лежали руки. То и дело я за-
бирался на подоконник.

Наш дом был первым многоэтажным зданием,
построенным в этом районе. Его со всех сторон об-
ступили деревянные дома и домишки, в свою очередь
окруженные многочисленными сарайчиками и кле-
тушками. В одной из таких клетушек, наверное, и
жил этот проклятый козел.

Прошло двадцать минут, потом полчаса. Артисты
не возвращались. Я стал подумывать, что, пожалуй,
не так уж легко протащить чужого козла в летний
воскресный день по проходным дворам. Может, на
мое счастье, артистов еще и застукают на месте пре-
ступления. Когда часы пробили три, у меня совсем
отлегло от сердца, и я направился на кухню разо-
гревать себе обед.

— Леша! Леша! Открывай!—донесся в этот мо-
мент всполошенный Аглаин голос.

Остановившись на полдороге, я подбежал к окну,
но во дворе уже никого не было. В отвратительном
настроении побрел я в переднюю и открыл дверь.
Артистов я не увидел. Я только услышал, что под
моей площадкой идет приглушенная, но, как видно,
отчаянная борьба. Там сопели, пыхтели, кряхтели и
шаркали ногами. Временами кто-то яростно фыркал.
Иногда что-то шмякалось не то об стену, не то о
ступеньки.

— Рога! Рога держите! Рога не отпускайте! —
хрипло шептали внизу.

— Ыть! Еще немного! Ыть! Еще разок!..

— Ой! У-юй!

— Тише! Услышат!
— Подымай ему ногу! Подымай ему ногу! Поды-
май ногу... Уп... Есть!

— Чего есть?

— По губе копытом.

— Ыть! Еще разок! Ыть!.. Мне за штаны влетит.
Ыть!.. Не починишь теперь.

Но вот на лестнице, ведущей к площадке, показа-
лась куча рук, ног, стриженых затылков и растрепан-
ных кос. Она шевелилась, судорожно дергалась и по-
степенно приближалась ко мне.

Полумертвый от страха, я отступил в переднюю,
однако двери не закрыл. Вот куча артистов показа-
лась на площадке. С минуту они трепыхались перед
дверью, потом что-то случилось, и в переднюю разом
влетели Дудкин с окровавленной губой, еще два ар-
тиста и козел. Он был черный с белыми пятнами. Од-
ного глаза на белой половине морды у него не было,
а глаз па черной половине был широко открыт и смот-
рел безумным взглядом, каким смотрит с картины
Иван Грозный, убивший своего сына. На правом роге
его, как чек в магазине, был наколот квадратный ку-
сочек черной материи.

— Двери! — закричал мне Дудкин, устремляясь
к выходу. — Закрывай все двери! А то пропа-
дешь!

Козел повернулся, красиво встал на дыбы, Дудкин
ойкнул и захлопнул за собою дверь. В следующий мо-
мент рога так треснули по ней, что сверху побелка по-
сыпалась.

Я оцепенел. Секунд пять я не двигал ни рукой, ни
ногой. Как сквозь вату, я услышал, что в дверь слабо
застучали кулаком.

— Мальчик! Мальчик! — запищал тонкий девчачий
голосок. — У него на роге мой карман от передника
остался. Мальчик, а мальчик, у него на роге мой кар-
ман...

Мне, конечно, было не до кармана. Козел снова по-
вернулся, опустил рога и мелкими шажками пото-
пал ко мне. Я шмыгнул в комнату и запер дверь на
крючок.

— Черта с два я на такого сяду! — донесся со дво-
ра голос Дудкина. — Я уж лучше на фанерном. Что
мне, жизнь не дорога?

Я не расслышал, что ему ответили. Шумка, кото-
рая до сих пор лишь нервно тявкала в соседней ком-
нате, вдруг закатилась отчаянным лаем. Я сунулся
было туда и отскочил назад. Козел был уже в ком-
нате родителей. Он проник туда через другую дверь,
которую я не догадался закрыть. Он медленно вер-
телся, подставляя Шумке рога, а та, захлебываясь от
ярости и прижимаясь грудью к полу, в свою очередь,
вертелась вокруг козла и норовила схватить его за
пятку.

Крючка на двери в эту комнату не было. Я забар-
рикадировал ее тяжелым плюшевым креслом.

И началась катавасия! Лай, топот, фырканье по-
степенно удалились в кухню, причем там загремело
что-то железное, потом шум битвы снова переместился
в соседнюю комнату. Я был отрезан от всей кварти-
ры. Я не мог взять из кухни продукты. Мне была
недоступна даже уборная, куда я стремился всей
душой.

Ломая себе пальцы в тоске, я слонялся по комнате
и думал о том, как же я открою артистам, когда они
придут за козлом, и придут ли они вообще до спек-
такля, если Дудкин отказался на нем ездить.

Шумка была из тех собачонок, которых называют
«заводными». Обычно стоило кому-нибудь пройти по
лестнице мимо нашей квартиры, как она впадала в
истерику минут на пять. Козел появился у нас при*
мерно в четверть четвертого. Ровно в четыре в квар-
тире продолжался все тот же тарарам, и Шумка
даже не охрипла. Со двора уже давно доносились
голоса:

— Безобразие какое!

— Это в двадцать второй!

И Шумка, как говорится, допрыгалась. Лай ее
вдруг прервался, она громко икнула, а в следующий
момент заверещала таким дурным, таким страшным
голосом, что я подумал: «Все! Шумке конец».

— Эй! Двадцать вторая! Что вы там, с ума посхо-
дили?— закричали во дворе.

— Прекратите это хулиганство, слышите!

Сам не зная зачем, я подошел к окну. По ту сто-
рону двора стоял двухэтажный бревенчатый дом. Из
многих окон его выглядывали жильцы. Несколько
мужчин и женщин стояли на крыльце и возле него,
подняв головы к окнам нашей квартиры. Стоило мне
показаться, как они накинулись на меня:

— Эй, малый! Это ты там безобразничаешь?

— У тебя совесть есть так собаку мучить!

— Мать с отцом уехали, он и распоясался!

В голове у меня звенело от Шумкиного визга, серд-
це измученно колотилось, но все же я еще разок по-
пробовал показать свою самостоятельность. Печально
глядя в окно, голосом слабым, как у умирающего, я
пролепетал:

— Вас... вас не касается. Я... я сам... я сам знаю,
что делаю. Это наша квартира. И... и вас не касается.

Я отошел от окна. Шумка вдруг перестала ве-
рещать и затявкала где-то на кухне визгливо, оби-
женно.
«Хам! Грубиян! — как бы говорила она, лежа, оче-
видно, под газовой плитой. — С тобой и дела-то иметь
нельзя».

Потявкав немного, она успокоилась. В квартире
наступила тишина. Я забрался с ногами на кровать,
прижался спиной к стене и тоже затих. На противопо-
ложной стене висело зеркало, в котором маячило мое
отражение.

Никогда еще я не казался себе таким бледным,
таким тощим.

Я смотрел в зеркало и грустно думал о том, что у
меня, наверное, будет рак. Я слышал, как взрослые
говорили, что рак развивается на нервной почве и
первым признаком его является исхудание.

Пробило половину пятого, но я уже не ждал арти-
стов. Я понимал, что они не смогут взять у меня козла,
когда во дворе столько народу.

В соседней комнате что-то полилось, потом из-под
двери ко мне потекла лужа. Меня это уже не взволно-
вало. Мне уже было все равно.

Потом то ли козел проголодался, то ли ему захоте-
лось домой, но только он начал блеять. Он блеял на-
стойчиво, требовательно, хриплым басом.

— Ишь какой зловредный мальчишка! — послы-
шался со двора старушечий голос. — То собаку мучил,
теперь козлом кричит. Все назло!

— Нет, тут что-то не то, — отозвался мужчина.—
Разве мальчишка сможет так реветь? У него и голоса
не хватит. Странное дело!

— Дядь Терентий! Дядь Терентий! — вдруг взвол-
нованно крикнула какая-то девушка.

— А-я! — донеслось издалека.

— Ты козла ищешь? Поди-ка сюда! Это не твой
орет?
Прошло несколько секунд молчания, потом со дво-
ра послышалось:

— Ага! Он и есть! Ах люди! Ну что за люди! Средь
бела дня!

Дядя Терентий принялся кричать нам в окна, что-
бы ему немедленно вернули козла и что он нам пока-
жет, как скотину воровать. Я не отвечал. Собрав-
шиеся во дворе успокаивали дядю Терентия, говорили,
что тут, очевидно, какое-то недоразумение, что квар-
тира принадлежит солидному человеку, подполков-
нику, который едва ли станет заниматься такими де-
лами. Говорили также, что подполковника сейчас нет
и что дома только его сынишка, то есть я.

— А мне шут с ним, кто там дома, кого нет. Мой
козел, стало быть, отдай! — сказал дядя Терентий.—
Зинка! Стой здесь! Пойду участкового приведу.

Козел притих, словно понял, что его освобождение
близко. Я не боялся прихода милиционера, я был
даже рад, что он придет, и думал только о том, как
он попадет в квартиру. И вдруг у меня мелькнула та-
кая мысль: козел сейчас в комнате у родителей. Что,
если я в одну секунду проскочу переднюю, во вторую
секунду открою входную дверь... а там лестница, а там
двор, а там люди, от которых мне попадет, но кото-
рые избавят меня от козла.

Я прислушался. В квартире было тихо. Я и не по-
дозревал, что козел уже перебрался в переднюю и
стоит у самой двери моей комнаты. Я на цыпочках
подкрался к этой двери, тихонько снял с нее крючок,
затем сразу распахнул ее и... чуть не напоролся живо-
том на козлиные рога.

В следующий момент я был на середине комнаты.
Козел направился ко мне. Я вскочил с ногами на по-
доконник. Козел подошел вплотную к подоконнику
Глядя на меня своим страшным глазом, козел хрипло заблеял,
и, мотая головой, глядя на меня своим страшным гла-
зом, хрипло заблеял. И тут я окончательно забыл про
свою самостоятельность. Я отодвинулся почти к само-
му карнизу, свесил ноги наружу, поднял лицо к небу
и заревел на весь двор, где уже собралось очень много
народу.

Однако я недолго ревел. Вскоре еще больший
ужас потряс меня так, что я и голос потерял.

Во двор вошли папа и мама. Они шли не под руку,
как обычно, а на расстоянии метра друг от друга.
Лицо у папы было красное и очень сердитое. Уже по-
том я узнал, что мама испортила папе все удовольст-
вие от поездки, потому что все время беспокоилась за
меня и говорила, что у нее какое-то тяжелое предчув-
ствие. Они уехали от полковника Харитонова, даже не
пообедав, и всю дорогу ссорились.

Папа был так рассержен, что даже не заметил тол-
пы, которая глазела на мое окно.

Увидев меня, он остановился и почти закричал
маме:

— На! Смотри! Целехонько твое сокровище, здо-
ровехонько! И что вообще с ним могло случиться?

Не слушая папы, мама закричала мне, чтобы я
лез обратно в комнату, что я могу свалиться. Но я ее
не послушался.

— Дядя Терентий! Дядя Терентий! — сказали в это
время в толпе. — Вот как раз товарищ подполковник.
Вернулся!

Во двор вошел низенький, грязно одетый дядька с
полуседой щетиной на лице, а с ним круглолицый розо-
вощекий милиционер. Тут папа впервые обратил вни-
мание на толпу и как-то притих. Милиционер подошел
к нему и отдал честь:

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться!
— Пожалуйста! Слушаю!

Милиционер смущенно улыбнулся:

— Не знаешь, как и начать... Короче, вот от граж-
данина поступило заявление, что у вас в квартире...
его... ну, домашнее животное.

— Что за чушь? Какое животное?

— Козел, — пояснил милиционер, зачем-то пони-
зив голос.

— Что-о?

— Козел, товарищ подполковник.

Папа вскинул голову ко мне. Глаза его сверкали.
— Алексей! В чем дело? Что там такое у тебя?
«Мэ-э-э-э!»— закричал козел за моей спиной.

* * *

Что было дальше — рассказывать незачем, об этом
каждый догадается. Скажу лишь одно: я много вынес
в тот день, но самый тяжелый удар, удар в самое
сердце, постиг меня на следующее утро.

Папа был на службе, мама ушла в магазин. Мне
запретили выходить. Я лежал на подоконнике и смот-
рел во двор. Подо мной на лавочке сидели Аглая и
другие театральные деятели.

Вчерашний спектакль прошел у них успешно, не-
смотря на то что пришлось удовольствоваться фанер-
ным козлом. За живого козла, им, конечно, тоже на-
горело, но они уже забыли об этом и обдумывали
новую постановку.

— Валенки для партизан достанем, полушубки
найдутся, — говорил Сеня Тараканов. — А вот порту-
пею, кобуру и полевую сумку — это надо поискать.

— Лешка достанет, — сказала Аглая.— У него
отец военный.
— Который? Из двадцать второй? — вмешался
Дудкин. — Нет! Не достанет. Теперь ему отец ничего

не даст.

— Лешка-тю? У! Я ему скажу, что он самостоя-
тельный— он и без спроса возьмет. Я им как хочу,

так и верчу.

1958 г..
ПЕТУХИ

В лесу, по тропинке, что вилась среди аккуратных
елочек, брел Паша Мочалин.

Он был одет парадно: в новенькие черные брюки и
белоснежную рубашку с красным галстуком. Волосы
его были подстрижены, приглажены и топорщились по
привычке лишь в нескольких местах, однако лицо Па-
шино, красное, в редких, но крупных веснушках, вы-
глядело озабоченно, сумрачно.

Он брел медленно, глядя пустыми глазами куда-то
вверх перед собой, держа в руке за спиной исписан-
ный тетрадочный листок. Брел и угрюмо бормотал:

— Дорогие ребята! Мы, пионеры Рожновской не-
полной средней школы, рады... рады... это... Черт, за-
был! Рады приветствовать вас в нашем родном кол-
хозе. Мы уверены, что ваш приезд... ваш приезд...
Обратно забыл!

Сегодня должно было произойти исключительно
важное событие. Сегодня к рожновским школьникам
должны были приехать в гости ребята из городского
Дома пионеров, с которыми Пашин отряд больше
года вел оживленную переписку. Паше, как члену со-
вета отряда, было поручено сказать гостям приветст-
венную речь.

Вчера Паша до полуночи пыхтел на кухне, состав-
ляя текст своего приветствия, и очень, как говорится,
переживал. Той дело он вылезал из-за стола и откры-
вал дверь в горницу, где стучал костяшками счетов
его отец—колхозный бригадир.

— Пап! Какое тут слово поставить? «Дорогие ре-
бята, мы очень рады... ну, вроде «поздороваться с
вами», только не «поздороваться», а другое слово
есть.

— Ну, пиши: «...рады приветствовать вас», — ба-
сил отец, не отрываясь от своих бумаг.

— Во! Приветствовать, — удовлетворенно ворчал
Паша и удалялся.

Но через минуту его голова снова просовывалась
в дверь.

— «Ваш приезд поможет нашей дружбе». Не-
складно, да?

— Ну, хочешь, так напиши: «...поможет укрепить
нашу дружбу».

— «Укрепить дружбу» — это складней. Только «по-
может» нехорошо. Больно обыкновенно. В газетах по-
другому пишется.

— Тогда валяй: «...будет способствовать укрепле-
нию нашей дружбы».
— Ага! Во! — Паша энергичным движением вски-
дывал большой палец и возвращался к столу.

Наконец приветствие было готово. Паша лег спать
на печку, где была его постель, но и тут не нашел
себе покоя. Поворочавшись минут двадцать, он сполз
в потемках на пол и снова открыл дверь в горницу, в
которой тоже было темно.

— Пап! Спишь?

— Ну что тебе?

— Как лучше: по бумажке читать или, может, вы-
учить?

— Спи давай! Первый час уже!

— Лучше выучу. А то вдруг они без бумажки, а
я — по писаному. Потом, гляди, смеяться будут.

То ли от волнения, то ли оттого, что он не выспал-
ся, зубрежка плохо давалась Паше. С шести часов
утра он слонялся по двору и бубнил слова приветст-
вия. Когда проснулись его младшие сестренки и стали
ему мешать своими криками и беготней, он удалился
в лес. На душе у Паши становилось все тревожней.
Оставался какой-нибудь час до приезда гостей, а при-
ветствие все еще не было выучено.

Бормоча, часто останавливаясь, чтобы припомнить
забытую фразу, иногда воровато, краешком глаза,
взглядывая на текст и снова пряча его за спину, Паша
дошел до узкой речки, через которую был перекинут
пешеходный мостик. Слева от мостика тянулся неболь-
шой пляж, покрытый мелким чистым песком. Буду-
щий оратор решил искупаться, чтобы освежить утом-
ленную голову. Сойдя на пляж, он разделся, аккурат-
но повесил рубашку и брюки на ракитовый куст и бро-
сился в воду.

Тут вдали послышались автомобильный гудок и
многоголосое пение. Паша чуть не захлебнулся от
испуга, подумав, что это уже едут со станции гости.
Но, взглянув туда, где виднелся бревенчатый мост, он
успокоился: это пели колхозницы, ехавшие на машине,
груженной сеном.

Выбравшись на пляж, Паша, не одеваясь, достал
из штанов листочек с текстом и продолжал свои за-
нятия, но уже по другому методу. Вместо того чтобы
тихо бубнить себе под нос, он оглянулся, убедился, что
вокруг нет ни души, и, размахивая руками, заговорил
быстро, громко, с воодушевлением, так, словно его
слушали человек двести:

— Дорогие ребята! Мы, пионеры Рожновской не-
полной средней школы, рады приветствовать вас в на-
шем родном колхозе. Мы уверены, что ваш приезд
будет способствовать укреплению дружбы, которая за-
вязалась у нас благодаря переписке. Дорогие ребята!
Мы с интересом читали ваши письма и радовались,
что у вас... и радовались потому...

Паша сбился, умолк и сердито уставился на про-
тивоположный берег реки, поднимавшийся над водой
невысоким обрывом.

Там, почти вплотную к обрыву, желтой стеной под-
ступила спелая рожь. По тропинке, скрытой во ржи,
кто-то шел. Сначала среди колосьев мелькала лишь
серая кепка, потом показалась голова*, потом — голые
загорелые плечи.

— Несет нелегкая! — проворчал Паша.

Он сел на песок, положил текст на колени и про-
должал зубрить уже вполголоса.

Путник вышел из хлебов. Это был мальчишка при-
мерно тех же лет, что и Паша. Он шел в одних тру-
сах, неся под мышкой большой продолговатый пред-
мет, завернутый в газету да еще в середине обмотан-
ный какой-то белой тканью.
Перейдя через мостик, он остановился, в раздумье
почесывая нос.

Паша покосился на него.

— Еще купаться надумает. Занимайся тут! — шеп-
нул он сам себе.

И тут же мальчишка спустился на пляж и на-
правился прямо к Паше. Метрах в двух от оратора
он бережно положил сверток на песок, сбросил кеп-
ку, снял сандалии и пошлепал себя ладонями по
груди.

— Теплая вода? — спросил он громко.

Вместо ответа Паша уставился глазами в лист с
приветствием и усиленно зашевелил губами.

Мальчишка посмотрел на него с высокомерным
недоумением и вздернул короткий нос.

— Эй! Теплая вода? — повторил он еще громче.

Паша и теперь не ответил.

— Ты что, глухой, да?

— Ну и глухой! А тебе что? — проворчал буду-
щий оратор.

— Жалко ответить, да?

Паша медленно поднялся:

— А вот и жалко. Ну?

— Баранки гну. Виноват, простите, пожалуйста!
Я не знал, что тут такой важный барин сидит. Я ду-
мал, здесь обыкновенный человек, а тут такая пер-
сона, что прямо ужас!

— Давай катись отсюда, — негромко сказал Паша,
пристально глядя на мальчишку.

Тот уперся кулаками в бока:

— Что-что? Это откуда такое «катись»?

Паша медленно поднялся:

— Давай катись, говорю, с пляжа, пока цел!

— А ты его купил, пляж? Да? Купил?
— А вот как дам по шее, тогда будешь знать
«купил»!

— Ты? Мне?! — Мальчишка заулыбался и при-
близился к Паше. — А хочешь нокаут заработать,
хочешь?

Паша сделал шаг назад, загреб пальцами босой
ноги песок и, вскинув ногу, очень удачно метнул доб-
рую горсть его прямо в рот мальчишке. Секунды три
тот постоял, отплевываясь, затем в молчании ринулся
на Пашу. Бац! Из правого глаза оратора посыпались
искры. Хлоп! И губы его стали солеными. Одурев от
ярости, оратор вцепился в противника, шмякнулся
вместе с ним на сверток, принесенный мальчишкой,
стукнул его несколько раз и, вскочив, отбежал в сто-
рону, ожидая новой атаки.

Но ее не последовало. Мальчишка вдруг словно
забыл о Паше. Он сел, растерянно оглядывая песок,
потом пошарил вокруг себя руками, нащупал сверток,
на котором сидел, и ёрзнул в сторону так быстро,
словно там была гадюка. В следующий момент лицо
его покраснело и скривилось.

— Вот отвечай теперь! Отвечай! Вот отвечай!—•
заплакал он, тыча пальцем в сторону Паши.

С рассеченной губы оратора струйкой бежала
кровь, под самым глазом набухал здоровенный
синяк.

— Чего? — спросил он машинально.

— Вог теперь будешь отвечать, будешь! Теперь от-
ветишь!— сердито плакал мальчишка.

— «Ответишь»! — передразнил Пашка. — Сам ме-
ня во как раскровянил, а я отвечай?

— И ответишь! И ответишь! Мы рожновским ре-
бятам скажем, они тебя всё равно найдут! Они тебе
покажут!
При упоминании о рожновских ребятах Паша на-
сторожился.

— Рожновские? А чего они мне сделают, рожнов-
ские?

— А того! Гляди, что наделал! — Присев на кор-
точки перед сплющенным свертком, мальчишка снял
с него белую ткань, которая оказалась рубашкой. При
этом из нее выпал пионерский галстук. Мальчишка
развернул газету, и глазам представилась куча сло-
манных планочек и клочков покрытой серебристым
лаком бумаги. Среди них поблескивал бензиновый мо-
торчик и краснела лопасть пропеллера.

— На, смотри! — снова в голос заревел мальчиш-
ка.— Шесть человек над ней месяц работали! Теперь
увидишь. Теперь тебе рожновские покажут, как мо-
дели ломать да ихних гостей бить!

— Ка-а... каких гостей? — переспросил Паша вне-
запно упавшим голосом.

— Таких! Из городского Дома пионеров.

Паша подогнул колени и опустился на песок. Че-
люсть у него отвисла, он уставился на мальчишку та-
ким взглядом, что тот даже всхлипывать перестал.
Так прошло с полминуты. Пашка вдруг замотал от-
чаянно головой.

— Врешь! — прошептал он хрипло. — Их пятна-
дцать человек. Они на автобусе... Они по большому
мосту должны... Не! Врешь ты все!

— А вот и не на автобусе! Мы пеший переход ре-
шили от станции сделать. Ребята на привал останови-
лись, а меня вперед послали, чтобы я модель успел со-
брать. Чтобы рожновским ребятам ее на линейке пре-
поднести.

Паша помолчал, размазывая кровь на подбородке
тыльной стороной ладони, потом на коленях подполз
к мальчишке.

— Слушай... это... Постой! Ты кто будешь-то? —
спросил он чуть слышно.

— Ну, староста авиамодельного кружка, а дальше
что?

— Дальше? — по-прежнему очень тихо сказал Па-
ша.— Тебя, стало быть, Юрием зовут, Самохваловым,
а я Паша Мочалин, в совете отряда который... Я здесь
приветствие вам учил. Вот, гляди!

Подняв с песка свой листок, Паша протянул его
мальчишке.

Стоя на коленях, тот пробежал несколько строк,
потом рука его, державшая бумажку, бессильно опу-
стилась. С минуту общественные деятели стояли на
коленях, тупо глядя друг на друга. Наконец староста
авиамоделистов тихо сказал:

— Что же это мы с тобой наделали?

— Вот я ж про то и говорю: что мы наделали?

Мальчишки еще помолчали, потом Юра поднялся
и стал натягивать на себя рубашку.

— Все! — вздохнул он. — Придется зайцем теперь
добираться.

— Куда добираться? — спросил- Паша.

— До города, вот куда. Все деньги у вожатого.
У меня даже карманов нет.

Громко сопя, готовый снова расплакаться, Юра
стал завязывать галстук.

— А ребята как? Они тебя искать будут, — заме-
тил Паша.

— Ну и пусть ищут! — сквозь слезы воскликнул
Юра. — А как я пойду к этим самым рожновцам,
когда я ихнего члена совета отряда так разделал. Ты
погляди на себя. Ты-то себя не видишь, а на тебя
смотреть страшно.

Паша тоже стал одеваться.

— Юр! — вдруг сказал он. — А мы знаешь чего?
Мы давай скажем, будто на тебя какие-то хулиганы
напали и сломали модель, а я тебя выручить хотел,
и это они меня так. Ладно?

— Безнадежно! — вздохнул староста.

— Чего — безнадежно?

— Лицо у меня такое проклятое. Сколько раз пы-
тался врать — все равно по нему узнают. — Он поднял
с земли обломок фюзеляжа с моторчиком и пропел-
лером.— Проводи меня немножко, а?

— Ладно. Умоюсь вот.

Паша обмыл речной водой разбитые губы, и но-
вые друзья двинулись с пляжа.

— Юр! А из-за чего мы подрались-то? Ты хоть
помнишь?

— Из-за характера моего дурацкого. Вот... вот...
вот, ну все бы отдал, чтобы чертов характер свой
переменить! Ну что мне стоило повернуться да
отойти! Дурак!

— Вот и у меня... У меня еще хуже характер.
У меня совсем нет этой самой... сдержанности. Мне
отец так и говорит: «Тебе с людьми трудно будет
жить!» Ну что мне стоило? Ты бы меня спросил:
«Теплая вода?» А я бы тебе ответил: «Да, теплая,
только, будь такой любезный, отойди, пожалуйста,
в сторону, я тут занимаюсь». Ты бы не отошел?
Конечно, отошел бы, когда вежливо. Правда?

Дойдя до середины мостика, Юра приостано-
вился:

— Мы давай берегом пойдем. По дороге не надо
идти, а то там наших ребят можем ветре...
Он не договорил, потому что где-то совсем близко
грохнул барабан и не очень мелодично взревел горн.

Из-за высоких хлебов вышли попарно десятка
полтора мальчиков и девочек в белых рубашках с
красными галстуками и стали спускаться к мостику,
где в ужасе оцепенели староста с оратором.

— Во! Юрка еще здесь! — Пионеры остановились
на мостике, сбившись в кучу перед двумя мальчиш-
ками.— Ты что тут делаешь? Ты дороги не нашел?
А это кто?

— Это? — Юра оглянулся на Пашу. — Это так...
Это... ну просто... Это вообще... — пролепетал он.

Пятнадцать пар глаз уставились на Пашу. Все
молчали. И, не в силах вынести этих взглядов, этого
молчания, Паша облизнул разбитую губу, вытянул
руки по швам и, сам не зная зачем, заговорил гром-
ким, отчаянным, срывающимся голосом:

— Дороги... Дорогие ребята! Мы, пионеры Рож-
новской школы, рады приветствовать... рады привет-
ствовать вас в нашем родном колхозе... Мы...
Дружба... будет способствовать... Потому что уве-
рены... потому что мы...

Пионеры слушали очень внимательно, поглядывая
то на заплывший глаз оратора, то на обломок се-
ребристой модели в руке у Юры.

1948 г.
«ФЕОДАЛ» ДИМКА

Большие, чисто вымытые окна школьной читальни
были открыты. Тянул мягкий, пахнущий сырой зем-
лей ветерок, и цветы в горшках на подоконниках,
всю зиму простоявшие неподвижно, теперь шевелили
листочками.

За одним из столиков, под широким солнечным
лучом, сидели трое учкомовцев, за другим — прови-
нившийся Димка Рожков и пострадавшая Нюся Бе-
ленькая.

Оба маленькие, худощавые, коротконосые, они
сидели на разных концах стола и с каменными лица-
ми дожидались начала заседания. На лбу у Нюси
красовалась большая фиолетовая шишка.
Учкомовцев разморила весна. Жмурился от света
здоровенный Пашка Грицина, поеживалась от ве-
терка, щекотавшего за ушами, черная, сухонькая Зоя
Кольцова, тихонько насвистывал какой-то вальс
председатель учкома Женя Глуханский. Глаза его
за круглыми очками были прикрыты, а длинный с
горбинкой нос в такт вальсу описывал в воздухе
круги и восьмерки.

Хлопнула дверь. Вбежала Оля.

Странная перемена произошла в председателе.
Свист оборвался. Женя сидел теперь выпрямившись,
поджав губы...

Сев за стол, Оля одернула рукава белой футболки,
поправила светлые курчавые волосы и улыбнулась во
весь рот:

— Ой, товарищи, как на улице хорошо! Ой... я
прямо не знаю, как хорошо!

Она быстро взглянула на председателя. А тот
сидел прямой как жердь, рассматривая табличку:
«Уходя, гаси свет».

— Очень жаль, что погода хорошая, — сказал
он.— Была бы похуже, нам не пришлось бы ждать,
пока Смирнова нагуляется.

Оля замерла с руками на затылке:

— Как не стыдно! Ты сам послал меня домой за
протоколами!

Председатель долго, старательно зевал, потом от-
ветил:

— Откуда я знал, что ты будешь наслаждаться
природой, пока другие ждут.

— Это свинство! — Оля вскочила. Круглое лицо
ее покраснело, синие глаза расширились. — Это
свинство! Я всю дорогу бежала! Я...

— Хватит вам! Вы! — пробасил Грицина.
— Ничего не хватит! Мне надоели эти идиотские
придирки! И это очень подло — переносить свою лич-
ную неприязнь на деловые отношения!

Оля села и стала грызть кончик носового платка.

— Истерика — лучший способ самозащиты, — из-
рек председатель.

С минуту учкомовцы молчали, хмуро поглядывая
па «подсудимого» и «пострадавшую». Те ёрзали на
стульях, усаживаясь поудобней.

Мрачно покачивая темным, нависшим на лоб чу-
бом, Женя объявил:

— Н-ну... Многих членов учкома не хватает...
Одни больны, другие — на соревновании. Я думаю,
что мы и вчетвером сможем обсудить вопрос о по-
ведении этого вот... типа.

Председатель встал во весь свой длинный рост и
направил блестящие стекла очков на Диму:

— Рожков! Отвечай на вопросы. Был такой факт?
В середине этого года, когда Беленькая впервые при-
шла к нам в школу, ты обмакнул ее косу в черниль-
ницу.

Димка сидел, опустив голову, держась руками за
края стула.

— Был, — ответил он тихо.

— Дальше! Во время зимних каникул, встретив
Беленькую на улице, ты ударил ее снежком в глаз.
Верно это или нет?

— Верно...

— Так. Теперь скажи мне, Рожков: ты живую
мышь в школу приносил?

Димка молчал. Муха села ему на колено. Он ма-
шинально поймал ее и принялся разглядывать.

— Рожков! Я тебя спрашиваю!
— Приносил, — шепнул Димка, отрывая у мухи
лапу.

— Ав буфете, во время завтрака, ты сунул эту
мышь Беленькой за пазуху?

Димка молчал. Зоя постучала карандашом по
столу:

— Рожков! Ты не у себя дома! Брось муху и от-
вечай!

— За шиворот, а не за пазуху, — сказал Димка и
мрачно взглянул на нее из-под челки.

— Хорошо,— продолжал председатель. — Мы те-
бя, кажется, предупреждали, что подобная травля но-
веньких в советской школе недопустима, что, если ты
не прекратишь своих выходок, тебе не поздоровится.
И вот, вместо того чтобы исправиться, ты вчера под-
ставил Беленькой ножку. Она упала и разбила себе
лоб. Так, если не ошибаюсь?

Дима сидел, оттопырив губы. Он тяжело дышал и
часто шмыгал носом. Нюся встала из-за стола. Держа
руки по швам, она проговорила тихим, дрожащим
голосом:

— И еще третьего дня он в меня резинкой стрель-
нул... Чуть кровь из уха не пошла...

Она снова села и застыла с неподвижным лицом.
Женя тоже сел, откинувшись на спинку стула и про-
тянув длинные ноги:

— Н-ну... Я думаю, дело тут простое. Говорите
свое мнение, и всё.

Учкомовцы молчали. Молчали «подсудимый» и
«пострадавшая».

За окном, на проводах воздушной сети, уселись
две ласточки. Они, перебирая лапками, боком двига-
лись по проводу и вытягивали шеи, заглядывая в
окно.
— Рожков! Отвечай па вопросы. Был такой факт?
— Выгнать! — басом сказал Грицина.

Зоя подняла указательный палец:

— Нет, товарищи! Не просто выгнать. Мы, конеч-
но, можем ходатайствовать о переводе его в другую
школу, но, товарищи, тут совершенно другое дело.
Все мы здесь старшеклассники, и у нас не наблю-
дается случаев, чтобы мальчишки колотили девочек.
А в младших классах, товарищи, это массовое бед-
ствие. Мальчишки...

— Мальчики, — пробасил Грицина.

— Мальчики смотрят на девочек, как на существа
низшие, всячески их притесняют. И я считаю, что это
не что иное, как пережиток тех времен, когда на
женщину смотрели, как на рабыню, товарищи...

— Загнула! — сказал Грицина.

— ...И по-моему, товарищи, мы должны организо-
вать над Рожковым товарищеский суд, мы должны
сделать этот случай достоянием всей школы, мы
должны, товарищи, вытравить эти феодальные за-
машки из нашего коллектива.

Она замолчала. «Феодал» Димка кусал нижнюю
губу. Нюся посматривала на него.

— Так, — сказал председатель. — Грицина — за
исключение. Зоя — за товарищеский суд. Смирнова!
Твое мнение?

Нехотя, все еще грызя платок, Оля проговорила:

— Если бы всех за это исключали, то тебя давно
бы в школе не было. Как ты меня в шестом классе
изводил!

Председатель разозлился. Темный чуб снова за-
болтался над очками.

— Вот что, Смирнова: мы, кажется, говорим о
Рожкове... Понятно тебе? По-моему, дело ясное.
Рожкова предупреждали не раз, что такого хулиган-
ства школа не потерпит и что подобное хулиган-
ство...

— Какое тут хулиганство! — раздался вдруг спо-
койный тоненький голосок. — Никакого тут хулиган-
ства нет.

Все обернулись.

Читальня была как бы перегорожена голубова-
тыми косыми лучами солнца, и за этими лучами, в
дальнем углу, сидела белобрысая девочка лет трина-
дцати. Навалившись на стол, закинув красный гал-
стук за плечо, она писала заголовок для стенга-
зеты.

— Как? Что ты сказала? — переспросил Женя.

— Никакого тут хулиганства нет.

— Так. А что же это, по-твоему?

Не поднимая головы, девочка ответила спокойно:
— Просто сохнет он. И всё.

— Чего? — поднял голову Грицина.

— Сохнет он по ней, говорю. Ну, нравится она
ему.

Председатель встал, снял очки и положил их на
стол. С него слетела вся официальность:

— Погоди... Что ты чепуху городишь! А зачем
бьет тогда?

— Ну, все так делают. Небось, когда по мне Ан-
тошкин сохнул, я вся в синяках ходила и то никому
не жаловалась.

— Черт!.. Вот так штука! — пробормотал Женя и,
заложив руки за спину, принялся ходить по чи-
тальне.

Димка вскочил весь красный. Маленькие серые
глазки метались из стороны в сторону.

— Ничего я по ней не сохну! — закричал он сви-
репо.
Нюся Беленькая сидела, опустив ресницы, такая
же красная, как и Димка.

— Врет она! Ничего я по ней не сохну!—повторил
Димка с еще большим остервенением.

Председатель остановился над ним:

— Ну-ка... Вот что: выйдите-ка на минуту.

Димка выбежал из комнаты. За ним, семеня тон-
кими ножками, вышла Нюся. Женя снова сел за
столик.

— Черт!.. Вот задача! — Он повернулся к девоч-
ке.— Послушай!.. Как тебя!.. Ты уверена, что он
именно... это... сохнет?

— Угу, — сказала девочка. — Весь класс знает.

— Да-а... —Женя подумал немного, теребя кон-
чик носа. — Как же быть? А?.. Если б он из хулиган-
ства ее лупил, можно было бы ему всыпать. А тут —
дело другое. Тут...

— А нам-то что? — сказал Грицина. — Сохнет не
сохнет — все равно морду бьет.

Зоя проговорила очень серьезно:

— Нет, Грицина. Это, знаешь, формальный подход.
Перед нами живой человек все-таки. И может, он
даже страдает, товарищи.

Оля наконец вынула изо рта платок, положила его
на стол и скомкала двумя руками.

— Меня интересует один вопрос,— заговорила она
медленно, не поднимая глаз. — Выходит, что если
тебе кто-нибудь не нравится и ты его изводишь, то
тебя за это накажут. Если же тебе нравится кто-ни-
будь, так издевайся над ним сколько хочешь, и тебя
же за это пожалеют. Странно очень!

Председатель слегка покраснел:

— Ничего нет странного. Тут нужно учитывать
психологию.
— Интересно! Какая же это психология?

— А такая: человеку нравится девочка. Он не ре-
шается ей об этом сказать, ну и...

Он запнулся. Зоя помогла ему:

— Понимаешь, он не решается ей сказать, но ему
хочется обратить на себя внимание. Понимаешь?

— И колотит?

— Да. Но не в порядке хулиганства, а чтоб обра-
тить внимание.

Оля встала и в упор посмотрела на Женю:

— Дайте мне слово, товарищ председатель.

— Бери, кто его тебе не дает!

— Вот что я скажу. Рожков у нас не единствен-
ный. Вот... У нас много на него похожих... И даже
в десятых классах есть. И я считаю, что Рожкова
и ему подобных нужно судить товарищеским судом,
как сказала Зоя... Потому что это безобразие! Никто
не виноват, что им самолюбие не позволяет вести себя
по-человечески. Будь моя воля, я бы этого Рожкова
из школы выгнала... Они воображают, что никто
ничего не знает. Нет! Простите, Женечка! О Рожко-
ве она говорит, что все знают, и о других тоже все
знают. И, пожалуйста, избавьте нас от таких...

Снова наступило молчание.

Лицо председателя было в тени, а уши, сквозь
которые просвечивало солнце, горели, как два свето-
фора.

— Ничего не понимаю, — забормотал он. — Наго-
ворила, наговорила, а чего наговорила, сама не раз-
берет.

— Разберу великолепно! И ты разберешь, — бурк-
нула Оля и опять вцепилась зубами в платок.

— Какие-то обобщения... которые никому не
нужны... Говорила бы конкретно, что делать с Рож-
ковым.

— Я знаю, что делать, — сказала Зоя. — Нужно,
товарищи, не администрировать, а создать условия
для нормальных дружеских отношений.

— Валяйте. Создавайте, — пожал плечами Гри-
дина.

— Конкретно: нужно Беленькой и Рожкову дать
совместную работу.

— Правильно, — сказал председатель.

— Бесполезно, — сказала Оля.

— Почему бесполезно? Общая работа всегда сбли-
жает.

— А знаю, что бесполезно!

Председатель повернулся к ней и почти закричал:

— Вот что, Смирнова! Хочешь говорить, так гово-
ри прямо. Понятно?

— Я и так прямо говорю.

— Конкретно: какую работу дадим?

Грицина потянулся и зевнул:

— Дать им написать лозунги к Первому мая.

— Нельзя, — сказала Зоя. — Нужна инициатив-
ная работа.

Они помолчали и стали думать. Председатель
грыз ноготь. Грицина рассматривал свои большие,
измазанные чернилами кулаки. Оля широко откры-
тыми злыми глазами смотрела перед собой, прижав
ко рту платок. Так прошло минуты две.

— Ничего я по ней не сохну, — раздалось за
дверью.

Послышался звук затрещин — одной, другой,
третьей, затем приглушенный писк. Учкомовцы по-
вскакали со своих мест. Один стул полетел на пол.
— Рожков! Опять! — заорал Женя. — А ну-ка,
войдите сюда.

За дверью все стихло.

— Войдите сюда, я вам говорю!

Дверь открылась. Вошла Нюся, красная и взъеро-
шенная. Она держалась рукой за затылок.

— А где Рожков?

— Убёг, — тихо ответила Нюся. — То есть он убе-
жал.

— Он опять колотил тебя?

Нюся быстро отняла руку от затылка.

— Я спрашиваю: он опять тебя ударил?

Нюся подумала немного, опустив глаза.

— Не!.. — коротко ответила она.

...В светлой читальне было тихо и пусто. Девочка,
трудившаяся над стенгазетой, встала из-за стола, по-
тянулась и, подойдя к подоконнику, села на него.
Болтая ногами, мурлыча какую-то песенку, она смот-
рела вниз на теплый, тихий переулок. Крыши домов
были уже совершенно сухие, но на мостовой между
голубоватыми, розоватыми и серыми булыжниками
еще чернела сырая земля.

Вот из дверей школы вышли Зоя и Грицина. Они
пожали друг другу руки и разошлись в разные сто-
роны.

Вот выбежала Нюся. Она весело поскакала по
тротуару на тонких прямых ногах.

Вот вышли Оля в сером пальтишке и долговязый
председатель в черном костюме. В каждой руке он
держал по портфелю. Они остановились, поговорили
немного и медленно побрели по чистому тротуару,
обходя маленькие подсыхающие лужи. Два портфе-
ля поочередно хлопали председателя по длинным
ногам.

Девочка сползла с подоконника и вернулась
к своему столу. Наматывая кончик красного галсту-
ка на палец, она с грустью смотрела на испорчен-
ный заголовок стенгазеты. Там было написано; «За
о тичну ю учеб у».

1940 г.
ДРЕССИРОВЩИКИ

В передней раздался короткий звонок. Бабушка
вышла из кухни и открыла дверь. На площадке лест-
ницы стоял мальчик, которого бабушка еще не ви-
дела. Он слегка поклонился и очень вежливо спросил:

— Извините, пожалуйста. Тут живет Гриша Уточ-
кин?

— Ту-ут, — протянула бабушка, подозрительно
оглядывая гостя.

Сам мальчик произвел на нее довольно приятное
впечатление. Он был одет в тщательно отутюженные
синие брюки и чистенькую желтую тенниску с корот-
кими рукавчиками. На груди у него алел шелковый
галстук, золотистые волосы его были аккуратно рас-
чесаны на пробор.
При всем этом он держал под мышкой очень
грязную и рваную ватную стеганку, а в другой его
руке был зажат конец веревки, привязанной к ошей-
нику криволапой, неопределенной масти собаки с тор-
чащей клочьями шерстью. Вот эта стеганка и эта со-
бака заставили бабушку насторожиться.

— Скажите, а можно видеть Гришу?

— Мо-о-ожно, — после некоторого колебания про-
тянула бабушка. Она хотела было сказать, что собак
не следует водить в комнаты, что от них одна только
грязь, но сдержалась и лишь добавила: — В ту дверь
иди.

Однако мальчик не повел собаку в комнату,
а строгим голосом сказал:

— Пальма, сидеть! Сидеть! Пальма, кому гово-
рят? Сидеть!

Пальма зевнула и села с выражением безнадеж-
ной скуки на бородатой морде. Мальчик привязал
конец веревки к перилам лестницы и только после
этого постучал в указанную бабушкой дверь.

Гриша, коренастый, с копною темных взъерошен-
ных волос и с суровым выражением лица, пилил
в это время какую-то дощечку, прижав ее коленкой
к сиденью стула. Он несколько удивился, узнав в при-
шельце Олега Волошина, с которым он учился в па-
раллельных классах и с которым почти не был зна-
ком. Гриша выпрямился и, заправляя рубаху
в штаны, молча уставился на гостя.

— Здравствуй, Уточкин, — сказал тот, прикрыв
за собой дверь. — Ты не удивляйся, что я к тебе при-
шел. У меня к тебе одна просьба.

— Ну? — коротко спросил Гриша.

— Ты мог бы помочь мне дрессировать собаку?
Гриша всегда был готов взяться за любое дело,
ио говорить много не любил:

— Мог бы. А как?

— Понимаешь, я ее дрессирую на собаку
охранно-сторожевой службы. Я уже научил ее ходить
рядом, садиться по команде, ложиться... Теперь я с
ней отрабатываю команду «фасс»... Чтобы она бро-
салась, на кого я прикажу. А для этого нужен асси-
стент, совсем незнакомый для собаки человек.

— Чтобы она на него бросалась?

— Ага. Мы ее уже дрессировали с ребятами на-
шего класса, и она очень хорошо на них бросалась, но
теперь она с ними перезнакомилась и больше не бро-
сается. А надо закрепить рефлекс. Вот я тебя и про-
шу...

Гриша в раздумье почесал широкий нос:

— А если покусает?

— Во-первых, я ее буду держать на поводке, а во-
вторых, ассистент надевает защитную спецодежду. —
Олег развернул стеганку и вынул из нее такие же
драные ватные штаны. — Со мной все мальчишки из
нашего класса ее дрессировали, а она только одного
Сережку Лаптева немножко укусила. Согласен?

— Согласен. А где твоя собака?

— Я ее на лестнице оставил, чтобы она не знала,
что мы с тобой знакомы. Я сейчас выйду с ней и буду
ждать тебя на Тихой улице. А ты надевай спецодежду,
приходи туда и подкрадывайся к Пальме, как будто
злоумышленник. Ладно?

— Ладно. Иди!

Олег удалился. Гриша надел кепку и принялся об-
лачаться в спецовку. Это оказалось делом нелегким,
потому что брюки были огромных размеров. Стянув
их ремнем под мышками и завязав тесемочками у щи-
колотой, Гриша стал похож на очень большую, дико-
винной формы гармошку. Ватная куртка, которую он
надел, несколько поправила дело: свисая ниже колен,
она почти совсем скрыла брюки. Рукава, болтавшиеся
сантиметров на двадцать ниже кистей рук, Гриша за-
сучивать не стал.

Грише, конечно, не хотелось, чтобы бабушка уви-
дела его в таком костюме, поэтому, прежде чем выйти
из комнаты, он приоткрыл дверь и прислушался, а
потом уж выскользнул из квартиры.

Улица Тихая была и в самом деле очень тихой
улочкой. Здесь вдоль тротуаров вкривь и вкось росли
старые липы, за которыми прятались маленькие до-
мики в один и два этажа. Движение тут было такое
небольшое, что между булыжниками мостовой зеле-
нела травка.

Придя сюда, Гриша издали увидел Олега, который
расхаживал по мостовой, громко приговаривая:

— Рядом! Пальма, рядом!

— Эй! — негромко крикнул «ассистент».

Дрессировщик остановился, скомандовал Пальме
сидеть и кивнул Грише головой: можно, мол, начи-
нать.

Ассистент надвинул на нос кепку, свирепо выпятил
нижнюю челюсть и, слегка приседая, болтая концами
рукавов, зигзагами стал подбираться к собаке.

Пальма заметила ассистента и, сидя, принялась
разглядывать его, склоняя бородатую морду то впра-
во, то влево. Когда Гриша приблизился к ней метров
на десять, она поднялась и негромко зарычала.

— Пальма! Фу! Сидеть! — сказал Олег.

И Пальма неохотно села, продолжая скалить зубы.
Ассистент стал на четвереньки и тоже зарычал.
— Фасс! — крикнул Олег.
Пальма рявкнула и так стремительно бросилась
на Гришу, что дрессировщик еле удержал ее за ве-
ревку.

Гриша вскочил и шарахнулся в сторону.

— Видал? — тихонько сказал Олег.

— Ага, — так же тихо ответил Гриша.—-Только
она и без твоего «фасса» бросилась бы... Ведь я ее
дразнил.

— Теперь знаешь что? Теперь давай без дразне-
ния. Ты спрячься за угол, а потом выйди и спокойно
иди по тротуару. И даже не смотри в нашу сторону.
Ладно?

— Ладно!

Гриша добежал до перекрестка, спрятался за угол
и, подождав там минуту, степенно зашагал по проти-
воположному от Олега тротуару. Вот он поравнялся с
ними... Вот прошел мимо...

— Фасс!

«Рррав! Рав-рав!»

Обернувшись, Гриша увидел, как Пальма, натяги-
вая веревку, рвется к нему.

— Здорово? — сказал Олег с другого тротуара.—
Всё! Спасибо! Проверка сделана. Снимай спецодежду
и иди сюда.

Гриша снял ватник и, отирая пот со лба, прибли-
зился к дрессировщику. Пальма попыталась цапнуть
его за ногу, но Олег прикрикнул на нее и заставил
сесть. Он улыбался, голубые глаза его блестели, а
лицо разгорелось.

— Видел? Видел, что такое дрессировка? Ты даже
не взглянул на нее, а она уже бросилась!

Стоя несколько поодаль от Пальмы, Гриша ковы-
рял в носу.
— Ну и что ж, что бросилась! Я ее дразнил, она
меня запомнила, вот и бросилась. И в такой одежде
она на каждого бросится. Вот если бы она на ту те-
теньку бросилась, тогда другое дело было бы! —
И Гриша указал глазами на полную гражданку, кото-
рая вразвалочку шла по противоположному тротуару,
держа в руке сумку с продуктами.

Олег перестал улыбаться и тоже посмотрел на
гражданку. Когда она прошла мимо, он присел рядом
с Пальмой и, вытянув руку в направлении прохожей,
тихонько скомандовал:

— Пальма, фасс!

В ту же секунду раздался звонкий лай, и веревка
дернула Олега за руку.

— Пальма, фу! — Олег с торжеством обратился к
Грише: — Ну что, а? Ну что, видел?

Только теперь Гриша уверовал в силу дресси-
ровки. Держа под мышкой свою лохматую спец-
одежду, он присел на корточки перед Пальмой и стал
разглядывать ее.

— Это какая порода? Дворняжка?

— В том-то и дело, что обыкновенная двор-
няжка!

— Если бы овчарка, она еще лучше бросилась
бы, — заметил Гриша.

— А я, ты думаешь, для чего ее дрессирую? Я вы-
учу ее, пойду в питомник, где служебных собак раз-
водят, покажу, как я умею дрессировать, и мне да-
дут на воспитание щенка-овчарку.

Гриша поднялся. Он все еще смотрел на Пальму.

— Наверняка дадут? — спросил он.

— Не совсем наверняка, а просто я так думаю.

— А у нас в городе есть... эти самые... где овча-
рок разводят?
Ассистент надвинул на нос кепку... и, приседая, болтая концами
рукавов, зигзагами стал подбираться к сооаке.
— Питомники? Конечно, есть. При Досаафе есть,
при Управлении милиции есть... Я в Досааф пойду.
Вот только отработаю с ней лестницу, барьер и вы-
держку и пойду показывать.

— А что такое лестница, барьер и выдержка?

— Лестница — это чтобы она умела подниматься
и спускаться по приставной лестнице. Барьер — это
чтобы она умела преодолевать заборы, а выдержка —
это так: я, например, скомандую ей сидеть, потом
уйду куда-нибудь, хотя бы на полчаса, и она не сой-
дет с места до тех пор, пока я не вернусь.

До сих пор Гриша мало был знаком со служеб-
ным собаководством. Он слышал, что есть собаки-
ищейки, раза два он видел в кино замечательно
умных овчарок, совершавших подвиги вместе с погра-
ничниками. Но всегда ему казалось, что воспитание
подобных собак доступно лишь особым специали-
стам.

И вот теперь он увидел, что не специалист, а про-
стой школьник заставляет не овчарку, а самую
паршивенькую дворняжку по команде садиться, по
команде ходить рядом, по команде бросаться на про-
хожих.

С виду флегматичный, угрюмый, Гриша был че-
ловеком страстным, увлекающимся. Он представлял
себе, как идет рядом с огромной овчаркой, от кото-
рой все шарахаются в стороны, как он приходит с ней
в школу и как на глазах у изумленных ребят этот
свирепый, клыкастый зверь по одному его, Гриши-
ному, слову перебирается через забор, поднимается по
приставной лестнице на чердак сарая и спокойно, не
схрдя с места, сидит во дворе, пока Гриша зани-
мается в классе.
— Волошин, а где ты научился... это самое... дрес-
сировать?

— Очень просто. Купил себе в магазине книжку,
«Служебное собаководство» называется, по ней и на-
учился.

— Я себе тоже такую куплю. С собаками вот пло-
хо... Я бы мог какую-никакую дворняжку поймать,
только бабушка прогонит.

Ребята долго беседовали, стоя на краю тротуара.
Олег показал Грише все штуки, какие умела проде-
лывать Пальма. Гриша был так увлечен этим, что
только раз оглянулся, услышав в отдалении нетороп-
ливые, четкие шаги. По противоположному тротуару
шел милиционер — высокий, стройный, подтянутый,
с лейтенантскими погонами. Заложив большие паль-
цы рук за поясной ремень, он поглядывал на ребят,
возившихся со смешной собакой, и улыбался. Олег
тоже заметил милиционера.

— Смотрит, — тихо сказал он.

Польщенные вниманием лейтенанта, ребята снова
оглянулись на него и тоже улыбнулись. Тот слегка им
подмигнул. И вдруг Гриша вспомнил, что, по словам
Олега, в Управлении милиции тоже ведь есть питом-
ник. Он тихонько толкнул Олега в бок и зашептал:

— Покажи ему! Покажи ему, как она бросается!

— Неудобно.

— Ну, чего неудобно! Шутя ведь. Покажи!

Олег секунду поколебался, потом присел, вытянул
руку в направлении милиционера и громко, чтобы
тот слышал, крикнул:

— Пальма, фасс! Фасс!

Пальма рванулась, выдернула веревку из руки
Олега и с яростным лаем понеслась к милиционеру.

•— Тикай! — в ту же секунду крикнул Гриша.
Что было дальше с Пальмой, ребята не видели.
Кинув стеганку на тротуар, Гриша юркнул в ближай-
шие ворота, Олег бросился за ним.

Ребята даже не разглядели двора, в который они
забежали, они заметили только, что у забора, справа
от ворот, возвышается большая поленница, а между
поленницей и забором есть щель шириной сантимет-
ров в тридцать, если не меньше. Оба, словно сгово-
рившись, свернули направо, втиснулись в эту щель и
замерли.

Через несколько секунд до них донеслись разме-
ренные шаги, затем стук пальцев по стеклу окна. Все
это слышалось совсем близко, почти у самой полен-
ницы. Прошло еще несколько секунд. Щелкнула за-
движка, скрипнула дверь. Женский голос немного
встревоженно спросил:

— Вам кого?

— Это ваши дети хулиганят, собак на прохожих
натравливают?

— Де-ети? — протянула женщина. — У нас во всем
доме ни одного ребенка нет.

— Ни одного ребенка нет, а я видел, как двое
сюда побежали... Видите, что она мне сделала? Ви-
дите?

— Пожалуйста, войдите да посмотрите, если не
верите. Двор у нас проходной. Вон калитка! Наверно,
туда и убежали.

Несколько секунд длилось молчание.

— Ну, виноват... — пробормотал наконец лейте-
нант.

— Пожалуйста, — сухо ответила женщина.

Хлопнула дверь. Шаги милиционера стали уда-
ляться в сторону, противоположную от ворот, и скоро
совсем затихли.
Все это время мальчики простояли не шевелясь,
не дыша, стиснутые между кирпичным забором и
поленьями.

— Вылезай, — прошептал Гриша.

— Тише ты, дурак! — прошипел Олег и вцепился
пальцами в Гришину руку повыше локтя. Он весь
дрожал от испуга.

— Вылезай! А то вернется — здесь искать бу-
дет,— сказал Гриша и силой вытолкнул Олега из-за
поленницы.

Не взглянув во двор, не поинтересовавшись, там
ли милиционер или нет, ребята выскочили за ворота
и со всех ног помчались по улице.

Они остановились только в подъезде Гришиного
дома. На носу и щеке ассистента красовались боль-
шие ссадины: он ободрал лицо о поленья. Новенькие
синие брюки дрессировщика были испачканы смолой,
к ним прилипли мелкие щепочки и чешуйки сосновой
коры.

— Вот это влипли! — медленно проговорил он, ко-
гда отдышался. — Дурак я был, что тебя послу-
шался.

— Дурак, что веревку выпустил, — буркнул Гриша
и сел на ступеньку, подперев подбородок кулаками,
надув губы.

Олег подошел к Грише и наклонился над ним:

— Ты знаешь, что теперь будет? Думаешь, это
дело так оставят? На представителя власти собак на-
травливать!

— И ничего не будет. Скажем, что нечаянно: по-
казать хотели, — проворчал Гриша.

— «Показать хотели»! — передразнил Олег.—
А кто тебе поверит, что показать хотели? Как ты до-
кажешь, что хотели показать?
Гриша угрюмо молчал. На душе у него было
тошно.

— А ты еще спецодежду потерял, — продолжал
допекать его Олег. — Мне она не нужна, а знаешь,
что теперь будет? Нас найти могут по этой спе-
цовке.

— Как еще — найти? — уныло спросил Гриша.

— А очень даже просто: приведут ищейку, дадут
ей понюхать спецодежду, и она по запаху найдет и
меня и тебя, потому что ты тоже ее надевал.

Гришу совсем взяла тоска. Он встал, заложил
руки за спину и, вцепившись пальцами в локти, про-
шелся по площадке. Через минуту он остановился пе-
ред Олегом:

— Слушай! Давай так: если тебя поймают, ты не
говори, где я живу, скажи, что не знаешь. А если меня
поймают, я не буду говорить, ладно?

— Ладно. — Помолчав немного, Олег вздохнул.—
Пока! Пошел. Тут еще уроки надо готовить...

Высунув голову из двери, он посмотрел направо,
посмотрел налево и рысцой затрусил по улице, то и
дело оглядываясь... Гриша поплелся на второй этаж,
в свою квартиру.

Бабушка, открывшая ему дверь, сразу заметила
ссадины на его лице:

— Ишь ободрался! Где это тебя угораздило?

— Так просто. . — буркнул Гриша и прошел в ком-
нату.

До вечера он слонялся по квартире без дела, часто
подходил к двери со страхом прислушиваясь к ша-
гам на лестнице, ожидая, что вот-вот раздастся зво-
нок и на пороге появится милиционер с овчаркой.

А на дворе, как назло, стоял чудесный сентябрь-
ский день. На улице, под окнами у Гриши, происхо-
дил напряженный матч между командой ребят из
Гришиного дома, в которой он всегда играл вратарем,
и футболистами соседнего двора.

— Гришк! Иди! Проигрываем без тебя! — крича-
ли ему ребята, когда он выглядывал в окно.

— Не хочется, — угрюмо отвечал Гриша и отхо-
дил в глубину комнаты.

Настал вечер. Пришли папа и мама. Сели ужи-
нать. Глядя себе в тарелку, Гриша жевал котлету
так медленно, так неохотно, что мама встревожи-
лась:

— Гришунь, что это ты скучный такой?

— Так...

Потянувшись через стол, мама пощупала ла-
донью Гришин лоб:

— Всегда такой аппетит у ребенка, а тут еле
жует.

— Похоже, с ребятами чего не поделил. Видишь,
нос ему поцарапали, — сказал папа. — Верно я гово-
рю, Григорий Иванович?

Гриша ничего не ответил. Ои молчал до конца
ужина и только за чаем обратился к отцу:

— Пап, вот у нас один мальчишка натравил со-
баку на милиционера, и она его укусила. Что ему
будет, этому мальчишке, если его поймают?

— Как — что будет? Родителей оштрафуют, в шко-
лу сообщат... За такое хулиганство по головке не по-
гладят.

— Это сегодняшний небось натравил, — заметила
бабушка.

— Какой «сегодняшний»? — переспросил папа.

— Да приходил тут к Гришке один. С виду акку-
ратный такой, а с ним собака... ну до того отврати-
тельная— прямо глядеть тошно.
№ * *

На следующий день было воскресенье. Все семей-
ство собралось идти обедать к Гришиной тетке, ко-
торая праздновала день своего рождения.

Гриша хотел было сказать, что ему нездоровится,
и остаться дома, но потом представил себе, как он
будет томиться в квартире один-одинешенек в то
время, когда можно было бы сидеть среди веселых
тетиных гостей, есть всякие вкусные вещи и слушать
радиолу...

Гриша отважился пойти. Как назло, папа, мама и
бабушка решили не ехать на автобусе, а прогуляться
пешком. В каждом милиционере Грише чудился тот
самый лейтенант, и он не шел по улице, а все время
маневрировал. Едва увидев человека в милицейской
форме впереди себя, он сразу отставал от родных и
шел за ними, почти уткнувшись лицом в папину
спину. Обнаружив милиционера сзади, он забегал
вперед и шел так близко от родителей, что они на-
ступали ему на пятки.

— Слушай, друг, да иди ты, как люди ходят,
что ты вертишься, как заведенный! — не выдержал
отец.

В этот момент шагах в пятнадцати от Гриши из
какого-то магазина вышел высокий милиционер и
направился прямо к нему. Гриша не успел разглядеть
его лица, не заметил, какие на нем погоны. Он тут
же юркнул в ближайший подъезд и взбежал на пло-
щадку второго этажа. Минуты две все семейство
Уточкиных стояло перед подъездом, тщетно покри-
кивая:

— Григорий! А ну, довольно тебе дурить! Что,
маленький, в самом деле?
— Гришка, будешь озорничать, домой отпра-
вишься, слышишь?

...С не меньшими предосторожностями шел Гриша
на следующее утро в школу.

У школьного подъезда он встретил Олега. На нем
вместо синих брюк были теперь серые, вместо жел-
той тенниски была белая рубаха. На голове у Олега
сидела соломенная крымская шляпа с огромными
полями, которая делала его похожим на гриб.

— Ну как? — спросил Гриша, поздоровавшись с
Олегом.

— Пока ничего. Я костюм переменил для маски-
ровки. Видишь?

— Пальма вернулась?

— Вчера еще. А у тебя как?

— Пока в порядке.

Прошло три дня. Никаких неприятностей за это
время не случилось. Гриша постепенно осмелел. Он
снова начал играть с ребятами в футбол и уже не ша-
рахался в подъезды при виде милиционера. То же
было и с Олегом. Скоро Гриша опять стал мечтать о
воспитании овчарки и однажды, встретив во время
перемены Олега, спросил его:

— Ну как, дрессируешь?

— Нет. У меня Пальма сейчас больна.

— Чем больна?

— Да так что-то... Ничего не ест, не пьет да все
лежит...

— Когда будешь опять дрессировать, возьми меня,
ладно? Я поучиться хочу.

Дрессировщик обещал позвать Гришу, а в сле-
дующее воскресенье случилось вот что.

Папа, мама и Гриша сидели за обеденным сто-
лом. Бабушка ушла зачем-то в кухню. Вдруг
раздался звонок, бабушка открыла дверь и ввела в
комнату Олега. Тот тяжело дышал, не то от волнения,
не то от быстрого бега. На лбу и носу его блестели
мелкие капельки пота.

— Здрасте! — сказал он и, помолчав, добавил: —
Приятного аппетита!

Затем он помолчал еще немного, вобрал в себя
воздуха и вдруг выпалил:

— Уточкин, я пришел тебе сказать, что тебе
нужно делать прививки!

В комнате на секунду стало очень тихо.

— Какие прививки? — спросил Гриша.

— От бешенства. У нас Пальма заболела, пере-
стала есть и пить, а потом ушла куда-то и пропала.
Мама пошла в ветеринарную поликлинику, и ей там
сказали, что у Пальмы могло быть бешенство, только
тихое. Вот! И теперь мне, маме, тебе и другим асси-
стентам надо делать прививки.

— Та-ак! — негромко сказал Гришин папа.

— Ну, вот словно сердце чуяло! — проговорила
бабушка. — Только он пришел со своей собакой этой,
так... ну словно в меня что-то стрельнуло: не бывать
добра от этой собаки, не бывать!

Олег добавил, что прививки надо делать срочно,
потому что Пальма могла болеть уже давно, и ушел.
Гриша расспросил отца о том, как проявляется бе-
шенство, и после этого весь вечер бегал на кухню
к крану пить воду, чтобы проверить, не начинается ли
у него водобоязнь.

Он лег спать в очень мрачном настроении, про-
снулся на следующее утро тоже не в духе. Но, придя
в школу, сразу развеселился.

У школьного крыльца большая толпа ребят встре-
тила его хохотом и громкими криками:
— Во! Еще один бешеный!

— Привет взбесившемуся!

Оказалось, что у Олега в школе, помимо Грицш,
было еще целых тринадцать ассистентов и всем им
нужно было сегодня идти на Пастеровскую станцию.

Вся школа уже знала об этом, и шуткам не было
конца. «Бешеные» не обижались, а, наоборот, сами
развлекались вовсю. Среди школьниц нашлось не^
сколько девочек, которые боялись подходить к помощ-
никам Олега, считая их уже заразными. К великому
удовольствию всех ребят, ассистенты на каждой пе-
ремене гонялись за этими девчонками, щелкая зубами
и страшно завывая.

По окончании уроков десятка четыре школьников
задумали провожать ассистентов и дрессировщика
на Пастеровскую станцию.

— Олег, командуй!.. Олег, построй своих беше-
ных!— раздавались крики, когда наши герои вышли
на улицу.

— Бешеные! Построиться! Правое плечо вперед,
шагом марш! — скомандовал Олег.

Ухмыляющиеся ассистенты парами замарширо-
вали по тротуару, а провожающие густой толпой по-
следовали за ними, играя на губах веселый марш.

Войдя во двор, где помещалась станция, ребята
подняли такой шум, что все медицинские работники
повысовывались из окон.

Врачи и сестры сначала рассердились на ребят,
но, узнав, что это провожают Олега, о котором они
уже слышали вчера от его мамы, и что с ним четыр-
надцать ассистентов, они сами начали смеяться.

Провожающие остались во дворе, а дрессировщик
и его помощники вошли в помещение станции и вы-
строились в очередь у окошка с табличкой: «Запись
первичноукушенных». Эта табличка всех еще больше
развеселила. Гриша даже выбежал во двор, чтобы
сообщить ребятам:

— Мы теперь не бешеные, а первичноукушенные!

Получив от врача направление на укол, асси-
стенты вышли во двор. Олег скомандовал: «Первич-
ноукушенные, построиться!» — и все торжественным
маршем направились в районную амбулаторию, где
ассистентам и дрессировщику впрыснули по порции
сыворотки в животы. И, хотя уколы были довольно
болезненны, всем по-прежнему было очень весело.

После прививок «первичноукушенные» и прово-
жающие кучками разошлись по домам в разные сто-
роны. Гриша и Олег жили дальше всех, поэтому они
скоро остались одни.

Бодро шагая рядом с Гришей, Олег вспомнил все
пережитое за сегодняшний день.

— Мы теперь благодаря Пальме на всю школу
прославились!—говорил он улыбаясь. — Хотя нам и
уколы теперь делают...

— Угу, зато смеха было сколько! — вставил
Гриша.

— Главное — ко всему относиться с юмором,—
философствовал Олег. — Если будешь ко всему от-
носиться с юмором, то никакие неприятности тебе...—
Он вдруг умолк, замедлил шаги и скоро совсем оста-
новился, глядя куда-то вперед, в одну точку. Он уже
не улыбался. Лицо его побледнело и приняло самое
разнесчастное выражение.

Гриша взглянул в том направлении, куда смотрел
Олег, и тоже весь как-то осунулся. Недалеко от них
на середине перекрестка стоял постовой милиционер
низенького роста, с большими, закрученными вверх
усами.
Секунд пятнадцать ребята молча смотрели на
этого милиционера, потом взглянули друг на друга.

— Э-э, а лейтенант-то?..— совсем тихо, упавшим
голосом сказал Гриша.

Олег молчал. Ребята машинально тронулись
дальше и долго шли, не говоря ни слова.

— А может, она его не покусала, — сказал нако-
нец Гриша.

— Почем я знаю, — почти шепотом ответил Олег.

•— А может, она и вовсе не бешеная, да?

Олег вдруг остановился.

— А если бешеная? А если покусала, тогда что? —
вскрикнул он неожиданно тоненьким, пискливым го-
лоском.

— Предупредить нужно, да? — глядя себе под
ноги, сказал Гриша.

— А ты думаешь, не надо? Думаешь, не надо?
А если человек из-за нас умрет? Тогда что?

— Вот я и говорю: надо.

— «Надо, надо»! А как ты предупредишь? Как
предупредишь? Пойдешь и скажешь ему: «Здрав-
ствуйте! Это мы на вас собаку натравили. Теперь
идите делать прививки»? Так ты ему скажешь, да?
Знаешь, что он с нами сделает?

Ребята подошли к крыльцу старинного особняка,
украшенному каменными львами со щербатыми мор-
дами. Олег положил на одну из ступенек свой порт-
фель и сел на него. Сел рядом с ним и Гриша. Глаза
у дрессировщика покраснели, он часто моргал мок-
рыми ресницами и хлюпал носом.

— Дурак я... Нет... нет, не дурак, а просто идиот,
что послушался тебя, — причитал он, мотая из сто-
роны в сторону головой. — Послезавтра папа из
отпуска приезжает, а я... я ему такой подарочек..-
«Платите штраф рубликов двести за вашего сына».

— И еще из пионеров исключат, — добавил Гриша.

Долго сидели дрессировщик и ассистент на сту-
пеньках крыльца между каменными львами. Лица
обоих выражали такое уныние, что прохожие замед-
ляли шаги, поглядывая на них.

Уже давно настало время обеда, ио ни Гриша, ни
Олег не вспомнили об этом.

Каждый из них с тоской представлял себе, как
его задерживают в милиции, как вызывают туда ни-
чего не подозревающих родных и как, наконец, на
глазах у всего класса снимают с него пионерский
галстук. И каждый чувствовал, что он не в силах вы-
нести все это. И каждого вместе с тем мороз подирал
по коже, как только он начинал думать о лейтенанте,
который мог умереть мучительной смертью из-за их
малодушия.

— У него, может, дети есть, — медленно прогово-
рил Гриша.

Олег помолчал немного, потом сказал решитель-
ным тоном:

— До приезда папы из отпуска ничего не бу-
дем делать. Послезавтра папа приедет, я его встречу
как следует, а после послезавтра пойдем и за-
явим.

Гриша не ответил. Олег помолчал еще немного и
вдруг быстро поднялся:

— Нет, не могу! Уж лучше сразу, чем еще два дня
мучиться. Идем!

Гриша не шевелился. Он сидел на ступеньках,
опустив голову, и молчал.

— Ну, пошли! Решили так уж решили, — сказал
Олег.
— Куда пошли? — проворчал Гриша, не поднимая
головы.

— Ну, в милицию, в третье отделение. Пойдем
расскажем все, а там они уж сами найдут того лей-
тенанта и предупредят. Пошли!

Но Гриша и на этот раз не шевельнулся.

— А мне чего ходить? Твоя собака, ты и иди.

— Ах, так! Ну и пожалуйста!.. Как хочешь!..—
Олег всхлипнул.—Сам подбил меня, чтобы натра-
вить, а теперь в кусты... Как хочешь... Пожалуйста!..

И Олег, вытянувшись в струнку, слегка подраги-
вая узкими плечами, не оглядываясь, быстро пошел
по тротуару.

Тут только Гриша поднял голову и стал смотреть
вслед удаляющемуся товарищу. Через минуту . он
вскочил и рысцой догнал дрессировщика:

— Ладно. Пошли.

Приятели рядышком зашагали по тротуару. Пройдя
два квартала молча, Олег громко, с какой-то судо-
рожной уверенностью в голосе, заговорил:

— Вот увидишь, что нам ничего не будет! Ну, вот
увидишь!.. Ведь они же должны понимать!.. Ведь мы
же благородный поступок... Ведь мы же ему, может
быть, жизнь спасаем, правда? Ведь они должны по-
нять, правда?

Гриша молчал, только сопел.

И вот они остановились перед подъездом, рядом с
которым была прибита вывеска: «Третье отделение
милиции».

— Пошли? — чуть слышно сказал Олег, взглянув
на Гришу.

— Пошли, — прошептал тот.

И оба не двинулись с места.

— Ну, идем? — сказал через минуту Олег.
— Идем.

Олег приоткрыл дверь, заглянул в нее, потом ти-
хонько, словно крадучись, вошел в подъезд. Следом
за ним бочком протиснулся и Гриша.

Ребята очутились в длинном коридоре с двумя ря-
дами закрытых дверей. Только первая дверь справа
была открыта. Она вела в комнату, разделенную на
две части деревянным барьером.

Первая половина комнаты была пуста, если не
считать милиционера, стоявшего у двери. За барьером
у стола стоял маленький, толстый лейтенант с крас-
ным лицом и что-то сердито кричал в телефонную
трубку. За другим столом в дальнем углу сидел еще
один милицейский работник.

— Вам чего тут нужно? — строго спросил мили-
ционер у двери, как только ребята сунулись в ком-
нату.

— Нам?.. Нам... начальника... — пролепетал Олег.

— Какого начальника? Дежурного? По какому во-
просу?

— Нам по вопросу... нам заявить нужно, по очень
важному...

— Дежурный занят. Посидите здесь, — сказал ми-
лиционер, пропуская ребят в комнату, и передразнил
с усмешкой: — «Заявить»!

Ассистент с дрессировщиком сели на скамью с вы-
сокой спинкой. Лица их теперь стали серыми от
страха, потому что толстый лейтенант, сверкая ма-
ленькими глазками и с каждой секундой все больше
распаляясь, кричал в телефон:

— А я из-за вас получать взыскание не намерен,
товарищ Фролов! Понятно вам? Не намерен! Я лучше
сам на вас взыскание наложу... Письмо получено. Да,
да, получено, товарищ Фролов. — Лейтенант взял со
стола какой-то зеленый конверт, потряс им над го-
ловой и с размаху бросил на стол. — И вы дурака не
валяйте, товарищ Фролов! Маленького из себя не
стройте!

Тут Гриша почувствовал, как Олег толкнул его
в бок, и услышал его взволнованный шепот:

— Дураки мы! Пойдем скорее! Ведь письмо на-
писать можно... Напишем письмо, и всё!

Ребята поднялись.

— Всё! Кончены разговоры! Всё! — яростно про-
кричал толстый дежурный, треснул трубкой о рычаг
и, сопя, повернулся к мальчикам: — Так! Слушаю
вас!

Мальчики взглянули друг на друга и ничего не
ответили.

— Ну? Что вам угодно? — повысил голос дежур-
ный.

— Нам... мы... нам ничего... мы просто так... —
пробормотал Олег.

— Как это «просто так»? Гулять, что ли, сюда
пришли?

— Мы... мы... Пойдем, Уточкин, — быстро сказал
Олег.

Мальчики дернулись было к выходу, но тут же за-
стыли на месте, в ужасе приоткрыв рты и вытаращив
глаза. В дверях стоял тот самый лейтенант.

Гриша так и не запомнил, сколько длилось страш-
ное, леденящее душу молчание. Ему казалось, что
прошли целые часы, прежде чем Олег выговорил
сдавленным голосом:

— Здравствуйте, товарищ лейтенант!

— Здравия желаю!—ответил тот, вглядываясь
в мальчишек.

И вдруг дрессировщик и ассистент, словно под-
хваченные волной отчаяния, заговорили одновре-
менно, заговорили громко, быстро, перебивая друг
друга, стараясь друг друга перекричать:

— Товарищ лейтенант, вы... вы... нас простите,
это мы на вас тогда собаку...

— Ага... нечаянно... мы вам только показать...

— Мы ее дрессировали на собаку охранно-сторо-
жевой службы...

— Он поводок нечаянно упустил. Он вам только
показать, а она вырвалась...

— Мы отрабатывали с ней команду «фасс», и мы
хотели потом пойти в питомник и показать, как мы
ее дрессируем...

— Вам теперь прививки надо делать...

— И мы хотели попросить, чтобы нам дали на-
стоящую овчарку на воспитание, и...

— Потому она, может быть, бешеная. Нам тоже
делают прививки...

По мере того как дрессировщик с ассистентом не-
сли эту околесицу, лицо лейтенанта становилось все
жестче, все сердитее.

— Ясно! Хватит! — вдруг крикнул он и, сунув
руки в карманы брюк, большими шагами стал ходить
по комнате.

Ребята умолкли. От них, как говорится, пар
шел.

— А, ч-ч-черт! — прорычал высокий лейтенант.

Дежурный сидел, низко склонив голову над сто-
лом, и Гриша заметил, как он покусывает губы, чтобы
не рассмеяться.

Милиционер, сидевший в углу, закрыл лицо расто-
пыренными пальцами правой руки, и тплечи у него
дрожали. И милиционер, стоявший у двери, тоже
сдерживал улыбку.
— A, ч-Mept! — повторил лейтенант и вдруг, вы-
нув руки из карманов, сжав кулаки, остановился пе-
ред мальчишками. — Да вы... Да я вас сейчас... да
я!.. — выкрикнул он громко и, так и не договорив,
снова принялся шагать по комнате.

— Это которая тебе брюки на коленке порвала? —
спросил дежурный, все еще глядя в стол.

Лейтенант не ответил. Тогда дежурный поднял
голову и обратился к Грише:

— Так! Твой адрес и фамилия?

— Кузнецов переулок, дом три, квартира во-
семь, — тихо ответил тот.

Дежурный записал адрес на четвертушке бумаги
и посмотрел на Олега:

— Твой?

— Проезд Короленко, дом пятнадцать, квартира
один.

— Так. Идите!

Мальчики направились к двери, но через два шага
Олег остановился и обернулся к дежурному:

— Скажите, пожалуйста, а что нам теперь бу-
дет?

— Там увидим. Идите, пока целы.

Милиционер, стоявший в дверях, пропуская ре-
бят, легонько щелкнул Гришу по макушке.

Очутившись на тротуаре, мальчишки бросились
бежать, словно боясь, что лейтенант сейчас выскочит
и погонится за ними. Когда же свернули в ближай-
ший переулок, Олег вдруг остановился, сунул руки
в карманы брюк и прислонился спиной к стене
дома.

— Дураки, дураки и дураки! — сказал он мед-
ленно и негромко.

— Кто... дураки?
— Мы с тобой дураки: зачем мы правдашные ад-
реса дали? Ведь никто не проверял.

Гриша в ответ на это только вздохнул.

» * *

Одиннадцать дней Гриша ждал, что его родителей
вызовут в милицию. На двенадцатый день, когда он
был в школе, раздался звонок. Бабушка открыла
дверь и увидела стройного лейтенанта в милицейской
форме.

— Виноват! Здесь живет Гриша Уточкин?

— Зде-е-есь, — протянула бабушка упавшим го*
лосом.

— Дома он?

— Не-е-ту... В школе!..

— Разрешите на минуту!..

Бабушка посторонилась, пропуская лейтенанта
в переднюю, и тут только заметила, что лейтенант ве-
дет на поводке щенка-овчарку с острой мордой, торча-
щими ушами и высокими толстыми лапами.

— Вот, передайте ему, пожалуйста, — сказал лей-
тенант, вкладывая конец поводка в бабушкину
руку. — На ошейнике монограмма есть. И скажите,
что привет им обоим от лейтенанта Самойленко.

Лейтенант приложил руку к козырьку и уда-
лился.

Бабушка выпустила из рук поводок и долго
стояла, уперев руки в бока, глядя на щенка, который
расхаживал по передней, потягивая носом. Потом
она сходила в комнату, надела очки и, вернувшись
в переднюю, присела на корточки.

— Ну-ка, ты! Как тебя?.. Поди сюда! — сказала
она, чмокнув губами.
Щенок подошел к ней, виляя хвостом и улыбаясь.
Придерживая его за спину, бабушка нашла на ошей-
нике металлическую пластинку. На ней было выгра-
вировано:

«Грише Уточкину и Олегу Волошину от работни-
ков 3-го отделения милиции».

— Ишь ты!.. — прошептала бабушка.

1954 г.
М( СЛ ЕДОВАТЕЛИ

Как-то раз, еще будучи студентом-практикантом,
я присутствовал на уроке Николая Николаевича.

Николай Николаевич стоял, вытянувшись перед
классом, чуть приподняв седую бородку клинышком.
Белая, вся в вихрах п завитушках шевелюра его
резко выделялась на фоне классной доски, а черная
суконная блуза-«толстовка» почти сливалась с ней.
В правой руке он держал раскрытую книгу, в ле-
вой— пенсне на черной тесемочке. Не глядя в книгу,
чуть помахивая пенсне, он взволнованно читал:

Погиб поэт!—невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Сидя на самой задней парте, я видел перед собой
тридцать шесть затылков и по ним мог судить о том,
с каким вниманием слушают ребята Николая Нико-
лаевича. Темные и белобрысые, с косами и без кос —
все затылки держались на слегка вытянутых шеях и
были совершенно неподвижны.

Но вдруг два затылка — один рыжий, другой чер-
ный— оживленно задвигались. Двое мальчишек, си-
девших на одной парте, принялись указывать друг
другу куда-то под потолок и громко шептаться.

Николай Николаевич укоризненно взглянул на
ребят. Те угомонились, но ненадолго. Вскоре рыжий
поднял маленький грязный кулак и кому-то им по-
грозил.

Несколько учеников возмущенно взглянули на
рыжего. Николай Николаевич нервно дернул бород-
кой в его сторону.

— Анатолий, голубчик! Если тебе неинтересно,
можешь выйти из класса, но другим слушать, пожа-
луйста, не мешай, — сказал он сдержанно и продол-
жал чтение.

Дойдя до второй части стихотворения, Николай
Николаевич понизил голос. Гневно поглядывая на
класс, он стал читать медленно и тяжело:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!

— Хи-хи! — раздалось в классе.

Николай Николаевич захлопнул книгу.

— Я не могу... — заговорил он подрагивающим
голосом.— Я не могу продолжать урок при таком
отношении к творчеству Михаила Юрьевича. Я убе-
дительно прошу Анатолия выйти из класса и не ме-
шать коллективу работать.

Рыжий мальчишка сидел за своей партой не ше-
велясь.

— Толька, выйди!.. Слышишь? Выходи, Толька! —
закричало несколько голосов.

Толька вздохнул на весь класс и направился
к двери.

— Виноват! Минутку! — проговорил Николай Ни-
колаевич. — Подойди, пожалуйста, сюда.

Мальчишка повернулся и подошел к учителю.
Маленькое лицо его было светло-малинового цвета,
на нем такие же рыжие, как волосы, поблескивали
веснушки, и из этого пестрого окружения тоскливо
смотрели небольшие голубые глаза.

Николай Николаевич осторожно приподнял кон-
чик красного галстука, висевшего на шее у Анатолия.

— Что это такое? — спросил он.

— Галстук, — тихо сказал мальчишка.

— Какой галстук?

— Пионерский.

Мальчишка не проговорил, а прохрипел это, но
все в классе услышали его.

Николай Николаевич серьезно посмотрел на
клйсс:

— Обращаю внимание товарищей пионеров на это
явление. Анатолия прошу подождать меня возле учи-
тельской.

Николай Николаевич умолк и протянул руку
с пенсне по направлению к двери. Мальчишка с на-
пряженной физиономией вышел из класса.

— Безобразие! До чего разболтались! — про-
бормотал Николай Николаевич, снова раскрывая
книгу.
Но в это время сдержанно засмеялся один уче-
ник, потом другой, третий, и через несколько секунд
уже громко хохотал весь класс. Все смотрели туда,
куда только что глядел пострадавший Анатолий.

Посмотрел туда и Николай Николаевич. Посмо-
трел и я.

На стене, под самым потолком, была вентиля-
ционная отдушина, прикрытая железной решеткой
величиной с тетрадь. И за этой решеткой виднелось
человеческое лицо. Николай Николаевич сразу при-
тих. Мягкими шажками он сошел с кафедры и стал
напротив решетки, заложив руки за спину.

— Эт-то что такое? — проговорил он очень тихо.

В коридоре раздался звонок. Учебный день кон-
чился, но в классе царила такая же тишина, как и
в начале урока.

Физиономия за решеткой быстро уплыла в тем-
ноту.

Николай Николаевич почти выбежал из класса.
Я бросился за ним.

:* * *

Мы разыскали дворника, узнали от него, что по-
пасть в вентиляционную систему здания можно
только через котельную, и вместе с ним спустились
в подвальный этаж. Дверь котельной оказалась за-
пертой. Николай Николаевич шепотом спросил двор-
ника:

— Матвей Иванович, могу я узнать, как они сюда
попали?

— Стало быть, через окно, — ответил тот, ковы-
ряя ключом в замке.

Вошли в котельную. Там было прохладно, пахло
сажей. Слева, высоко от пола, светились два окна
с покатыми подоконниками, справа стояли два без-
действующих (был май), коричневых от ржавчины
котла. В конце помещения кирпичная стена имела
выступ, похожий на огромную голландскую печь.
Внизу на выступе имелась металлическая дверка,
тоже похожая на печную, но только гораздо больших
размеров. Дворник молча указал нам на нее.

— Николай Николаевич... — начал было я.

— Тшшш!

Мы услышали шорох, и все трое тихонько спря-
тались за котел. Послышалось два приглушенных
голоса:

— Ну, чего ты там застрял?

— Погоди! Я за что-то зацепился.

Железная дверца приоткрылась, и из нее выполз
худенький мальчишка лет двенадцати, с тонкой, очень
серьезной физиономией и давно не стриженными во-
лосами, серыми от осевшей на них пыли. Следом за
ним появился другой мальчишка, толстый, кругло-
головый. Он выглядел примерно на год младше пер-
вого.

Оба они принялись хлопать ладонями друг друга
по бокам, по спине, и пыль, поднявшаяся от их костер
Mob, образовала целое облако.

— Знаешь, меня Николай Николаевич, наверно,
узнал, — сказал толстый мальчишка.— Я заглянул
к нему в класс, а он как увидит да ка-ак закричит:
«Это что та...»

Николай Николаевич, стоявший, согнувшись, за
котлом, молча выпрямился. Выпрямились и мы с
дворником. У обоих мальчишек челюсти отвисли от
ужаса.

Заложив руки за спину, учитель приблизился к
ним.
— Итак, что вы делали, позвольте узнать? — ров-
ным голосом спросил он.

Мальчишки молчали. Толстый рассеянно смотрел
па кирпичную стену подвала, тонкий шевелил носком
ботинка валявшийся на полу кусочек кокса.

— Ну-с! Я жду!

Толстый поднял на Николая Николаевича полные
грусти выпуклые глаза и, снова опустив их, про-
шептал:

— Исследовали...

— Просто лазили, — тихо поправил его товарищ.

— И для этого сбежали с урока?

«Исследователи» молчали.

— Блестяще! — сказал Николай Николаевич.—
А знаете ли, дорогие, как можно назвать ваш посту-
пок? Растратой государственных средств! Да, да! Са-
мой настоящей растратой государственных средств.
Государство тратит огромные деньги, чтобы дать вам
образование, чтобы сделать из вас людей, а вы что
делаете во время занятий? И сами не учитесь и ме-
шаете другим! Как это можно назвать?

Толстый растратчик государственных средств ти-
хонько заплакал. Тонкий наступил каблуком на
кусочек кокса и принялся сверлить им цементный
пол.

— Идите! И прошу подождать меня возле учи-
тельской.

«Исследователи» бесшумно вышли из подвала.
Николай Николаевич обратился к дворнику:

— Матвей Иванович, надо запереть эту дверку.
Этак много любителей найдется.

— Да тут был замок... Не знаю, куда делся.

— Очень вас прошу: сейчас же найдите новый
и повесьте.
Мы с учителем остались одни. Николай Николае-
вич прошелся по котельной и улыбнулся, покачивая
головой.

— Ужас, что за народ! — вздохнул он.

Он помолчал, оглядывая котельную, причем бо-
родка его резко дергалась во все стороны. Потом
вздохнул и заговорил мягко, задумчиво:

— Да, милый вы мой! Удивительно все-таки
жизнь устроена! Тридцать лет преподаю в этой
школе, смотрю на эти отдушины с решетками и ни
разу не подумал, что у меня под боком такой лаби-
ринтище.

Он еще раз осмотрелся кругом, нагнулся и за-
чем-то заглянул под котлы.

— Вот вы живете в доме, живете десятки лет.
Уж, казалось бы, вы должны знать его до последней
балки. А вы и сотой части не знаете. А потом вот
такой... как бы вам сказать... шпингалет откры-
вает вам глаза. А? Милый мой, разве не удиви-
тельно?

Я кашлянул и сказал:

— Да... Конечно...

Николай Николаевич теперь прохаживался по ко-
тельной и размахивал в воздухе пенсне:

— В конце концов, настоящая любознательность,
то есть чисто биологическая страсть к познаванию
мира, живет в человеке очень недолго... Лет с пят-
надцати-шестнадцати мы уже перестаем замечать
весьма многие окружающие нас явления. Мы сосредо-
точиваем свое внимание на... как бы вам, милый мой,
сказать... на весьма узкой сфере этих самых явле-
ний... Мм-да!

Николай Николаевич остановился, надел пенсне
и принялся разглядывать выступ в стене^
— По всей вероятности... — Он помолчал, сообра-
жая.— По всей вероятности, такая система вентиля-
ции в современных домах не строится. Стены слиш-
ком тонкие. А это... вы посмотрите... это же целый
лабиринт...

Он подошел ближе к выступу:

— Очевидно, это основной, центральный, так ска-
зать, канал... Или шахта. Как вы думаете? А? От
него идут ответвления...

Николай Николаевич открыл железную дверцу и
нагнулся, заглядывая в нее:

— Ив этих ответвлениях... в этих ответвлениях

создается своего рода сквозняк...

Голос Николая Николаевича
стал глуше, потому что он совсем
влез в отверстие и теперь стоял
выпрямившись в шахте.

Мне стало скучно:

— Пора, Николай Николае-
вич. Может быть, пойдемте...

— А вот тут скобы есть,—'
донеслось из отверстия, — чтобы
лазить... Удивительно, как все
предусмотрено! Очевидно, для
очистки. Мм-да... Гм! Гм!

Бормотанье Николая Нико-
лаевича стало еще глуше и от-
даленнее. Я сунул голову в отвер-
стие:

— Пойдемте, Николай Нико-
лаевич. Уже, наверно, из школы
все ушли.

Откуда-то сверху из темноты
донесся голос:
— Гм! Вы только посмотрите: эта шахта...
Идите-ка сюда. Да нет, вы идите сюда... Вот здесь, на
стене, металлические скобы, так вы по ним,.. Вы об-
ратите внимание, как здесь все предусмотрено... Да
вы лезьте сюда. Вот здесь, около меня, уже боковой
ход...

Я подумал, что старик обидится, если я его не по-
слушаюсь, и, нащупав скобы, полез во тьму... Вскоре
я коснулся головой ботинка Николая Николаевича.

— Виноват,—сказал он.

В это время внизу, в котельной, послышались
шаги.

— Николай Николаевич, идет кто-то, неудобно.

— Тш-ш! — прошипел Николай Николаевич.

Мы притихли. Шаги приблизились. Глухо хлоп-
нула металлическая дверца, что-то лязгнуло, потом
щелкнуло. Шаги, на этот раз чуть слышные, удали-
лись.

Если раньше можно было видеть слабо освещен-
ное дно шахты, то теперь наступила абсолютная, кро-
мешная темнота.

— Милый вы мой, — забормотал над моей голо-
вой Николай Николаевич, — мы, кажется, большую
оплошность допустили.

— А именно?..

— Несомненно, это дворник приходил.

— И он запер нас?

— Да, голубчик, по всей вероятности.

— Гм!

— Да-а!

Мы помолчали. Николай Николаевич завозился
наверху:

— Вы разрешите мне спуститься. Все-таки, знаете
ли, седьмой десяток.
Я сполз по скобам вниз, за мной — педагог. В уз-
кой шахте мы стояли вплотную друг к другу. Я по-
трогал дверцу:

— Заперта, Николай Николаевич.

Он вздохнул:

— Милый вы мой! Как это все нехорошо полу-
чается!

Опять помолчали. Потом я предложил:

— Кричать надо.

— Кричать? Гм! Да... Кричать... Но, знаете, уж
больно это будет... как бы вам сказать... странно. Вы
же сами понимаете, занятия кончились, но много де-
тей еще осталось: кто в кружках, кто в читальне,
а мы будем кричать, и в каждой комнате услышат...
«Что такое?» — скажут. «А это Николай Николаевич
в трубу забрался и голос подает». Неловко.

— Так что же делать?

— Честное слово, ничего не могу придумать, ми-
лый вы мой. Поверите ли... со мной никогда подоб-
ных приключений не случалось...

Я сказал, что охотно верю. Я начинал злиться.

Николай Николаевич дотронулся до моего
плеча:

— Знаете что, голубчик? Вы, человек молодой,
ловкий... Может быть, вы слазите в какой-нибудь бо-
ковой канал и тихонько, не поднимая шума, скажете
кому-нибудь: так, мол, и так, случилось такое досад-
ное происшествие... А? Я вам буду очень признате-
лен за это.

Что ж делать? Я снова нащупал шершавые скобы
и стал карабкаться в потемках наверх, жалея, что
у меня нет спичек. С каждым движением на меня
сыпались какие-то соринки, было очень пыльно, и я
чихал. В темноте я не видел, на какую высоту залез,
но когда я добрался до первого бокового хода, то
вообразил, что вишу над бездонной пропастью. Хо-
рошо, что Николай Николаевич стал тихонько напе-
вать от скуки.

Боковой канал был четырехгранной трубой дли-
ной метров в шесть. В конце его сквозь решетку про-
ходил свет. Я лег на живот и стал протискиваться
в тесной трубе, засыпанной пылью, кусочками из-
вестки и кирпича. Когда я добрался наконец до ре-
шетки и стал смотреть через нее, то долго не мог
понять, к какому помещению попал. Все оно было
заполнено какими-то перегородками. Когда же по-
нял, то полез обратно. Вылезая из трубы, я выгреб
своим телом кучу мусора, и он полетел вниз. Николай
Николаевич закашлялся, зачихал, потом бодро
спросил:

— Ну, каковы результаты?

— Раздевалка, Николай Николаевич.

— Жаль, жаль!

Долго я ползал по пыльным и тесным ходам этого
дурацкого лабиринта. И каждый раз попадал или к
совершенно пустому классу, или к классу, где за-
нимался какой-нибудь кружок. В конце концов я под-
полз к учительской. Там вокруг большого овального
стола сидели все педагоги школы и слушали вы-
ступление директора — высокого человека в кавказ-
ской рубахе. Поспешно отступая от учительской, я
заметил, что есть еще один канал, перпендикулярный
тому, по которому я полз. Я залез в него, добрался
до решетки, заглянул сквозь нее и сразу дернулся
назад.

Решетка выходила в коридор. В коридоре, как раз
напротив решетки, стояли и тихо разговаривали Ана-
толий (рыжий мальчишка, изгнанный Николаем Ни-
колаевичем из класса) и два «исследователя», из-за
которых мы попали в эту историю.

Совершенно измученный, я спустился на дно
шахты:

— Плохо, Николай Николаевич!

— Никого не нашли?

— Нашел. В учительской заседание педсовета,

— Ох! А я, выходит, не явился.

— А рядом с учительской трое ребят, с которыми
у вас должен быть разговор.

Николай Николаевич вздохнул где-то возле моего
плеча и прошептал:

— Все еще меня ждут.

Мы помолчали с минуту.

— Итак, милый мой, что же вы предложите?

— Что же предлагать! Нужно опять добраться до
учительской.

— Ох, милый мой, что вы!.. — взволнованно за-
шептал Николай Николаевич. — Вы все-таки войдите
в мое положение... Директор наш и все педагоги —
милейшие люди, но... как бы вам сказать... едва ли
они смогут понять причины, побудившие меня, ста-
рика...

— Эх, Николай Николаевич! А кто их сможет
понять, эти причины!

— Мм-да... Конечно, но... Нет, я против этого. Ка-
тегорически против.

— Ну так что же... Этим вашим мальчишкам го-
ворить?

Николай Николаевич ответил не сразу:

— Видите ли, голубчик... При условии соблюде-
ния ими полнейшей тайны это был бы неплохой вы-
ход... Они очень хорошо относятся ко мне, но в данном
случае они являются лицами, до некоторой степени
от.меня зависимыми... Вы ведь знаете, чего они от
меня сейчас ждут... И вот поэтому я не считаю себя
вправе заставить их оказать мне такую...

— Да бросьте, Николай Николаевич! Я пошутил.

— Нет, почему же «бросьте»... Вы знаете, я на-
шел выход! Отправляйтесь сейчас к ним...

— К кому?

— К ребятам, разумеется... И скажите, что Ни-
колай Николаевич попал в такую-то беду и обра-
щается к каждому из них, как... ну, как человек к че-
ловеку. Причем обязательно подчеркните, что
неприятный разговор у меня с ними все равно будет,
это мой долг, а к ним обращаюсь, как... человек
к человеку, а не как педагог или, там, начальство...

— Бросьте, Николай Николаевич. Только что рас-
пекли их за это дело, а сами...

— Ну, знаете, милый вы мой... Они прекрасно
знают, что я распекал их за пренебрежение заня-
тиями, а не за вполне естественную любознатель-
ность, здоровую страсть к исследованиям. Если бы,
голубчик, не было этой страсти, Америка не была бы
открыта.

— Тогда уж лучше сообщить о нашем положе-
нии кому-нибудь одному из них, а не всем троим. Но
вот как это сделать?

— Не надо! Один разболтает. Обязательно раз-
болтает. А трое—никогда. Ступайте! Ступайте! Они
поймут. Только прежде всего возьмите с них слово,
что все останется в тайне.

— Все-таки тайну нужно сохранить? — пробормот
тал я.

— Ничего не поделаешь. Нужно считаться... как
бы вам сказать... со своего рода условностями. Сту-
пайте, дорогой. Ступайте!
! Николай Николаевич тихонько подталкивал меня,
пока я снова не полез по скобам во тьму.

Добравшись до нужной решетки, я долго смотрел
через нее на мальчишек. Они уже не разговаривали,
а переминались с ноги на ногу, тоскливо поглядывая
в конец коридора. Рыжий Анатолий присел на кор-
точки у стены, вынул из кармана карандаш и при-
нялся грызть его, отдирая зубами мелкие щепочки.

Долговязый «исследователь» вентиляционных ка-
налов проговорил:

— Да не придет он. Уже, наверно, из школы ушел.

Рыжий даже не взглянул на него:

— Да, «не придет»! Не знаешь, так молчи уж.

—1 А что?

«Исследователи» сели рядом с Анатолием,

— А то! Ты в четвертом?

— В четвертом.

— Он у вас не преподает еще. Вот перейдешь в пя-
тый, тогда узнаешь!

Рыжий некоторое время трудился над своим ка-
рандашом, потом вдруг повернулся к «исследова-
телю»:

Знаешь самое первое правило для хорошего
педагога? Никогда с детьми не трепись зря. Сказал —•
и делай. А Николай Николаевич знаешь какой пе-
дагог? О нем в «Пионерке» писали.

— Знаю. Только строгий очень, — вздохнул тол-
стый.

— Не будешь с нами строгим, так мы всю школу
разнесем:

Рыжий снова принялся за карандаш. Я лежал в
своей норе, таращил на них глаза и глотал от вол-
нения слюну. Лишь минуты через две я собрался
с духом и прошептал:
— Мальчики!

Они не услышали. Толстый опять заговорил:

— А кто это молодой такой? С ним был.

Анатолий вынул из карандаша графит и стал пи-
сать им у себя на ладони.

— Ерунда. Практикант.

Мне стало душно. От пыли свербило в носу. Хо-
телось чихнуть.

— Мальчики! Мальчики! Ребята! — шепнул я уже
погромче.

Все трое дернули головами, разом поднялись и
уставились на меня. Толстый мальчишка тихонько
хохотнул:

— Во! Еще один!

Анатолий швырнул в решетку мусор, оставшийся
от карандаша:

— Тебе здорово всыплют! Их уже поймали.

— Ребята!.. Мальчики!.. Я не то... Я говорю, я не
тот, кто вы думаете. Я к вам как человек к человеку
(тьфу, черт!)... Одним словом, я к вам по поруче-
нию... ну, от Николая Николаевича... Вернее, не от
Николая Николаевича, а...

— Чего ты там бормочешь? — спросил толстый.

— Я говорю... Видите ли, какая штука... Николай
Николаевич... Ну, просто к вам обращается. Тут ма-
ленькая неприятность вышла... Одним словом, нас за-
перли... Дворник запер. И вот мы... Нечаянно, ко-
нечно, запер...

Рыжий вдруг перестал скалить зубы.

— Вы кто: практикант? — догадался он.

— Ну конечно, практикант! — обрадовался я и
стал говорить более внятно. — По некоторым причи-
нам, ребята, мы с Николаем Николаевичем оказались
запертыми в этой штуке. И вот Николай Николаевич
обращается к вам с просьбой выручить нас, но так,
чтобы никто не знал.

Все мальчишки просияли, как будто я предложил
им ехать на Северный полюс.

— Где заперли? Ту дверку? — спросил тощий
мальчишка.

— Ну да. Внизу.

Толстый от восторга ударил своего приятеля по
спине:

— Вот это Николай Николаевич!

Анатолий тянул их обоих за рукава:

— Пошли! Пошли!

— Сейчас выручим, — сказал толстый.

Вся тройка собралась было умчаться, но я оста-
новил их:

— Только, ребята, Николай Николаевич просил
дать честное пионерское, что вы никому —ни слова.

Анатолий кивнул головой:

— Конечно! А как же!

Выбравшись из канала и спустившись к учителю,
я услышал возню за дверцей и возбужденный шепот:

— Ты гвоздем! Гвоздем его надо!..

* * *

Через полчаса Николай Николаевич сидел за пар-
той в пустом классе. Возле него стояли трое мальчи-
шек и смотрели на него во все глаза. Разговор о тру-
довой дисциплине, о том, как дорог каждый час
учебы, был закончен.

— Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположе-
ние неверно, — говорил Николай Николаевич, укла-
дывая пенсне в футляр. — Теоретически, может быть,
и возможно, что такая система вентиляции способ-
ствует поддержанию более или менее одинаковой
температуры во всех помещениях, но практически...
Ведь ты, наверно, обратил внимание, что...

Толстый мальчишка перебил его:

— Николай Николаевич... а зачем вы туда по-
лезли?

Николай Николаевич посмотрел на него,: потом
улыбнулся:

— Знаешь, в старину говорилги: лукавый попу-
тал...'".

—Гы-ы! — хором сказали мальчишки и вполне
удевлетворились его ответом.

г.
„ЧЕЛОВЕК ВЕЗ НЕРВОВ“

У Лоди была одна слабость; ему так хотелось
прослыть храбрецом, человеком исключительным,
прошедшим огонь и воду, что он иной раз не мог
не приврать.

Когда в пионерском лагере устраивали прогулку
на лодках по реке, он всем своим видом давал по-
нять, что ему скучно катанье в «этой посудине для
сухопутных крыс и маменькиных сынков». Если про-
ходил пароход и лодки начинали покачиваться, а де-
вочки весело и немного испуганно пищать, Лодя на-
рочно еще сильнее раскачивал «эту посудину» и го-
ворил:

— Попробовали бы вы пять баллов на Черном
море!

— А ты пробовал?
Лодя кивал головой и рассказывал о том, как он,
взяв потихоньку лодку, прошел в пятибалльный
шторм из Третьего лагеря Артека к Нижнему лагерю,
чуть не разбившись по дороге о скалу Султанку.

— Ничего страшного нет. Не теряйся — и все в
порядке. Струсил — тогда играй похоронный марш,—
заканчивал он.

Особенно Лодя старался поразить своей отвагой
двенадцатилетнюю Машу Брыкину из второго отряда
девочек. Ей он рассказывал о том, как он собствен-
ными руками задушил напавшего на него бешеного
фокстерьера, и о том, как они с отцом заблудились
однажды в пустыне Кара-Кум и спаслись только бла-
годаря его, Лодиной, находчивости. Маша всему ве-
рила. Ее круглое, очень смуглое лицо со вздернутым
носом застывало от ужаса, большие карие глаза не-
подвижно смотрели на щуплого Лодю. Временами
она перебивала рассказчика и взволнованно спраши-
вала:

— Нет, Лодька, ты сознайся: неужели... неужели
ну вот ни капельки не было страшно?

— Что ж тут страшного! — пожимал плечами Ло-
дя.— Не теряйся — и всё.

Маша от избытка чувств мотала головой, и тол-
стая золотистая коса била ее по плечам.

— Нет... нет, Лодька... Ты... ты какой-то особен-
ный! Ты просто человек без нервов!

Сердце Лоди приятно замирало от таких слов. Он
начинал мечтать о том, как бы на деле доказать
Маше, что он «человек без нервов».

Однажды под вечер Лоде и Маше поручили схо-
дить в соседнюю деревню и пригласить на костер
председателя колхоза, получившего звание Героя Со-
циалистического Труда.
До деревни было километра полтора.

Слева вдоль проселочной дороги тянулось поле
овса, справа вплотную к дороге подступал лес. У са-
мого края росли молодые светло-зеленые елочки;
за ними, словно охраняя малышей, стояли взрос-
лые ели с тяжелой синеватой хвоей на опущенных
ветках.

Маша то и дело замедляла шаги, всматриваясь
в глубь леса.

— Угадай, на сколько тянется этот лес? — гово-
рила она. — Не знаешь? До самой железной дороги,
больше чем на двадцать километров! Евстигней Ива-
нович, начальник лагеря, сказал, что если кто-нибудь
пойдет в этот лес без вожатых, то его сразу отпра-
вят к родным. Знаешь почему? Потому что в этом
лесу не только ребята, а даже здешние колхозники
иной раз плутают: кружат, кружат, а выйти не
могут.

— Тоже мне лес! Ты настоящего леса не виде-
ла, — отвечал Лодя и уже обдумывал новый рас-
сказ о своих приключениях в Уссурийской тайге.

Овес кончился. Дорога отошла от леса и потяну-
лась наискосок через луг. В конце луга виднелись
длинные строения колхозной фермы. На лугу, шагах
в пятнадцати от дороги, пасся большой черный с бе-
лыми пятнами бык, привязанный к стволу одино-
кой березы. Поравнявшись с быком, ребята остано-
вились.

— Берендей, — почтительно сказала Маша.

Лодя молча кивнул.

— Его неделю тому назад в колхоз привезли.
В стадо его еще не пускают.

— Знаю. Карантин, — сказал Лодя.

— Его вся деревня боится, — снова вполголоса
заговорила Маша.—На прошлой неделе, когда его
вели в стойло, он лошадь забодал, а во вторник
счетовод на велосипеде ехал, так он на него... Счето-
вод прямо с велосипеда через забор прыгнул и по-
этому остался живой.

Все это Лодя уже знал. Знал он также, что Бе-
рендей не подпускает к себе ни одного из работников
фермы и что ладит с ним лишь колхозный зоотехник,
который и привез Берендея откуда-то из-под Яро-
славля;

Берендей перестал щипать траву, приподнял го-
лову и, стоя боком к ребятам, следил за ними бле-
стящим немигающим глазом.

— Идем, — сказала Маша. — Он чего-то смотрит
на нас:..

« Лодя побаивался коров, а о быках и говорить не-
чего. Именно поэтому он не двинулся с места. ’

— Лодя, идем! Видишь, он смотрит на нас. !
Не бойся. Не с такими дело имел.

Какое он имел дело с быками, Лодя еще не при-
думал, но Маша его и не спрашивала. Она только
смотрела то на щуплого Лодю в широких и длинных,
не по росту, трусах, то на здоровенного быка, у кото-
рого черная лоснящаяся шкура туго обтягивала каж-
дый мускул.

Бык, по-видимому, был надежно привязан к бе-
резе. ЛоДю так и подмывало удивить Машу своим
невероятным самообладанием. Он озабоченно сдвинул
брови и сказал:

— Похоже, что веревка возле рогов перетерлась.

— Ой!.. Лодька, правда?

— Да. Я сейчас проверю. Отойди подальше на
всякий случай.

— Лодька, вернись! Нет, это прямо сумасшедший
какой-то! — закричала Маша, пятясь назад по до-
роге.

Лодя не обратил на этот крик никакого внима-
ния. Размеренной поступью он приближался к быку.
Берендей повернулся рогами к Лоде и с шумом вы-
дохнул воздух: «Хух!» От этого «хух» у Лоди сразу
слабели ноги. Он уголком глаза посмотрел на Машу.

Та стояла уже возле самого леса и кричала:

— Лодя, не надо! Лодя, что ты делаешь?!

Это подбодрило Лодю. Он сделал еще несколько,
на этот раз очень неровных, шагов и остановился
в полутора метрах от быка.

Берендей опустил рога, сильно ударил себя хво-
стом по боку, и снова послышалось: «Хух!»

— Но-но у меня!.. Ты не очень-то! — слабеньким
голоском сказал Лодя и сделал бочком еще один шаг.

Берендей крутнул головой, словно желая стряхнуть
веревку, двойной восьмеркой оплетавшую рога, и дви-
нулся к Лоде. Однако веревка натянулась и вывер-
нула ему голову так, что один глаз стал смотреть в
землю, а другой — в небо. Бык замычал протяжно и
раскатисто. Маша завизжала. У Лоди что-то сжалось
в животе. Он было собрался удрать, но увидел, что
бык стоит в прежнем положении и веревка крепко
держит его.

«Дотронусь до морды и уйду!»

Лодя снова бочком приблизился к Берендею, силь-
но вытянул левую руку и, заискивающе приговаривая:
«Быченька, быченька...», ткнул «быченьку» указа-
тельным пальцем в мягкий теплый нос. Берендей не
шевельнулся. Лодя разом осмелел.

— Но-но! Не на тогощапал,—сказал он громко,
чтобы Маша могла услышать, и снова ткнул быка в
нос, на этот раз кулаком.
Берендей неуклюже попятился. Теперь можно было
с достоинством уйти. Лодя повернулся и направился к
Маше, стараясь не спешить и не оглядываться назад.
Не оглядываться было очень трудно, потому что сзади
слышалась какая-то тяжелая возня. Однако Лодя не
повернул головы. Он даже изобразил на своем лице
беспечную улыбку. Так он прошел примерно половину
пути. И вдруг он увидел, как Машино лицо перекоси-
лось, услышал, как она взвизгнула не своим голосом,
увидел, как ее словно ветром сдуло и понесло по до-
роге к лагерю. Лодина голова сама собой поверну-
лась.

Берендей, опустив рога, ровной рысцой бежал к
нему.

«Человек без нервов» не пискнул, не издал ни зву-
ка. В голове его мелькнуло: «Бежать!», а ноги уже
пронесли его метров десять по направлению к лесу.;.
Потом он подумал: «Спрятаться!», а сам уже секунду
лежал под ветками огромной, разлапистой ели, рос-
шими почти у самой земли. Больше Лодя ни о чем не
думал, только ждал, что бык сейчас доберется до него
и забодает...

Но Берендей не появлялся. Долго, очень долго
Лодя лежал пластом на сухих еловых иглах, потом
приподнял голову и прислушался. Кругом было тихо.
Трудно сказать, сколько времени длилась эта тиши-
на: то ли пять минут, то ли полчаса. Наконец где-то
совсем близко прозвучал тихий, прерывающийся
голос:

— Лодя!.. Лодя, где ты? Лодя!

«Человек без нервов» выполз из-под ели, с трудом
продрался сквозь густые заросли молодняка, которых
он не заметил, спасаясь от Берендея, и очутился на
дороге..
Маша стояла в трех шагах от него. Круглое лицо
ее раскраснелось, ресницы слиплись от слез, от глад-
кой прически отделилось множество тонких прядок,
которые слегка шевелились и поблескивали золотыми
искорками. Лодя, наоборот, был бледен. Через нос и
правую щеку его тянулась большая ссадина. Трусы,
рубашка и всклокоченные пепельные волосы были
унизаны сухими еловыми иглами.

Маша долго рассматривала его, потом глубоко
вздохнула:

— Я уж думала, ты погиб.

Лодя постарался улыбнуться.

3-занятное приключение! — выдавил он, чуть
заикаясь.

Оба помолчали, рассеянно оглядываясь по сторо-
нам. Ни на дороге, ни в деревне, ни на лугу не было
видно ни души.

Вдруг на лице у Маши снова появилось испуганное
выражение:

— Лодька! А Берендей! Где Берендей?

Лодя равнодушно махнул рукой в сторону леса:

— Там где-то.

Маша подошла поближе и посмотрела ему в
глаза.

— Лодька, ты понимаешь, что ты наделал? Пони-
маешь?— сказала она.

Лодя молчал.

— Он же в лес ушел! Он же пропадет! — почти
крикнула Маша.

Только теперь Лодя увидел другую сторону всей
этой истории. Из-за него сорвался с привязи племен-
ной колхозный бык. Бык может уйти далеко в лес,
может заблудиться, погибнуть... Плечи у Лоди опу-
стились, лицо вытянулось.
—-Вот что ты! наделал!

Маша постояла в раздумье, зажав зубами кончик
пионерского галстука, искоса, уже без всякого восхи-
щения поглядывая на «человека без нервов». Потом
она круто повернулась и скрылась среди молодых ело-
чек. Лодя пошел за ней.

Лес был неровный. Плотные заросли елей похо-
дили на материки и острова. Между ними бухтами и
проливами зеленели лужайки с пушистыми шариками
одуванчиков. Маша как будто забыла свой страх пе-
ред Берендеем, забыла и о том, что в этом лесу можно
заблудиться. То ей слышался треск сухой ветки, и она
бежала на этот звук. То ей казалось, что за деревьями
что-то шевелится, и она шла в противоположном на-
правлении, продираясь сквозь колючий ельник.;

Лодя всюду следовал за ней и думал: что они бу-
дут делать с Берендеем, если даже найдут его? Ведь
ни он, ни Маша не решатся подойти к быку и на два-
дцать шагов. Не лучше ли пойти в правление колхоза
и рассказать обо всем? Но как рассказать? Неужели
так прямо и заявить: «Дорогие товарищи! Я выпустил
вашего быка, и он ушел в лес. Пойдите поищите
его». Нет! Уж лучше продолжать поиски, а там видно
будет.

Постепенно Лодя ободрился и стал разглядывать
траву, надеясь обнаружить следы Берендея. Но трава
была невысокая и такая упругая, что Лодя даже соб-
ственные следы различал с большим трудом.

Так они петляли по лесу, пока не заметили, что
одуванчики на больших лужайках стали красными от
лучей заходящего солнца, а на маленьких лужайках,
окруженных елями, сделалось тускло и серо.

— Лодька!.. Что ты наделал! Ты понимаешь,' что
ты наделал? — десятый раз повторяла Маша;
<— В колхоз нужно идти. Заявить, — упавшим го-
лосом ответил «человек без нервов».

Усталые, унылые, они побрели обратно. Маша не-
уверенно говорила, что им. нужно идти правей. Лодя
так же неуверенно предлагал забрать немного влево.
На душе у каждого становилось все тревожней й тре-
вожней.

Скоро, однако, в деревьях показался просвет, и ре-
бята вышли к прямой, широкой просеке, на которой то
здесь, то там росли приземистые кустики можжевель-
ника. Маша сразу повеселела:

— Ой! Это же та самая! Она к лагерк) ведет!

Маша раздвинула ветки, вышла на просеку, посмо-
трела влево, повернулась, посмотрела вправо... й по-
пятилась.

Лодя подошел к ней и тоже взглянул направо:
на просеке, шагах в пятидесяти от ребят, пасся Бе-
рендей.

Маша вцепилась в Лодйну руку чуть пойыше локтя
и, не спуская глаз с Берендея, прошептала:

— Лодька, никому в колхозе не говорить, что это
он из-за тебя сорвался!

— Вот еще! Буду я прятаться! — прошептал Лодя,
тоже внимательно следя за быком.

— Лодька, тебе ничего не будет, потому что ты
мальчишка, а для вожатых — неприятности.

Лодя помолчал. Маша еще крепче впилась в его
руку:

— Лодька, дай мне честное слово, что не будешь
близко к нему-подходить!

— А что?

— Я сейчас побегу в лагерь, а оттуда в колхоз...
А ты оставайся здесь и никуда его не пускай, пока
люди не придут. Только близко не подходи. Ладно?
— Л-ладно,— вяло ответил Лодя, тоскливо глядя
на быка, на темные стены елей, сходившиеся вдали,
на большое красное солнце, которое садилось в конце
просеки.

— А если он все-таки уйдет, то иди за ним и кричи
все время «ау». Мы по голосу тебя отыщем. Хо-
рошо?

Лодя только молча кивнул.

— Пока!.. Ой, Лодька, я бы на твоем месте со
страху померла!

Маша пустилась бежать. Малиновая от заката
кофточка ее еще долго мелькала среди низких кустов.
На просеке стояла тишина. Никогда еще Лодя не чув-
ствовал себя таким одиноким.

Он поднял с земли большую сухую ветку и стал
обламывать с нее сучки. Он понимал, что палкой от
быка не спасешься, но все же с нею было как-то спо-
койнее.

Один из сломанных сучков треснул так громко,
что Берендей поднял голову.

Лодя юркнул за ближайшую елку. Несколько се-
кунд бык прислушивался, потом он зашагал по про-
секе в сторону, противоположную той, куда убежала
Маша.

Лодя думал, что он отойдет немного и снова при-
мется за еду. Но Берендей продолжал идти, слегка
покачивая белым хвостом с грязной кистью на конце.
Обрывок привязанной к рогам веревки волочился за
ним по траве.

«Уходит! Уйдет!..» — подумал Лодя и побежал за
быком.

— Берендей! — вскрикнул он.

Берендей все шел. У него был такой вид, слов-
но он знает, куда и зачем идет, и знает также, что
На лугу, шагах в пятидесяти от дороги, пасся Берендей.
путь предстоит далекий. Лодя пришел в такое от-
чаяние, что еще ближе подбежал к быку и снова
крикнул:

— Берендей!

Берендей остановился и посмотрел на Лодю че-
рез плечо. Тот застыл на месте.

Берендей медленно повернулся всем корпусом на
сто восемьдесят градусов. Лодя слегка присел. Берен-
дей подхлестнул себя хвостом и шагом двинулся на
Лодю. «Человек без нервов» большими скачками по-
несся в ельник.

Когда он снова выбрался на просеку, быка на
ней не было. Лодя крадучись двинулся вперед и
услышал, как недалеко в лесу шелестят ветки. Лодя
пошел на этот шорох и скоро увидел среди хвои бе-
лый хвост Берендея.

Снова начались блужданья по лужайкам и про-
галинам. Постепенно деревья становились черней и
как будто выше, а трава из зеленой превратилась в
темно-серую. Приближалась ночь. Берендей шел все
дальше и дальше. Иногда он останавливался и мы-
чал глухо и тревожно. На некотором расстоянии за
огромным быком следовала маленькая фигурка с
корявой палкой в руках. Фигурка всхлипывала и
время от времени принималась кричать:

— Ма-ша-а! Эй, Ма-ша-а!

Никто не отзывался.

Но вот ельник кончился. Берендей пересек узкий
луг и пошел к пологому бугру, где росли редкие
высокие, как мачты, сосны и белели то здесь, то там
стволы берез. На склоне этого бугра Берендей оста-
новился и опять замычал очень тихо, словно боясь,
что его услышат. Постепенно настороженность его
исчезла, голова понуро опустилась. Через несколько
минут он лег спиной к Лоде и стал похож ша большой
черный валун, облитый в нескольких местах извест-
кой.

Лодя сел на широкий, влажный от росы пень. Его
тапочки промокли. Он сильно замерз и очень хотел
есть.

В голове были самые безрадостные мысли. Что,
если они ошиблись, думая, что просека выведет Машу
к лагерю? Что, если это какая-нибудь другая просека
и Маша заблудилась, идя по ней, и колхозники ищут
сейчас быка где-нибудь далеко отсюда? С рассветом
Берендей снова начнет кружить по лесу. Идя за быком,
можно проплутать без пищи, без теплой одежды и
день, и два, и целую неделю, можно, наконец, по-
гибнуть в такой глуши, где никто и костей , не
найдет!..

Лоде очень захотелось встать и уйти. Ведь Маша
не скажет, что это он выпустил быка, а следовательно,
и отвечать ему не придется. Но только Лодя подумал
об этом, как на душе его сделалось невыносимо
мерзко.

А что, если Маша не заблудилась? Что, если его
сейчас ищут десятки колхозников, вожатые, старшие
пионеры? Может, все они только и надеются, что он,
Лодя, не струсит, задержит быка. И, уж конечно, Ма-
ша-то уверена, что он не подведет...

Лодя понял: если он сейчас покинет Берендея, то
никогда потом не избавится от презрения к самому себе.

Лодя встал со своего пня и подошел поближе к
Берендею. Уже совсем настала ночь. Луна не всхо-
дила, но небо было по-летнему светлое, с чуть замет-
ными звездами.

Лодя смог разглядеть рога Берендея,- торчавшие
из-за черной крутой спины, и привязанную к ним
веревку, конец которой терялся в траве. Лодя вспом-
нил, как эта веревка волочилась за быком во время
блужданий по лесу. Длиной она была метра три, мо-
жет быть, больше.

Лодя перевел взгляд на тонкую сосенку, возле кото-
рой лежал Берендей. Хорошо бы набраться храбрости,
подкрасться к быку и привязать его к этой со-
сенке! Тогда можно быть уверенным, что Берендей не
уйдет, если, конечно, его опять не раздразнить. Но тут
Лодя представил себе, как он подкрадывается к
Берендею, а тот вскакивает и бросается на него.
Спрятаться негде: только пни да редкие деревья
с гладкими стволами. Лодя бежит, а бык все ближе,
ближе.

Долго стоял «человек без нервов» как вкопанный,
не спуская глаз с веревки на рогах Берендея. Сколько
раз он рассказывал о своих выдуманных подвигах!
Сколько раз он мечтал о том, как он совершит эти
подвиги в действительности! И вот теперь, когда
нужно совершить не подвиг, а просто смелый посту-
пок, он...

Сердце у Лоди вдруг прерывисто заколотилось, хо-
лод куда-то исчез, ему стало душно. Лодя решился...

Маленькими, чуть заметными шажками, то и дело
останавливаясь и задерживая дыхание, он начал под-
крадываться к Берендею.

Чем ближе он подходил к быку, тем шажки стано-
вились короче, а остановки продолжительнее. Вот до
Берендея осталось каких-нибудь пять метров.

Минуты через две это расстояние сократилось до
трех, еще через несколько минут Лодя стоял возле со-
сенки, так близко от быка, что мог бы дотянуться до
него своей палкой, которую он держал в руке, сам не
зная для чего.
Берендей не двигался. Лишь округлые бока его
слегка подымались и опускались от дыхания. Лодя по-
прежнему видел только рога да еще белые уши быка и
не видел его головы, повернутой в сторону и скрытой
за туловищем.

Лодя пошарил глазами в траве, отыскивая веревку.
Ему повезло: конец веревки лежал недалеко от его
ног. Не сходя с места, Лодя очень медленно присел,
бесшумно положил в траву палку и дотянулся рукой
до веревки.

Потом он начал так же медленно подыматься. Ве-
ревка тащилась за его рукой, и трава хотя очень тихо,
но все-таки шуршала.

Уши Берендея шевельнулись. Лодя замер, согнув-
шись в три погибели, но тут же понял, что долго так
выстоять не сможет. Он потянул веревку к себе, в
одну секунду обмотал ее вокруг сосенки и сделал пер-
вый узел.

Берендей повернул голову. Лодя знал, что веревка
развяжется, если он не сделает второго узла. Он от-
чаянно заторопился, руки его тряслись, он смотрел
уже не на веревку, а на Берендея и поэтому долго не
мог просунуть конец веревки в петлю. Наконец он
затянул узел и побежал.

За его спиной раздалось страшное «хух», бык вско-
чил на ноги. Лодя слетел с бугра, перенесся через лу-
говину и остановился лишь тогда, когда добежал до
милого его сердцу ельника.

Берендей стоял на прежнем месте. Через несколь-
ко минут он снова лег. Лодя вернулся на бугор и
увидел, что веревка, которой он привязал Берендея,
цела.

Удивительная легкость охватила «человека без нер-
вов». Голод, холод, мокрые от росы тапочки — все ка-
залось теперь пустяками. Темный, безлюдный лес
вдруг сделался уютным и ласковым.

Лодя опять спустился на луг и стал расхаживать
по нему, дожидаясь рассвета, громко насвистывая
«Марш тореадора» и дирижируя себе обеими руками.

Скоро, однако, он заметил, что к его свисту иногда
примешивается какой-то посторонний звук. Он пре-
рвал свой концерт, прислушался, понял все и про-
тяжно закричал:

— Эй, сюда-а!

Пока люди, искавшие Лодю, наконец добрались до
него, стало заметно светлее.

Первыми вышли из леса две девушки-колхозницы
и пионервожатый Дима. Потом в другой стороне по-
явился курчавый парнишка лет восемнадцати. Он вел
под уздцы неоседланную лошадь, на которой сидела
Маша, одетая в пальто.

Все окружили Лодю, что-то говорили, перебивая
друг друга, а Маша, не слезая с лошади, тараторила
о том, что просека оказалась не та и что она лишь в
одиннадцать ночи попала в лагерь.

Курчавый парнишка оказался колхозным зоотехни-
ком. Он подошел к поднявшемуся с земли Берендею, и
тот потянулся губами к карману его пиджака, из ко-
торого торчал кусок хлеба. Угощая хлебом Берендея,
зоотехник обернулся к Лоде:

— Это ты его привязал?

— А кто же еще? — пожал плечами Лодя,

— Храбрый ты, однако!

Девушки удивленно заохали, а Маша замотала го-
ловой:

— Нет, Лодька, нет! Я всегда говорила, что ты
сумасшедший! Ты не знаешь, какой ты сумасшедший!
Зоотехник отвязал быка и потащил его за собой.
Нет, — восклицала Маша, — нет, Лодька, ты
только скажи: что ты чувствовал, когда привязывал
Берендея? Неужели ну вот ни капельки, ни капельки
не было страшно?

Лодя с минуту молча шагал рядом с конем, потом
поднял голову, посмотрел на Машу и медленно отве-
тил:

— Что чувствовал? Чувствовал, как все поджилки
трясутся. Вот что чувствовал!

1950 г.
„АРХИМЕД6 ВОВКИ ГРУШИНА

Я решил записать эту историю потому, что, когда
Вовка станет знаменитым, она будет представлять
большую ценность для всего человечества.

Я сам лично принимал участие в испытании одного
из Вовкиных изобретений. Мне за это здорово наго-
рело от матери и пионервожатых.

Началось все это так.

Андрюшка, его соседка Галка и я готовились к
экзамену по географии. Мы сидели в комнате у
Андрюшки. Нам очень не хотелось заниматься. За ок-
ном было лето, выходной день, а у подоконника на
карнизе прыгал воробей, чирикал и точно говорил нам:
«Не поймать, не поймать вам меня!» Но мы даже не
обращали внимания на воробья и спрашивали друг
у друга названия союзных и автономных республик.

Вдруг раздался звонок. Через несколько секунд с
треском распахнулась дверь комнаты. Пошатнулась
этажерка, полетел на пол стул. Воробей в испуге сле-
тел с подоконника... Это пришел Вовка Грушин. Он
прищурил свои близорукие глаза и громко спросил:

— Готовитесь?

Вовка, маленький, востроносый, со стриженной под
первый номер головой, сам походил на воробья, кото-
рый мешал нам заниматься. Галка сердито уставилась
на него и очень строго ответила:

— Да, готовимся.

— А мне некогда готовиться, — сказал Вовка.

— Ну и провалишься! — буркнул Андрюшка.

— А мне некуда больше проваливаться. Я и так
уже провалился по двум предметам!

Галка так и заёрзала на своем стуле:

— И он еще радуется!

Вовка вздернул острый, успевший облупиться от
загара нос:

— А ты почем знаешь? Может, мне стоило полу-
чить переэкзаменовку.

Галка уставилась на Вовку:

— Это ради чего же стоило?

— Ну, хотя бы ради одного изобретения.

— Какого?

Вовкино лицо стало непроницаемым:
— Это тайна.

У Вовки что ни изобретение, то роковая тайна.
Мы знали это и не стали расспрашивать. Он
быстро, огромными шагами начал ходить по ком-
нате.

— Як вам на минутку. Андрюшка, дай мне твои
плоскогубцы, мои сломались. Это, понимаешь, такое
изобретение, такое изобретение!.. Я сегодня еду на
дачу... буду там работать. Досада — средств не хва-
тает! Я три месяца в кино не ходил: все копил сред-
ства. Вот увидите, все газеты будут полны!.. Где
достать трубу метра в три длиной? Не знаете? Жаль!..
На этой штуке можно будет хоть вокруг света объ-
ехать...

— Самолет? — спросил Андрюшка, передавая Вов-
ке плоскогубцы.

— «Самолет»! Чудак ты... Получше будет!.. Я за
это лето построю...

Тут он вспомнил, что это тайна, и прикусил язык.

Галка спросила его с надеждой:

— А тебе, наверно, здо-орово попало за то, что ты
получил переэкзаменовку?

— Попало... Главное, не надо никакого топлива!..
Ну, пока, товарищи! Масса дел. В лагерь едете?.. А я
не поеду. Родные посылали, а я наотрез отказался.

— А за это попало? —спросила Галка.

-— Ну и что ж! — отвечал Вовка. — Я все равно от-
говорился. В лагере мне нельзя работать.

— Ав техкружке?

— Чепуха! В техкружке всякие модельки строят,
а у меня — мировое дело... Ну, пока! Пошел. Да!..
Чуть не забыл! Мы сняли дачу в двух километрах от
лагеря. Буду заходить. Только не болтайте никому.
Это такое дело, такое дело!..

Размахивая руками, Вовка пятился к.двери, пока
снова не ткнулся в этажерку, на этот раз так сильно,
что с нее упал гипсовый бюст Архимеда. Вовка под-
хватил его на лету.

— Это кто? — спросил он.

— Архимед, — ответил Андрюшка.

— Гм! Архимед... Архимед... Это, наверно, какой-
нибудь знаменитый человек... — Вовка помолчал, раз-
глядывая бюст. — У него симпатичное лицо, у этого
Архимеда. О! Вот увидите, это имя благодаря мне
станет дважды знаменитым!

— Не какой-нибудь знаменитый... — начал было
Андрюшка, но Вовка уже скрылся.

Галина постукала себя карандашом по лбу И по-
смотрела на нас.

...Как только наступили каникулы, мы пере-
ехали в лагерь. Мы прожили там десять дней, а Вов-
ка не появлялся. Только на одиннадцатый день
мы встретились с ним при загадочных обстоятель-
ствах.

На маленькой речке возле лагеря у нас име-
лись две плоскодонные лодки. Наши техкружкоВцы
переоборудовали их в крейсеры «Аврора» и «Ма-
рат».

С боков у лодок были сделаны гребные колеса, ко-
торые приводились в движение руками. На носу у
каждого крейсера возвышалась броневая башня из
фанеры. Там мог поместиться человек, если сидеть на
корточках.

Иногда мы устраивали морские игры. Происходило
это так. Человек восемь занимали места на «Авроре»
и десяток—на «Марате». Все вооружались жестя-
ными кружками.

Река возле лагеря была неглубокая, не больше
метра глубиной. Суда маневрировали друг возле Дру-
га, ребята черпали кружками воду и выплескивали ее
в «противника». Дым стоял коромыслом! Каждую се-
кунду десятки кружек воды выплескивались в лодки;
на обоих берегах орали ребята, разделившиеся на
«красных» и «синих». Кончалось тем, что одна из ло-
док шла ко дну. Экипаж ее, фыркая, выбирался на
берег. Тогда деревянный «крейсер» всплывал и его
уводили победители.

В тот день я был на «Авроре». «Марат» подошел
вплотную и взял нас на абордаж. После ожесточенной
схватки шестеро из нас оказались за бортом. «В жи-
вых» остались только Галина и я. Мы бросились уди-
рать. Голосящий «Марат» следовал за нами метрах в
пяти. Я вертел колеса так, что от меня пар шел. Тол-
стая Галка пыхтела на корме и плескалась из кружки,
целясь в лицо капитану «Марата».

Вдруг капитан «Марата» взял длинную веревку,
сделал из нее петлю и накинул ее на Галку. Та закри-
чала. Не разобрав, в чем дело, я завертел колеса еще
быстрее. Галина, конечно, выбыла из строя. Только
брызги полетели!

Я перестал вертеть колеса. «Марат» подошел
вплотную. Капитан его заявил, что берет нас в плен.
«Неприятельские» матросы подтянули на аркане Га-
лину и втащили ее к себе.

— Все в порядке, — сказал мне капитан. — Прини-
май буксир!

Но тут мы услышали, что кто-то продолжает пле-
скаться у борта. Я оглянулся: это был Вовка Грушин.
Он отплевывался и тихонько ругался.

— Вовка? Ты откуда?

— Из воды, — ответил он. — Вы меня сбили с мо-
его плота. Во-он мой плот. Догоните его!

По речке медленно плыли два плохо связанных
бревна...
«Марат» подошел к лагерю. За ним на буксире та-
щились «Аврора» и Вовкин плот.

Капитан «Марата» рапортовал начальнику штаба
«синих»:

— Крейсером «Марат» под моей командой захва-
чено неприятельское судно «Аврора» вместе с остат-
ками экипажа. Кроме того, арестована подозритель-
ная личность, разъезжавшая вдоль побережья на
двух бревнах будто бы с целью исследования фарва-
тера.

Старшая вожатая Леля поманила Вовку к себе:

— Ну-ка, подозрительная личность, подойди сюда!
Вовка подошел. Их окружили ребята.

— Скажите мне, подозрительная личность, выска-
жется, живете недалеко от лагеря?

— Два километра.

— А можно узнать, почему вы забыли о своем от-
ряде?

— Я не забыл. Я просто очень занят.

— Чем, позвольте спросить?

— Я работаю над большим изобретением. Я, Ле-
ля... Я, понимаешь... Нет, ты ничего не понимаешь!

— Да, я не понимаю, — серьезно сказала Леля.—
Я не понимаю, почему надо становиться отшельником,
когда что-нибудь изобретаешь, почему не работать в
техкружке над своим изобретением, почему надо отде-
ляться от своих ребят, с которыми столько лет про-
учился... Ну, скажи мне, что это за изобретение?

Вовка оттянул резинку промокших оранжевых тру-
сов и щелкнул ею себя по животу:

— Это тайна.

Ребята тихонько засмеялись.

Леля хотела удержать Вовку, но он ушел, пообе-
щав прийти на днях.
*	* Jlf- 

Прошло уже две неделима Вовка не появлялся.

Однажды на костре о нем поставили вопрос. Го-
ворили, что он отошел от коллектива, говорили, что он
увлекается всевозможными фантастическими , проек-
тами, и еще многое говорили и наконец постановили
снарядить экспедицию для розысков Вовки, которая
должна его доставить в лагерь для разговора. Экспе-
дицию составили из Галки и меня, потому что мы са-
мые близкие его приятели.

На другой день утром мы запаслись бутербродами
и тронулись в путь.

В двух километрах от лагеря было три поселка.
Мы не знали, в каком из них живет Вовка. Но нам
повезло: в первом же поселке в саду одной из дач мы
увидели на ветке березы оранжевые Вовкины трусы
и тут же услышали голос его матери. Она издали за-
кричала нам:

— Наконец-то пожаловали! Владимир у них це-
лыми днями пропадает, а они даже носа не пока-
жут!

Мы растерянно переглянулись. Я начал было:

— Как... а развей.

Но Галка толкнула меня в бок. Ничего не пони-
мая, я замолчал.

— Что он у вас там делает? — спросила Вовки-
на мама.

Галина, размахивая руками, стала смущенно объ-
яснять:

— Да-а... вообще... Вы же знаете... У нас там очень
интересно... Всякие игры, и все такое...

Вовкина мама как-то странно на нас посмотрела
и больше ни о чем не расспрашивала. Она хотела
угостить нас земляникой, но мы поблагодарили ее
и ушли.

По дороге в лагерь мы долго шли молча. Наконец
Галина сказала:

— Факт! Вовка говорит родным, что он уходит в
лагерь, а сам идет работать где-то над своим изобре-
тением. Интересно...

Она не договорила. В конце просеки, по которой
мы шли, показался Андрюшка. Он быстро семенил
нам навстречу. Подойдя к нам, он отрывисто ска-
зал:

Вышел вас встречать. Получил письмо от Гру-
шина.

Я взял у Андрюшки письмо и стал читать вслух.

— «Андрюшка!

Я пишу тебе, Сережке и Галке, как своим близким
друзьям.

Сегодня в полночь решается моя судьба. Я испы-
тываю свое изобретение, на которое истратил все свои
сбережения и ради которого, может, останусь на вто-
рой год.

Мне нужна ваша помощь, и, если вы мне друзья,
вы мне не откажете. Возьмите свои броненосцы и
ровно в полночь приезжайте на то место, где мы с
вами столкнулись. Пароль — «Архимед».

Если вы мне друзья, вы это сделаете. Если вы ко-
му-нибудь сболтнете, это будет подлость с вашей сто-
роны.

Грушин».

Прочтя письмо, мы долго молчали. Потом Андрюш-
ка проговорил:

— А вдруг опять ракетный двигатель?
Это Андрюшка вспомнил историю с моделью ра-
кетного автомобиля. Когда мы навещали после ава-
рии Вовку в больнице, он нам объяснил, что взрыв
произошел из-за ошибки в конструкции, й обещал
переделать автомобиль.

Долго мы сидели под ветками сосны у придорож-
ной канавы, шевелили, как тараканы усами, зажа-
тыми в зубах травинками и думали, как быть. Удрать
из лагеря ночью — за такое дело можно вылететь из
отряда. Выдать Вовкину тайну было бы не по-това-
рищески. Но если Вовка опять строит ракетный дви-
гатель, то может произойти несчастный случай, и его
нельзя оставить одного.

За лесом заиграл горн. Это в лагере звали к
обеду. Мы поднялись с земли.

— Так как же? — спросил Андрюшка.

Галка стряхнула соринки, приставшие к юбке.
Вдруг она покраснела и ни с того ни с сего разозли-
лась:

— Вот дурак!.. Ну какой же он дурак!..

Андрюшка задумчиво проговорил:

— Почем ты знаешь? Многих изобретателей сна-
чала считали дураками, а потом оказывалось, что они
гении.

И Андрюшка посмотрел на Галку своими боль-
шими глазами. Видно было, что ему очень хотелось
помогать Вовке. Я тоже был не прочь. Я занимался
в литературном кружке, и наш руководитель говорил,
что если хочешь быть писателем, то нужно все видеть
и все испытать.

— Ну? — спросил я Галку.

Галка набросилась на меня:

— «Ну, ну»! Вот если попадемся сегодня ночью,
так уж... так уж я не виновата!
# * #

Мы с большим нетерпением дождались десяти ча-
сов вечера, когда лагерь укладывается спать. Потом
ждали еще полчаса, лежа в кроватях, пока лагерь
уснет. Наконец мы осторожно выбрались из дому и
встретились у реки, где у причала из двух досок стоял
наш флот.

Галя и Андрей сели на «Марата», я занял «Авро-
ру». Метров сто мы шли на шестах (боялись, что ко-
леса наделают много шуму), потом пустили в ход
машины.

Медленно двигались наши суда по темной извили-
стой речке. Над берегами нависли ивы, и по их вер-
хушкам осторожно пробиралась следом за нами луна.
Плыли мы очень долго. Я уже думал, что мы в по-
темках проехали место встречи, как вдруг чей-то го-
лос в кустах на берегу тихо произнес:

— Архимед!

Мы застопорили машины и стали смотреть на бе-
рег. Ничего не видно. Темно.

— Архимед! — тихо повторил Вовка.

Мы стали причаливать. О борта лодок зашуршали
листья кувшинок. Кусты зашевелились. Появился
Вовка. Мы высадились на берег и привязали лодки к
большой коряге.

На Вовке была надета бумазейная куртка, такие
же штаны, заправленные в чулки, и большая теплая
кепка.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Пой-
демте!

— Вовка! Чего ты еще выдумал? — зашипела
Галка.
— Пойдемте! — повторил Вовка.

Он повел нас по темному дну оврага узкой тропин-
кой между огромных зарослей каких-то растений. Ско-
ро мы поняли, что это крапива: Галка так взвизгнула,
что в деревне за рекой собаки залаяли.

Спотыкаясь, подымая руки, чтобы не задеть за
крапиву, мы дошли до какого-то заброшенного сарая.
Тут Грушин остановился.

— Чего ты еще выдумал, Вовка?снова заши-
пела Галина и боязливо оглянулась.

Вовка помолчал немного, потом ответил:

— Подводную лодку нового типа.

Мы сразу повеселели: испытывать модель подвод-
ной лодки —это вам не ракетный двигатель!

— Вы мне нужны для того, чтобы завинтить меня
в люк.

— Ку... куда завинтить? — хрипло спросила Га-
лина.

— В люк, — спокойно ответил Вовка.

Галка тяжело дышала. Я чувствовал, что сейчас
выйдет неприятность. К Галине подошел Андрюшка.
Он тихонько проговорил:

— Назвался груздем — полезай в кузов.

Галка ничего не ответила.

Отчаянно заскрипела большая дверь, и мы вошли
в сарай. В темноте пахло масляной краской.

Вовка зажег свечу.

Помещение было завалено всяким хламом. Валя-
лись в куче инструменты и старые журналы: «Всемир-
ный следопыт», «Мир приключений», «Вокруг света».
В углу стоял примус без ножек, около него — паяль-
ник. Два здоровенных паука торопливо подтягивались
к потолку.
У стены почти во. всю .ее длину на особых подстав-
ках стояла подводная лодка Вовки Грушина. Она на-
поминала небольшую байдарку. В носовой части ее
возвышалась труба метра в три вышиной и сантимет-
ров четырех в диаметре. Вся лодка была выкрашена
в зеленый цвет, а на борту красными буквами было
написано: «Архимед».

Вовка объяснил нам ее устройство:

— Судно погружается на глубину двух метров...
Движется с помощью винта. Винт движется с по-
мощью... ногами (там особые педали есть). Находясь
в погруженном состоянии, судно может прицепиться
к подводной части любого парохода (будет устроено
специальное приспособление). Пароход идет, а под-
водная лодка —за ним. Так можно из Москвы по-
пасть через Беломорканал в Белое море, а оттуда —
хоть в океан!

Галина спросила:

— А как же в ней сидеть?

. , — Сидеть? Сидеть и не нужно. Можно лежать.

— А как же дышать?

— Перископ ведь торчит из воды, через него и ды-
шать. — И Вовка указал на трубу.

Андрюшка потер ладонью лоб:

— Гм! Ну, а как же ты будешь спускаться и поды-
маться?

— Специальный резервуар, как в наст... ну, как в
обыкновенной подводной лодке: чтобы опуститься, в
него пускают воду; чтобы подняться, накачивают туда
воздух и выдавливают воду обратно.

Вовка открыл крышку маленького люка и показал,
как устроен «Архимед» внутри:
— Вот резервуар для воды и воздушный компрес-
сор.

Мы увидели бидон от керосина и приделанный к
нему велосипедный насос.

— Вон там педали для винта, а это — иллюмина-
торы.—Вовка показал на вделанную в носу лодки
пару очковых стекол. — А это карманный фонарик для
освещения.

— Вовка, тут повернуться негде!

— Во всякой подводной лодке тесновато. Это, го-
лубчик, тебе не спортплощадка.

— Ну, а в перископ хорошо видно?

— Он еще не совсем готов. Только труба, чтобы
дышать.

Вовка умолк. Мы тоже молчали и осматривали
судно.

— Пора, — сказал Вовка. — Ну-ка, ребята, взяли!

— Чудак ты все-таки, Вовка! — проговорила Га-
лина.

Все четверо мы подняли лодку и чуть не уронили
ее — такая она была тяжелая. Кое-как мы вытащили
судно наружу. Несли мы его медленно, с передыш-
ками, по темному заросшему оврагу. Вовка всю до-
рогу причитал:

— Ой, ребята, милые, поосторожней! Ой, ребята,
не уроните!

Когда мы пришли к реке, Андрюшка слазил в бро-
небашню «Марата» и достал оттуда штатив, фотоап-
парат и чашечку для магния.

И вот состоялся торжественный спуск «Архимеда»
на воду.

Мы спустили сначала нос, потом налегли на кор-
му. В ту же секунду чихнул Андрюшкин магний.
«Архимед» сполз с берега и, слегка покачиваясь, стал
рядом с «Авророй». Я тихо спросил:

— Вова, а здесь глубоко?

— Два с половиной метра. Я мерил.

— Может быть, где помельче?

Грушин презрительно посмотрел на меня и ничего
не ответил. Андрей с фотоаппаратом, засучив штаны,
бродил по воде и, фыркая магнием, снимал «Архи-
мед» и Вовку на скамье «Марата».

Вовка пожал нам по очереди руки и сказал:

— Пора!

Он старался быть совершенно спокойным, но я-то
видел, как дрожала у него правая коленка.

— Вов, — сказала Галка, — давай-ка мы обвя-
жем твоего «Архимеда» веревкой. В случае чего вы-
тащим.

Вовка даже не посмотрел на нее. Он подошел к
люку «Архимеда» и стал влезать в него. Но, как толь-
ко он сунул туда голову, «Архимед» качнулся, и Вов-
ка чуть не искупался. Тогда он велел нам привязать
подводную лодку между «броненосцами» и, когда вле-
зет в люк, обрезать веревки. Так и сделали. Когда
«Архимеда» привязали, Вовка нагнулся, всунул го-
лову в отверстие люка и вполз туда, громко кряхтя.
Там он перевернулся на спину и закрыл люк изнутри
какой-то доской с дыркой в середине.

— Закройте крышку люка так, чтобы винт попал
в дырку!

Тут только мы заметили, что на крышке торчит
болт с винтовой нарезкой.

Мы исполнили приказание.

— Придержите крышку, пока я не завинчу гай-
ку,— глухо, как из бочки, пробубнил Вовка.

Мы придержали. Стало совсем тихо. У Андрюшки
в руках так и прыгал фотоаппарат. (К сожалению,
карточки не вышли, потому что все снимки он сделал
на одну пластинку.)

В иллюминаторе вспыхнул свет.

— Спускайте! — прогудело внутри «Архимеда»,

Мы развязали веревки. «Архимед» очень быстро
ушел под воду. Мы оглянуться не успели, как из воды
остался торчать лишь кончик перископа.

Было совсем тихо. Мы сидели на своих «броненос-
цах» и смотрели, как маленькие пузырьки появляются
в том месте, где погрузился «Архимед». Где-то очень
глубоко, как нам казалось, дрожало светлое пят-
нышко: это был свет из иллюминаторов. Прошло
минут пять. Андрей припал губами к концу пери-
скопа:

— Вовка, ну как?

Нас мороз пробрал по коже, когда мы услыша-
ли Вовкин голос из трубы — такой он был замогиль-
ный.

— Я достиг предельной глубины.

— Жив, значит! — вздохнула Галка.

Снова поползли длинные минуты, и снова вопрос:

— Вовк! Жив?

И замогильный ответ:

— Выкачиваю воду из резервуара.

Подождали еще. Начало светать.

— Уж два часа... — проговорил Андрюшка.

Галина перебила его:

— Смотрите на перископ! Он сейчас полезет вверх!
Но перископ не лез вверх. Я наклонился к нему:
— Вова, ну как?

Молчание.

•— Вова-а! Слышишь? Как?
— Я уже все выкачал.

— Ну, и что же?

— Она не подымается.

— Почему?

Не знаю.

Мы взволнованно переглянулись. Потом все трое
потянулись к трубе.

— Как же теперь* Вовка?

— Не знаю.

— Вот говорила, говорила! — захныкала Галка.—
Надо было его за веревку привязать. А теперь... Как
вот теперь?

И вдруг Вовка озабоченным тоном сказал из
трубы:

— На меня чего-то капает.

— Откуда капает?

— Из люка капает.

Мы вскочили, ошалело оглядываясь. Что делать?
Я крикнул было: «Перископ!» — и схватился руками
за трубу, но оттуда раздался испуганный Вовкин го-
лос:

— Не смейте за перископ! Оторвется.

— Говорила, говорила! — хныкала Галка.

Вова посоветовал:

— Подденьте меня веревкой.

Мы взяли оба наших причала, связали их, привя-
зали к середине камень, опустили его на дно и за оба
конца стали водить веревку вдоль бортов лодок. Но
«Архимед» слишком глубоко врылся в ил, и его
нельзя было поддеть.

— Капает, Вовка?

— Капает! У меня уже здоровая лужа. Поско-
рей!— кричал Вовка из глубины.
— Надо достать какую-нибудь узенькую баночку.
Мы будем опускать ее в перископ и вытягивать с во-
дой,— сказал Андрюшка.

Это он неплохо придумал. Я помчался через кра-
пиву к сараю. В Вовкиной мастерской не оказалось
ни одной подходящей банки, зато я нашел там рези-
новую кишку сантиметра в полтора толщиной. Я из-
мерил ее длину и решил, что хватит. Вернулся и со-
общил свой план ребятам.

— Вовка, держи кишку! Выкачивать будем. Дер-
жи так, чтобы конец был все время в воде!

Мы просунули кишку в трубу.

— Галка, выкачивай!

Галина взяла в рот верхний конец и стала тянуть
из кишки. Она трудилась изо всех сил, но вода не вы-
качивалась, потому что трубка сжималась, когда Га-
лина втягивала в себя воздух. Пока она работала, мы
с Андреем старались подковырнуть «Архимеда» ше-
стами. Но шесты оказались слишком короткими.
К тому же их было очень трудно удержать под во-
дой.

Вовка изредка справлялся о ходе спасательных
работ и говорил, что вода у него хоть и прибывает, но
очень медленно. Уже почти совсем рассвело.

— Хватит! Ничего мы так не сделаем, — сказал
я. — Надо ехать за ребятами в лагерь.

Все согласились со мной. Галина осталась на ме-
сте, чтобы Вовке не было страшно, а мы с Андреем
взяли «Аврору» и, подняв два огромных столба брызг,
накручивая изо всех сил колеса, помчались по оран-
жевой от восходящего солнца реке.

Я не помню, как мы доехали, только мы были все
мокрые от пота.

Выскочив на берег, я зазвонил в колокол; Андрюш-
ка бросился в дом, отчаянно крича. Из дверей, из всех
окон стали выскакивать полуодетые, испуганные ребя-
та и вожатые. Леля выбежала с одеялом на плечах.
Я закричал:

— Скорее! Вовка Грушин тонет! Возьмите верев-
ки! Возьмите багры!

Прошло ровно пять минут. Битком набитая «Авро-
ра» неслась по реке. Каждый греб чем мог, помогая
колесам. За нами сквозь заросли вдоль берега, ломая
ветки, продирался весь лагерь.

По дороге я и Андрюшка сбивчиво рассказали, в
чем дело, но никто нас толком не понял.

Вот и «Марат»... Спокойно застыл над водой ко-
нец перископа. На борту «Марата» сидела Галина,
вертела в руках резиновую трубку и тихонько
плакала.

— Где Вовка? — спросила Леля.

— Тут... — указал Андрюшка под воду.

— Сколько времени?

— Да часа три уже.

Леля побледнела.

— Вовка, ты жив? — спросил я.

— Жив, — со дна речного ответил Вовка и доба-
вил: — Холодно!

Ребята столпились у берега и, разинув рты, уста-
вились на перископ.

* * *

И тут началась спасательная работа.

Пятеро лучших пловцов ныряли, стараясь подве-
сти веревки под «Архимеда». Остальные тыкали в во-
ду баграми, засучив штаны, бродили в воде и пода-
вали тысячи советов. Стоял галдеж, как на птичьем
дворе во время кормежки. Наконец нашим водолазам
удалось подцепить веревками корму и нос «Архиме-
да». Они выбрались на берег продрогшие, измученные,
но очень гордые.

Ребята посильнее принялись тянуть веревки вверх.
Смолкли крики. Наступила полная тишина. Человек
восемьдесят смотрели, как подымается из воды труба
перископа. И, когда наконец появился зеленый верх
«Архимеда», такое раздалось «ура», что, казалось,
солнце подпрыгнуло.

Потом снова наступила тишина. Крышка люка на
подводной лодке шевельнулась и открылась. Из отвер-
стия высунулась сначала одна нога,: потом другая, за-
тем медленно появилась Вовкина, спина, затем плечи
и голова.

Изобретатель был бледен и лязгал зубами от холо-
да, но важности у него хватило бы на двадцать ка-
питанов Немо.

Вовка срочно был доставлен в лагерь. Там его пе-
реодели и стали согревать чаем. Мы в эго время чув-
ствовал и себя очень скверно. Деля, проходя; мимо, так
на нас посматривала, что мы поняли: будет крупный
разговор.

Огромная толпа ребят окружала Вовку, пока он
пил чай, глазела на него и засыпала вопросами:

— Сколько времени ты строил свою лодку?

— А как ты ее рассчитывал?

— Никак. Построил, да и всё.

— Ты, значит, ошибся в расчете, и потому она за-
тонула. Да?

— Ну конечно, не рассчитал! —сказал кто-то из
старших ребят. — Не рассчитал соотношения между
весом лодки и ее объемом,

К Вовке протиснулся маленький Буся Кацман и
прижался носом к краю стола:
Лучшие пловцы ныряли, стараясь подвести веревки под
«Архимеда».
— А что Архимед — это рыба такая?

Вовка презрительно взглянул на него, отхлебнул
из кружки чаю, прожёвал кусок хлеба и только тогда
ответил:

— «Рыба»! Чудак ты! Это полководец!

Вот всё, что я могу рассказать об «Архимеде» Вов-
ки Грушина*

1939 г.
БЕЛАЯ КРЫСА

Боря трубил в горн. Леня бил в барабан. За ними
шли Вава и Дима, а впереди выступала звеньевая
Таня Закатова.

Лоб ее был перевязан бинтом (она недавно упала
с дерева), на затылке торчала темная метелочка во-
лос. Эта метелочка резко дергалась, когда Таня огля-
дывалась на звено.

— Вава! Почему не в ногу?.. Димка! Отстаешь!

Дело было серьезное: Таня Закатова несла пакет
с очень важным посланием. В этом послании сообща-
лось, что «карбиды», то есть пионерлагерь завода
«Карбид», вызывают на спортивную игру «трикота-
жей» — пионерлагерь трикотажной фабрики № 2.

Неторопливо, торжественно шагало звено через ма-
ленький лес, разделявший оба лагеря. Трещал бара-
бан, ревел горн, и с освещенных заходящим, солнцем
деревьев то и дело шарахались в небо испуганные стаи
грачей.

Дорога вышла из леса на большую поляну. В конце
ее стоял белый дом с башенками и остроконечной кры-
шей. Ребята видели, как «трикотажи» сбегаются на
линейку.

— Ждут! Знают, в чем дело! —сказала Таня.—
Вавка, опять не в ногу!.. Димка, поправь галстук!..
Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре!

Они вошли в калитку и замаршировали мимо не-
подвижных рядов «трикотажей». Возле мачты с фла-
гом их поджидал председатель совета лагеря Миша
Бурлак. Таня остановилась перед ним.

Смолкли горн с барабаном. Стало совсем тихо.
Председатель, толстый, солидный, исподлобья погля-
дывал на представительницу «карбидов», а она, тонко-
ногая, худенькая, настороженно смотрела на'предсе-
дателя.

Что-то странное было в поведении председателя.
Он ,старался стоять смирно и сохранять обычную со-
лидность, но время от времени делал какие-то непо-
нятные движения: то поводил плечами, то вдруг выпя-
чивал живот, то совсем убирал его. Таня передала
ему пакет, заклеенный смолой. Бурлак взял его и по-
чему-то поднял правую ногу, согнув ее в колене.

На линейке зашушукались.

Председатель вскрыл пакет. Он опустил ногу, со-
гнулся, точно у него болел живот, и стал торопливо
читать дрожащим голосом,-то. и дело сбиваясь:
— «Отважным трикотажам от отважных карби-
дов.

Уважаемые храбрые трикотажи!

Мы, ваши соседи, отважные карбиды, предлагаем
вам помериться ловкостью, выносливостью и смекал-
кой в большой военной игре. Игру предлагаем начать
завтра, с восьми часов утра, и вести ее до полной
победы той или другой стороны.

Условия игры вам известны.

Примите заверения в большом к вам уважении...»

Миша читал, но никто не слушал его. Вытаращив
глаза, все смотрели на; левую ногу председателя: из
короткой штанины его трусов медленно выползала...
белая крыса.

— «...Примите... примите... заверения... в большом
к вам...»

Крыса упала животом на землю, расставив корот-
кие лапы. И в ту же секунду отчаянный визг раздался
над линейкой. Два «трикотажа», сбитые с ног, пока-
тились на землю. Чья-то фигура мелькнула над забо-
ром и скрылась за ним. Начался переполох. Полторы
сотни кричащих ребят окружили председателя со-
вета.

— Пустите-ка! В чем тут дело? Бурлак, что про-
изошло?

Расталкивая ребят, к Бурлаку подошел старший
вожатый.

— Ни в чем не дело! — бормотал председатель. —
Я ее просто сунул за пазуху, а она — в трусы и на
землю... А эта чего-то испугалась...

— Таня! — позвал вожатый.

Над забором показалась забинтованная Танина го-
лова на тонкой шее. Она угрюмо уставилась на вожа-
того.
— Чудачка! Чего испугалась? Иди сюда!

— Не пойду, — ответила Таня.

Босоногие «трикотажи» запрыгали и захихикали:

— Трусиха! Крысы боится! От крысы удрала!

— Да, боюсь, — ответила Таня. —Петр Первый
храбрым человеком был, а тараканов боялся!

Вожатый поднял крысу и показал ее Тане:

— Ну, Петр Первый, я ее уношу. Иди сюда!

...С кислыми лицами пустились «карбиды» в обрат-
ный путь. До калитки их провожали веселые «трико-
тажи»:

— С самим Петром Первым завтра воюем!

— Пусть крыса нас сторожит! Ни один карбид не
тронет!

До лесу за ними бежал какой-то маленький маль-
чишка. Приплясывая, он пищал:

— Петр Первый, а Петр Первый! Петр Первый!

В лесу Леня стукнул мальчишку барабанам по
голове, и тот побежал домой.

— Оскандалились! — проворчал барабанщик. —
Тоже еще звеньевая! Крыс боится!

— Что-о? — Таня сразу остановилась и поверну-
лась к нему. — Что ты сказал?

Крепкий, коренастый Леня молча попятился.

— А ну-ка, перепрыгни!

Дорогу пересекала глубокая канава, через которую
был переброшен мостик. Леня пробормотал:

— Охота была ноги ломать!

Таня сошла с дорожки, разбежалась и, переле-
тев через канаву, упала на противоположной сто-
роне.

Больше никто не роптал на звеньевую. Шли молча
и быстро. Впереди было еще одно очень важное
дело.
г* * *

Настала ночь. Заснули «трикотажи» в своей даче
с остроконечными башнями. Погасли огни в деревен-
ской школе, где жили «карбиды». Яркая кособокая
луна поползла по мерцающему небу, и верхушки де-
ревьев в маленьком лесу засветились голубоватым
светом.

Внизу, под деревьями, было темно и тихо. Осто-
рожно, в молчании пробиралась сквозь заросли пя-
терка разведчиков. Таня шла впереди, держа под
мышкой фанерный ящик с самодельным телеграфным
аппаратом. Вава несла рюкзак с провизией, а ее брат
Дима, такой же маленький и курчавый, как она,
крепко прижимал к себе четвертную бутыль с кипяче-
ной водой. Сзади всех двигались Боря и Леня. Со-
гнувшись и сдержанно кряхтя, они тащили боль-
шую катушку с проводом. Катушка медленно вер-
телась, чуть поскрипывая в ночной тишине, и чер-
ный саперный провод ложился на мокрую от росы
траву.

Шли очень медленно. Ветки цеплялись за одежду,
невидимые коряги хватали за ноги, какие-то прутья
больно хлестали по головам. Крохотный лесок, такой
уютный днем, теперь глухо ворчал сухим валежни-
ком под ногами и не хотел пропускать.

Исцарапанные, они вышли из леса на край малень-
кого оврага, на дне которого журчал ручей. Сразу же
за оврагом возвышался холм. На вершине его, четко
выделяясь на мерцающем небе, чернели три столба от
сгоревшей сторожки и двускатная крыша заброшен-
ного погреба.

Таня спустилась в овражек и перешла по камням
ручей. За ней пошел Дима. Он стал на камень посре-
дине ручья, выбирая, куда бы шагнуть дальше, но
вдруг зашатался, согнулся и быстро выпрямился. Раз-
дался звон. Дима, опустив руки, застыл.

— Разбил! — тихонько вскрикнула Таня.

— Упала, — ответил Дима.

— Шляпа!

«Карбиды» шепотом стали бранить Диму. Потом
Боря сказал, что нужно сходить в лагерь и принести
другую бутыль.

— Ну да еще! — рассердилась Таня. — Будем всю
ночь взад-вперед бегать!.. Пошли!

Они переправились через ручей, взобрались на ос-
вещенную луной вершину холма и остановились там,
молчаливые, настороженные. У мальчиков были низко
надвинуты на лбы кепки и у всех подняты воротники
пальто.

За холмом тянулась поляна, голубая от лунного
света. В дальней стороне ее, окруженный с трех сто-
рон темными соснами, белел дом «трикотажей». Боря
зачем-то снял кепку. На его макушке, как перо ин-
дейца, торчал одинокий прямой вихор.

— Спят и не знают, что мы им готовим, — про-
шептал он.

Все молча кивнули головами и продолжали смот-
реть на белый дом.

Завтра начнется игра. Завтра отряды «карбидов»
и «трикотажей» с красными и синими повязками на
руках станут ползать в лесу, стараясь пробраться к
лагерю «противника» и похитить флажок, спрятанный
в условном месте. И все это время пятеро отважных
разведчиков будут сидеть на холме под самым носом
у «неприятеля». Они будут следить за каждым дви-
жением «противника» и сообщать обо всем по теле-
графу в свой штаб. Это придумала Таня.
— Пошли! — тихо скомандовала она. — Борис,
Ленька, тяните провод!

«Карбиды» в молчании направились к погребу.
Один за другим вошли в низенькую дверь между ска-
тами крыши. Таня включила карманный фонарик.

Наземная часть погреба была пуста. В середине
дощатого пола чернел открытый люк. Ребята, стоя во-
круг него на четвереньках, заглянули вниз.

В глубокую яму вела приставная лестница. На дне
ямы при слабом свете Таниного фонарика ребята уви-
дели пустые деревянные кадки, лежавшие на боку.

— Капусту квасили, — прошептала Вава.

Леня поправил кепку, съехавшую на нос, и тихонь-
ко засмеялся:

— Танька! А вдруг здесь крысы есть!

— Не испугаешь. Они бы здесь с голоду подохли.
Чем языком болтать, устанавливай аппарат.

Вскоре телеграфный аппарат с электромагнитом от
звонка, роликом от пишущей машинки и бумажной
лентой, нарезанной из газетных полей, стоял в углу
под скатом крыши. Сидя возле него на корточках, ре-
бята смотрели, как Леня делал пробу.

— Передай, — сказала Таня. — «Погреб заняли,
невзирая на трудности. Сообщите, как принимаете.
Начпункта Закатова».

Леня снял кепку, склонил стриженую голову над
аппаратом и стал нажимать на ключ, приговаривая:

— Точка, тире, тире, точка... Тире, тире, тире...

Леня передавал эту депешу минут пять и весь
взмок от напряжения. Под конец он сообщил, что пе-
реходит на прием, и повернул какой-то рычажок. Те-
перь все смотрели на якорь магнита с карандашным
графитиком. Вот он слегка дернулся. Леня взял паль-
цами кончик бумажной ленты и стал тянуть ее к себе.
Где-то за лесом, в комнате у вожатого «карбидов»,
дежурный телеграфист лагеря Сеня Жуков стучал
ключом, а здесь на бумажной ленте появились слабые
черточки и точки. С трудом разбирая их при свете фо-
наря, Леня читал:

— «При-маем хшо. Же-ла-ем у-пе-ха. Дежурный
связе-е-ет Жуков».

Вава тихонько засмеялась и тихо захлопала в ла-
доши.

— Работает! — в восторге шепталц «карбиды». —
Работает!

После испытания аппарата они разместились по
разным углам, и Таня потушила фонарь.

Стало совсем темно. Только щели в крыше свети-
лись слабым ночным светом. Ребята притихли каждый
в своем углу. Было слышно, как журчит ручей под
холмом и пищит одинокий комар, залетевший в по-
греб. Так прошло полчаса.

— Товарищи! Вы не спите? — зашептал вдруг
Боря.

«Карбиды» возмущенно заворчали в темноте:

— Мы и не думали засыпать!

— Знаете что? Вот все наши ребята спят сейчас в
теплых постелях, а мы тут бодрствуем, как на передо-
вых позициях... А, товарищи?

— Угу! — отозвался кто-то.

Таня заворочалась где-то возле двери:

— Слушайте-ка! А что бы нам такое совершить?

— Совершить?.. Что совершить?

— А вот: нас с нашим лагерем соединяет только
провод. И вот бы по этому проводу послать депешу:
«Сегодня, положим, в ноль часов пятьдесят минут,
разведчики такие-то совершили то-то и то-то». Что-
нибудь особенное, подвиг, понимаете?
Эта мысль всем понравилась. «Карбиды» стали
придумывать, какой бы совершить подвиг.

— Нет!—сказал Леня. — Такую депешу послать:
«Сегодня ночью разведчики такие-то пробрались... в
это... как его... в месторасположение неприятеля и...
сделали чего-нибудь такое».

— А что именно сделали? — спросил Боря.

— Ну, какой-нибудь диверсионный акт.

— Ой, девочки! — пропищала Вава. — У них там
две овчарки и ночной сторож. Они такой «диверсион-
ный акт» покажут, что просто ужас!

— И вообще нельзя: игра еще не началась, — ска-
зала Таня.

Долго ломали голову «карбиды».

Постепенно щели в крыше посветлели. На полу
стало заметно черное пятно люка, а по углам — смут-
ные фигуры ребят. Они сидели кто на корточках, кто
просто на полу и поеживались от утреннего холода.

— Закусим? — предложил Боря.

Вава развязала мешок. Она вынула оттуда буханку
хлеба и несколько вареных картофелин. Затем, хитро
посмотрев на ребят, извлекла одну за другой пять су-
шеных вобл.

— Сама достала, в сельпо! — сказала она важно,
раздавая ребятам порции на салфетках из газеты.

Разведчики принялись громко чмокать, обсасывая
косточки воблы и продолжая вслух мечтать о подвиге.

— Хоть бы гроза какая-нибудь! — говорила Таня,
держа двумя пальцами рыбий хвост. — «В районе
наблюдательного пункта разразилась гроза. Погреб
затоплен. Продолжаем наблюдение по колено в
воде».

— А по-моему, лучше так, — предложил Боря: —
«В районе наблюдательного пункта бушует гроза. Ог-
ромное дерево упало рядом с погребом. Продолжаем
наблюдения».

— Нет! Не так! Вот как!—Леня даже приподнял-
ся.— «В районе наблюдательного пункта бушует гро-
за. Молния ударила в погреб. Часть разведчиков
оглушена. Продолжаем наблюдения среди дымящих-
ся развалин».

— Ой, девочки! — пропищала Вава. — Если все
это случится, вожатые прогонят нас отсюда и прекра-
тят игру.

* * ❖

Прошло часа три. Щели в крыше стали золотисты-
ми, и от них протянулись сизые лучи, в которых пла-
вали блестящие пылинки. Мрачную картину осветили
они!

Бледные, осунувшиеся, ребята сидели на своих ме-
стах, вытянув шеи, поминутно делая судорожные гло-
тательные движения. Клочки газеты, обглоданные ры-
бьи кости и картофельные очистки валялись на полу.

Прижавшись затылком к стене и перекатывая го-
лову с одного плеча на другое, Леня громко, с надры-
вом шептал:

— Ну прямо все кишки выжгло!.. Прямо, наверно,
какое-нибудь воспаление теперь начинается!—И, уста-
вившись на Таню злыми глазами, сказал: — Ну, чего
тебе сделается, если я к ручью сбегаю?

— Не пущу. Трикотажи увидят, — в десятый раз
повторила Таня.

— «Увидят»! Они еще спят преспокойно, а ты здесь
мучайся!

Таня, бледная, решительная, стояла на коленях^
загораживая собою дверь:

— Все хотят пить. И я не меньше тебя..
— «Не меньше»! Две кружки чаю за ужином вы-
пила, а я...

— Не пущу! Понятно?

Боря молча слушал этот разговор. Длинная фи-
зиономия его еще больше вытянулась. Вава коротко
всхлипывала, точно икала, а ее брат сидел неподвиж-
но, страдальчески подняв маленький нос и большие
темные глаза.

Вдруг Боря поднялся:

— Товарищи! Зачем ссориться? Если каждый ста-
нет бегать к ручью и обратно, то нас могут заметить.
Но кто-нибудь может взять рюкзак и принести воду
для всех.

— Правильно! Он брезентовый и не протекает.

— И очень хорошо! И великолепно! — одобритель-
но запищала Вава.

— Не пущу!

Но тут терпение у «карбидов» лопнуло. Леня, со-
гнувшись, подошел к звеньевой. Вава вскочила на
ноги. Злое лицо ее выглядывало из-за Лёниной спины.
Шагнул вперед и Боря с торчащим вихром.

— Что ж, нам здесь помирать? — мрачно спросил
Леня.

— Не пущу!

— Кричала, кричала о подвиге, а как до дела до-
шло— одного человека боишься выпустить!

— Не пущу!!

— Ой, девочки, какая странная у нас звеньевая!
Крыс боится, трикотажей боится и всего боится!

Леня бил себя кулаком в грудь:

— Ну, меня, меня пусти! Я так проползу, что...

— Уж ты проползешь! Знаем тебя!

— Ну, сама иди!

— И сама не пойду.
Леня подошел к ней поближе. Неожиданно мяг-
ким, ласковым голоском он спросил:

— Струсила?

— Струсила? — пискнула Вава.

Таня вскочила, стукнулась головой о крышу и, дер-
жась за макушку, отчеканила:

— Давайте мешок!

— Вот и прекрасно! Вот и прекрасно! И ничего та-
кого не случится, — миролюбиво заговорила Вава, вы-
тряхивая из рюкзака остатки провизии.

Таня сняла пальто и взяла мешок.

— Струсила, говоришь?

Она открыла дверь, согнулась, чтобы не стукнуть-
ся снова о притолоку, сделала шаг вперед, останови-
лась на секунду... и вдруг, резко дернувшись назад,
закрыла дверь.

— Чего ты? — удивились ребята.

— Стоят! — чуть слышно ответила Таня.

Все бросились к стене и приникли к щелям в дос-
ках. Даже Дима перестал «умирать».

Повертев удивленно головой, он поднялся и подбе-
жал к двери.

На крыльце дома «трикотажей» стояли двое маль-
чишек с полотенцами через плечо: один — маленький,
другой — большой. Маленький, протянув руку, пока-
зывал на погреб.

«Карбиды» бросились прочь от стены.

— Идут!

— Ой, девочки, прямо сюда идут!

С минуту они метались по погребу, стукаясь голо-
вами о скаты крыши.

— В люк! В бочки! — скомандовала Таня. — Всё
убрать!

Пальто, катушка из-под провода, рюкзак, очистки
картошки, рыбьи головы и хвосты полетели вниз, в
глубину погреба. Леня отцепил аппарат от провода и
съехал на животе по шаткой приставной лестнице
вниз. За ним скатились остальные. Кряхтя, толкаясь,
«карбиды» убрали лестницу и спрятали ее за бочки,
лежащие двумя рядами у стен. Бросили туда же свои
вещи и остатки провизии. Затем каждый забрался в
бочку, и все затихли.

Прошла минута, может быть, две. Вот наверху
скрипнула дверь. Послышались два приглушенных го-
лоса. Один, солидный, басистый, похожий на голос
Бурлака, сердито спросил:

— Ну, где твои карбиды?

Другой, тонкий, ответил негромко, но горячо:

— Честное пионерское, видел! Эта, ихняя... Петр
Первый... По ковбойке узнал. Открыла дверь, а потом
сразу как захлопнет... А за ней еще какие-то... Са-м ви-
дел.

— Сколько? — спросил председатель.

— Десять... Нет, Мишка, человек двадцать! Так и
высматривают, так и высматривают!

— Врешь, — лениво сказал Бурлак.

— Ну вот тебе честное-распречестное слово! Знаю,
где они! Внизу сидят.

Притихшие в бочках «карбиды» услышали, как два
«трикотажа» подобрались к люку.

— Эй! — басом крикнул маленький мальчишка.

Лёнина бочка лежала против Таниной. Он взгля-
нул на звеньевую. Таня сидела согнувшись, поджав
под себя колени, прикусив кончик языка. Один глаз ее
был закрыт прядью волос, другой неподвижно смотрел
куда-то вверх.

— Эй, Петр Первый! Все равно знаем — в бочках
сидите.
Ребята даже дышать перестали. Затекли ноги, бо-
лели спины, а шевельнуться было нельзя: при малей-
шем движении бочки качались.

— В бочках сидят! Честное пионерское, в бочках!
Бежим подымем тревогу! Это разведчики ихние!

— Чудак ты, право, человек! Подымем тревогу, а
здесь никого не окажется. Смешно прямо!

— Давай спрыгнем, посмотрим.

— И поломаем шеи!

— Ну, давай я один спрыгну, собой пожертвую.
Хочешь?

— Собой жертвовать нетрудно. А ты попробуй без
жертв захватить. Это другое дело.

— А как... без жертв?

Два «трикотажа» стали шептаться так тихо, что
«карбиды» ничего не могли услышать. Потом малень-
кий хихикнул и спросил:

— На веревке?

— Ну да, — ответил Бурлак.

Они опять зашептались.

— Ладно, сторожи. Я сейчас! — громко сказал
Бурлак и вышел из погреба.

Некоторое время стояла полная тишина. Было
слышно, как над люком дышит и шмыгает носом ма-
ленький «трикотаж». Вдруг он поворочался наверху и
довольным тоном объявил:

— А Мишка за белой крысой пошел!

«Карбиды» почуяли недоброе. Леня снова взгля-
нул на Таню. Она еще больше сжалась в своей бочке.

— Эй, Петр Первый, выходи лучше! — угрожающе
крикнул «трикотаж».

«Карбиды» молчали. Сердца их отчаянно бились.
Хотелось шумно, глубоко вздохнуть, а мальчишка над
люком, как назло, притих.
Прошло минут десять. Наверху раздались шаги, и
снова послышался шепот:

— Зачем за ногу? За хвост!.. Осторожней, дурак,
уронишь!.. Потихоньку! Потихоньку!

Между бочками Лени и Тани появилась в воздухе
белая крыса. Вертясь и покачиваясь, суча розовыми
лапками, она медленно опускалась, привязанная на
шпагате за хвост. Вот она заскребла передними лап-
ками земляной пол и села, поводя острой мордой с
подвижными усиками.

— Эй, Петр Первый, выходи! Хуже будет!

Таня, бледная, закусив губы, пристально смотрела
на крысу. Сжатые кулаки ее с острыми косточками
дрожали.

Шпагат натянулся и дернул крысу за хвост. Та по-
ползла в сторону Лени, волоча за собой веревку. Леня
знал, что белые крысы не боятся людей. Так оно и
оказалось. Крыса вошла в бочку и, наступив лапой на
Лёнин мизинец, стала его обнюхивать. Леня припод-
нял было другую руку, чтобы схватить крысу и не пу-
стить ее к Тане, но вспомнил, что «трикотажи» могут
дернуть за веревку, и раздумал.

Шпагат снова натянулся и вытащил крысу в про-
ход между бочками.

— Так все бочки обследовать! Понимаешь? — ус-
лышали ребята шепот Бурлака.

— Есть все бочки обследовать!

Белая крыса бесшумно ползала по дну погреба.
Она то заползала в одну из бочек, то снова появля-
лась на черном земляном полу, и пять пар вниматель-
ных глаз, скрытых от «трикотажей», следили за каж-
дым ее движением.

Вот она снова очутилась между Леней и Таней и
снова направилась к Лёне...
Веревка натянулась. Крыса остановилась, а потом
повернула к Тане.

Бочка, в которой сидела Вава, качнулась. К сча-
стью, «трикотажи» не заметили этого.

Таня крепко зажмурила глаза. Все сильней и силь-
ней дрожали ее сжатые -кулаки и худенькие плечи.

Крыса часто останавливалась, сворачивала в сто-
рону, но все же приближалась к ней. Вот она вошла
в бочку, обнюхала дрожащий кулак и, неожиданно
вскочив на Танину руку, стала карабкаться на плечо.
Не разжимая глаз, Таня широко открыла рот, и Леня
понял, что сейчас раздастся тот истошный, пронзи-
тельный визг, который раздался вчера вечером на
линейке «трикотажей». Но визга он не услышал. Таня
сжала зубы и больше не делала ни одного движения,
А крыса забралась на ее плечо и подползла к шее.
Ее белые усики шевелились возле самого Таниного
уха.

Снова дрогнула бочка, в которой сидела Вава.
Леня не боялся крыс, но по спине его бегали мураш-
ки, когда он смотрел на звеньевую.

Где-то далеко прозвучал горн. В ту же секунду
крыса вылетела из бочки. Дрыгая лапами, она взви-
лась вверх и исчезла.

— Хватит дурака валять! — проворчал над люком
Бурлак.

— Да честное пионерское, мне показалось... — уже
совсем неуверенно сказал его товарищ.

— Мало чего тебе показалось! Сначала проверь,
потом подымай панику. Идем!

И «трикотажи» ушли из погреба.

Один за другим вылезли из бочек измученные,
грязные «карбиды». Они собрали свои вещи и при-
ставили лестницу. Никто из них не сказал ни слова.
Молчали они и наверху. Леня стал прикреплять
концы проводов к аппарату, остальные сели по своим
местам и приникли к щелям между досками.

От пережитого волнения жажда усилилась. Ка-
ждому казалось, что вот-вот потрескается кожа на
языке. Но все молчали и время от времени погляды-
вали на Таню. Она стояла на коленях перед дверью
и не отрывалась от щели.

— Аппарат готов, — тихо сказал Леня.

Звеньевая молчала, по-прежнему глядя в щель.
Перед белым домом выстроились четырехугольником
«трикотажи». Опять заиграл горн. Послышалась
дробь барабана, и красный, горящий на солнце флаг
рывками поднялся вверх.

— Передай, — не оборачиваясь, сказала Таня: —
«Флаг у противника поднят».

Леня облизнул пересохшие губы и прислушался к
слабому журчанью ручья под холмом. Он знал те-
перь, что он и его товарищи будут слушать это жур-
чанье три часа, пять, может быть, восемь, и никто из
них не скажет ни слова о том, что хочется пить.

Склонив голову к аппарату, Леня стал медленно
нажимать на ключ, шепча про себя:

— Точка, точка, тире, точка... точка, тире, точка,
точка... «Флаг у противника поднят!»

1940 гг
РАЙКИНЫ „ПЛЕННИКИ*

Раздался резкий, деловитый звонок. Рая вытерла
руки о салфетку, повязанную вместо фартука, и от-
крыла дверь. Вошел семиклассник Лева Клочков.

— Привет!—сказал он, снимая шубу. —Дома?

— В ванной сидит, — ответила Рая и ушла об-
ратно в кухню, на ходу заплетая косички.

В квартиру недавно провели саратовский газ.
Боря на первых порах принимал ванну раза по че-
тыре в день. Вот и теперь он стоял перед умываль-
ником, распарившийся, розовый, и, глядя в зеркало,
водил расческой по светло-желтым, торчащим ежи-
ком волосам.
«— Здравствуй!—сказал он, не оборачиваясь, ко-
гда Лева вошел. — Ты хорошо сделал, что рано
явился. У меня есть один проект.

— Именно? — коротко спросил Лева.

Глядя в зеркало через плечо товарища, он при-
шлепнул ладонью вихор на макушке, поправил белый
воротничок и красный галстук, подтянул застежку-
молнию на черной блузе.

Друзьям нужно было иметь безукоризненный вид.
Доктор географических наук профессор Аржанский
обещал присутствовать сегодня на заседании школь-
ного краеведческого кружка. Лева и Боря должны
были поехать за профессором - и проводить его в
школу.

Боря положил расческу на умывальник:

— Понимаешь, хочу сегодня выступить. Надо про-
извести чистку в кружке. Ты как думаешь?

Лева давно тренировался, вырабатывая в себе два
качества: способность оставаться невозмутимым при
любых обстоятельствах и привычку выражаться
кратко.

— Дельно!—сказал он.

— Так при профессоре и заявлю, — продолжал
Борис. — «Или, товарищи, давайте кончим все это
или давайте работать как следует»... На носу лето,
походы, а тут возись с такими... вроде Игоря Чикал-
дина. Спорим, что он не сможет правильно азимут
взять!

Лева кивнул головой:

— Факт.

— Ну вот! А Юрка Говоров топографии не знает,
костра в дождливую погоду развести не умеет. Спра-
шиваю его однажды: «Как сварить суп на костре, не
имея посуды?» Молчит как рыба. Ну куда нам такие!
— Балласт, — согласился Лева.

Боря передохнул немного и продолжал:

— Это еще ничего. Есть люди и похуже. Звоню
как-то Димке Тузикову по телефону: «Почему не
явился на занятия по добыванию огня трением?» —
«Мама, отвечает, не велела». Чего-то там делать его
заставила. Ничего себе, а? Самостоятельный человек
называется!

— Смешно... — пожал плечами Лева.

— Так вот, мы сейчас до профессора зайдем к
Виктору, посовещаемся и все трое выступим на соб-
рании.

— Боря! Борис! — закричала Рая из кухни.

— Что тебе?

— Борис, никуда не уходи: нужно сначала мясо
провернуть в мясорубке.

— Вспомнила! Нужно было раньше попросить!
Мне некогда.

Рая появилась в дверях ванной, держа большую
ложку, от которой шел пар:

— Боря, я тебя уже просила, а ты все «некогда»
и «некогда». Проверни мясо! Мясорубка тугая, я
сама не могу, а мама ушла и велела приготовить кот-
леты.

Боря уставился на нее, сдвинув светлые, чуть за-
метные брови:

— Слушайте, Раиса Петровна! Вам русским язы-
ком говорят: я тороплюсь, у меня поважнее дело, чем
твои котлеты. Всё! Можете идти.

Но Раиса Петровна не ушла, а, наоборот, шагнула
поближе к брату:

— Боря, вовсе я никуда не пойду, и ты тоже ни-
куда не уйдешь, пока не провернешь мясо. Вот!

Боря повысил голос:
— Со старшими таким тоном не говорят! Ясно?
Ну!.. Марш!

Взяв сестренку за плечи, Борис повернул ее к себе
спиной и легонько толкнул.

И очень хорошо! И прекрасно! — закричала та
удаляясь. — А ты все равно не уйдешь!

Боря сел на стул и принялся надевать носки.

— Маленького нашла... — ворчал он. — Брось все
и верти мясорубку! Распоряжается чужим временем!

Мальчики вышли из ванны. В коридоре они встре-
тили Раю, которая несла под мышкой большую
книгу.

— Сейчас, — сказал Борис, войдя в комнату.—
Еще две минуты, и я готов. — Он взял со стула парад-
ные брюки и сунул правую ногу в штанину. — Да,
Левка, сегодня поборемся! Кому-то жарко станет,
кому-то... — Он замолчал и опустил глаза вниз, на
брюки. — Гм! Что за черт... Смотри!

На брюках не было ни одной пуговицы! Приятели
молча посмотрели друг на друга и подошли к висев-
шему на спинке стула пиджаку: там тоже пуговиц не
оказалось.

Боря взъерошил волосы:

— Что за черт! А?

— Срезаны, — хладнокровно сказал Лева и кив-
нул на обеденный стол: там лежали пуговицы и нож-
ницы.

Боря покраснел так, что лицо его стало темнее во-
лос. Торопливо скинув брюки, он в одних трусах от-
правился в коридор. Лева последовал за ним.

— Р-рраиса!

— Чего тебе? — послышалось за дверью ванной.
Боря толкнул дверь, но она оказалась запертой.

— А ну, открой!
— Не открою, — ответила Раиса.

— Ага, понятно! Ты срезала пуговицы?

— Ну, я срезала.

— Зачем? Отвечай!

— Чтобы ты мясо провернул. Мне котлеты надо
готовить.

Боря загрохотал кулаками по двери и закричал
таким голосом, что кошка свалилась с новой газовой
плиты:

— Раиса! Выходи немедленно! Слышишь!

— Вовсе я не выйду. Что я, сумасшедшая?

— Выходи сию минуту и пришей пуговицы!

— Проверни мясо, тогда пришью.

Громко дыша, Боря прошелся по кухне и остано-
вился перед Левой:

— Как тебе нравится, а?

Тот не потерял своего хладнокровия.

— Не волнуйся, — сказал он. — Психологию зна-
ешь? Запри ее самоё.

С наружной стороны двери была щеколда. Боря
заложил ее и громко сказал:

— Вот! Получай, Раиса! Будешь сидеть здесь,
пока наши не придут.

— И пожалуйста! Я с собой «Двух капитанов»
взяла.

Услышав такой ответ, Боря пал духом. Опять он в
отчаянии воззрился на Леву.

— Теряться нечего, — сказал тот. — Пришьем
сами.

Друзья вернулись в комнату. Они решили, что
Боря станет пришивать пуговицы на брюках, а Ле-
ва— к пиджаку. Но в шкатулке нашлась только одна
иголка. Борис оторвал от катушки нитку и подошел к
лампе, висевшей над столом. Он слюнил нитку, раз-
глаживал ее между пальца-
ми, задерживал дыхание, но
нитка не лезла в ушко игол-
ки. Стоя возле него, Лева
советовал:

— Не волнуйся! Возьми
себя в руки и не нервничай.
Ты волнуешься — и ничего
не выходит.

Борис наконец рассвире-
пел.

— На! Сам не волнуй-
ся!— крикнул он и сунул
иголку с ниткой Леве в руки.

Тот рассмотрел как следует нитку и заявил, что
она чересчур толста. Боря достал другую нитку. Она,
правда, была розовая, но зато ее быстро продели в
ушко. Лева посмотрел на часы.

— Семь минут прошло, — сказал он.

Пришивая пуговицу, Боря пять раз уколол себе
палец и четыре раза порвал нитку.

— А теперь четыре минуты прошло, — сказал
Лева, разглядывая его работу. — Гм!.. Ты волнуешься
и не туда пришил.

— Чего ты мелешь... «не туда»! Где не туда?

— Вот видишь, где петля, а где пуговица!

Лева отпорол пуговицу и взялся пришивать ее сам.
Он работал с большим самообладанием, пришил пу-
говицу правильно и затратил восемь минут. После

этого он встал со стула и размеренными шагами про-

шелся по комнате.

— Безнадежно, — сказал он.

— Ничего не безнадежно! — отозвался Борис. —
У нас целый час времени.
Лева пожал плечами:

— Простая арифметика! Времени — час. От тебя
до профессора — пятнадцать минут. От профессора
до школы — столько же... На одну штуку мы затра-
тили... семь плюс четыре и плюс восемь... затратили
девятнадцать минут... Теперь, конечно, дело пойдет
быстрее. Натренировались. Считай — по пятнадцати
минут. На брюках их пять, а на пиджаке — четыре.
Простой расчет!..

Вторые Борины брюки мать распорола для пере-
лицовки. Были у него еще одни, но все в заплатах.
Боря пришел в страшную ярость. Он кричал, что се-
годня же оторвет Раисе уши, что отныне не скажет
с ней ни слова и что, если родители не перевоспитают
ее немедленно, он уйдет из дому.

— Криками не поможешь, — сказал Лева. — Возь-
ми себя в руки и пойди поговори. Подействуй на нее
силой убеждения.

Товарищи снова очутились в кухне. Боря загово-
рил негромко и очень сдержанно:

— Рая! Раиса, ты слышишь?

— Ну? — ответили из-за двери.

— Раиса, вот что я тебе скажу: я тебя, так и быть,
выпущу, но чтобы это было в последний раз! Пони-
маешь?

— Понимаю. А я не выйду.

Боря вздохнул, подтянул трусы и продолжал уже
совсем кротко:

— Рая, послушай-ка, ты ведь не маленькая, так?
Мне нужно скоро уходить, а...

— И уходи. Кто тебя держит?

Лева заглянул в замочную скважину и сказал убе-
дительным тоном:
— Рая, нужно все-таки сознавать! У Бориса очень
важное дело.

— Котлеты тоже важное дело. Отец придет с ра-
боты— что он будет есть?

Семиклассники помолчали в раздумье.

— Глупо! — тихо сказал Лева.

— Что — глупо? — так же тихо сказал Борис.

— К чему ты затеял всю эту возню? Провернул
бы мясо — и дело с концом!

Борис долго грыз ноготь на большом пальце, по-
том открыл щеколду:

— Ну ладно, Райка! Выходи. Мы провернем.

— Нет, вы сначала проверните и покажите мне.
Я встану на умывальник и посмотрю в окно.

Под потолком в стене ванной было застекленное
окно.

Напрасно товарищи упрашивали Раису выйти не-
медленно, говоря, что этак она не успеет пришить пу-
говицы.

Рая стояла на своем. Делать было нечего!
Два авторитетных члена краеведческого кружка по-
корились. Мясорубка была неисправная и очень
тугая, но Боря вертел ее с такой быстротой, что
килограмм говядины очень скоро превратился в
фарш.

Лицо Бориса блестело от пота, но голос его стал
по-прежнему строгим, когда он заговорил:

— Вот тебе мясо. Кончай эти штучки и вы-
ходи!

В ванной послышался какой-то шорох: это Раиса
лезла на умывальник. Скоро ее голова показалась за
стеклом окна.

— Вот! — сказала она. — И стоило из-за этого
столько спорить!
— Хватит болтать! Выходи!

Но Рая не вышла.

— Погодите, — сказала она.—Я с вами потеряла
много времени, а мне нужно еще снять белье с чер-
дака. Пойдите на чердак и снимите.

Боря чуть не уронил тарелку с фаршем.

— Издеваешься! — сказал Лева.

— Раиса!.. Ты эти штучки брось, ты меня знаешь!
Лучше брось!

— Вовсе я не издеваюсь. Мне одной раза че-
тыре пришлось бы на чердак подниматься, а вы
вдвоем сразу все белье унесете. А я буду обед го-
товить.

Борису очень хотелось плюнуть на все и взять
Раису измором, проучить хорошенько эту девчонку.
Но он подумал, как будет глупо, если он не попадет
к профессору и на заседание кружка. И из-за чего!
Из-за каких-то пуговиц и упрямой сестренки!

Кончилось дело тем, что они с Левой отправились
на чердак, принесли оттуда белье и показали его
Раисе.

Краеведы слышали, как она спрыгнула с умываль-
ника.

— Увидишь, — шепнул Борис товарищу, — только
пришьет пуговицы, все уши оторву! — Он посмотрел
на дверь и сказал громко: — Ну, Раиса!

— А теперь... теперь самое последнее, — решитель-
но заговорила Рая.—Теперь знаете что? Теперь по-
вторяйте оба вместе: «Мы даем честное пионерское
слово, что даже пальцем не тронем Раю, когда она
выйдет из ванной».

Повторять эту фразу было для краеведов труднее
всего. Но они все же повторили ее замогильными го-
лосами.
г- Вот тебе мясо. Кончай эти штучки и выходи!
Щелкнула задвижка, дверь открылась, и Рая бы-
стро прошла мимо краеведов.

Через пятнадцать минут друзья вышли из дому.
За всю дорогу они не сказали ни слова, и на бурном
заседании краеведческого кружка оба хранили угрю-
мое молчание.

1948 г,
„КАЛ УГА — МАРС“

В эту дождливую ночь совсем близко от городка
ухали орудия. Фашисты были в двенадцати кило-
метрах.

С маленькой станции только что ушел последний
эшелон, увозивший в тыл женщин, стариков и детей.

Коротко постукивая, прошли теплушки, проползли
длинные пассажирские вагоны с чуть заметным све-
том в замаскированных окнах; процокала открытая
платформа с зенитным пулеметом и красноармей-
цами. Эшелон исчез в темноте. Шум его колес посте-
пенно затих.

На опустевшей станции остались только несколько
железнодорожников, часовые на перроне и среди пу-
тей да двое мальчишек лет по десяти, притаившихся
под башней водокачки: один из них — круглощекий.
в длинном пальто с поднятым воротником, обмотан-
ным шарфом, в меховой шапке; другой — худенький,
юркий, в коротком черном бушлатике и черной
кепке.

Они долго стояли молча возле мокрой стены, при-
слушиваясь к шагам часового на перроне и к гулким
выстрелам орудий. Потом мальчик в длинном пальто
прошептал еле слышно:

— Слава! Слава!

— Ну?

— Слава, ты куда записку сунул?

— К маме в узел с постелью.

— К моей маме?

— Нет, к моей... Стой тихо. Услышат!

Они помолчали. Через минуту опять послышался
шепот:

— Слава! А, Слава!

— Чего тебе?

— Слава, что ты написал в записке?

— «Что, что»! Написал: «Дорогие мама, бабушка
и Вера Дмитриевна! Мы убежали с поезда. Мы хотим
грудью защищать город от врагов. Пожалуйста, не
волнуйтесь и не беспокойтесь». Ну и всё. Стой тихо
и ничего не говори! Понял?

— Понял!

В молчании прошло несколько минут. Шаги уда-
лявшегося по перрону часового слышались всё сла-
бее. Когда они затихли, Слава отошел от стены и
осмотрелся, придерживая за лямки рюкзак.

— Мишка! Пошли!

Его приятель подошел к нему с большим, туго на-
битым портфелем. Оба крадучись прошли через ка-
литку в деревянной ограде станции, секунду помед-
лили и бросились бежать в дождь, в темноту.
На привокзальной площади они никого не встре-
тили и дальше пошли шагом, держась поближе к за-
борам и стенам домов. Одна из калош у Славы то и
дело соскакивала. Тяжелый портфель бил Мишу по
ногам. Оба промокли от дождя и вспотели, но шли
не останавливаясь.

Городок, такой знакомый днем, казался теперь
чужим и страшным. Ни одного человека не было на
улице. Ни одно окно не пропускало света. Даже со-
баки, обычно лаявшие в каждом дворе, теперь мол-
чали.

Только изредка в тёмных парадных домов покруп-
ней или под арками ворот краснели огоньки папиро-
сок. Это дежурные жильцы стояли на своих постах.
Заметив их, ребята или пускались бегом, или же шли
крадучись, чуть дыша.

Так они добрались до центра городка. Впереди,
пересекая улицу, прогромыхали не то танки, не го тя-
гачи и свернули в темный переулок. Потом торопливо,
почти бегом, навстречу ребятам прошёл взвод красно-
армейцев.

Мальчики спрятались от них в щель между
киосками, где когда-то шла торговля морсом и та-
баком. Они задержались там, чтобы немного отдох-
нуть.

— Слава! — тихо позвал Миша.

— Что?

— Слава, а ты написал в записке, что мы теперь,
может быть, совсем погибнем?

Слава рассердился:

— Ты... ты, Мишка, совсем как маленький! У че-
ловека голова болит от заботы, а он со своими дурац-
кими вопросами! Ну зачем я им буду это писать?
Чтоб они поумирали со страху? Да?
Миша не ответил. Он опустился на корточки и не-
которое время молчал, шмыгая носом. Затем опять
зашептал, еще тише:

— Слава!..

— Опять!

— Слава, честное слово, это последний вопрос...
Слава, от какой заботы у тебя болит голова?

— От какой? А вот от какой: нам надо пробраться
на передовую так, чтобы не попасться патрулю. Как
найти эту самую передовую? Куда нам пойти? Ты об
этом подумал?

— Я не думал об этом, но, по-моему, Слава, где
пушки стреляют, там и передовая.

Мальчики отправились дальше. Еще несколько раз
они прятались, услышав, как шлепают по лужам тя-
желые сапоги патрульных, и только через час выбра-
лись на окраину городка. Здесь было особенно пу-
стынно и неприютно. Грохот орудий раздавался силь-
ней.

Слава остановился на перекрестке немощеных
улиц и спросил.

— Где ж теперь стреляют? Куда идти?

Мальчики топтались на месте, растерянно повора-
чиваясь во все стороны. Грохот, тяжелое буханье
слышались теперь не только спереди, но и справа, и
слева, и позади.

— Слава! Чего это? Слышишь?

Какой-то странный шипящий свист, то нарастая,
то затихая, шел сверху, с мигающего неба. Слава
подставил левое ухо под дождь, чтобы прислушаться,
но тут вдруг раздался не свист, а вой, в темных ок-
нах домов блеснул свет, и через секунду земля дрог-
нула от мощного удара.
— Слава! Знаешь что? — прокричал Миша. — Сла-
ва, это, наверно, фашисты из дальнобойных стреляют.
Слава!..

— Ну... ну и что же, что стреляют? Ты только...
ты только не трусь, пожалуйста... Ничего тут такого
нет, что стреляют.

— Слава, я не трушу... Только знаешь чего, Сла-
ва... Зачем мы здесь стоим? Уж идти так идти.
А, Слава?

Оба торопливо зашагали, с трудом удерживаясь,
чтобы не бежать.

— Обстрел как обстрел. Обыкновенное дело! — го-
ворил Слава.

— Ага! Обыкновенное дело, — соглашался другой,
слегка подпрыгивая при каждом новом ударе.

Вдруг Слава заметил, что его товарищ исчез.

— Мишка! Ты где? Ты чего?..

— Слава! Знаешь... странная вещь! — донеслось
из темноты. — Уронил портфель и не могу найти.

Слава остановился:

— Ну! Нашел?

— Нет. Слава... Странная вещь!

— Нашел? — послышалось через секунду.

— Нет!.. Вот ведь! Странная вещь!.. Слава, ты
здесь?.. Слава!

Наконец Миша нашел портфель в большой лужей
присоединился к товарищу. Но тут у Славы соскочила
калоша. Он нагнулся, чтобы надеть ее. Вдруг яркий
столб света поднялся из-за ближайшего дома, и раз-
дался такой грохот, что у Миши сердце чуть не вы-
скочило. Зазвенели стекла. Где-то громко закричала
женщина.

Через секунду приятели во весь дух мчались по
лужам: один с портфелем, другой с калошей в руке.
Они не заметили, как выбежали за город, как по-
пали в Большую рощу. Бежали долго, очень долго.
Разрывы позади уже прекратились, а ребята продол-
жали бежать, тяжело и хрипло дыша.

— Стой! Кто идет? — раздался вдруг отрывистый
окрик.

Мальчики стали как вкопанные.

— Попались! Патруль! — прошептал Слава.

— Кто идет? — прозвучало в темноте громче и
тревожнее.

— Это... мы... — нерешительно сказал Миша.

— Кто «мы»?

— Советские граждане, — пояснил Слава.

— Какие такие граждане? Ложись!

Щелкнул затвор винтовки. Мальчики, не издав ни
звука, плюхнулись на землю. В этот момент чей-то
бас произнес:

— В чем дело, Симаков?

— Ходит там кто-то, товарищ караульный началь-
ник. Я положил его.

— Эй! Кто там есть? Отвечай! громко спросил
бас.

— Советские граждане. Школьники, — повторил
Слава, чуть приподняв голову.

— Ну-ка, Жиров... За мной!

Послышались шаги. На секунду вспыхнул свет
карманного фонаря и ослепил ребят. Фонарь тут же
погас. Мальчики увидели перед собой двух красноар-
мейцев?

— Кто такие? Как сюда попали? — спросил один
из них басом.

Мальчики встали. Миша совсем растерялся и мол-
чал. А Слава поправил кепку и заявил решительным
тоном:
— Мы... Нам к командиру нужно.

— К какому командиру? По какому вопросу?

— Добровольцами хотим поступить.

— Жиров, слышишь? — сказал бас товарищу. За-
тем обратился к ребятам:—Та-ак! А родители ваши
где?

— Уехали. Эвакуировались они.

— А вы как же?

— А мы остались.

— Утекли?

— Вовсе не утекли, — соврал Слава. — Просто
нас отпустили, и всё

— Воевать отпустили?

— Ну да.

Красноармейцы захохотали.

— Во, Жиров, дело-то! Как же теперь быть?

— Дежурному нужно доложить, товарищ сер-
жант.

— Дежурному? Гм! Верно! Пошли к дежурному.
Пусть разбирается... Ну, вояки, идем!

Они повели мальчиков лесом, изредка на секунду
освещая фонариком путь, и вскоре остановились
около узкой темной щели в земле.

— Обождите здесь.

Сержант спустился в щель по деревянным ступень-
кам. Через несколько минут его голос послышался
откуда-то слева:

— Жиров! Давай их прямо к лейтенанту.

Ребята с помощью Жирова спустились в щель и
пошли по ней, задевая плечами глиняные стенки.

— Слава! Правда, совсем как в настоящих око-
пах? Да? — прошептал Миша.

Щель вела под невысокий земляной бугор. Стало
совсем темно. Но вот Жиров открыл какую-то дверцу,
и все трое очутились в светлой землянке, обшитой
досками. Ее освещала электрическая лампочка.

В землянке находилось двое военных. Один, в
командирской шинели, с противогазом и полевой ко-
жаной сумкой, стоял, прислонившись к стене. Другой,
смуглый, курчавый, с черными усиками, с папиросой
в зубах, сидел за маленьким столиком.

На петлицах у обоих военных ребята заметили по
два квадратика.

Военный с усиками поднялся.

— Это и есть ваши герои? — спросил он Жирова.

— Так точно, товарищ лейтенант.

Лейтенант пристально посмотрел на ребят и слегка
улыбнулся.

Большая черная кепка Славы так низко съехала
на лицо, что из-под нее виднелись только нос да под-
бородок. С рукавов его бушлата и с Мишиного пальто
стекала вода. Чулки, штаны и ботинки ребят были
перепачканы глиной. Оба стояли притихшие, непо-
движные.

— Воевать, говорите, собрались? Да?

— Воевать, — донеслось из-под кепки.

Лейтенант повернулся к военному у стены:

— Что ж, дежурный, снаряжай с ними связного —
да в город.

Ребята огорченно переглянулись.

Тот, кого лейтенант назвал дежурным, задумчиво
постукивал папиросой по портсигару.

— В город-то в город, — сказал он медленно,—
ну, а дальше что? Родители их выехали. Детские уч-
реждения эвакуированы. Куда связной с ними де-
нется?

Лейтенант прошелся по землянке, заложив руки
за спину:
— Гм! Это, положим, неизвестно, уехали или не
уехали. Возможно, герои удрали из дому, а их теперь
ищут по улицам.

Он остановился перед Славой и поднял козырек
его кепки:

— Ну-ка, друзья, выкладывайте правду: удрали?

— Вовсе мы...—начал было Слава.

Но лейтенант перебил его:

— Стоп! Погоди! Вы пришли в армии служить.
Так? И вот с первой же встречи врете командиру. За-
чем нам. такие бойцы, которые обманывают команди-
ров? Нет! Вы уж лучше говорите начистоту: из дома
удрали?

— С поезда, — чуть слышно ответил Слава.

— Мы с поезда удрали, — повторил Миша.

— Ну вот! Это другое дело!

Лейтенант снова прошелся и стал перед дежур-
ным, заложив руки за спину.

— Ну и денек! Что ни час, то новая морока!..—
Он помолчал. — Что ж, оставить их пока на свою от-
ветственность да и доложить майору? Или попадет?..
Может, и попадет. Но куда их девать? По городу уже
два часа бьют, а здесь пока тихо.

Лейтенант задумался. Ребята стояли не двигаясь,
только изредка переглядываясь.

— Ладно... Жиров!

— Я вас слушаю, товарищ лейтенант!

— Отведите их к телефонистам. У них место есть.
Придется старшине сказать, чтобы... ну, вроде как за-
числил их на довольствие...

Пробираясь ощупью по темному ходу, ребята в
восторге щипали и толкали друг друга. Слава громко
шептал:
'— Понимаешь, что значит «зачислить их на до-
вольствие»? Это значит — приняли. Значит — всё, го-
тово!..

Они попали в другую землянку, освещенную лам-
почкой потусклей. Здесь вдоль стены шли. нары, на
которых, завернувшись в шинели, спало человек во-
семь красноармейцев. Посреди землянки стояла же-
лезная печь. Было тепло и немного душно.

Жиров указал на свободный топчан справа рт
двери:

— Давайте ложитесь здесь. Сейчас ужинать вам
добудем. И чтоб тихо было! Люди спят.

Он хотел уйти, но тут один из красноармейцев про-
снулся, сел, обхватив колени руками, и уставился на
ребят, подняв светлые брови на розовом лице:

— О-о! Що це таке?

— Пополнение вам. Теперь, Очерёдько, пропал
Гитлер!

Жиров ушел, тихонько прикрыв дверь. Очередько
был так удивлен, что растолкал своих ближайших со-
седей. Через минуту вся землянка проснулась.

Со всех сторон на ребят смотрели удивленные,
улыбающиеся лица, со всех сторон сыпались вопросы
и восклицания:

Как же это вы сюда добрались?

— Убежали? Вот шельмецы!

— Мамки-то ваши где?

Видя, что никто здесь на них не смотрит строго,
что все рады их появлению, ребята ободрились. Они
сняли с себя промокшую верхнюю одежду и теперь
сидели на нарах и болтали без умолку. Они расска-
зали о том, как задумали побег неделю назад, но
потом отложили его до отъезда, чтобы родные не
застряли из-за них в городе. Рассказали, как им
Через минуту вся землянка проснулась.
удалось в последним момент незаметно выскочить из
вагона, как пробирались они по городу, небрежно упо-
мянули о снарядах, которые рвались «совсем-совсем
рядом».

Миша при этом заметил, что у него, наверно,
осколком выбило из рук портфель.

Красноармейцы, слушая их, веселились так, словно
не было войны, не было фашистов, не было гула ка-
нонады, который временами приглушенно доносился
сюда.

Неожиданно открылась дверь. В землянку вошел
статный военный, держа в руках по котелку, а под
мышкой — большой кусок хлеба.

— Где тут наши добровольцы? Получайте!

— О це важные у нас вояки, — заметил Очередь-
ко. — Сам старшина им вечерю нэсэ!

Ребята поблагодарили и принялись за щи и греч-
невую кашу.

— Далеко отсюда до передовой? — осведомился
Слава, пережевывая хлеб.

— Та це ж она и есть, передовая! Метров три-
дцать чи сорок пройдешь—от тебе и фашист.

По смеху бойцов ребята поняли, что Очередько
шутит, что до передовой еще очень далеко. Они за-
молчали, обиженные таким несерьезным к ним отно-
шением.

Устав смеяться, приумолкли и красноармейцы.
И тогда в. землянке заговорил негромкий голос, кото-
рого мальчики до сих пор не слышали:

— Так-так! Ну, вот что, молодые люди: разрешите
мне задать вам один вопрос?

На топчане по другую сторону двери лежал худо-
щавый человек с длинным носом. Приподнявшись на
локте, он щурил на ребят близорукие глаза и улы-
бался тонкими губами.

— Какой вопрос? — спросил Слава, не переставая
жевать.

— Вот вы желаете воевать с фашистами, защи-
щать Родину. Что ж! Стремление похвальное. Но
представьте себе, что все лица вашего возраста по-
бросают школы и отправятся на фронт. Представьте
себе, что война продлится года три-четыре. Сколько
разведется тогда в стране безграмотных недорослей,
из которых нельзя будет сделать ни инженеров, ни
ученых, ни хороших командиров! Вы подумали об
этом?

— Ого! Вот заковыка так заковыка! — сказал Оче-
редько. — Зараз побачим, що они кажут?

Бойцы опять засмеялись и уселись поудобней на
нарах, поглядывая на ребят. Те молчали, озадачен-
ные, поставив котелки на колени, устремив глаза в
пространство.

— Ну! Начинайте диспут, — сказал кто-то.

— Очень просто! — вдруг ответил Миша. — Этого
вовсе не может быть.

— То есть чего не может быть?

— Чтоб все ребята ушли на фронт.

— Почему же? Все ребята ненавидят фашистов.
Вы вот убежали?

— Мы убежали, а все не убегут. У одних ребят
такой характер, что они хотят учиться, а у нас такой
характер, что мы хотим воевать.

— Значит, по-вашему, у кого какой характер, кто
чего хочет, так и делает?

— Ну да!

Их собеседник повернулся и лег головой на проти-
вогаз, подложив под затылок ладони.
— Странно! — сказал он задумчиво, глядя на по-
толок.— А вот у меня, например, такой характер, что
я совсем не чувствовал раньше призвания к военной
жизни. Что вы на это скажете?

Ребята молчали. Им стало как-то неловко за чело-
века, который сам про себя говорит такие вещи. Это
было все равно, как если б он сказал: «А я вот,
братцы, трус».

— Н-не знаю... Конечно, всякие бывают характе-
ры,— уклончиво ответил Слава.

— Да. Никакого призвания. Я с детства только и
мечтал о том, чтобы стать изобретателем. Перед вой-
ной работал на заводе, учился в заочном институте,
думал сделаться инженером. — Он вдруг повернулся
к ребятам и снова приподнялся на локте. — Вы
знаете, чем я хотел заниматься? Слышали что-нибудь
о передаче энергии на расстояние?

— Знаем. По радио, — сказал Слава.

— Совершенно верно. И вот представьте себе: есть
у вас велосипед, а на нем — маленький приемник и
электромоторчик. Сели вы на велосипед, повернули
рычажок — и едете хоть до самой Москвы, без вся-
кого горючего, без всяких проводов. Неплохо? Да?
Ну, а теперь пришла война, и я вот не изобретаю
таких велосипедов, а служу в армии, и неплохо, го-
ворят, служу. Что вы на это скажете?

Ребята не ответили. Они с уважением смотрели на
этого странного человека.

— Колы б мы не воювалы, фашист от таким хлоп-
цам жизни бы не дал, — заметил Очередыко.

Изобретатель повернулся лицом к стене и зевнул.

— По-моему, ребята, если уж началась война,
если на твою Родину нападают, ты уж должен делать
не то, что тебе хочется, а то, что нужно делать...
Ну, кончим нашу дискуссию, а то. и поспать не
удастся.

Красноармейцы улеглись и затихли. Легли и ре-
бята, накрывшись чьей-то плащ-палаткой. Где-то про-
должали раздаваться выстрелы. Откуда-то, вероятно
из соседней землянки, то и дело доносился писк теле-
фонного зуммера и монотонный голос:

— Калуга слушает... Чего?.. Даю Луну. Алло!
Марс! Алло, Марс!.. Калуга говорит. Двести десятый
у себя?.. Дайте его.

— Слава! Слав! — прошептал Миша.

— Что?

— Слава, вот бы нам такой велосипедик! Правда?

— Ага! А еще лучше — лодку моторную.

Ребята повернулись друг к другу спиной и больше
не говорили, но долго еще не могли заснуть. Впер-
вые Славе ясно представились его мама с бабушкой,
растерянные, плачущие, в переполненном темном
вагоне, а Мише вспомнилась его мама, одинокая, без
папы, который уехал на фронт, и вот теперь без
Миши, ее единственного сына.

Миша часто задышал, сдерживая слезы. Слава
услышал это и притворился, что спит.

Ребята проснулись потому, что кто-то расталкивал
их и покрикивал:

— Эй! Друзья! Подымайтесь!

Над ними стоял красноармеец в шинели, с вин-
товкой.

— Лейтенант приказал вам одеться и быть наго-
тове. Никуда без приказания не выходить. Вот. Зав-
тракайте.

Он поставил на нары котелки, положил хлеб и
вышел.
Мальчики сели, моргая заспанными глазами.
Только через некоторое время они проснулись окон-
чательно и вспомнили, где находятся.

Землянка была почти пуста. Лишь незнакомый
боец, которого мальчики ночью не видели, спал, не
сняв шинели, не расстегнув ремня с подсумком. Тя-
желый, почти непрерывный гул шел, казалось, от-
куда-то из-под земли.

Доски на нарах вздрагивали. Временами за дверью
слышались торопливые шаги, редкие, отрывистые го-
лоса.

Мальчикам стало тревожно и вместе с тем весело.
Натягивая еще не просохший бушлатик, Слава про-
говорил:

— Что-то там, наверху, делается особенное. Да,
Мишка?

— Знаешь, чего делается, Слава? Наверное, бой
идет.

Они оделись и сели рядом: один — с мешочком за
спиной, другой — с портфелем в руках. Голоса и шаги
в проходе затихли. Только голос телефониста, быст-
рый, напряженный, четкий, продолжал доноситься в
землянку:

— Марс! Марс!.. Алло, Марс! Дайте сто четырна-
дцать!.. Калуга слушает! Есть, товарищ лейтенант...
Марс! Алло, Марс!..

Слава спрыгнул на пол, чуть приоткрыл дверь,
прислушался и снова закрыл ее.

— Никого нет,—сказал он.

Миша пристально посмотрел на него:

— Слава... Как ты думаешь, зачем нам велели
одеться и быть наготове?

— Откуда я знаю зачем!

— Слава! А вдруг нам задание хотят дать? ,
— Какое еще задание?

— Ну... ну, донесение какое-нибудь отнести.

— Держи карман! Так и дадут донесение незнако-
мому человеку!

Они замолчали. Томительно ползли минуты, де-
сятки минут, а за ребятами никто не приходил. Гул
снаружи усилился. Иногда землянка содрогалась так,
что лампочка, висевшая под потолком, начинала
покачиваться. Спавший красноармеец вдруг сел на
нарах, прислушался и вышел за дверь, даже не взгля-
нув на ребят.

Приподнятое настроение у мальчиков прошло. Им
стало тоскливо и немного страшно. Что делается там,
наверху? Почему все так возбуждены? Почему никто
не обращает на них внимания, как будто все забыли
о них?

И тут ребята заметили, что телефонист тревожно,
громко уже несколько минут повторяет один и тот же
призыв:

— Марс! Алло, Марс!.. Марс! Марс!.. Марс!..
Алло! Марс!..

Наступила пауза. Потом негромко прозвучали
слова:

— Марс не отвечает, товарищ лейтенант... Да, по-
хоже, что перебита, товарищ лейтенант... Есть, това-
рищ лейтенант!

— Слава! А, Слава! — сказал Миша.

— Чего?

— Слава, что такое «Марс»?

— Планета, конечно.

— Я не про то. Здесь что такое «Марс»?

— Здесь? — Слава подумал. — Название какое-
нибудь секретное. Может, штаб так называется.

— И он теперь не отвечает?
— Не отвечает.

Ребята придвинулись друг к другу поближе.

— Слава, а вдруг... вдруг оттого, что он не отве-
чает, все пропало?

Слава угрюмо смотрел на носки своих калош<

— И очень даже может быть, — сказал он мед-
ленно.

— И, может быть, фашисты ворвутся сюда?

— Может, и ворвутся. Может, нас и перебьют
здесь всех через полчаса.

После этого они долго сидели, почти не разгова-
ривая, неподвижные' настороженные, прислушиваясь
к голосу телефониста, напрасно стараясь уловить в
его отрывочных фразах что-нибудь утешительное.

Так прошло часа два, а может быть, три. И тут
новая неожиданность обрушилась на ребят: электри-
ческая лампочка, горевшая все время не мигая, вдруг
погасла и в землянке наступил кромешный мрак.
В первую минуту приятели не двинулись, не шелохну-
лись. Потом Слава прерывающимся голосом позвал:

— Мишка! Мишка! Ты... здесь?

— Слава, я здесь... Слава, знаешь чего? Слава,
пойдем отсюда... А, Слава?

Слава не ответил.

— Слава, пойдем знаешь куда? Ну, хоть к лей-
тенанту пойдем. Скажем ему что-нибудь... Пусть он
нам хоть задание какое-нибудь даст... Слава, уж
лучше там, наверху, погибать, чем здесь, как мыши.
Пойдем, Слава!

По проходу кто-то пробежал. Слава дотронулся до
Мишиной руки:

— Тихо! Слышишь?.. Может, за нами.

Оба затихли. Открылась дверь. Взволнованный
голос крикнул в темноте:
— Сержант Смирнов здесь? К лейтенанту!

Обескураженные приятели молчали.

— Нет его, что ли?

Шаги удалились. Прошло минуты две. Что-то осо-
бенно тяжело грохнуло наверху. Слава спрыгнул
с нар:

— Пойдем!

Несколько секунд они пыхтели, застряв в узкой
двери, в которую сунулись одновременно, и наконец
выскочили в ход сообщения.

Здесь было почти так же темно. Лишь где-то да-
леко слева пробивался слабый дневной свет. Ощупы-
вая руками глиняные стены, Слава пошел в ту сто-
рону, Миша двигался за ним, держась за его
бушлатик.

Вскоре они заметили дверь, открыли ее и очути-
лись в землянке лейтенанта. Там горел фонарь «ле-
тучая мышь». Лейтенант стоя разговаривал с двумя
незнакомыми командирами. Все обернулись и посмо-
трели на ребят.

— Ну! Что вам здесь нужно? — резко спросил
лейтенант.

Приятели молчали и не двигались. Только Миша
в растерянности покачивал портфелем.

— Кто вам позволил выходить из землянки? —
почти крикнул лейтенант. — Почему расхаживаете без
разрешения?

Слава открыл было рот, чтобы заговорить, но тут
в дверь постучали.

— Войдите! — сказал лейтенант.

Через высокий порог переступил тот самый изо-
бретатель чудесного велосипедика, с которым позна-
комились этой ночью ребята.
— Сержант Смирнов по вашему распоряжению
явился, товарищ лейтенант, — сказал он негромко, от-
дав честь.

Лейтенант больше не смотрел на мальчиков:

— Так. Хорошо... У нас прервана связь с Марсом.
Возьмите с собой двух человек и восстановите связь.

Вытянув руки по швам, изобретатель повторил:

— Приказано взять двух человек и восстановить
связь с Марсом.

— Правильно. Вы знаете, что Горчаков не дошел?

— Знаю, товарищ лейтенант.

— Идите. Исполняйте.

Снова отдав честь, изобретатель четко повернулся
и вышел, слегка запнувшись на пороге.

Лейтенант опять обратился к ребятам:

— Марш в землянку! И не шататься у меня! Ясно?

Ребята поспешно выбрались за дверь и вернулись
в свою землянку. Там было по-прежнему темно, од-
нако мальчики уже успокоились.

По спокойным лицам военных в землянке у лейте-
нанта они поняли, что сражение идет где-то далеко и
нечего бояться, что враги вот-вот ворвутся в их под-
земное жилье.

Мальчики еще долго болтали, сидя в потемках, и
наконец почувствовали, что очень устали от пережи-
тых волнений и совсем не выспались за эту ночь.
Они прилегли. Через некоторое время оба спокойно
посапывали.

...Слава проснулся через несколько часов. В тем-
ной землянке пахло махоркой. Было душно. На раз-
ные голоса храпели красноармейцы. Слава повер-
нулся на другой бок и уже сквозь сон услышал голос
телефониста:

— Алло! Марс! Сколько у вас времени? Мои стоят.
Мальчиков разбудил окрик:

— Вояки! Завтрак проспите!

Под потолком горела «летучая мышь». Бойцы си-
дели на нарах, гремя ложками в котелках. Все за-
смеялись, когда ребята вскочили, удивленно огляды-
ваясь, Слава как лег, так и проспал всю ночь, не
снимая бушлата и мешка. Миша спрыгнул с нар и
тут же схватил свой портфель.

“ Что ж это вы! Проспали фашистов. Теперь они
километров за сорок отсюда. Как теперь догоните? —
шутили красноармейцы.

Приятели набросились на завтрак. За весь вче-
рашний день они почти ничего не ели. С ними пробо-
вали шутить, расспрашивали их, но мальчики отве-
чали односложно, все еще переживая вчерашний день.

Миша заметил, что противоположные нары пусты,
и спросил:

—' А... а где он, изобретатель?

Сразу в землянке стало тихо. Лица бойцов сдела-
лись серьезными.

— В отпуск ушел, — не глядя на ребят, сказал
один красноармеец.

— В бессрочный, — добавил другой. Лоб его был
перевязан свежим бинтом.

Ребята почувствовали недоброе и замолчали. Мол-
чали и красноармейцы. Одйн только Очередько про-
бормотал:

— Добрые были хлопцы!

Мальчики поняли, что изобретатель погиб, и по-
гиб, быть может, исполняя приказ лейтенанта. Они
отложили ложки. Есть больше не хотелось. Красно-
армейцы вскоре ушли, а они еще долго сидели молча,
глядя на пустые нары, где лежали две потрепанные
книжки и забытая жестянка с табаком.
— Никогда теперь не сделает велосипедика,—
проговорил наконец Миша.

— Погиб, а связь восстановил, — сказал Слава.

Когда-то в кино ребята видели черные столбы
дыма и земли от рвущихся снарядов.

Недавно они слышали грохот разрывов настоящих
снарядов и авиабомб и видели развороченные фуга-
сками дома.

И сейчас они думали об этом странном человеке,
который так спокойно ушел по приказу командира
куда-то туда, где вздымаются эти черные столбы,
взлетают на воздух раздробленные камни, валятся
огромные деревья. Они вспоминали каждое его слово,
каждое движение.

— Слава... А помнишь, как лейтенант сказал ему:
«Горчаков не дошел». Наверно, Горчакова этого тоже
убили.

— Ага! И, значит, он знал, что, может быть, сам
погибнет.

— Слава!.. И он даже глазом не моргнул. Прика-
зал командир — он отдал честь и ушел.

— Да. А еще говорил, что у него призвания нет
воевать!

Ребята помолчали. Вдруг Слава спрыгнул на пол:

— Мишка!

Мишка подбежал к нему.

— Мишка! Дай честное слово... Дай самое страш-
ное честное слово: что бы ни случилось, мы до конца
войны с фронта не уйдем!

— Слава, даю честное слово! И знаешь что,
Слава? Давай будем мстить фашистам за изобрета-
теля.

— Давай! Пусть мы погибнем, пусть! Все равно
мы из армии не уйдем.
— Не уйдем!.. Слава, пошли опять к лейтенанту!
Пускай он нам даст какое хочет задание. А не даст —
пойдем дальше, на самый передний край!

Слава задумался.

— Нет, не надо, — сказал он, — нужно дисциплину
соблюдать. Он сам нас вызовет. Что нас, даром, что
ли, будут кормить!..

Когда в землянку пришли красноармейцы на обед,
Слава спросил одного из них, не может ли он схо-
дить к лейтенанту, сказать, что им надоело сидеть
без дела, что они хотят получить какое-нибудь за-
дание.

— Э-э! — протянул тот. — Вы насчет этого не опа-
сайтесь, ребята. Лейтенант про вас не забудет. Он
только еще не решил: то ли роту вам дать, то ли ба-
тальон.

Слава уныло отошел от него. Миша прошеп-
тал:

— Лучше не говорить. Только и знают, что сме-
ются!

Очень долго тянулось время. Даже вчера они не
так томились, как сегодня. При каждом шуме за
дверью они вскакивали, думая, что это идут за ними.
Но подошел ужин, а никто их не звал.

— Шо? Еще не получили задания? — удивился
Очередько, входя с товарищами в землянку. — Як же
так! Лейтенант мне казав, шо гадае вас в разведку
назначить.

Ребята промолчали. Сердца их сжались. Прав-
ду говорит этот Очередько или опять шутки шу-
тит?..

Поужинали. Бойцы поиграли в шашки, поболтали
и улеглись. Легли и ребята, надеясь, что хоть завтра
кончится их ожидание. Они закрыли глаза и лежали
совсем тихо, стараясь поскорее заснуть. Но тут скрип-
нула дверь, вошел бравый старшина и сказал громко
и весело:

— Ну! Герои здесь?.. К лейтенанту!

Как подброшенные, вскочили приятели.

Лихорадочно оправляя рубашку, Слава спросили

— Зачем? Не знаете, зачем?

•— Не знаю. Видно, задание какое боевое.

Бойцы проснулись.

— Скорей, ребята! — кричали они. — Пояса подтя-
ните, чтоб заправочка была!

— Вы знаете чего? Вы как войдете, так руку к
головному убору, станьте в положение «смирно» и
скажите: «Товарищ лейтенант, по вашему приказа-
нию боец такой-то прибыл». Поняли? Лейтенант дис-
циплину любит.

Ребята вышли за дверь.

— Эй! Эй! Кепки-то забыли! К пустой голове руку
не прикладывают!

Мальчики вернулись, схватили кепку и шапку.

Шагая по темному ходу за старшиной, Миша
взволнованно прошептал:

— Слава! Знаешь чего? Давай станем на то самое
место, где вчера изобретатель стоял. Хорошо?

— Хорошо!

Они вошли в землянку. Там, кроме лейтенанта,
был еще один военный. Миша покосился и стал на то
место, где вчера стоял сержант Смирнов.

— Товарищ... товарищ лейтенант... по вашему при-
казанию боец Розанов явился, — дрожащим голоском
проговорил Слава.

— Боец Снегирев явился, — пролепетал за ним
Миша.
Лейтенант, сидевший за столом, улыбнулся и пе-
реглянулся с товарищем.

— Отправляешь? — негромко спросил тот.

— Отправляю.

— Здорово нагорело?

— Хватает. — Лейтенант просмотрел какую-то бу*
мажку. — Так вот, друзья. Мы навели справки: ваши
родители сошли на станции Гремихино и разыски-
вают вас. Сегодня туда идет наша машина. Одень*
тесь, соберите вещи. Шофер за вами зайдет.

Приятели остолбенели.

— Товарищ... командир... мы... мы хотим в армии
служить, — еле выдавил Слава.

— Мы на фронт... — начал было Миша.

Лейтенант вдруг поднялся.

— Вы хотите в армии служить? — сказал он
громко.

— Да. Мы хотим, чтоб...

— Вы меня называете командиром. Так?

— Да. Мы...

— А знакома вам воинская дисциплина?

— Мы... Нам знакома.

— А вам известно, что приказ командира — в ар-
мии закон?

— Известно, — еле слышно сказал Слава.

— В таком случае, смирно!

Лейтенант выпрямился. Ребята вздрогнули и за-
стыли, вытянув руки по швам. Лейтенант заговорил
медленно и отчетливо:

— Приказываю вам собрать вещи к двадцати
трем часам ноль-ноль и ехать к мамам. Повторите
приказание!

— Собрать вещи... и ехать к мамам, — тихо ска-
зал Слава.
— Вещи... и —к мамам, — почти прошептал Миша.

— Кру-Гом!

Секунды три приятели стояли неподвижно^ на том
самом месте, где стоял вчера сержант Смирнов. По-
том они вздохнули, посмотрели друг на друга, повер-
нулись кругом и оба молча зашагали к двери.

1944 г.
ВАЖНОЕ ДОНЕСЕНИЕ

— Ложись! — страшным, отрывистым шепотом
скомандовал Гриша.

Маленький Степка Салазкин торопливо стряхнул
с валенок лыжи и шлепнулся животом в снег.

— За мной! — услышал он тот же отрывистый
шепот.

Мальчишки ползком двинулись вперед, волоча
рядом с собой лыжи. Впереди полз Гриша в отцов-
ском белье, натянутом на верхнюю одежду, с головой,
обмотанной полотенцем; за ним — Степка в белом
медицинском халате и в белой косынке.

Между колхозным фруктовым садом, из которого
они вышли, и обрывом над рекой было метров пять-
десят открытого заснеженного пространства. Отчаян-
но работая руками и ногами, ребята быстро пере-
ползли эти пятьдесят метров и притаились за грудой
бревен, сваленных у самого обрыва.

Гриша приподнялся, выглянул на секунду из-за
бревен, упал в снег, затем опять осторожно выгля-’
нул и повернул наконец к Степке смуглое скуластое
лицо.

— Удалось проскользнуть благополучно, — тихо
сказал он.

— Гриша, знаешь что? Давай отдохнем немножко
и покушаем, а?

— «Покушаем»! Может... может, двадцать вра-
жеских глаз наблюдают за нами в эту минуту. А он —
«покушаем»!

В этот момент в лесу на противоположном берегу
реки послышались крики: «Лови! Держи!..»

Мальчишки упали в снег.

— Слышишь?

— Ага! Ловят кого-то... Гриша, нам все равно сей-
час нельзя реку переходить. Давай покушаем... Гриша,
мы ведь уже часа два всё ползаем да ползаем. Прямо
ноги совсем трясутся... А там, в лесу, за нами еще
сильнее будут наблюдать.

Гриша опять выглянул из-за бревна.

— Да, — сказал он, сдвинув брови, — нужно пе-
реждать.

Из противогазной сумки, висевшей под халатом,
Степка достал хлеб и пару сваренных вкрутую яиц и
разделил все поровну.

Крики больше не повторялись. Казалось, все было
спокойно кругом. Пустынная, белая, без единого пят-
нышка, лежала под обрывом река. Молчаливый и не-
подвижный, стоял на противоположном берегу лесок,
в котором темная хвоя чуть виднелась из-под снега.
Ни единого звука не доносилось из покрытых инеем
фруктовых садов, серой дымкой тянувшихся позади
ребят. Но Гриша и Степка знали, как обманчивы это
спокойствие, эта тишина.

Двести пионеров приехали из Кочетковской школы
сюда на большую военную игру. «Воевали» четвертый,
пятый, шестой и седьмой классы «А» с параллельными
классами «Б». В километре вниз по реке от места,
где сидели Гриша и Степка, возвышались на проти-
воположных берегах два пригорка. Подступы к каж-
дому из них охранялись воюющими сторонами, но
самые пригорки были свободны от войск. Чтобы до-
стигнуть победы, нужно было водрузить свой флаг на
высоте неприятеля.

Тот, кого схватят сразу два человека, считался
убитым. При этом у него отнимался специальный би-
летик. Если в конце игры у кого-нибудь из оставшихся
«в живых» не окажется такого билетика, игра будет
считаться недействительной. В остальном допускалась
любая хитрость.

Теперь вам станет понятно, почему так волновался
Гриша: именно у него в кармане куртки было спря-
тано полотнище флага с белой буквой «А» на красном
фоне. Далеко, в километре отсюда, десятки ребят
прямо в лоб вели наступление на высоту классов «Б»в
Они отвлекали внимание противника. А в это время
Гриша со своим связным Степкой делал большой крюк
по садам. Теперь оставалось самое трудное: нужно
было незаметно переправиться через реку, миновать
засады, с тыла подойти к пригорку и прорваться на
него с надетым на лыжную палку флагом.

— Всё!—объявил Степка, проглотив последний
кусок. — Пойдем?,
Гриша расстегнул свою маскировочную одежду и
вынул из кармана брюк три яблока. Одно он протянул
Степке, другое надкусил сам, третье собрался было
разломить, но передумал.

— Эн-зе?— спросил Степка.

— Нет. Альке оставлю.

Степка некоторое время жевал молча, потом усмех-
нулся:

— Алик — наш враг, мы с ним воюем, а ты яблоки
ему оставляешь.

— Ну и что ж! Дружба дружбой, игра игрой. Алик
знаешь какой мне друг? Тебе о таком и не сни-
лось.

— «Не снилось»! А Володька Федоров, думаешь,
мне не друг?

— Хорош друг! Три дня водой не разольешь, а на
четвертый вас в учительскую тащат: передрались.
А вот мы с Аликом ни разу еще не ссорились. Алик
знаешь какой человек? О чем его ни попросишь —
никогда не откажет. Я вот с начала года никакой до-
машней работы по русскому не сделал. Всё Алька!
Все упражнения на разные там правила сделает, все
примеры и сочинения придумает, а мне только пере-
писать своим почерком — и готово! Иной раз ему са-
мому некогда, у самого уроков много, а все равно не
уйдет, пока не сделает. Иногда мне даже стыдно ста-
нет, даже скажешь ему: «Ладно, иди, я уж как-нибудь
сам». А он: «Оставь, пожалуйста, Григорий! Плохим
бы, говорит, я был другом, если бы спокойно стал
смотреть, как ты двойки по русскому получаешь».

Гриша умолк. Степка больше не спорил, поражен-
ный столь ярким примером великой дружбы. С минуту
ребята сидели неподвижно, глядя, как падают с неба
редкие, будто случайно оброненные снежинки. Потом
Гриша встал на колени. Брови его опять насупились,
лицо стало суровым.

— Взять лыжи!.. По-пластунски... за мной!

Слишком долгим было бы подробное описание
всех приключений ребят на их трудном и опасном пути.
От обоих шел пар, когда они переползли реку и под-
нялись на ноги в лесу. Здесь, пробираясь на лыжах
между густыми, отяжелевшими от снега елями, они
чуть не наскочили на засаду. Они вовремя свернули в
сторону лишь потому, что командир засады слишком
громко требовал от своих подчиненных соблюдения
тишины. Однажды им пришлось прятаться от группы
врагов на ветках сосны, с которой Степка долго не
мог спуститься, зацепившись халатом за сук. Потом
им пришлось страшно переволноваться, наблюдая,
как сильный отряд неприятеля истребил трех развед-
чиков из 5-го «А». Лишь огромным усилием воли
Гриша сдержался и не выскочил из своего убежища
на помощь товарищам.

Так шли они от приключения к приключению, пока
не увидели метрах в двадцати перед собой шоссейную
дорогу.

Гриша остановился:

— Ложись!

Оба упали.

— Иду на разведку. Зарыться в снег!.. По знаку
рукой следовать ко мне!

Связной покопошился и так глубоко ушел в сугроб,
что на поверхности остались только голубые глаза да
белая косынка. Буравя головой снег, Гриша пополз
вперед и забрался под ветки густой разлапистой ели,
стоявшей у придорожной канавы.

По дороге, шаркая валенками, брели две старушки
колхозницы. На обеих были овчинные тулупы;
у каждой лицо было так закутано шерстяным плат-
ком, что виднелся только нос. Одна старушка опира-
лась на палку и, как видно, еле волочила ноги; другая,
согнувшись, тащила на спине небольшой, наполнен-
ный чем-то мешок.

Вдруг Гриша вздрогнул и замер: из канавы на
противоположной стороне дороги появилась голова,
накрытая простыней. Она посмотрела на старух,
повернулась, посмотрела в другую сторону и ис-
чезла.

Гриша понял, что это вражеский дозорный, что пе-
ресечь дорогу в том месте нельзя, что нужно идти в
обход. Он подогнул правую ногу, собираясь ползти
назад, но тут же замер, сдержав дыхание, — старуш-
ка с палкой проговорила молодым, удивительно зна-
комым голосом:

— Плохо маскируешься, Колечка! Плохо маски-
руешься!

Голова опять высунулась из канавы и оторопело
воззрилась на старушек. Те остановились, приглушен-
но смеясь. Из канавы на дорогу вылезла фигура, оку-
танная простыней. Несколько секунд она молчала,
потом тихо спросила:

— Алик, ты?

— Угу, — послышалось в ответ.

Это была не старушка. Это был Гришин ближай-
ший друг и сосед по дому Алик Ростовский.

— Переоделись? — еще тише спросил мальчишка
в простыне.

«Старушка» молча кивнула.

-— Зачем?

И тут Гриша почувствовал, что сердце сию минуту
или выскочит из груди, или разорвется: «старушка»
оглянулась во все стороны, медленно, не произнося
По дороге, шаркая валенками, брели две старушки
колхозницы.
ни слова, извлекла из-за пазухи красное полотнище
с белой буквой «В» и спрятала его обратно.

Плавно водя по воздуху рукой в варежке, Алик
негромко, очень самодовольным тоном заговорил:

— Преспокойно идем по дороге до самого логова
противника. Там Игорь хватает ближайшего часового,
а я бросаюсь наверх и ставлю флаг. Десять секунд —
и все кончено.

— Здо-р-рово!.. Ой, как здорово! А где тулупы
достали?

— Так... достали... Благодаря поддержке местного
населения.

— Ой, это прямо... Это ты придумал?

— Так точно. Моя идея... Счастливо вам оста-
ваться, Колечка! — Последние слова Алик прошамкал.

«Старушки» снова согнулись и поплелись своей
дорогой. Белая фигура исчезла в канаве.

Поспешно и вместе с тем очень осторожно Гриша
отползал назад.

Нужно было что-то придумать, что-то немедленно
предпринять, чтобы спасти свою группу от грозившей
ей страшной опасности. Но что предпринять? Как
спасти? Дорога вела прямо к холму, который охра-
нялся классами «А». Пока он, Гриша, будет, избегая
засад и дозоров, прячась от разведчиков, пробираться
к холму противника, «старушки» десять раз успеют
прийти к своей цели. Может, догнать их и атаковать
вдвоем со Степкой? Но ведь кругом вражеская терри-
тория. На крик тотчас же сбегутся десятки «неприя-
телей». Вдруг Гриша вспомнил, что за мостом у са-
мой дороги расположена засада под командой Анто-
на Муравьева.

— Что ты так долго? — услышал Гриша позади
себя Степкин шепот. — Я уж совсем отмороженный.
— Тш-ш! Молчать!.. За мной!

Они отползли дальше от дороги и встали на колени
перед большим пнем. Пышная шапка из снега делала
этот пень похожим на гриб.

— Надеть лыжи!

Смахнув снеговую шапку рукавом, Гриша вынул
из-за пазухи клочок бумаги и карандаш.

— Гриша! Что такое случилось? Чего ты там уви-
дел? — возбужденно зашептал Степка.

Гриша не ответил. Он что-то писал, положив бу-
магу на пень.

— На! Мчись пулей! -Доставишь командиру за-
сады Муравьеву, что за мостом... Если попадешься
врагам — проглоти!

Степка больше не расспрашивал. Сунув записку
в рукавицу, он оттолкнулся палками, пробежал не-
сколько шагов, кувырнулся, запутавшись в полах
длинного халата, вскочил, запихал концы халата в
карманы брюк и помчался зигзагами среди белых пу-
шистых елей.

Гордый, взволнованный, Гриша продолжал свой
путь. Он представлял себе, какими глазами будут
смотреть на него ребята, узнав, что он не только во-
друзил победный флаг на холме противника, но и
раскрыл опасный замысел врага.

Потом он стал думать об Алике. Странная все-таки
это штука, жизнь! Они с Аликом друзья. В обычное
время каждый готов все отдать, все сделать для дру-
гого. Три недели Алик готовился к сегодняшней игре
и мечтал о подвигах. И вот теперь он придумал заме-
чательный, веселый, гениальный по своей простоте
план и идет сейчас, переодевшись старухой, уверен-
ный в победе, в своем торжестве. И он не знает, что
план его уже сорван, что через несколько минут не-
приятельские дозорные с хохотом стащат с него ту-
луп. Он идет и не подозревает, что именно он, Гриша,
ближайший друг Алика, превратил его торжество в
нелепое поражение...

И Гриша думал еще о том, что, может быть, в бу-
дущем, когда они с Аликом станут взрослыми, им еще
не раз придется соревноваться между собой, побеж-
дать друг друга и терпеть поражения. Может быть,
оба они станут знаменитыми спортсменами и будут
состязаться на звание чемпиона. Может быть, оба
сделаются главными инженерами крупнейших заво-
дов, которые борются за красное знамя. Может быть...

Вдруг Гриша стал как вкопанный. Карие глаза
его расширились, рот приоткрылся. Несколько секунд
он прислушивался к чему-то, затем неожиданно с
размаху бросил палки в снег, доплелся до ствола
упавшей березы и сел на него, охватив голову руками.

В лесной тишине слышался далекий прерывистый
звук пионерского горна. Он доносился из-за реки. Он
возвещал о том, что военные действия окончены, что
победили классы «Б».

* * И»)

Высота «А» была небольшим пригорком, который
возвышался среди заиндевевших деревьев фруктового
сада и одним своим склоном выходил к шоссейной
дороге.

Сюда по окончании игры собирались все ее участ-
ники.

Одни из недавних бойцов снимали с себя маскиро-
вочную одежду, связывали лыжи. Другие толпились
у разведенного в стороне костра, протягивая к огню
руки и крича каждый свое. Третьи — их было больше
всего — густой толпой стояли среди дороги. Они смот-
рели, как Игорь и Алик воспроизводят перед фото-
репортером школьной газеты момент занятия холма.
Репортер сидел на корточках, глядя в видоискатель
«ФЭДа». Время от времени он кричал:

— Приготовились!.. Пошли!..

Алик, одетый старухой, взбегал на пригорок, дер-
жа в руках лыжную палку с красным флажком, а
Игорь на заднем плане валил в снег часового, Юрку
Семенова. Сделав снимок, репортер заставлял повто-
рить все сначала. Ребята смеялись, давали советы
и так увлеклись, что не заметили, как появился
Гриша.

Он шел, сильно отталкиваясь палками, делая ши-
рокие шаги. Губы его были сжаты, глаза нехорошо
блестели.

— Где Степка? Степку Салазкина не видел? —
спросил он у одного из ребят, въезжая в толпу зри-
телей.

— Не видел. Эх, ты!.. Гляди! А могли бы и тебя
так!.. — Мальчишка кивнул в сторону пригорка.

Гриша покосился на репортера, и лицо его стало
еще злей. Расталкивая ребят, он пошел сквозь толпу,
отрывисто выкрикивая:

— Степка!.. Степку не видели? А где Антон?.. Ан-
тон здесь?

Ни Степка, ни Антон не отзывались.

— Всё! Спасибо, — сказал репортер.

— Пожалуйста! — хором ответили зрители.

Алик размотал платок, скинул тулуп и стал преж-
ним Аликом — светловолосым курчавым мальчиком с
круглым лицом, с которого даже зимой не сходили
обильные веснушки. Заметив Гришу, он подбежал к
нему, на ходу надевая пальто.
— Ну, Григорий Иванович, видел? А? Как тебе
нравится? Хорош маневр? — затараторил он, улыбаясь
так, что глаза его стали узенькими черточками. — Эх,
ну как жаль, что тебя не было!.. Молниеносный удар!..
Все до последней мелочи рассчитано. Раз —и все
кончено!

Гриша сумрачно посмотрел на него:

— Засада у моста на тебя не напала?

— Засада? Какая там засада! Словно в свою квар-
тиру пришел.

— Ну, значит, Степка* попался. А то бы от твоего
маневра только дым пошел!..

И Гриша рассказал Алику о том, как он увидел
«старух» на дороге, как послал со Степкой донесение
командиру засады Антону Муравьеву.

Алик пришел в восторг:

— Нет, вот это здорово! Ребята, послушайте! Ин-
нокентий Петрович!.. Вот что значит превратности
войны!.. А я шел и ни капельки не подозревал... То-
варищи, вы только послушайте! Оказывается, весь
маневр на волоске висел.

Их окружили ребята. К ним подошел преподава-
тель физкультуры Иннокентий Петрович, высокий че-
ловек в суконной гимнастерке, из-под ворота которой
выглядывал шерстяной свитер. Закуривая папироску,
Иннокентий Петрович проговорил:

— Да. Занятно! Как ж это Степа оплошал? А ну,
позовите его сюда!

Стали звать Степку, но тот не откликался.

Иннокентий Петрович сдвинул брови над строгим,
с горбинкой носом:

— Что он, в самом деле! Сигнала не слышал?
А Муравьев здесь?
Стали звать Антона Муравьева, но ни командира
засады, ни кого-нибудь из его бойцов не оказалось.

— Безобразие! — сказал Иннокентий Петрович.—
Разболтанность какая! Сбегайте кто-нибудь за ними.
Чтобы немедленно явились!

Несколько мальчиков побежали к месту, возле ко-
торого должна была находиться засада, и скоро вер-
нулись. Засада в составе пяти человек, включая
командира, исчезла.

Ребят это, конечно, очень заинтересовало, а взрос-
лых встревожило.

Иннокентий Петрович предложил старшей вожа-
той идти с детьми на станцию, где можно было обо-
греться, а сам решил отправиться на поиски.

— Гриша! Пойдешь со мной. Укажешь, каким
путем шел Салазкин.

— Иннокентий Петрович! — подбежал Алик. —
Разрешите и мне... Иннокентий Петрович, я очень
хорошо разбираю следы. Целый месяц тренировался...
По «Пионерской правде»... Иннокентий Петрович, раз-
решите!

Преподаватель усмехнулся:

— Ладно, идем, следопыт.

Объявилось еще много желающих принять участие
в поисках, но Иннокентий Петрович больше никого
не взял. Возбужденные новым приключением, оба
друга надели лыжи и побежали вслед за педагогом.

Перед мостом слева, рядом с дорогой, была боль-
шая воронка от авиабомбы, упавшей во время войны.
Все трое остановились над воронкой и заглянули в
нее.

— Ясно как день! — сказал Алик. — Они тут си-
дели. Видите, снег примят. А вот здесь кто-то вылез
к самому краю и лежал. Должно быть, наблюдатель.
Гриша весь погрузился в исследование. Он мед-
ленно двигался вокруг воронки. Сделав шаг, останав-
ливался, смотрел себе под ноги, налево, направо, под-
нимал со снега каждую соринку и вертел ее перед
носом. Вдруг он закричал:

— Следы! Иннокентий Петрович!.. Следы!

Преподаватель с Аликом и без того уже заметили
в одном месте около воронки множество следов. От-
сюда куда-то в сад уходили лыжи.

— Степка с ними, — очень спокойно сказал Алик.

Гриша косо посмотрел на него:

— «С ними»! А ты почему знаешь?

— Ясно как день! Сколько человек сидело в за-
саде? Пять?

— Ну, пять.

— А здесь следы шести лыжников. Значит, ше-
стой — Степка.

— Все это, может быть, и так, — медленно про-
говорил Иннокентий Петрович, — но куда же они по-
шли? А ну, пойдемте!

Следопыты пошли по лыжням и углубились в ог-
ромный тихий сад с ровными рядами опушенных
инеем деревьев. Они без труда установили, что про-
павшая засада мчалась тут с невероятной скоростью.
Углубления, сделанные в снегу лыжными палками,
были расположены далеко друг от друга и очень
наклонно к земле. Рядом с каждой лыжней тянулись
полоски взметенного снега. Местами снег был взрыт
и на нем отпечатались следы не только лыж, но и
человеческих рук, ног и туловища. Глядя на все это,
следопыты сами с каждой минутой прибавляли шагу.
В тишине сада то и дело раздавались возбужденные
голоса:

— Словно волки за ними гнались! Да?
— Иннокентий Петрович, ясно как день! Ско-
рость — километров двадцать!

— Во! Опять кто-то упал.

Лыжни повели через кустарник, на ветках кото-
рого висели клочки маскировочной одежды. Выйдя
из кустарника, следопыты остановились. Одна лыжня
упиралась прямо в ствол большого дерева. Снег
вокруг был взрыт.

— Все понятно! Налетел!—воскликнул Алик.

— Лыжу сломал, — тотчас отозвался Гриша. Он
поднял отломанный конец лыжи.

Тронулись дальше.

— Пешком бежит!—закричал Алик.

— Ага! Нос разбил! Кровь! Видите, капельки?

Наконец учитель и мальчики вышли к широкой
дороге, которая тянулась параллельно шоссе. Оба
приятеля тут же установили, что пропавшая засада
сидела некоторое время в канаве, потом выбралась
на дорогу. По ту сторону дороги следов не обнару-
жили, а самая дорога была так заезжена, что следо-
пыты ничего не могли разобрать. Несколько минут
все трое топтались на месте, не зная, что делать,
куда идти. Иннокентий Петрович рассердился не на
шутку:

— Это... это безобразие! Двести человек извольте
их дожидаться. Маленькие!

Он снова закурил, спрятал руки в карманы сукон-
ных армейских брюк и стал смотреть вдоль дороги
с таким выражением, что оба следопыта притихли.

Через минуту он заговорил уже спокойно:

— Мы вот что сделаем. Вы отправляйтесь в эту
сторону и дойдете до реки. Если никого не найдете,
возвращайтесь на станцию. А я пойду в село.

— Есть! — ответили мальчики.
— Отставить!.. Смотрите-ка! Это не они?

По дороге со стороны села шли какие-то люди.
Учитель и ребята долго вглядывались, прежде чем
убедились, что это действительно пропавшая засада
и с нею Степка.

Вид у всех шестерых был какой-то пришибленный.
Впереди медленно плелся здоровенный угрюмый
Антон Муравьев, неся на плече лыжи, а под мышкой
свернутую маскировочную одежду. Барашковые уши
его шапки были подняты, но не завязаны и уныло
встряхивались при каждом шаге. За ним, сбившись
в кучку, еле передвигая ноги, тащились его подчи-
ненные, тоже с лыжами на плечах и с белыми сверт-
ками в руках. Чуть в стороне шел Степка, до сих пор
не снявший своего халата.

— Где вы были? Почему не явились к месту
сбора? — громко спросил Иннокентий Петрович, когда
засада была шагах в двадцати.

Ребята не ответили и еще больше замедлили шаги.
Антон переглянулся с толстым Гошей Акопяном, у
которого одна из лыж была сломана, а ободранный
нос распух.

— Где вы были, я вас спрашиваю? — повторил
учитель, когда засада приблизилась.

— В сельсовете были, Иннокентий Петрович, —
тихо ответил Антон.

— Что вам понадобилось в сельсовете, позвольте
узнать?

Антон молчал. Зато Степка ответил из-за его
спины:

— Нам даже совсем ничего не понадобилось,
Иннокентий Петрович. Нас даже, наоборот, туда са-
мих потащили.

— То есть как «потащили»? За что?
— За старух этих самых, — чуть слышно сказал
Антон,, глядя куда-то в сторону.

— Что-о? За каких старух?

, Командир засады снял с головы шапку и стал
завязывать на ней уши.

— Мы... Мы двух старух по ошибке атаковали...
Иннокентий Петрович еще сильнее сдвинул брови:
— Ты мне толком говори! Каких старух? По ка-
кой ошибке?

— Тут мы донесение получили. Вот от него. Мол,
идут два неприятеля. Мол, переоделись старухами и
несут флаг. Нужно, мол, перехватить. Ну, мы побе-
жали сюда, засели... Глядим, идут две старухи...

— Постой! Понятно! А какое вы имели право
приставать к прохожим, не проверив как следует?
Это во-первых. А во-вторых...

Но здесь уже все Антоновы бойцы взволнованно
загомонили:

— Мы проверили, Иннокентий Петрович!
Ошиблись, конечно, а проверить — проверили.
Мы вовсе не сразу атаковали!

— Ладно. Я сам скажу, — остановил ребят Антон
и продолжал: — Глядим, идут две старухи. Лица
платками закрыты. Ничего не разберешь. Ну, мы вы-
лезли из канавы и пошли за ними. А они всё огля-
дываются да все шагу прибавляют. Они — это уж мы
потом узнали — испугались нашей маскировочной
одежды. Ну, а нам, конечно, подозрительно. Я догнал
их и очень так вежливо говорю: «Гражданки, говорю,
снимите, пожалуйста, платки». Тут они от меня со-
всем уж ходу. А я, конечно, подумал: раз такое дело—;
значит, это они самые и есть, неприятели. Приказал
атаковать... А тут какие-то красноармейцы на санях...
Нас и...
Антон умолк.

— Так! Хорошее дело! Ну, а что в сельсовете?

Опять все бойцы Антона заговорили одновре-
менно:

— Отпустили, Иннокентий Петрович!

— Еще даже засмеялись.

— Мы им Гришину записку показали. А у старух
прощения попросили.

Гриша выступил вперед.

— «Гришину записку», «Гришину записку»!—
передразнил он. — Иннокентий Петрович, пусть они
теперь ответят, зачем их сюда понесло? Из-за них
мы не только игру проиграли, но и вся школа опозо-
рилась. Иннокентий Петрович, пусть они ответят!

— «Пусть ответят», «пусть ответят»! — в свою
очередь, передразнил командир засады. — А кто
записку написал, чтобы сюда шли?

— Сюда-а? А ты русский язык понимаешь? Я на-
писал: «Два неприятельских бойца переоделись ста-
рухами и несут флаг. Пройдут в месте засады. Обяза-
тельно перехвати». Зачем тебя сюда понесло?

Командир засады как-то странно притих. Порыв-
шись в карманах, он извлек записку и долго молча
разглядывал ее. Лицо его постепенно краснело. Ноз-
дри раздулись. Он тяжело задышал.

— Гр-р-рамотей! — выдавил наконец он, глядя с
великим презрением на Гришу.— Гра-мо-тей! Слово-то
«засада» пишется вместе, а у тебя... Смотри! «В месте»
пишется отдельно, а у тебя... Нате! Глядите все.

— Дай-ка сюда! — сказал Иннокентий Петрович.

Он взял клочок бумажки из рук Антона, пробежал
его глазами, засмеялся и передал его другим ребя-
там.
На бумажке было написано: «Два неприятельских
бойца переоделись старухами и несут флак. Пройдут
вместе за сады. Обязательно перехвати».

...Прошло полчаса. Пожилой дежурный по станции
высунулся из двери служебного помещения и, под-
няв очки на лоб, смотрел в зал ожидания, стараясь
понять: чему так смеются двести мальчишек, запол-
нивших все помещение? Участники военной игры
толпились кучками вокруг бойцов из отряда Антона,
слушали их рассказы, и в зале то и дело раздавались
взрывы хохота.

Не смеялись только двое.

Не смеялся Гриша. Он стоял в темном углу, возле
бачка с кипяченой водой, и покусывал губы, чтобы
они не дрожали.

Не смеялся Алик Ростовский. Бледный, унылый,
он слонялся по вокзалу, отыскивая своего друга, и
о чем-то сосредоточенно думал.

1948 г.
ПЕСОК

Солнце уже село. Деревья на лужайке в нашем
лагере потемнели, и только верхушки самых больших
берез еще поблескивали красноватым блеском, словно
сделанные из ярко начищенной меди.

У забора, на котором висели умывальники, толка-
лись десятки голоногих ребят. Гремели железные кла-
паны, слышалось фырканье, взвизгивали девчонки.

Наше звено не спешило умываться. Мы стояли
поодаль с полотенцами на плечах, с мыльницами и
зубными щетками в руках и все никак не могли
прийти в себя от свалившейся на нас неприятности.
Уже десять дней шла подготовка к торжествен-
ному открытию лагеря, и все это время нашему звену
давали самые интересные и сложные задания. Мы
сконструировали и построили мишень, изображавшую
фашиста, который падал и задирал кверху ноги, если
попасть мячом в широкую черную кнопку рядом
с ним. Мы сделали две трещотки для предстоящей
игры. Мы оборудовали под крыльцом нашего деревян-
ного дома фотолабораторию и уже выпустили два
номера фотобюллетеня. На линейках, в стенгазетах
нас постоянно хвалили за смекалку, за изобретатель-
ность, и мы, конечно, очень гордились этим. И вдруг
такая обида!

С полчаса тому назад на вечерней линейке старший
вожатый объявил нам порядок завтрашнего дня.

— Четвертое звено первого отряда будет зани-
маться ремонтом лодки, — сказал он. — Заделать
пробоину, изготовить и навесить руль, поставить
мачту с парусом. Мы должны иметь флот, пригодный
для дальних плаваний по речке Тихоне. Три других
звена первого отряда (значит, в том числе и наше),
а также весь второй отряд должны будут посыпать
линейку песком. Вернее, даже не посыпать, а засы-
пать, толстым слоем засыпать. Почва здесь глини-
стая. Пойдет дождь — утонем в грязи.

Сами понимаете, как это «увлекательно» — таскать
песок! Ведь на подобной работе можно умереть от
скуки. И это в то время, когда другие ребята будут
заниматься такими интересными и ответственными
делами, как ремонт лодки, подготовка к подъему
мачты, устройство аттракционов...

— Весь завтрашний день насмарку! — процедил
сквозь зубы высокий, тонконогий Лодька Виноградов.
Он стоял, опустив голову в белой панаме, и снимал
облупившуюся от загара кожу с голой по локоть
руки.

Демьян заложил руки за спину, опустил голову и
нахмурил брови.

Ваня Сердечкин смотрел грустными глазами то на
одного, то на другого из нас:

— Ладно, ребята, пусть!.. Раз не ценят, так пусть!
Правда, ребята?

— Нет, не пусть! — сказал вдруг Демьян очень
решительно. — Идемте! Я поговорю. Я докажу ему!

Мы направились к умывальникам.

Ростом наш звеньевой был самый маленький в от-
ряде, но очень крепкий и такой солидный, что все его
звали не Дёмой и, уж конечно, не Дёмкой, а только
Демьяном.

Он ходил всегда огромными шагами, старался
говорить басом и очень любил всякие мудреные вы-
ражения. Вот и теперь он шел впереди нас, словно
метры отмеривал, и гудел себе под нос:

— Я поговорю! Я ему логически докажу!

Вожатый нашего отряда Яша наблюдал за поряд-
ком возле умывальников и время от времени останав-
ливал тех, кто лез без очереди или норовил налить
воды за воротник соседу. Демьян остановился, не-
много не доходя до него.

— Яш! — позвал он самым низким своим басом.—
На минутку! Важное дело.

Яша подошел к звеньевому. Он был сильно заго-
релый, у него были черные курчавые волосы. В су-
мерках он сильно походил на негра.

— Яша, — снова заговорил Демьян, — я должен
заявить тебе от всего звена: мы считаем, это нерацио-
нально.
Что «нерационально»? — спросил вожатый,
оглядываясь в сторону умывальников.

— Посылать наше звено на песок.

— Нерационально, говоришь?

— Ага! Посылать наше звено на песок —это все
равно что инженеров заставлять работать грузчи-
ками.

Яша скрестил на груди руки и уставился на
Демьяна:

— Что, что? Каких инженеров? Какими грузчи-
ками?

Демьян подошел почти вплотную к вожатому и
продолжал убедительным тоном:

— Яша! Подожди. Давай рассуждать так... логи-
чески. Кто в нашем звене?.. Лодя Виноградов! Сам
знаешь, как он столярничает. Он не только руль для
лодки, но всю лодку может сам построить... Еще кто
в нашем звене?.. Ваня Сердечкин! Он...

— Понятно! Ты покороче немного.

— Вот. А ты таких людей — на песо^А кто в чет-
вертом звене? Чем они себя проявили? Ремонтиро-
вать лодку — тут голова нужна... Они, может быть,
инструмента в руках не умеют держать, а ты их на
такое ответственное дело! А людей... этих... ква...
квалифицированных ты — на песок! Нерационально.

— Всё? — спросил Яша недобрым голосом.

— Всё.

— Так вот, слушай меня. У нас не завод, а пио-
нерский лагерь. И пока вы еще не инженеры, а всего-
навсего мальчишки, да к тому же, как видно, здорово
зазнавшиеся мальчишки. Стыдно вам, пионерам, так
относиться к физическому труду! Белоручки!

Демьян присмирел. Вся его солидность куда-то
исчезла. Он стоял, втянув голову в плечи, и грустно
смотрел вожатому на ноги. Зато мы обиделись и
заговорили:

— Насчет белоручек это ты, Яша, зря...

— Мы вовсе не к физическому труду... мы к скуч-
ному труду так относимся.

— Пускай хоть бы самая тяжелая работа, но
только чтобы была интересная.

— Неплохо придумали, — усмехнулся Яша,—
пусть четвертое звено делает скучную работу, а вам
подавай только интересную!.. Не выйдет, голубчики!..
Хороши! Квалификацией своей возгордились! — Он
сунул руки в карманы, прошелся взад-вперед и сухо
добавил:—Можете ничего завтра не делать. При-
нуждать вас никто не собирается. Загорайте.

— Зачем напрасно оскорблять? — пробормотал
Демьян. — Что мы, лодыри?

Яша не ответил. Мы тоже больше не говорили ни
слова, и молчание длилось очень долго. Должно быть,
у нас был очень печальный вид, и это подействовало
на вожатого. Когда он снова заговорил, голос его
был уже не такой сердитый:

— Отнимать у четвертого звена ремонт для ва-
шего удовольствия я не буду. Если четвертое звено
само захочет с вами поменяться, тогда — другое
дело.

Мы даже плечами пожали.

— «Само захочет»! Они не сумасшедшие.

Яша посмотрел на нас как-то искоса, и мне по-
казалось, что он слегка улыбнулся.

— А вы поговорите. Вы люди умные. Докажите
им, что даже такое дело, как тасканье песка, может
быть интересным.

Яша смотрел на нас, почесывал переносицу и улы-
бался, прикрывая ладонью рот. Мы поняли, что
больше разговаривать не о чем, и поплелись к умы-
вальникам.

— Всё шуточки! — тихо сказал Демьян.

Умывшись, мы пошли в дом. На крыльце Лодя
Виноградов остановился и сказал:

— На такой большой лодке можно было бы
не один, а два паруса поставить. Кливер, напри-
мер...

— Завтра будет тебе «кливер»! — проворчал
Демьян. — Будешь с носилками ходить и любоваться,
как четвертое звено лодку корежит.

Конечно, о том, что четвертое покорежит лодку,
Демьян просто так сказал, с досады, но все мы кив-
нули головами.

Лагерь наш стоял у самой реки, но на этом берегу,
низком, поросшем ивами, песка не было. Его нужно
было доставать на том берегу, где с высоких обрывов
спускались большие осыпи. Чтобы принести носилки
или ведро с песком, нужно было дойти до пешеход-
ного мостика, который находился метрах в тридцати
от границы лагеря, перейти через этот мостик и про-
делать такой же путь обратно. Я прикинул все это
в уме, и меня тоска взяла.

— Демьян... — задумчиво сказал Лодька.

- Да?

— Может, поговоришь с ними? Чем черт не шу-
тит...

— Наивный ты человек, Всеволод!

— А ты все-таки попробуй, разведи какую-нибудь
дипломатию. Вот, мол, песок — это только с виду
такое скучное дело; мол, это только сначала ка-
жется, что ничего тут мудреного нет, а на самом
деле...

— Что «на самом деле»?
«— На самом деле... это... ну вообще чего-нибудь
там... — Лодя помахал руками у себя перед носом и
умолк.

— Сам не знаешь, а говоришь! — сказал Демьян.

Но тут к нему пристали другие мальчишки:

— А тебе трудно поговорить, да? Ведь в одной
с ними комнате ночуешь!

— Знаешь поговорку: «Попытка — не пытка, а
спрос — не беда»?

Демьян взглянул на меня, потом на Ваню Сердеч-
кина. Мы трое ночевали в той комнате, где помеща-
лось четвертое звено.

— Конечно, ребята... Дело, ребята, конечно, труд-
ное, но все-таки попробовать можно. Правда, ре-
бята?— сказал Ваня.

«Трудное»! Мне это казалось такой задачей, над
которой самый лучший дипломат себе голову сломает.
Посмотрели бы вы на звеньевого четвертого звена
Мишку Авдотьина! Он большой, грузный и всегда
такой спокойный и серьезный, словно ему не
тринадцать лет, а все тридцать. Попробуйте убедите
такого в том, что белое — это черное, а черное —-
белое.

Через несколько минут мы лежали в постелях.

Совсем стемнело. За окном пропел горн: «Спать
нора, спать пора!» Однако четвертое звено еще не
угомонилось. В углу комнаты слышались возня, при-
глушенный смех и мягкие удары: там затеяли драку
подушками. Вдруг кто-то сказал: «Внимание! Воз-
дух!»— и началась игра в «противовоздушную обо-
рону». С минуту все лежали тихо и прислушивались
к писку залетевшего в комнату комара. Затем Сережа
Огурцов скомандовал сам себе: «Пятая батарея,
огонь!» — и принялся быстро хлопать над собой
ладонями, стараясь в потемках попасть по комару.
Когда «вражеский самолет» вышел из зоны его «об-
стрела», открыла огонь «шестая батарея», то есть
Сурен Атараев.

Ни Демьян, ни Ваня, ни я не принимали участия
в игре. Я все думал, думал, думал, с чего бы начать
наш дипломатический разговор, да так ничего и не
придумал. Как видно, и у Демьяна и у Вани дела
были тоже неважные. Демьян, кровать которого
стояла рядом с моей, лежал совсем тихо. Ваню я не
мог видеть, но слышал, как он ворочался и вздыхал.

Наконец комара убили, и четвертое звено успо-
коилось. Наступила тишина. Даже Ваня перестал
вздыхать. В открытое окно над моей головой потянул
теплый ветерок и принес с далекой железнодорожной
станции свисток, потом гудок и частое уханье паро-
воза, сдвигающего с места состав.

— Михаил! — пробасил вдруг Демьян.

— Ну? — сонным голосом отозвался тот.

— Вы завтра лодку будете ремонтировать?

— Угу.

— А мы — на песок.

— Знаю. Спи!

Наш звеньевой после этого долго молчал, а я ле-
жал и нервничал: ведь Михаил каждую минуту мог
уснуть! Наконец Демьян равнодушно сказал:

— Не завидую я вам.

Миша не ответил и даже начал похрапывать.

Демьян встревожился:

— Михаил! Слышишь?

— Тьфу ты!.. Что тебе?

— Не завидую я вам, что придется с лодкой во-
зиться.

— Ну и не завидуй. Я спать хочу.
•— Песок, ребята... песок — это настоящее дело, а
лодку ремонтировать — это детские игрушки, да? —
сказал из темноты Ваня Сердечкин.

Миша молчал, зато Сережа Огурцов проговорил:

— А что в нем хорошего, в песке? Таскай да
таскай!

— Это как сказать, — загадочно возразил Демьян.

— Кто не понимает, тому, конечно, и правда толь-
ко «таскай да таскай», — добавил Ваня.

-- А ты понимаешь?

--- А то нет!

—- Ну, что ты понимаешь?

— Что понимаю? — Ваня помолчал. — А вот то и
понимаю, что понимаю. Правда, ребята?

— Само собою разумеется, — подтвердил Демьян.

Сергей громко зевнул:

— Ну вас!.. Болтают чего-то, а что — сами не
знают.

Я лично знал только одно: ничего у нас не полу-
чается с дипломатическим разговором. Я шепнул
Демьяну:

— Кончай! Безнадежно!

Однако он не послушался и заговорил громче
прежнего:

— В том-то весь интерес и заключается: песок —
неинтересное дело, а ты сделай его интересным! Вот
где почетная задача!

Одна из кроватей заскрипела.

— Послушай! У тебя в голове песок или моз-
ги?— с чувством сказал Сурен. — Отбой был или не
был?

— Ну, был. А ты знаешь, что такое песок? Это
простор для рационализаторской мысли!

— Чего, чего, чего? — переспросил Сергей
— Того! Придумать, как поставить парус,—*
легко. Ты вот придумай, как на подноске песка
рационализацию провести, тогда — другое дело.
Тогда, значит, ты человек... человек... мыслящий.

— Ты вот попробуй, ты вот попробуй! — затара-
торил Ваня. — На песок почти два отряда назначили,
а ты попробуй, чтобы десять человек управились.
Попробуй рационализацию придумать!

— А ты какую придумаешь рационализацию?-
спросил Мишка. Он, оказывается, еще не спал.

Демьян и Ваня молчали, но мне в голову пришла
как будто неплохая мысль.

— Не носилками его с того берега таскать, а в
лодке возить!

— У-у!— протянул Сережка. — Пока лодку на-
грузишь, да пока переплывешь, да пока перенесешь
песок на линейку — полдня уйдет.

— Лучше даже не лодку, — сказал Ваня. — Лучше
такой деревянный желоб построить с того берега до
самой линейки. Тот берег высокий и...

— Знаешь, когда ты такой желоб построишь? —
сказал Сурен. — Когда вторая смена в лагерь при-
едет.

— Можно без желоба. Можно проще... — начал
было Демьян и вдруг умолк.

— Ну? — сказал Мишка.

Демьян не ответил.

— Демьян! Зачем молчишь? Еще не приду-
мал, да?

— Хватит. Спать пора! — сказал Демьян.

Этого я никак не ожидал.

— Можно еще и по-другому... — заговорил Ваня.

Но Демьян его оборвал:

— Иван, слышишь! Довольно тебе!
— Чудак ты какой человек, Демьян!.. Я хотел
сказать...

— А я говорю: хватит. Я знаю, что делаю! —
Демьян толкнул меня в бок и прошептал: — Не спи.
Слышишь? Секретный разговор... гениальная идея!

...Утром сто восемьдесят наших пионеров, одетых
в синие трусы, голубые майки и белые панамы, стояли
на линейке и жмурились от солнца. Звеньевые и во-
жатые уже сдали рапорты. Старший вожатый Семен
Семенович ходил перед строем и говорил:

— Внимание! По первоначальному плану, второй
отряд целиком и три звена первого отряда должны
были сегодня носить на линейку песок. Полчаса тому
назад звеньевой Демьян Калашников заявил мне, что
его звено одно берется выполнить всю работу в тот
же срок. Посему второй отряд совместно с двумя
звеньями первого отряда направляется сегодня не на
песок, а в лес за земляникой. Вопросы есть?

Сразу поднялось несколько десятков рук. Всем
хотелось узнать, как это мы, восемь мальчишек, ду-
маем заменить почти два отряда. Но Семен Семено-
вич отказался ответить:

— Это пока секрет изобретателей. Сами попро-
буйте догадаться.

Мы тоже держали всё в тайне, хотя за завтраком
к нам приставал с расспросами почти весь лагерь.
Я чуть не подавился гречневой кашей с молоком —
так не терпелось поскорее начать работу. Мы с Де-
мьяном и Ваней не спали почти всю ночь, шепотом
обсуждали проект звеньевого. Но сейчас чувствовали
себя удивительно бодрыми — хоть горы ворочай!

Завтрак кончился. Младшие отряды вооружились
сачками и ушли в луга ловить бабочек. Второй отряд
и свободные пионеры из первого отправились в лес.
По дороге они остановились на узком мостике через
реку и долго стояли там со своими корзинами, раз-
глядывая берега, судача о нашей затее.

Слишком долго рассказывать, как мы трудились,
выполняя Демьянов проект. Этак я все тетрадки свои
испишу. Скажу только, что без четверти двенадцать
мы начали испытание нашей подвесной дороги.

Крепко пекло солнце. Мы, восемь мальчишек, и
с нами вожатый Яша, в одних трусах да панамах,
стояли на крутой песчаной осыпи, спускавшейся с вы-
сокого обрыва. Под нами за узкой речкой Тихоней
раскинулся лагерь.

Яша скомандовал: «Три-четыре!»—и мы закри-
чали:

— Вни-ма-ни-е! На-чи-на-ем ис-пы-та-ни-е!

На том берегу на траве лежала большая лодка,
обратив к небу красно-серое днище. Возле нее копо-
шились ребята.

Они и раньше часто прерывали работу — смотрели
в нашу сторону и спрашивали у нас, как дела»
Теперь они сложили инструмент на днище лодки и
побежали к линейке.

В конце линейки Семен Семенович и пятеро стар-
ших ребят отесывали топорами длинное бревно, пред-
назначенное для мачты. Они выпрямились и стали
смотреть на нас. Вышла из дома начальница лагеря
Вера Федоровна. Вышли из кухни две поварихи...
В общем, на линейке собралось человек двадцать.

Над рекой висел тонкий металлический трос, ко-
торый был запасен для крепления мачты и лишний
моток которого завхоз позволил нам взять.

О том, как мы намучились, пока подвесили его,
привязав один конец к березе в лагере, а другой — к
сосне, росшей у самого обрыва, — об этом тоже не
расскажешь. Все ладони у нас горели, словно их об-
лили кислотой. На трос был надет ржавый блок, вы-
прошенный Ваней в соседней МТС. К блоку на ве-
ревках был привязан ящик, вмещавший три ведра
песку. Трос шел наклонно. Блок с ящиком должен
был сам катиться от высокого берега к низкому.
А для того чтобы его можно было подтягивать об-
ратно, мы к нему привязали шпагат.

Сейчас ящик, нагруженный доверху, стоял на пло-
щадке, которую мы вытоптали в осыпи.

Демьян протяжно закричал:

— Внимание! Во избежание несчастного случая,
прошу сойти с пути следования воздушного вагона! —
Кричал он просто для важности: люди на линейке
стояли далеко от троса.

Демьян снял панаму и поднял ее над головой:

— Внимание! Старт!..

Мы с Яшей и Лодькой налегли на ящик и столк-
нули его с площадки.

Заверещал ржавый блок. Тяжеленный ящик, как
снаряд, пронесся над рекой, мелькнул над прибреж-
ными кустами, снизился над линейкой и с такой си-
лой треснулся там о землю, что доски, из которых он
был сколочен, полетели в разные стороны.

На линейке сначала ахнули, потом рассмеялись.

— Придерживать нужно, — сказал Семен Семено-
вич.

Это было за полчаса до обеда. А после мертвого
часа весь лагерь стоял у линейки и любовался ра-
ботой третьего звена. Теперь только два человека —
Демьян и Лодя — оставались на обрыве. Они быстро
нагружали четырехведерный бочонок, подвешенный
вместо разбитого ящика, и отправляли его в путь,
придерживая за веревку. Бочонок плавно шел над
Заверещал ржавый блок, и тяжелый ящик пронесся над землей
рекой; Дойдя до линейки, задевал дном землю и ло-
жился набок, вываливая треть своего груза.

Каждые полторы-две минуты на линейку прибы-
вало четыре ведра песку.

Мы трудились, забыв все на свете, а десятки зри-
телей в это время ныли:

— Демьян, а Демьян, можно я тоже буду?

— Давайте сменим вас, устали ведь... Жалко, да?

К вечеру мы засыпали песком всю линейку.

На следующий день все звенья и отряды чуть не
перессорились из-за того, кому первому работать на
нашей дороге.

На третий день Семен Семенович сказал, что этак
лагерь превратится в пустыню Сахару. Тогда мы из
полена и жести сделали птицу, похожую на ястреба,
и подвесили ее к блоку, вместо бочки. «Ястреб» летел
по тросу, а ребята обстреливали его в это время ком-
ками сухой глины и еловыми шишками.

1950 г,


УЧИТЕЛЬ ПЛАВАНИЯ
v

Мы с Витей Гребневым и еще пятнадцать ребят
из школьного туристического кружка собирались в
большой лодочный поход по речке Синей. Нам пред-
стояло подняться вверх по течению на семьдесят ки-
лометровка потом спуститься обратно.

Грести против течения — дело нелегкое, особенно
без тренировки. Но тут-то нам с Витей и повезло. За
две недели до начала похода муж моей сестры купил
двухвесельную лодку. Он позволил нам кататься на
ней, пока у него не начался отпуск. И вот мы с Ви-
тей уже несколько дней тренировались в гребле.
Правда, тренировался больше я один. Витя — ма-
лый упитанный, грузный и не то чтобы ленивый, а
какой-то флегматичный. Он предпочитал быть за ру-
левого. В одних трусах, в огромной соломенной шляпе,
привезенной его мамой из Крыма, он сидел на корме,
правил и командовал:

— Вдох, выдох! Вдох, выдох!

Я размеренно греб, стараясь правильно дышать
и не зарывать весел в воду.

Хорошо было в тот день на речке! Слева медленно
полз назад высокий, обрывистый берег, на котором
среди зелени белели домики городской окраины.
Справа берег был низкий, заболоченный. Там у са-
мой воды, словно тысячи зеленых штыков, торчали
листья осоки; за осокой тянулся луг, а за лугом вид-
нелись ржаные поля. Иногда к нам на борт садилась
отдохнуть стрекоза или бабочка, иногда из воды вы-
скакивала рыба, словно для того, чтобы взглянуть,
кто это плывет на лодке.

Мы проплыли под небольшим пешеходным мости-
ком. Здесь город кончался. Дальше на левом берегу
зеленели огороды, а внизу, под обрывом, тянулся, уз-
кий пляж с чистым песком. По выходным дням на
этом пляже собиралось много купающихся, но сейчас
тут были только два человека: Сережа Ольховников
и Женя Груздев.

Мы причалили недалеко от них, вытащили лодку
носом на берег и сели на песок, но ни Сережа, ни
Женя нас не заметили. Они стояли метрах в трех от
берега. Долговязому Сергею вода была по грудь, а
коротенькому. Женьке — по горло. Оба они отплевы-
вались, тяжело дышали, и лица у них были совсем
измученные.
— Ты... ты, главное, спокойней! — говорила торча-
щая из воды круглая Женькина голова. — Ты не ко-
лоти по воде, а под себя подгребай, под себя под-
гребай!

Сергей ничего не отвечал. Он смотрел на Женьку
злым левым глазом. Правый глаз его был закрыт
длинным мокрым чубом, прилипшим к лицу.

— Давай! — сказала Женькина голова. — Еще ра-
зочек. Главное, спокойно!

Сергей лег на воду и с такой силой заколотил по
ней длинными руками и ногами, что брызги полетели
во все стороны метров на пять, а Женькина голова
совсем исчезла в белой пене. Но он продолжал вы-
крикивать:

— Спокойно!.. Подгребай! Не торопись, под себя
подгребай!

Сергей быстро пошел *ко дну. Женька хотел его
поддержать, но по ошибке схватил не за руку, а за
ногу.

Наконец они вылезли на берег. У обоих кожа была
синяя и покрыта пупырышками. Они теперь заметили
нас, но даже не поздоровались. Сергей сел на песок
рядом с Витей, обхватив ноги руками и положив под-
бородок на колени. Женька остался на ногах. Оба
они стучали зубами.

— Не па-па-па-падай духом! — сказал Женька.—
Постепе-пе-пе-пенно научишься.

— По-по-подохнешь от та-такой науки!

Мы с Витей переглянулись. Витя лег на спину и
стал пригоршнями сыпать песок себе на грудь.

— Да, Сереженька, — сказал он, — хорошую шу-
точку с тобой твой друг устроил!

— Убить его ма-ма-мало, та-та-такого друга!
Мы с Витей опять переглянулись., и я подумал
про себя: «Кому-кому, а Витьке повезло в дружбе.
Кто-кто, а я-то уж никогда не подведу его, как Жень-
ка подвел Сергея».

Сергей и Женька тоже собирались в лодочный по-
ход. Пеших экскурсий и походов в нашей школе все-
гда проводилось очень много, а лодочный устраивался
впервые. Нечего и говорить, с каким увлечением мы
все к нему готовились, с каким нетерпением ждали
первого июля, на которое был назначен старт. Сергей
был одним из самых заядлых наших туристов, а тут
он прямо помешался на лодках, на рыболовных сна-
стях, на всяких фарватерах, ватерлиниях и кильва-
терных колоннах.

Дней за десять до начала похода все собрались в
пионерской комнате. Начальник похода — учитель
географии Трофим Иванович распределил обязан-
ности и сказал, какие вещи нужно взять. Вдруг он
приложил ладонь ко лбу:

— Да, товарищи, о самом главном я и забыл!
Поднимите руку, кто не умеет плавать!

Никто не поднял руку. Я знал, что Витя
плавать не умеет, но, конечно, не стал его выдавать.
А Женька вдруг повернулся к Сергею и громко
сказал:

— Сережка! Ну, чего ты прячешься? Ты же не
умеешь плавать!

Сергей страшно покраснел. Он так посмотрел на
Женьку, что у другого язык отнялся бы, но Женька
продолжал:

— Чего ты злишься, Сережка? Ну, чего ты злишь-
ся? Скажешь, конечно, что я плохой товарищ, раз
тебя выдаю! А я тебе отвечу: ведь до похода не два
дня, а целых десять — значит, ты можешь научиться
плавать. Ты вот все говоришь, что уже учился, что у
тебя ничего не получается, потому что ты худой, но
тяжелый, и что у тебя удельный вес слишком боль-
шой для плаванья. А я тебе скажу: враки все это.
Просто у тебя настойчивости нет. Ну и вот! Случится
с тобой что-нибудь, на чьей совести это будет? На
моей.

— Евгений прав, — сказал Трофим Иванович.—
Делу помочь нетрудно, я уже договорился с Васи-
лием Васильевичем. Ты завтра, Сергей, зайди к нему
домой в десять утра. Отправитесь на речку занимать-
ся плаваньем. Но предупреждаю, друг: если ты к
двадцать восьмому числу не научишься хотя бы дер-
жаться на воде, тогда уж извини. На реке всякое
может случиться.

Когда окончилось собрание, Сергей ушел из шко-
лы, даже не взглянув на Евгения.

На следующее утро^ он отправился к преподава-
телю физкультуры, но оказалось, что Василий Ва-
сильевич заболел ангиной и лежит в постели. Тогда
Женька сказал Сергею, что он сам научит его пла-
вать. Сергей сначала и разговаривать с Женькой не
захотел, но потом согласился. Как-никак, а Женька
был одним из лучших наших пловцов.

С тех пор во время наших тренировок мы с Витей
каждый день видели, как они мучаются. Вот и теперь
мы смотрели на них и очень сочувствовали Сергею.
До начала похода осталась только неделя, а он все
еще плавал, как топор.

Вите было хорошо! Он поступил в нашу школу
этой осенью, и никто, кроме меня, не знал, что он не
умеет плавать.
* * *

Женька прилег на песок, подперев голову рукой.
Сергей по-прежнему сидел, положив подбородок на
острые колени.

Он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я все свои деньги истратил на этот поход... Ли-
тературу купил, удочки... А теперь... теперь все пра-
хом пошло!

— Ничего не прахом. Научишься, — ответил
Женька.

Сергей повернулся к нему и вдруг закричал тон-
ким, почти плачущим голосом:

— «Научишься, научишься»! Уже три дня из реки
не вылезаем, а чему я научился? Чему? Воду литрами
глотать — вот чему я у тебя научился!

Женька спокойно разглядывал на ладони какую-
то песчинку.

— Ты, главное, духом не падай. Еще неделя впе-
реди.

— «Неделя впереди, неделя впереди»! — опять за-
кричал Сергей. — Говорят тебе, что у меня организм
такой! Не приспособлен я к плаванью.

— Выдумываешь ты все. «Организм»! — провор-
чал Женька.

Тон у него был такой спокойный и уверенный, что
я не выдержал:

— А откуда ты знаешь, что он выдумывает? Мо-
жет, и правда у него удельный вес слишком боль-
шой!

— Тебе хорошо говорить: «Не падай духом»! —
проворчал Виктор. — Ты-то в поход пойдешь. Подвел
товарища, чтобы принципиальность свою показать, а
теперь утешает: «Не падай духом»!
Женька встал, отряхнул песок с трусов, натянул
на ноги старые черные брюки, закатанные до колен,
и, не надев рубашки, стал подниматься по тропинке,
ведущей с пляжа наверх.

— Обиделся! — усмехнулся Виктор.

— Женя! Куда ты? — окликнул я.

— Домой. Сейчас приду.

Женькин дом был совсем недалеко.

Минут через десять он вернулся. Он нес длинную
толстую веревку, свернутую в кольцо. Он остано-
вился над Сергеем и сказал усталым голосом:

— Вставай! Пошли.

Сергей только голову приподнял:

— Куда еще?

— По новому способу учиться.

— По какому еще способу?

— У тебя на мелком месте ничего не получается:
ты, чуть что, ногами на дно «тановишься. Теперь да-
вай на глубоком месте попробуем. Я тебя спущу на
веревке с моста, а ты старайся плавать. Как пойдешь
ко дну, я тебя вытащу.

— Ничего не выйдет, — сказал Сергей и отвер-
нулся.

Женька подождал немного, потом повысил го-
лос:

— Идем! Слышишь? Долго я над тобой буду
стоять?

Тут уж мы с Виктором поддержали Женьку.

— В самом деле, Сергей, почему не попробовать! —
сказал я. — Мне говорили, что такой способ помо-
гает.

— Чудак человек! — сказал Виктор. — Последнюю
надежду теряешь. А вдруг все-таки научишься да
пойдешь в поход?
Как видно, Сергей не захотел терять последнюю
надежду. Он поднялся, и Женька обмотал его грудь
веревкой, завязав тройной узел на спине.

— Идем! А вы, ребята, стойте на всякий случай
поближе к воде.

Дойдя с Сергеем до середины моста, Женька оста-
новился:

— Тут будем. Здесь глубоко. Полезай!

Я знал, что под мостом Сергею было не больше
чем по шею, да и вообще в нашей речке возле города
трудно найти место, где было бы глубже. Сергей с
опаской посмотрел вниз, и я подумал, что он сейчас
увидит дно. Однако вода была довольно мутная. Сер-
гей потоптался некоторое время на месте и, вздохнув
так громко, что даже мы с Виктором услышали с бе-
рега, перенес через перила сначала одну ногу, потом
другую. Стоя за перилами, он снова посмотрел на
воду, потом на Женьку.

— Полезай, полезай!—сказал тот.

. Сергей обхватил руками сваю и пополз вниз, а
Женька начал постепенно вытравливать веревку, но
так, чтобы она оставалась все время натянутой.

Вот Сергей погрузился в воду по плечи. Перегнув-
шись через перила, Женька наблюдал за ним.

— Плыви! — скомандовал он.

Сергей забарахтался было, но как только Женька
ослабил веревку, он снова обнял сваю и повис на
ней.

— Отпусти сваю! — сказал Женька.

Сергей молчал и отплевывался.

— Отпусти, говорю! Что ты вцепился?

Сергей отпустил сваю и со страшной силой зако-
лотил руками и ногами по воде. Женька быстро от-
тащил его подальше от сваи и закричал:;
=— Спокойно! Спокойно! Плавно под себя подгре-
бай, плавно!

Но Сергей уже не слышал его — он исчез под во-
дой, только круги пошли от веревки. Женька подо-
ждал секунды две, надеясь, что он выплывет, затем
вытащил своего ученика на поверхность.

— Отдохни немного, — сказал он.

Сергей отдохнул, а потом Женька снова скоман-
довал ему: «Плыви!» — и снова тот начал барах-
таться, а его учитель кричать: «Спокойно! Под себя
подгребай!» И снова Сергей исчез под водой, и снова
Женька вытащил его, перепуганного и задыхающе-
гося. Так повторялось много раз.

Минут через пятнадцать Сергей таким голосом
крикнул: «К черту! Не могу больше!», что Евгений
тут же подтащил его к свае и помог взобраться на
мост.	*

— К че-че-черту все это плаванье! К че-че-черту
весь этот по-по-ход! — сказал Сергей и стал быстро
ходить по пляжу, чтобы согреться.

Женька сел на песок. Он весь блестел от пота, и
вид у него был такой усталый, что ни я, ни Витя боль-
ше не решались его ругать.

— Не надо мне никакого похода! — повторил Сер-
гей, проходя мимо.

Мы посмотрели ему вслед. Витя негромко
сказал:

— Сейчас говорит «не надо», а как будет старт,
заболеет с горя.

— Конечно, — ответил я. — Во всех наших путе-
шествиях он самый активный был. А тут все пойдут,
а он один будет дома сидеть.

Женька машинально сгребал руками песок, строил
из него пирамиду.
— А я, думаете, пойду, если Сергея не возьмут? —
сказал он, не поднимая головы. — Думаете, у меня
совести нет?

Скоро Витя отошел от нас и принялся вычерпы-
вать консервной банкой воду из лодки. Женька о
чем-то думал, поглядывая то на лодку, то на ушед-
шего в другой конец пляжа Сергея. Вдруг он, пони-
зив голос, обратился ко мне:

— Отдохнем чуток и еще один способ попробуем.
Только вы мне помогите.

Я присел перед ним на корточки:

— А что за способ?

— Мне Юрка Поспелов рассказывал. Говорит, его
так отец научил. Посадил в лодку, отплыл от берега
и выбросил его за борт. Юрка подумал, что там глу-
боко, стал изо всех сил барахтаться, чтобы жизнь
свою спасти, и поплыл. Поможете?

— Помочь, конечно, поможем. Только где ты най-
дешь глубокое место?

— А глубокого как раз и не нужно искать. Нужно
только сказать Сергею, что там с ручками.

— Против ивовых кустов есть такое место,— ска-
зал я. — Там вода какая-то зеленая, темная, кажется,
что и дна нет, а на самом деле совсем неглубоко.

Договорившись обо всем, мы окликнули .Сергея и
предложили ему покататься. Сергей ответил, что для
него «плавать на лодке — знач-ит только растравлять
себя», но тут же стал помогать Виктору вычерпывать
воду. Покончив с водой, они столкнули лодку и забра-
лись в нее. Нам так и не удалось предупредить Витю
о том, что мы задумали. Мы усадили Сергея править,
я примостился рядом с ним на корме, Женька сел на
весла, чтобы быть поближе к нам, а Витя располо-
жился на носу.
До ивовых кустов было метров пятьсот. Наша ло-
дочка, тяжело нагруженная, сильно осевшая, мед-
ленно подвигалась против течения. Песчаный пляж
кончился. Справа потянулся почти отвесный глиня-
ный обрыв со множеством крошечных пещерок. Де-
сятки ласточек носились в этом месте над рекой, то
пикируя к самой воде, то высоко взлетая. Временами
какая-нибудь из них исчезала в одной из пещерок й
через несколько секунд выпархивала оттуда снова.
Наконец мы добрались до места, где под обрывом
росли кусты ивы, окунувшие нижние ветки в воду.
Я мигнул Женьке и, как было условлено, громко спро-
сил:	Л

— Женька! А что, здесь глубоко?

— У-у!..— протянул он. — Тут даже я не доныри-
ваю.

Сергей посмотрел на темную воду.

Мы с Женькой перемигнулись. Я обеими руками
уперся Сергею в плечо и толкнул его.

— Ой, что ты делаешь!—вскрикнул он и вцепился
в борта.

Лодка сильно качнулась.

— Хватит дурить, вы! Перевернемся! — сказал
Витя, но Женька вскочил и бросился ко мне на по-
мощь.

Я отклонился в сторону и всем корпусом что было
силы толкнул Сергея в бок...

Раздался крик, я почувствовал, что куда-то лечу,
потом вокруг меня зашумела вода.

Окунувшись, я стал на дно. Вода была мне по
грудь. Через секунду в метре от меня показалась
Женькина голова.

— Где Сережка? Сережки нет! — сказал он и ныр-
нул.
Я оглянулся и не увидел ни Виктора, ни Сергея.
Только лодка плыла кверху килем да Витина соло-
менная шляпа. Я тоже нырнул и увидел илистое дно,
редкие кустики каких-то водорослей да Женьку, про-
плывшего мимо меня, словно огромная лягушка.
И больше ничего и никого!

Мы вынырнули одновременно друг против Друга-
Лицо у Женьки было серое.

— Сережки нет... Сережка утонул! — сказал он
хрипло.

— И Витьки нет! — ответил я, глотая воздух.

Мы снова нырнули.

Чего я только не передумал за эти несколько се-
кунд, пока был под водой! Иной раз за целый день
столько не передумаешь. И о том, что я скажу Вить-
киным родителям, и о том, что, если бы я выучил его
вовремя плавать, все обошлось бы благополучно, и
о том, что мы с ним не доделали фотоаппарата под
кинопленку, и о том, что же теперь будет с Женькой и
с Сережиной мамой, и о том, каким образом все-таки
могли утонуть два здоровенных малых в таком мел-
ком месте.

Почувствовав, что вот-вот открою рот и вздохну,
я снова стал ногами на дно и оглянулся. Берег был
пуст. Не увидел я никого и на воде. Но из-за перевер-
нутой лодки, которая шла боком к течению и которую
отнесло уже метров на двадцать, доносились два ис-
пуганных, сердитых голоса:

— Женька! Володька! Сюда!

— Женька, где ты там?

Женькина голова на секунду появилась над
водой:

— Нету их!

Голова снова исчезла.
Женька, наверно, сам умер бы под водой от раз-
рыва сердца, если бы я насильно не вытащил его.
Только теперь он услышал крики и все понял. Быст-
рыми саженками мы догнали лодку, поймав по до-
роге плывшее отдельно весло и Витькину соломенную
шляпу. Обогнув лодку, мы увидели возле кормы —
Сергея, а возле носа — Виктора. Уцепившись за борт,
они били по воде ногами.

— Становитесь на дно. Здесь мелко, — сказал Ев->
гений.

Мы с Женькой страшно переволновались, пробыли
под водой, наверно, в общей сложности минуту, по-
том гнались за лодкой и теперь тащили ее к берегу
из последних сил.

Я только и думал о том, как бы преодолеть эти
пять-шесть метров, отделявших нас от берега, и
лечь на узкой, поросшей травой полоске земли под
обрывом. Наконец мы добрались, но и тут нам
не сразу удалось отдохнуть. Едва мы вышли на
берег, как Сергей начал наступать на нас, пригова-
ривая:

— Я вам покажу, как такие шуточки шутить!
Я вам покажу, как такие шуточки шутить!

Он даже шлепнул меня ладонью по затылку. Витя
вытряхивал из своей шляпы воду и громко одобрял
Сережку:

— Так им!.. Дай им еще! Знают, что люди пла-
вать не умеют, и такие штуки выкидывают!

Потом они вскарабкались на обрыв и ушли. В дру-
гой раз ни я, ни Женька не спустили бы Сергею та-
кого обращения, но теперь нам было все равно. Мы
не окликнули их: мы рады были, что они ушли. Сели
на траву и стали отдыхать.


На следующий день я зашел к Вите, чтобы объяс-
нить ему вчерашнее происшествие и позвать трениро-
ваться в гребле. Его не оказалось дома — мать посла-
ла в магазин. Я оставил записку, в которой сообщал,
что буду ждать его возле мостика, и, взяв лодку,
отправился туда.

На пляже я увидел такую же картину, что и вчера:
по грудь в воде стоял Сергей, а возле него торчала
Женькина голова.

— Ты не волнуйся. Ты вот так делай. Вот так!
Смотри!

Женька медленно проплыл около Сергея.

— Ну, а я не так, что ли, делаю?.. Я же так и
делаю!

— Значит, не так. Ну, давай! Еще раз!

Через несколько минут сверху спустился Витя.
Я стал рассказывать ему, почему мы вчера перевер-
нули лодку и как мы искали его и Сергея на дне реки.
Рассказывал я долго, подробно и вдруг остановился.

Все время мы слышали, как Женька выкрикивает
свое обычное: «Не волнуйся!», «Подгребай!», «Держи
руки под водой!», а тут он вдруг закричал:

— Ну-ну-ну-ну! Ну, еще... Ну так! Ну-ну-ну-ну!

Мы оглянулись на речку, но Сергея не увидели.
Однако через секунду он высунулся из воды.

— Что? Проплыл? — спросил он почему-то испу-
ганным тоном.

А Женька так же испуганно ответил:

— Сережка, честное пионерское! Метра полтора!!

Сергей ничего не сказал. Он откинул чуб со лба,
лег на воду и, взбивая ногами пену, страшно выта-
ращив глаза, то открывая рот, то надувая щеки, дви-
нулся к берегу.

— Сережка! Хочешь — верь, хочешь — не верь!
Два метра!

Похоже было, что Сергей и в самом деле не по-
верил. Стоя уже по колени в воде, он с улыбкой по-
смотрел на нас и спросил:

— Проплыл? Да?

— Чудак! Конечно, проплыл!

Женька вышел на берег и бросился на песок.

— Всё! — сказал он. — Теперь он и сам из воды не
вылезет.

Женька не ошибся. Мы уже начали кричать Сер-
гею, что он весь посинел, что он зря так переутом-
ляется, но Сергей все барахтался, все барахтался и
с каждым разом, несмотря на утомление, держался
на воде все дольше.

— Женька! Друг! — закричал он неожиданно, вы-
скочил на берег, обнял Женьку и стал кататься с ним
по песку.

Когда Женька кое-как от него отбился, Сергей
стал один прыгать и кувыркаться. Наконец он уселся,
улыбаясь, весь облепленный песком.

— С девяти лет не мог научиться;!п— выкрикивал
он. — Теперь посмотрим, Трофим Иванович!.. Отдохну
немного — на боку попробую! Женька! Женечка!
Друг! — И он снова бросился обнимать Женьку и ка-
тать его по песку.

Согревшись, Сергей опять бросился в речку. Жень-
ка лежал, подперев голову рукой, улыбался, помал-
кивал и, как видно, был очень доволен, что ему не
надо лезть в воду.

Переговариваясь с Сергеем, давая ему всякие со-
веты, я не сразу заметил, что Витю что-то не слышно.
Я оглянулся на него. Витя сидел грустный, притих^
ший и покусывал поля своей огромной шляпы.

Я догадался, о чем он думает. О том, что теперь
он один из всего нашего туристического кружка не
умеет плавать, и, может быть, о том, что, будь у него
такой друг, как Женька, он бы уже плавал.

Я мигнул Женьке и сказал:

— Виктор, а тебе Женя говорил о проверке?

— О какой еще проверке? — спросил он нехотя,

— Ну, о том, что Трофим Иванович собирается
перед походом всех по плаванью проверить.

— Врешь!

— Не веришь? Спроси Женьку.

— Ну да, — отозвался тот. — Двадцать восьмого,
в двенадцать ноль-ноль, будет проверка! Я вчера
Трофима Ивановича встретил, и он мне сказал.

Витя посмотрел на меня, на Евгения, помолчал.

— Женька! Поможешь, а? А то меня Володька
пробовал учить, да ничего как-то не вышло.

Женя не сразу ответил. Он поковырял пальцем в
песке, извлек оттуда половинку ракушки, осмотрел
ее, отбросил и, вздохнув, медленно поднялся.

— Давай! Иди, — сказал он усталым голосом.—
Ты, главное, не волнуйся. Дыши спокойно и подгре-
бай под себя.

Витя научился быстрее Сергея: он поплыл на еле*,
дующий день.
„КРОКОДИЛЕНОК"

(Из дневника Сени Ложечкина)

'15 февраля.

Этот вечер я провожу дома. Впервые за полгода
я не пошел к Кириллу, чтобы готовить вместе уроки.
И больше никогда к нему не пойду. Довольно! Я по-
нял, что это за человек!

Все, что случилось сегодня, так важно, что нужно
записать поподробней.

Когда окончились уроки, я вышел из класса одним
из последних. В коридоре творилось что-то странное.

Большая толпа мальчишек собралась рядом с
дверью нашего класса. Ребята вытягивали шеи, при-
поднимались на цыпочки, давили друг друга. Только
и слышно было:

— Не напирайте!

— Чего тут, а? Ребята, чего тут такое, а?.
— Погодите! Задавили совсем!

Кое-как я протиснулся и увидел на стене лист бу-
маги. В верхнем левом углу его было нарисовано
нечто похожее на ящерицу. Правее разноцветными
буквами было написано:

«КРОКОДИЛЕНОК»

Сатирическая газета VI кл. «Б»
выходит через день. — I.

Как меня ни толкали, я все-таки прочел передо-
вую, озаглавленную «На острие сатиры!» Вот что
там было написано:

«Наш класс считается одним из лучших классов
в школе, но и среди нас имеются лентяи и наруши-
тели дисциплины, которые мешают классу идти к
дальнейшим успехам.

У нас уже есть отрядная стенгазета, которая бо-
рется за успеваемость и дисциплину, но каждый
знает, какое значение имеет едкий сатирический смех
в борьбе с недостатками.

Поэтому сегодня выходит первый номер «Кроко-
диленка».

Он будет беспощадно и невзирая на лица высмеи-
вать тех, кто тянет класс назад. Он будет острым
оружием сатиры бороться с отрицательными явле-
ниями в нашем классе.

Пишите все в «Крокодиленок»!»

Газетка была маленькая. «На острие сатиры» по-
палось пока всего лишь трое ребят.

«Доктор исторических наук Миша Огурцов закон-
чил работу над новым учебником по истории средних
веков, — сообщалось в одной из заметок. — Приво-
дим выдержку из этого учебника:
«Крестоносцам удалось завоевать Сирию в 1781 го-
ду, но тут у них появился опасный противник — ту-
рецкий султан Барбаросса. Внутри лагеря кресто-
носцев начались раздоры: английский король Карл
Смелый поссорился с Ричардом Львиное Сердце и
французским королем Салладином».

Затем следовало два рисунка: на одном был изоб-
ражен богатырь, отважно сражающийся с десятком
противников, а на другом — хулиган, таскающий за
вихры испуганного малыша.

«Таким Михаил Артамонов воображает себя, когда
пристает к слабым ребятам», — гласила подпись под
первым рисунком.

«Так он выглядит на самом деле», — было напи-
сано под вторым.

Последний рисунок изображал мальчишку, огром-
ным ножом вырезающего на парте свои инициалы.
Тут же были помещены стихи:

Он имя свое «Иван Прибылов»
В школе увековечил.

Он много парт, дверей и столов
Для этого изувечил.

В правом нижнем углу газеты я увидел подписи:

Редколлегия:

К. Замятин (отв. редактор).
В, Пеликанов (художник).

Теперь мне стало ясно, почему у Кирилла Замя-
тина был в последнее время такой таинственный вид.
Теперь я понял, о чем он шептался на переменах с
Валеркой Пеликановым и с вожатым Игорем.

Я даже не обиделся на Кирку за то, что он скрыл
от меня свое намерение выпускать стенгазету. Я ведь
знаю, как он любит производить всякие Неожиданные
эффекты!

Ребята громко хвалили новую газету. Я был очень
рад за Кирилла и побежал разыскивать членов ред-
коллегии, чтобы поздравить их с успехом.

Я нашел их в пионерской комнате. Художник Ва-
лерка отскочил от двери, когда я ее открыл: он на-
блюдал в щелку за толпой читателей. Редактор стоял
позади него и, как видно, прислушивался к голосам
в коридоре.

— Кирка! — закричал я. — Ой, здорово! Поздрав-
ляю!

Художник так и расплылся от удовольствия, а ре-
дактор остался серьезным. Они вообще очень разные
люди: Валерка — долговязый, рыжеволосый и весе-
лый, а Кира — маленький, довольно толстый, и он
всегда сохраняет серьезный вид, даже когда шутит.

— Действует? — спросил он коротко.

— Еще как действует! Мишку Огурцова уже
«историком» дразнят, стихи о Прибылове наизусть
выучили. А главное, знаешь, чему ребята удивляются::
«Как это они Мишку Артамонова не побоялись про-
тащить? Ведь он, мол, Замятина теперь наверняка
отлупит. Валерку не тронет — Валерка здоровый, а
Замятина — как пить дать!»

— Пусть попробует, — сказал художник.

— Что ж! Может быть, и отлупит, — хладнокров-
но ответил редактор. — Сатирики всегда наживают
много врагов.

— Ага! Я так ребятам и сказал: «То-то, гово-
рю, и ценно, что невзирая на лица. Будь ты хоть
Артамонов, хоть кто». Верно, Кирка?

Тут мне показалось, что редактор и художник не-
много смутились. Валерка сказал «гм», отошел к
В коридоре творилось что-то странное,
столу и начал раскрашивать заголовок для второго
номера газеты, а Кирилл смотрел на меня испод-
лобья, насупившись.

— Понимаешь, Семен, я тебя должен предупре-
дить...— заговорил он, помолчав. — Хотя это и редак-
ционная тайна, но так как ты мой друг... я... Одним
словом, мы тебя на следующий номер запланиро-
вали.

Я сначала ничего не понял:

— Как? Куда запланировали?

— В фельетон, — сказал Кирка. — На тему о бол-
товне в классе.

— Ловко! Ты... ты это серьезно, Кирилл?

— Такими вещами не шутят.

— Значит... значит, своего друга будете протаски-
вать, Кирилл Иванович?

— Ты какой-то странный, Семен! Не могу же я
других болтунов протаскивать, а тебя нет.

— А очень нужно тебе вообще болтунов прота-
скивать! Наверное, и без них есть о чем писать.

Кирка немного рассердился:

— Знаешь, Семен... дружба дружбой, а принцип
принципом. Болтовня в классе — отрицательное явле-
ние, значит, наша сатирическая газета должна его
бичевать. Тут дело в принципе.

— Хорош принцип! Над друзьями издеваться!

Валерка вдруг отбросил кисточку и выпрямился.

— Ну, чего ты пришел и ворчишь? — сказал он. —
Давай уходи отсюда и не мешай работать!

Я понял, что разговаривать мне больше не о чем.
Я только спросил:

— И карикатуру нарисуете?

Редактор кивнул:

— Да. У нас все идет с иллюстрациями.
— Ладно, Кирилл Иванович! Спасибо!.. Запом-
ним! — сказал я и ушел.

Вот до чего доводят неприятности! Писал, писал
и только сейчас вспомнил, что нужно выучить фор-
мулы сокращенного умножения. Ладно! Авось не
спросят!

16	февраля. 7 часов вечера.

Сегодня, войдя в класс, я не сел на свое обычное
место, рядом с Кириллом. Я положил перед редакто-
ром запечатанный конверт и стал прохаживаться
между партами, держа за спиной портфель.

В конверте находилось письмо. Вот что я там пи-
сал:

«Замятин!

Предлагаю меняться местами с Пеликановым. Так
вам будет удобнее делать гадости своим бывшим
друзьям. Если Пеликанов не поменяется, то я все
равно рядом с тобой не сяду. Это окончательно.

С. Ложечкин».

Кирка прочел письмо и сказал:

— Смешно, Семен!

Я молча пожал плечами и продолжал ходить.

Тогда Кирилл показал письмо Валерке. Тот
ухмыльнулся, сказал: «Это дело, это нам подходит»,
и перенес свои книги на парту к редактору. Я сел на
его место, рядом с Мишкой Артамоновым — с тем са-
мым, которого нарисовали богатырем.

После звонка, перед началом урока, к нам зашел
вожатый Игорь.

— Понравился «Крокодиленок»? — спросил он
громко.

— Понравился! — хором ответил класс.
Даже «доктор исторических наук» Мишка Огур-
цов сказал: «Понравился». Промолчали только мы с
Артамоновым да Ваня Прибылов.

— Берегитесь теперь!—сказал Игорь. — «Кроко-
диленок» — газета оперативная: чуть что —за ушко
да на солнышко. Ясно?

— Ясно! — ответил класс.

— Будем помогать «Крокодиленку»? Писать в
него будем?

— Будем! — крикнули сразу тридцать ребят.

Целый день я старался не обращать на Кирилла
никакого внимания, а он, кажется, и в самом деле
не обращал на меня внимания. На всех переменах ре-
бята приносили ему заметки. Он просматривал их с
очень серьезным видом и говорил: «Ладно! Это мы
обработаем» или: «Не пойдет. Это мелочь».

Ваня Прибылов сегодня три раза открывал перо-
чинный нож, но тут же со смущенным видом прятал
его.

Того же числа. 10 часов 30 минут.

Настроение паршивое. Скучно учить уроки одному.
Это, должно быть, с непривычки.

Не знаю, может быть, я погорячился и зря поссо-
рился с Киркой? В конце концов, что из того, если он
один разок напишет обо мне в газете? И потом, чем
он виноват, если у него обязанность такая?

Нужно учить формулы сокращенного умножения,
но на завтра много задано по русскому. Придется с
формулами подождать.

17	февраля.

Нет, Кирилл Замятин, никогда-никогда Семен Ло-
жечкин больше не скажет с тобой ни слова!
Они нарисовали четырех сорок с разинутыми клю-
вами, сидящих на спинке парты, а рядом изобразили
четырех рыб, которые стоят на хвостах у доски, уны-
ло повесив головы. Под этим дурацким рисунком они
написали:

«Угадай

Сидя за партой, мы — болтливые сороки.

Стоя у доски, мы — немые рыбы

Кто мы?

Ответ: Артамонов, Ложечкин, Тараскин, Бод-
ров».

И в то самое время, как десятки ребят хохотали
надо мной, десятки других мальчишек вытаскивали
из пионерской комнаты Кирку с Валерием и кричали:

— Качать редакторов!

Я прямо зубами заскрежетал, глядя, как художник
и редактор взлетают чуть ли не до самого потолка.
А тут еще Мишка Артамонов подошел ко мне и, мрач-
но усмехаясь, сказал:

— Ловко твой дружок на тебе почести зарабаты-
вает!

— Он такой же друг, как ты папа римский!«от-
резал я.

Мишка помолчал и процедил сквозь зубы:

— Пусть теперь выйдет на улицу! Я ему покажу
сороку да рыбу!

— Довольно! С завтрашнего дня не скажу ни
слова во время уроков.

18	февраля.

Настроение паршивое.

На русском и на физике получил замечания за
болтовню. Получил также двойку по алгебре: не
знал формул сокращенного умножения.
Сережка Бодров тоже получил двойку. Это у него
уже третья. Первые две — по русскому и химии. Он
только и делает, что играет во дворе в хоккей.

Ваня Прибылов предложил мне сменять общую
тетрадь на его перочинный нож. Сменял.

19	февраля.

Теперь я окончательно понял, какая свинья этот
Замятин. Он не придумал ничего умнее, как снова
протащить меня, на этот раз за алгебру!

Артамонов тоже попал в «Крокодиленок». Он спо-
собный, но учится как-то по-чуднбму: получит пятерку
по русскому — заработает двойку по геометрии; под-
тянется по геометрии — схватит двойку по биологии.

Третьим пострадал Кузя Тараскин: ходит немы-
тый и нечесаный.

Нам теперь прямо хоть в школу не являйся!!
Только и слышим:

— Как поживает Сорока?

— Богатырь, много врагов победил?

А Замятин с Валеркой стали настоящими знаме-
нитостями. Стоит им показаться в раздевалке, на
лестнице, в коридоре — отовсюду несутся возгласы:,
— Привет редакторам «Крокодиленка»!

— Здравствуйте, мастера сатиры! Когда следую-
щий номер выйдет?

Артамонов мечтает, как бы поймать редактора на
улице, но это ему не удается: Кирилл с Валеркой жи-
вут в одном переулке и всегда ходят вместе. Жаль!

20	февраля.

Ничего интересного.

Получил замечание за болтовню от «англичанки»:
поспорил с Сережкой Бодровым, который сидит
впереди меня. Уж очень он хвастается своим хок-
кеем!

Огурцов получил четверку по истории, и его те-
перь не зовут «доктором исторических наук»,

21	февраля.

Опять «Крокодиленок», и снова там я, Бодров
и Артамонов. Мы с Бодровым — за болтовню, а
Мишка — за геометрию.

Я хоть и не разговариваю с Кириллом, но сегодня
подошел к нему и сказал:

— Послушай, у тебя совесть, в конце концов, есть?
Что ты все на одних и тех же выезжаешь?

— А что мне делать, если другого материала
нет? — ответил редактор. — И, во-вторых, сатириче-
ская газета издается для искоренения недостатков.
Если какой-нибудь недостаток не искореняется, зна-
чит, нужно бить в одну точку. Газета должна быть
действенной. Понимаешь?

Но мы этого дела так не оставили. Мы с Бодро-
вым и Артамоновым пошли к вожатому Игорю и ска-
зали ему, что это безобразие. Больше половины ре-
бят совсем не попало в «Крокодиленок», остальные
хотя и попадают, но очень редко, а мы трое словно
приклеены к этой газете. Игорь ответил очень ко-
ротко:

— Заметки справедливые? Справедливые* Сами
виноваты, что над вами смеются.

22	февраля.

Вот что случилось на уроке физики.

Иван Денисович расхаживал перед классной дос-
кой, объясняя нам принцип действия гидравлического
пресса. Вдруг он остановился и пристально взглянул
из-под очков на Кирку с Валеркой. Посмотрел на них
и я. Художник рисовал карикатуру, а редактор, хмуря
брови, грыз кончик ручки: перед ним лежал тетрадоч-
ный листок с недописанными стихами.

Учитель подошел к столу:

— Итак, повторяю: если на большом поршне мы
имеем проигрыш в расстоянии, то зато во столько же
раз выигрываем... Пеликанов, в чем мы выигрываем?

Валерка вскочил и покраснел как рак.

— Стало быть, в чем мы выигрываем? — повторил
Иван Денисович.

— В воде! — брякнул художник.

Все, конечно, расхохотались.

— Садитесь, Пеликанов!., В чем же мы выигрыва-
ем, Замятин?

— В объеме? — пробормотал Кирка.

— Садитесь, Замятин!.. Выигрываем в силе, — ска-
зал учитель, отметив что-то в журнале.

После уроков Артамонов, Бодров и я постучались
в дверь пионерской комнаты. Все мы были в очень ве-
селом настроении, все подталкивали друг друга лок-
тями и перемигивались между собой.

Кирилл открыл нам и переглянулся с художником,
который стоял посреди комнаты, держа в одной руке
стакан с водой, а в другой — кисточку. Я спросил
очень вежливым тоном:

— Извините, мы не помешали?

— Входите, — сказал редактор.
Мы все трое вошли в комнату.

— Тут у нас одна заметочка есть, — снова очень
вежливо сказал я и протянул редактору листок.

Тот взял заметку, подошел к Валерию, и они вме-
сте начали читать. Мы стояли тихо-тихо. Только Миш-
ка один раз фыркнул а кулак.
Редактор сложил заметку и спокойно сунул ее в
карман.

— Что ж, мы это предвидели,« сказал он.

— Очень приятно, что предвидели,—ответил я.—•
Теперь позвольте узнать: наша заметка пойдет?

Кирилл посмотрел на меня в упор и отчеканил?

— Не пойдет.

— Ловко! — сказал Артамонов. — Это почему же?

— Неостроумно. У нас на эту тему получше мате-
риал. Хотя это и редакционная тайна, но, если желае-
те, можете посмотреть.

Мы подошли к столу, на котором лежала незакон-
ченная газета.

Там был изображен крокодиленок, держащий за
шиворот двух мальчишек: одного — круглого, как шар,
другого — длинного, с оранжевыми волосами. Сама же
заметка была написана так:

«Крокодиленок. Чем вы занимались эти дни,
такие-сякие?

Замятин и Пеликанов. Двоечников в стенга-
зете высмеивали.

Крокодиленок. А что вчера натворили?

Замятин и Пеликанов. Двойки по физике
получили».

Внизу была приписка:

«От редакции: Редакция считает данную кри-
тику справедливой и обязуется срочно ликвидировать
двойки. Начиная с этого номера, «Крокодиленок» бу-
дет выходить не через день, а дважды в неделю».

•— Скушали? — спросил Валерка.

Мы промямлили что-то невразумительное и убра-
лись восвояси.

Решил во что бы то ни стало избавиться завтра от
двойки по алгебре: формулы сокращенного умноже-
ния запишу на гранях карандаша. Представляете
себе, что за адская работа мне предстоит? Выцарапы-
вать иголкой буквы и цифры величиной с булавочную
головку!

23 февраля.

До сих пор не могу успокоиться, столько было се-
годня переживаний.

Во-первых, Киркина заметка про самого себя толь-
ко увеличила славу «Крокодиленка». Ребята кричали:

— Вот это газета! Вот это действительно невзирая
на лица!

Во-вторых, я с помощью карандаша благополучно
получил тройку по алгебре.

В-третьих, у Валерки разболелся зуб, он ушел к
врачу с последнего урока, и Кирилл остался без тело-
хранителя.

Я уже спустился в раздевалку, но тут вспомнил,
что оставил в классе тот самый карандаш. Пришлось
возвращаться.

В пустом коридоре третьего этажа я увидел Арта-
монова, который расхаживал возле двери пионерской
комнаты и угрюмо поглядывал на нее. Меня он не за-
метил, потому что я стоял на площадке лестницы, за
углом. Я сразу забыл про карандаш. Я понял, чем это
пахнет.

Дверь пионерской комнаты открылась, и оттуда вы-
шел редактор. Конечно, ему стало очень не по себе,
когда он увидел Артамонова. Но он сделал равнодуш-
ное лицо и неторопливо направился к лестнице.

Артамонов тоже сделал равнодушное лицо и по-
шел следом. Я притаился между стеной и створкой
двери, а когда редактор с Михаилом прошли, стал
красться за ними.
В раздевалке Замятин очень долго натягивал шу-
бу, поправлял калоши и старался делать вид, что не
замечает Артамонова, а тот, уже одетый, поглядывал
в зеркало и напевал:

— «Жил-был у бабушки серенький козлик...»

Наконец они ушли, все с теми же равнодушными
лицами.

Через полминуты я, уже одетый, выскочил на
улицу.

Переулок, в котором находилась школа, был ти-
хий, почти безлюдный. Вдоль тротуаров тянулись
кучи снега, похожие на горные хребты.

Кирилл с Михаилом шагали неторопливо, словно
прогуливаясь: впереди — редактор, в черной шубе и
шапке с ушами, сзади — Артамонов, в валенках, ме-
ховой куртке и кубанке, сдвинутой набекрень.

Метрах в пятидесяти от школы Кирилл вдруг оста-
новился и обернулся.

— Бить собираешься, да? — сказал он вызываю-
щим тоном.

Артамонов что-то ответил, но я не расслышал.

— Ну на, бей! Все равно ты меня этим не сло-
мишь... Ну, что ж ты не бьешь? Бей!

Артамонов бить редактора не стал. Он сгреб его и
поставил головой в снег.

И тут... тут я понял, что должен делать. Сейчас Ки-
рилл узнает, что такое настоящая дружба! Сейчас он
поймет, над каким человеком издевался он в своей
газете!

Я подбежал к Михаилу и остановился перед ним,
быстро-быстро приговаривая:

— Чего ты лезешь, чего ты лезешь, чего ты де-
решься?

Артамонов так же быстро отвечал:
А чего тебе надо, чего тебе надо, чего тебе
надо?

— Ну-ну, петухи! — раздался над нами строгий
голос.

Какой-то прохожий развел нас в стороны.

Тут мы увидели, что из школы выходят педа-
гоги.

— Ладно, редактор, попадешься еще! — сказал
Артамонов и убежал.

Я обернулся к Замятину. Шапка редактора ле-
жала на тротуаре, голова его была облеплена снегом,
но почему-то он все-таки имел довольный вид.

— Больно? — спросил я.

— Чепуха! Я к этому был готов, — ответил редак-
тор, вытирая лицо. — Нас этим не сломишь!.. А те-
бе— спасибо. Ты благородно поступил. Руку!

Мы крепко пожали друг другу руки. Я так был
взволнован, что даже не мог говорить.

Редактор вытряхивал снег из-за воротника. Лицо
его снова стало хмурым:

— Только вот что, Семен... Ты только не обижайся,
но мы тебя опять запланировали.

Я молчал. Молчал и Кирилл.

— Понимаешь, дружба дружбой, а принцип прин-
ципом. Мы тебя запланировали на тему о шпаргал-
ках.

Я плюнул в сторону, повернулся и пошел.

— Хочешь, я тебе по алгебре помогу? — каким-то
жалобным голосом спросил редактор.

Я, конечно, даже не оглянулся.

24 февраля.

Настроение паршивое. Сегодня подошел к Миха-
илу и сказал:
Артамонов, я вчера был неправ. Теперь я паль-
цем о палец не ударю, если ты... Ну, в общем, ты по-
нимаешь.

Артамонов опустил голову, подумал и вздохнул:

«— Что в этом толку! Его поколотишь, а он только
гордиться будет: мол, за принципы пострадал. Заме-
тил? Он даже никому не пожаловался на вчерашнее!

25 февраля. 6 часов 30 минут.

Сережа Бодров ликвидировал двойку по русскому
и химии. Теперь у него только одна: по алгебре.

Завтра снова выйдет «Крокодиленок», и снова я
буду там висеть. Удивительно, как это у Замятина
хватает изобретательности: пишет все об одном и
том же да об одних и тех же, и каждый раз по-но-
вому!

Только сейчас у меня явилась интересная мысль:
«А что было бы с «Крокодиленком», если бы Артамо-
нов, Бодров и я перестали получать двойки и зани-
маться болтовней на уроках? Где бы тогда редакторы
нашли материал, чтобы выпускать газету? Ведь,
кроме нас, в классе нет больше двоечников!»

Над этим стоит подумать.

6	часов 50 минут.

Нет, это здорово! Представляю себе, какая бу-
дет у Кирки физиономия, когда он увидит, что мате-
риала для его газеты нет! Сейчас позвоню Артамо-
нову.

7	часов 15 минут.

Ура! План созрел! Артамонов две минуты хохотал
по телефону. Сейчас побегу к Сережке Бодрову сооб-
щить ему наш адский замысел.
26 февраля.

Сегодня вышел новый номер «Крокодиленка». На
нем вместо рисунка я увидел свой карандаш, исписан-
ный формулами. Он был прикреплен к бумаге ниточ-
ками.

Под этим карандашом было написано:

«По самым скромным подсчетам, Сеня Ложечкин
затратил на эту ювелирную работу не меньше трех
часов.

Не лучше ли было бы затратить один час и честно
выучить формулы?»

Ничего, Кирочка! Последний раз вы торжествуете.
Вы и не знаете, какие тучи собираются на вашем го-
ризонте. Вы и не знаете, что вчера вечером Артамонов
целый час объяснял нам с Бодровым алгебру, а потом
мы еще час гоняли его по географии. И вы пока еще
не заметили, что Бодров, Артамонов и Ложечкин си-
дели сегодня на уроках, словно в рот воды набрав.
Вы не заметили, что Артамонов на переменах никому
не подставил ножку, никого не щелкнул по затылку.
Ничего! Скоро заметите!

Оказывается, не так уж трудно молчать, если с то-
бой не заговаривают.

28	февраля.

Вчера не писал в дневник: сидел над алгеброй. Все
эти дни в классе мертвая тишина. Кира с Валеркой
удивленно поглядывают на нас, мы молчим и ехидно
улыбаемся.

Артамонова вызвала к доске географичка. Редак-
тор и художник насторожились было и приготовили
карандаши, надеясь получить материал для фельетона
о плохом знании географии, но они просчитались: Ар-
тамонову поставили четверку.

Сегодня после уроков Кирилл с Валеркой не по-
шли в пионерскую комнату делать свою газету. Пред-
ставляю себе, как они скучают!

29	февраля.

«Крокодиленок» не вышел!!!

В коридоре уже не видно было толпы смеющихся
ребят, и никто не качал редактора и художника!

Я ответил по алгебре на пятерку (интересный все-
таки этот предмет!), а Бодров — на тройку.

Во время большой перемены безработные члены
редколлегии слонялись по коридору с унылыми ли-
цами, а мы с Артамоновым ходили следом за ними и
подтрунивали.

— Уважаемые сверхталантливые редакторы! — го-
ворил я. — Позвольте узнать, почему не выходит ваша
великолепная сатирическая газета? Материала не хва-
тает? Все хулиганы и лентяи забастовали? Ах, какое
безобразие!

— Вы дайте объявление, — советовал Артамо-
нов,— так, мол, и так. «Каждый желающий читать са-
тирическую газету должен хотя бы раз в месяц полу-
чить двойку и нарушить дисциплину».

— Вы установите премию для двоечников, — пред-
лагал я. — Или платите по таксе: за двойку — по руб-
лю, а за болтовню на уроке — по полтиннику.

1 марта.

Спешу записать сегодняшний день. Важные собы-
тия!

После уроков в класс вошел Игорь и сказал:
— Внимание! Прошу не расходиться. Вчера вече-
ром состоялось заседание совета дружины. Сейчас
председатель совета отряда Лева Курочкин прочтет
вам постановление, вынесенное на этом заседа-
нии.

Лева поднялся на кафедру и стал читать:

—< «Совет дружины отмечает, что шестой класс
«Б», всегда считавшийся одним из лучших классов в
школе, за последнее время добился еще больших успе-
хов. За последнее время ученики этого класса не
имели ни одного замечания по дисциплине и пол-
ностью ликвидировали плохие отметки...»

— Ура! — закричал Артамонов.

Ура-а! — закричал весь класс, и я в том
числе.

Я всегда был уверен, что наш класс самый способ-
ный, самый дружный во всей школе.

Лева подождал, пока мы утихнем, и продолжал:

— «...Совет дружины считает, что успехам класса
немало способствовала сатирическая газета «Крокоди-
ленок», которая мужественно и невзирая на лица бо-
ролась с недостатками в классе и добилась того, что
даже самые разболтанные ребята исправились и пере-
стали тянуть класс назад...»

Мы с Бодровым и Артамоновым переглянулись и
сразу помрачнели, а Лева повысил голос и продол-
жал:

— «...Совет дружины постановляет: Первое. Вы-
нести благодарность редактору газеты «Крокодиле-
нок» — пионеру четвертого отряда Кириллу Замятину
и художнику «Крокодиленка» — пионеру того же
отряда Валерию Пеликанову. Второе. Расширить поле
деятельности «Крокодиленка», реорганизовав его из
отрядной сатирической газеты в сатирическую газету
дружины».

Лева сбежал с кафедры и сел на свое место. Все
закричали «ура» в честь «Крокодиленка». Даже Бод-
ров почему-то закричал-«ура». Не кричали только мы
с Михаилом.

Игорь переглянулся с редакторами и поднял
руку:

— Тихо!.. Тишина! Сейчас на ваших глазах будет
выпущен экстренный и последний выпуск отрядного
«Крокодиленка». Прошу сидеть совершенно тихо и не
мешать редакции в ее ответственной работе... Това-
рищи редакторы, пожалуйста!

Ясно было, что они обо всем условились заранее,
но о чем — никто не знал. Весь класс притих. Со
своего места поднялся Валерка, взошел на кафедру
и, ни слова не говоря, стал рисовать мелом на доске
заголовок «Крокодиленка». Внизу он приписал: «Эк-
стренный выпуск». Окончив свою работу, художник
по-прежнему молча сел на свое место, а к доске от-
правился редактор и начал писать заметку. И, по мере
того как он писал, весь класс хором по слогам читал
написанное:

— «О-чень при-ят-но, что Ар-та-мо-нов, Бод-ров и
Ло-жеч-кин под-тя-ну-лись. К со-жа-ле-ни-ю, хо-дят
слу-хи, что о-ни ис-пра-ви-лись лишь для то-го, что-бы
на-со-лить «Кро-ко-ди-лен-ку». Так ли это?»

Редактор кончил писать и вернулся за парту. Все
ребята смеялись и весело поглядывали на нас, а мы
сидели красные и не знали — злиться нам или тоже
смеяться.

— Ну! Редакция ждет ответа на эту корреспонден-
цию,— сказал Игорь.
Миша Артамонов встал, смущенно улыбаясь, подо-
шел к доске и написал:

«Критику считаем справедливой.

М. Артамонов».

Мы с Бодровым тоже встали и пошли расписы-
ваться...

Кончаю писать. Через полчаса идем с Кириллом
в кино.

1952 г.
хвостик

Зал, отделенный от сцены коричневым занавесом,
уже наполнялся зрителями. Оттуда доносился гомон
многочисленных голосов, громыхание передвигаемых
скамеек и стульев.

Драматический кружок старших классов ставил се-
годня третий акт комедии Островского «Бедность не
порок». Мне было поручено написать для журнала
очерк об этом кружке. Я побывал уже на репетициях,
перезнакомился со всеми актерами и теперь находился
на сцене, где царила обычная в таких случаях сума-
тоха.

Все, конечно, очень волновались.

Волновались рабочие сцены. Изразцовая печь, сде-
ланная из деревянных планочек и глянцевой бумаги»
разлезлась у них по швам при переноске с первого
этажа на третий. Портреты предков Торцова в оваль-
ных золоченых рамах оказались слишком тяжелыми
для стен «купеческого особняка», и те собирались за-
валиться. Все это приходилось наспех улаживать.
Волновался руководитель кружка — преподаватель
литературы Игнатий Федорович. Высокий, худоща-
вый, с куцыми седыми усиками, он ходил по сцене,
положив ладонь на плечо восьмикласснице, игравшей
Любовь Гордеевну, и ласково внушал:

— Верочка, так вы, братик, не подведете? Помните
насчет паузы в объяснении с Митей? Пауза, голуб-
чик,— великое дело, если вовремя. Это еще Стани-
славский говорил... Не подведете, братик, а?

Волновался, и, пожалуй, больше всех, помощник
режиссера Родя Дубов — широкоплечий паренек с
квадратной, покрытой веснушками физиономией. На
нем лежала ответственность и за декорации, и за бу-
тафорию, и за освещение, за проклятый занавес, кото-
рый охотно открывался на репетициях и очень неохот-
но на спектакле. Родя волчком вертелся среди бутафо-
ров и рабочих сцены. Обычно добродушный, он сейчас
не говорил, а рычал, рычал приглушенно, но очень
страшно:

*— Канделябр-р-ры! Кто оставил на полу канде-
лябры? Убр-рать, Петька, живо! Почисть сюртук на
Африкане Коршунове: сел, кретин, на коробку с гри-
мом. Где лестница? Где стремянка? Какой ду-р-рак
утащил стремянку?!

Многочисленные подручные Родиона не обижались
и метались по сцене, как футболисты по штрафной
площадке.

Но вот печку отремонтировали, декорации укре-
пили.
Родя оглядел сцену, потирая ладонью воспаленный
лоб:

—* Так. Теперь только кресла остались. Ну-ка, все!
Живо за креслами!

Рабочие бросились в учительскую, где стояли ста*
ринные кресла.

На сцене остались помреж, я да несколько уже за-
гримированных актеров, которые, прячась между ку-
лисами, тихонько бормотали свои роли. Игнатий Фе-
дорович удалился в смежный со сценой класс, слу-
живший сейчас артистической уборной.

Родя подошел к накрытому богатой скатертью сто-
лу и сел на него, болтая ногами.

— Сегодня хорошо управились. Вовремя на-
чнем. — Он с довольным видом окинул взглядом деко-
рации. — Ничего все-таки сделано, а? Я в городском
Доме пионеров бывал, так там, честное слово, не
лучше: и эпоха не всегда выдержана, и аляповатость
какая-то, и...

В этот момент скрипнула дверь, ведущая в арти-
стическую, кто-то произнес: «На, получай!» — и на
середину сцены, явно под действием хорошего пинка,
вылетел маленький, полный гример-семиклассник
Кузя Макаров.

Помреж сполз со стола, сунул руки в карманы
брюк и, покусывая губы, медленно приблизился к
гримеру.

— Опять Хвостик? — процедил он тихо.

Гример горестно поднял плечи и растопырил паль-
цы, окрашенные во все цвета радуги.

— Опять Хвостик? — рявкнул помреж так громко,
что, наверно, в зале услышали.

Гример попятился от него и забормотал:
— Ну, Родя... ну
вот честное слово!...
Все время только и ду-
мал: «Как бы не ска-
зать, как бы не ска-
зать...» — и вдруг... Ну
совершенно нечаянно!

Гример пятился, а
помреж наступал на
него, не вынимая рук
из карманов:

— А вот за это «не-
чаянно» мы вопрос по-
ставим на комсомоль-
ском собрании. Понят-
но тебе? Мы тебе по-

кажем, как человека
изводить! Мы тебе покажем, как спектакль портить!
А ну... марш! Извинись и продолжай работать.

— Родя, погоди! Он дерется...

— А ты думал, он тебя целовать за это будет?

— Родь, я пойду... Только пусть он остынет не-
много, и я пойду.

— Из-за тебя спектакль прикажешь задерживать?
Ну! Марш! Ты что думаешь, я с тобой шуточки шучу?

Гример вздохнул и, подойдя к двери артистиче-
ской, осторожно постучал в нее.

— Володя!.. — позвал он слабым голосом.

За дверью никто не ответил. Поколебавшись не-
много, гример приоткрыл ее:

— Володя... извини меня. Я... я нечаянно.

*— Вон отсюда! — донеслось из артистической.

Гример закрыл было дверь, но, оглянувшись на
Родиона, снова приоткрыл ее:
— Вова, прости меня, пожалуйста. Ну вот честное
слово, в последний раз!

— Убирайся! Убирайся, пока цел!!!

— Володя, братик, не надо так... успокойся, —по-
слышался из артистической голос Игнатия Федоро-
вича.

— Володька, плюнь! Спектакль задержишь, если
он тебя не загримирует, — сказал помреж.

Дверь распахнулась, и из нее стремительно, огром-
ными шагами вышел Володя Иванов в костюме Люби-
ма Торцова. Выставив вперед одну ногу, рубя ла-
донью воздух, он с запалом отчеканил:

— Предупреждаю! Если сегодня какая-нибудь
скотина хоть один только раз назовет меня Хвости-
ком, я... я уйду со спектакля. Предупреждаю! — Он
повернулся и так же стремительно удалился в арти-
стическую, бросив гримеру на ходу: — Идем!

Откуда-то из-за кулис появился Гордей Торцов,
.уже вполне одетый, с наклеенными усами и оклади-
стой бородой.

С минуту он копался за пазухой, поправляя там
подушку, выполнявшую роль купеческого брюшка,
потом сказал басом:

«— А Вовка и впрямь сорвет спектакль.

— Сорвет не сорвет, а роль испортит. — Грызя в
раздумье ногти, помреж прошелся по сцене.

Володя Иванов был рослым юношей, с орли-
ным носом, со строгими глазами, над которыми кру-
то поднимались от переносицы четкие брови, с
темными волнистыми волосами, зачесанными
назад. Кличка «Хвостик» никак не вязалась с его об-
ликом.

Я спросил Родю, откуда взялось это смешное про-
звище.
— Да-а, ерунда какая-то, — отмахнулся помреж,
но все-таки пояснил: — Решали как-то пример по ал-
гебре, а Вовка замечтался и не решал. Вот препода-
ватель спрашивает одного из нас: «Чему равен
икс?» — «Двенадцать и две десятых». Потом матема-
тик заметил, что Вовка мечтает, и к нему: «Чему ра-
вен икс?» — «Двенадцать». — «Ровно двенадцать?»
А Вовка число «двенадцать» расслышал, а остальное
не расслышал. «Нет, говорит, с хвостиком. Двена-
дцать с хвостиком». А преподаватель у нас довольно
ядовитый старик. «Поздравляю вас, говорит, с от-
крытием новой математической величины, именуемой
«хвостиком».

— С тех пор Вовку так и зовут, — вставил Гордей
Карпыч. — А знаете, какой он самолюбивый!

— Ага, — кивнул помреж. — Мы, старшеклассни-
ки, это быстро у себя пресекли, а мелкота — ни в ка-
кую. Мы и к вожатому их таскаем и лупим даже, а
они все Хвостик да Хвостик. И не то чтобы назло,
а так... отвыкнуть не могут.

К нам подошел Африкан Саввич Коршунов, отвра-
тительного вида старик (надо отдать должное гри-
меру), с лысым черепом и козлиной бородкой.

Помреж рассказал ему о столкновении Володи а
гримером, и «богач» кивнул головой:

— Факт, испортит роль. Как пить дать.

— Почему же испортит? — возразил я. — Ведь его
и раньше звали «Хвостик», а как он хорошо на репе-*
тициях играл!..

— А сегодня может все изгадить, — уверенно ска-
зал помреж. — Вы не знаете, какая тут ситуация,

— А именно?

— Сегодня у нас гости из соседней школы, А среди
них одна тут...
>— Знакомая Володи?

’— Какая там знакомая! Он с ней й Слова не ска-
зал. Просто.., ну, нравится она ему.

— Нравится — и ни слова не сказал? А откуда вы
знаете, что нравится?

Все трое пожали плечами и усмехнулись.

Это каждый дурак заметит, — ответил Коршу-
нов. — Сидим, например, в Доме пионеров, ждем на-
чала концерта. Вовка болтает с девчонками, дура-
чится, а тут вдруг подсаживается эта.., белобрысая.
Он сразу покраснел, надулся, как мышь на крупу, и
весь вечер промолчал.

— А на катке! — воскликнул Гордей Карпыч.
Катаемся однажды в каникулы. Вдруг приходят не-
сколько девчонок и с ними эта... ну, мы, конечно, вме-
сте стали кататься, а Володька один выходит на бего-
вую и начинает гонять. Круг за кругом, круг за кру-
гом!..

Родион кивнул и значительно посмотрел на
меня:

— Теперь понимаете, что будет, если кто-нибудь
при ней Володьку Хвостиком назовет?

Я согласился, что положение и в самом деле скла-
дывается серьезное. Я понял, какой удар грозит се-
годня Володиному самолюбию. Может быть, впервые
в жизни встретил человек девушку, которая показа-
лась ему самой лучшей, самой красивой на свете.
Естественно, что и ему хочется предстать перед ней во
всем блеске своего ума, талантов и целой кучи других
достоинств, предстать перед ней лицом значительным,
окруженным всеобщим уважением.

Не было сомнения, что, готовя свою роль, Володя
думал о той, которая будет смотреть на него из зри-

11*

807
тельного зала. Думал и мечтал об успехе. А успех,
как показали репетиции, ожидался немалый.

Промотавшийся купец Любим Торцов — фигура,
казалось бы, очень далекая для советского школьника.
Сможет ли шестнадцатилетний юноша сыграть эту
роль так, чтобы не получилось балаганщины, так, что-
бы в образе старого шута и пьяницы зрители увидели
не только смешное, но и трагическое? Такие сомнения
сильно беспокоили Игнатия Федоровича. Он поручил
эту роль Володе, считая его самым серьезным из чле-
нов кружка, и тот принялся за нее с таким жаром,
что все только диву давались.

Он штудировал труды Станиславского, он пере-
смотрел в театрах и прочитал множество пьес Остров-
ского, он чуть ли не наизусть выучил статьи Добролю-
бова о великом драматурге. Обычно вспыльчивый, не-
терпеливый, Володя на репетициях смиренно выслу-
шивал самые резкие замечания режиссера и товари-
щей и без конца повторял с различными вариациями
одну и ту же реплику, один и тот же жест, находя все
новые живые черточки своего героя. Раз как-то он
даже напугал своего учителя:

— Игнатий Федорович, а что, если мне разок на-
питься?

— Как? Прости, братик... это еще к чему?

— К тому, чтобы узнать состояние похмелья, как
руки трясутся...

— Нет, братик, ты уж не того, не перебарщивай,
это уж зря... Этак ты черт знает до чего дойдешь,—
забормотал старый педагог.

Генеральная репетиция прошла успешно. Круж-
ковцы без всякой зависти восторгались Володей.
И вот теперь любовь и смешное прозвище грозили
испортить все дело.
л₽ * *

Родион снова подошел к занавесу и, заглянув в
дырочку, проделанную в нем, сразу подался назад.

— Пришла уж. Сидит, — сказал он мрачно.

— Где? Где сидит? — в один голос спросили Гор-
дей с Африканом.

— В пятом ряду. Вторая слева от прохода..

Оба «купца» поочередно заглянули в зал.

— Под самым носом села,—.пробормотал Афри-
кан Коршунов.

В это время рабочие сцены притащили кресла, и
Родя снова принялся распоряжаться. Мне захоте-
лось увидеть особу, причинявшую актерам столько
беспокойства. Я припал к глазку, отыскал пятый ряд
и тихонько присвистнул от удивления.

Я увидел круглое, нежно-розовое личико со вздер-
нутым носом и чуть заметными бровями, светло-русые
стриженые волосы, зачесанные назад так небрежно,
что над ушами свисало по нескольку тоненьких пря-
док... Словом, я увидел Лидочку Скворцову — дочку
моих соседей по квартире. Маленькие карие глазки
Лидочки, обычно широко открытые, сейчас казались
узенькими черточками: она чему-то смеялась, болтая с
подругами и не подозревая, какое внимание ей уде-
ляется на сцене.

— Все! Готово! — сказал помреж. — Лешка, третий
звонок! Или нет!.. Погоди... Вася, на минутку!

К помрежу подошел рабочий сцены Вася — парень
на голову выше Родиона и раза в полтора шире его
в плечах.

— Она в зале. Понимаешь? — тихо проговорил
помреж.

Вася сделал испуганное лицо:
— Ну-у!

— Перед самой сценой расселась.

— Вот сволочь!

— Слушай! Вовку могут вызывать среди действия.
Если кто-нибудь крикнет... это самое... представляешь,
что может случиться? (Вася молча кивнул.) Так вот:
мобилизуй наших ребят и проведи агитацию в зале:
мол, если кто-нибудь пикнет Хвостик... словом, сам
понимаешь. А я задержу немного третий звонок.

— Сделаем, — сказал Вася и деловито удалился.

Я тоже отправился в зал, который был уже битком
набит. Я поздоровался с Лидочкой; она заставила по-
друг потесниться и усадила меня рядом с собой. Раз-
говаривая с ней, я наблюдал за тем, как выполняются
указания помрежа.

Человек двенадцать таких же здоровенных, как и
Вася, ребят пробирались между рядами в разных кон-
цах зала, останавливались над мальчишками, которые
сидели кучками отдельно от девочек, и что-то гово*
рили им. Как видно, наставления звучали довольно
внушительно, потому что мальчишки тут же начинали
дружно и усердно кивать головами. Потом эти бога-
тыри расселись там, где наблюдались наибольшие
скопления мелкоты.

Прозвенел третий звонок. Занавес дернулся, зако-:
лыхался, я услышал приглушенный голос Родиона:
«Не туда тянешь, не ту веревку!» Занавес снова дер-:
нулся, и полотнища его рывками расползлись в раз<
ные стороны.

Зрители увидели Пелагею Егоровну и Арину, се-:
тующих на то, что приходится отдавать Любовь Гор-
деевну за старика Коршунова. Затем начался раз-:
говор Пелагеи Егоровны с Митей, потерявшим на-*
дежду на счастье.
На сцене царила обычная в таких случаях суматоха.
Это был хороший любительский спектакль. Испол-
нители играли без суфлера, не сбиваясь, не нарушая
мизансцен, и играли искренне. Зрители слушали вни-
мательно, явно сочувствуя двум влюбленным. В сцене
прощания Мити с Любовью Гордеевной девочки шум-
но вздыхали, а сцена, где Коршунов внушает своей
невесте, как хорошо быть замужем за стариком, вы-
звала легкий шепот:

— Ой, какой противный!

— Ну и гадина!

Но вот появился Любим Торцов, и в зале пронесся
шепот восторженного удивления. Все зрители, за ис-
ключением гостей, конечно, знали, кто кого играет в
этом спектакле. И как ни хорошо играли кружковцы,
все же под гримом Пелагеи Егоровны ребята легко
узнавали девятиклассницу Соню Клочкову, и сквозь
облик бедного приказчика Мити просвечивал лучший
школьный волейболист Митя Чумов. А вот Володя
Иванов как будто совсем исчез.

Хороший был грим: парик с жалкими седыми ви-
хорками, не менее жалкая бороденка, красноватый
нос и землистого цвета щеки... Хорош был и костюм:
халат не халат, шинель не шинель, куцые и узкие
брючки да стоптанные опорки. Однако не в костюме
и не в гриме было дело. В походке, в которой чувство-
валась едва уловимая нетвердость, в шутовских, раз-
машистых жестах, за которыми вместе с тем ощуща-
лась слабость, в голосе, вызывающем и одновременно
старчески дребезжащем, так много было убедительно-
го, подлинного, что зал весело зааплодировал, за-
смеялся.

Однако смех скоро утих. Начался словесный по-
единок Любима Карпыча с Коршуновым. И вот что
мне понравилось. В этой сцене старый озорник сыплет
прибаутками, кривляется; будь у Володи чуточку по-
меньше такта, зрители продолжали бы потешаться
над Любимом. Но чем дальше шла сцена, тем серьез-
нее звучали прибаутки Торцова, тем меньше смеялись
зрители, тем большей симпатией они проникались к
полупьяному горемыке, изобличавшему сластолюби-
вого богача.

— Послушайте, люди добрые! Обижают Любима
Торцова, гонят его. А чем он не гость? За что меня
гонят? Я не чисто одет, так у меня на совести чисто.
Я не Коршунов: я бедных не грабил, чужого веку не
заедал ..

Зал притих. Я покосился на Лидочку. Она застыла,
подавшись вперед, вцепившись руками в коленки, и
глаза ее были широко открыты. Когда же «озорник»
воскликнул: «Вот теперь я сам пойду! Шире дорогу —
Любим Торцов идет!» — зрители захлопали так друж-
но, что на меня с потолка соринки посыпались.

Это был немалый успех Володи, но настоящий
триумф оказался впереди. Поссорившись с Коршу-
новым, Гордей Карпыч назло богачу решил отдать
дочку за бедняка Митю, но потом снова заартачился.
На сцене опять появился Любим Торцов.

— Брат, — произнес он, опустившись на колени,—
отдай Любушку за Митю — он мне угол даст. Назябся
уж я, наголодался.

Эти слова были сказаны таким тоном, что весь зал
оцепенел.

— Лета мои прошли, — чуть слышно, в мертвой
тишине продолжал Любим Торцов, — тяжело уж мне
паясничать на морозе-то из-за куска хлеба; хоть под
старость-то да честно пожить.

Я услышал, как кто-то хлюпает носом. Это
была Лидочка. Она не отрываясь смотрела на
сцену, крутила пуговку возле воротника и часто мор-
гала.

Гордей Карпыч раскаялся, Любим Карпыч запел
свадебную песню, и коричневые полотнища стали су-
дорожно рваться друг к другу, закрывая сцену.

Зрители повскакали с мест. Артисты, взявшись за
руки, выходили раскланиваться раз, другой, третий..,
пятый... Наконец они ушли с явным намерением боль-
ше не появляться, а зрители продолжали хлопать пе-
ред закрытым занавесом.

И вдруг кто-то громко выкрикнул:

— Любима Торцова!

— Торцова! Любима-а!— подхватил сразу весь
зал.

— Любима-а! — звонким, высоким голосом закри-
чала Лидочка.

Кто-то вытолкнул на просцениум Володю, и нача-
лась такая овация, какой, наверно, не было за все су-
ществование кружка. Часть зрителей вышла в проход»
другие подошли вплотную к сцене, третьи стали на
скамьи —и все хлопали и кричали, кричали и хло-
пали.

И вдруг среди грохота аплодисментов и привет-
ственных криков я услышал, как какой-то мальчишка
в конце зала истошно орет:

— Хвости-ик! Браво, Хвости-ик!

Я не успел ужаснуться, как «Хвостик» крикнули
справа, потом слева от меня, а через минуту весь зал
надрывался что было сил:

— Браво-о! Хвостик, браво-о! Браво, Хвостик!
Хвостик, би-ис!

Любима Торцова передернуло. Взгляд у него стал
каким-то диковатым. Но он сдержался, неуклюже
поклонился и встретился глазами с Лидочкой,
Приподнявшись на цыпочки, она смотрела на Тор-
цова, изо всех сил колотила в ладоши, и лицо ее сияло
восторгом и благодарностью.

— Хвости-и-ик! Хвости-и-ик! — визжала она так,
что у меня звенело в ушах. — Браво, Хвости-и-ик!

Лишь после того как зрители несколько утихли, я
расслышал звук двух-трех подзатыльников, получен-
ных младшими поклонниками Володиного таланта от
поклонников старших.

Зрители повалили к выходу. Мне хотелось про-
браться в артистическую и узнать, как чувствует себя
Володя, но туда набилось столько поздравителей, что
я отказался от этого предприятия.

Из зала быстро вынесли скамьи, на сцене водру-
зили радиолу. Зазвучал вальс. Сначала танцевали
одни девушки, а кавалеры угрюмо подпирали стенки.
Потом какой-то отчаянный десятиклассник пригласил
одну из школьниц и стал вальсировать, глядя на по-
толок, на стены, но только не на свою даму. За де-
сятиклассником осмелели другие кавалеры, начался
бал.

Лидочка не танцевала. Стоя у окна, она болтала
о чем-то со своей подругой.

Я ждал появления Володи и очень боялся, что он
после сегодняшней овации сразу уйдет домой. Но он
скоро появился в зале. Стройный, одетый в новый тем-
но-синий костюм, он вошел, приглаживая свои волни-
стые волосы, сразу отвернулся от Лидочки, как только
отыскал ее глазами, и, приняв небрежную позу, стал
смотреть на танцующих.

Я подошел к нему:

— Володя, можно вас на минуту?

— Пожалуйста!..

Я взял его под руку и повел к Лидочке. И чем
больше он убеждался, что мы направляемся именно к
ней, тем больше каменело его лицо и краснели уши.

— Позвольте вас познакомить. Это дочка моего
приятеля, Лидочка Скворцова, а это...

Я вдруг запнулся, чувствуя, что попал в сложное
положение: отрекомендовать Володю просто Володей
Ивановым? Тогда как Лидочка догадается, что перед
ней именно тот человек, чья игра пленила ее сердце?
Сказать, что это тот самый Володя, который играл
Любима Торцова и которого она так усердно вызы-
вала? Но тогда...

Как видно, те же самые мысли пронеслись в го-
лове у Володи. Секунд пять он стоял неподвижно, как
столб. Потом вдруг сдвинул брови над носо-м с гор-
бинкой, слегка поклонился и, сурово глядя на Ли-
дочку, пожал ей руку.

— Хвостик, — отрекомендовался он негромко, но
отчетливо.

И я заметил, как Лидочка радостно вскинула рес-
ницы и зарделась, услышав столь громкое имя*
1955 г.
ГАДЮКА

Мимо окна вагона проплыл одинокий фонарь.
Поезд остановился. На платформе послышались то-
ропливые голоса:

— Ну, в час добрцй! Смотри из окна не высовы-
вайся!

— Не буду, бабушка.

— Как приедешь, обязательно телеграмму!..
Боря, слышишь? Мыслимое ли дело такую пакость
везти!

Поезд тронулся.

— До свиданья, бабушка!

— Маму целуй. Носовой платок я тебе в карман.4.
Старичок в панаме из сурового полотна негромко
заметил:

— Так-с! Сейчас, значит, сюда пожалует Боря.

Дверь отворилась, и Боря вошел. Это был мальчик
лет двенадцати, упитанный, розовощекий. Серая кепка
сидела криво на его голове, черная курточка распах-
нулась. В одной руке он держал бельевую корзину, в
другой — веревочную сумку с большой банкой из зеле-
ного стекла. Он двигался по вагону медленно, осто-
рожно, держа сумку на почтительном расстоянии от
себя и не спуская с нее глаз.

Вагон был полон. Кое-кто из пассажиров забрался
даже на верхние полки. Дойдя до середины вагона,
Боря остановился.

— Мы немного потеснимся, а молодой человек ся-
дет здесь, с краешку, — сказал старичок в панаме.

— Спасибо! — невнятно проговорил Боря и сел,
предварительно засунув свой багаж под лавку.

Пассажиры исподтишка наблюдали за ним. Неко-
торое время он сидел смирно, держась руками за ко-
лени и глубоко дыша, потом вдруг сполз со своего
места, выдвинул сумку и долго рассматривал сквозь
стекло содержимое банки. Потом негромко сказал:
«Тут», убрал сумку и снова уселся.

Многие в вагоне спали. До появления Бори тишина
нарушалась лишь постукиваньем колес да чьим-то
размеренным храпом. Но теперь к этим монотонным,
привычным, а потому незаметным звукам примеши-
вался странный непрерывный шорох, который явно
исходил из-под лавки.

Старичок в панаме поставил ребром на коленях
большой портфель и обратился к Боре:

— В Москву едем, молодой человек?

Боря кивнул.
На даче были?

— В деревне. У бабушки.

— Так, так!.. В деревне. Это хорошо. — Старичок
немного помолчал. — Только тяжеленько, должно
быть, одному. Багаж-то у вас вон какой, не по
росту.

— Корзина? Нет, она легкая. — Боря нагнулся за-
чем-то, потрогал корзину и добавил вскользь: — В ней
одни только земноводные.

— Как?

— Одни земноводные и пресмыкающиеся. Она лег*
кая совсем.

На минуту воцарилось молчание. Потом плечистый
рабочий с темными усами пробасил:

— Это как понимать: земноводные и пресмыкаю-
щиеся?

-— Ну, лягушки, жабы, ящерицы, ужи...

-— Бррр, какая мерзость! — сказала пассажирка в
углу.

Старичок побарабанил пальцами по портфелю:

— Н-да! Занятно!.. И на какой же предмет вы их,
так сказать...

— Террариум для школы делаем. Двое наших ре-
бят самый террариум строят, а я ловлю.

— Чего делают? — спросила пожилая колхозница,
лежавшая на второй полке.

— Террариум, — пояснил старичок, — это, знаете,
такой ящик стеклянный, вроде аквариума. В нем и со-
держат всех этих...

— Гадов-то этих?

•— Н-ну да. Не гадов, а земноводных и пресмы-
кающихся, выражаясь научным языком. — Старичок
снова обратился к Боре: — И..< и много, значит, у вас
этих земноводных?.
Боря поднял глаза и стал загибать пальцы на
левой руке:

— Ужей четыре штуки, жаб две, ящериц восемь
и лягушек одиннадцать.

— Ужас какой! — донеслось из темного угла.

Пожилая колхозница поднялась на локте и посмо-
трела вниз на Борю:

— И всех в школу повезешь?

— Не всех. Мы половину ужей и лягушек на три-
тонов сменяем в девчачьей школе.

— Ужотко попадет тебе от учителей...

Боря передернул плечами и снисходительно улыб-
нулся:

— «Попадет»! Вовсе не попадет. Наоборот, даже
спасибо скажут.

— Раз для ученья, стало быть, не попадет,— со-
гласился усатый рабочий.

Разговор заинтересовал других пассажиров: из со-
седнего отделения вышел молодой загорелый лейте-
нант и остановился в проходе, положив локоть на вто-
рую полку; подошли две девушки-колхозницы, громко
щелкая орехи; подошел высокий лысый гражданин в
пенсне; подошли два ремесленника. Боре, как видно,
польстило такое внимание. Он заговорил оживленнее,
уже не дожидаясь расспросов:

— Вы знаете, какую мы пользу школе при-
носим... Один уж в зоомагазине семь пятьдесят
стоит, да еще попробуй достань! А лягушки... Пусть
хотя бы по трешке штука, вот и тридцать три руб-
ля... А самый террариум!.. Если такой в магазине
купить, рублей пятьсот обойдется. А вы говорите «по-
падет»!

Пассажиры смеялись, кивали головами.

— Молодцы!
'— А что вы думаете! И в самом деле пользу при-
носят.

— И долго ты их ловил? — спросил лейтенант.

— Две недели целых. Утром позавтракаю — и сра-
зу на охоту. Приду домой, пообедаю — и опять ловить,
до самого вечера. — Боря снял кепку с головы и при-
нялся обмахиваться ею. — С лягушками и жабами еще
ничего... и ящерицы часто попадаются, а вотсужами..в
Я раз увидел одного, бросился к нему, а он — в пруд,
а я не удержался — и тоже в пруд. Думаете, не
опасно?

— Опасно, конечно, — согласился лейтенант.

Почти весь вагон прислушивался теперь к раз»
говору. Из всех отделений высовывались улыбаю-
щиеся лица. Когда Боря говорил, наступала тишина.
Когда он умолкал, отовсюду слышались приглушен-
ный смех и негромкие голоса:

— Занятный какой мальчонка!

— Маленький, а какой сознательный!

— Н-нда-с! — заметил старичок в панаме. — Обще-
ственно полезный труд. В наше время, граждане, та-
ких детей не было. Не было таких детей!

— Я еще больше наловил бы, если бы не бабуш-
ка, — сказал Боря. — Она их до смерти боится.

— Бедная твоя бабушка!

— Я и так ей ничего про гадюку не сказал.

— Про кого?

— Про гадюку. Я ее четыре часа выслеживал. Она
под камень ушла, а я ее ждал. Потом она вылезла, я
ее защемил...

— Стало быть, и гадюку везешь? — перебил его
рабочий.

— Ага! Она у меня в банке, отдельно. — Боря
махнул рукой под скамью.
— Этого еще недоставало! — простонала пасса-
жирка в темном углу.

Слушатели несколько притихли. Лица их стали
серьезнее. Только лейтенант продолжал улыбаться.

— А может, это и не гадюка? — спросил он.

— «Не гадюка»! — возмутился Боря. — А что же
тогда, по-вашему?

— Еще один уж.

— Думаете, я ужа отличить не могу?

— А ну покажи!

— Да оставьте! — заговорили кругом. — Ну ее!

— Пусть, пусть покажет. Интересно.

— Ну что там интересного! Смотреть противно!

— А вы не смотрите.

Боря вытащил из-под лавки сумку и опустился
перед ней на корточки. Стоявшие в проходе рассту-
пились, сидевшие на скамьях приподнялись со своих
мест и вытянули шеи, глядя на зеленую банку.

— Сорок лет прожил, а гадюку от ужа не сумею
отличить, — сказал гражданин в пенсне.

— Вот! — наставительно отозвался старичок. —
А будь у вас в школе террариум, тогда смогли бы.

— Уж возле головы пятнышки такие желтые име-
ет,— сказал Боря, заглядывая сбоку внутрь банки.—
А у гадюки таких пятнышек... — Он вдруг умолк. Лицо
его приняло сосредоточенное выражение. — У га-
дюки... у гадюки таких пятнышек... — Он опять не до-
говорил и посмотрел на банку с другой стороны. По-
том заглянул под лавку. Потом медленно обвел гла-
зами пол вокруг себя.

— Что, нету? — спросил кто-то.

Боря поднялся. Держась руками за колени, он все
еще смотрел на банку.

— Я... я совсем недавно ее проверял... Тут была...
Выходит, что гадюка здесь где-то ползает^
Пассажиры безмолвствовали. Боря опять заглянул
под скамью:

— Тряпочка развязалась. Я ее очень крепко завя-
зал, а она... видите?

Тряпочка никого не интересовала. Все опасливо
смотрели на пол и переступали с ноги на ногу.

— Черт знает что! — процедил сквозь зубы гражда-
нин в пенсне. — Выходит, что она здесь где-то ползает.

— Н-нда! История!..

— Ужалит еще в тесноте!

Пожилая колхозница села на полке и уставилась
на Борю:

г— Что же ты со мной сделал! Милый! Мне схо-
дить через три остановки, а у меня вещи под лавкой.
Как я теперь за ними полезу?

Боря не ответил. Уши его окрасились в темно-
красный цвет, на физиономии выступили капельки
пота. Он то нагибался и заглядывал под скамью, то
стоял, опустив руки, машинально постукивая себя
пальцами по бедрам.

— Доигрались! Маленькие! — воскликнула пасса-
жирка в темном углу.

— Тетя Маша! А, теть Маш! — крикнула одна из
девушек.

— Ну? — донеслось с конца вагона.

— Поаккуратней там. Гадюка под лавками пол-
зает.

— Что-о? Какая гадюка?

В вагоне стало очень шумно. Девушка-проводник
вышла из служебного отделения, сонно поморгала
глазами и вдруг широко раскрыла их.

Двое парней-ремесленников подсаживали на вто-
рую полку опрятную старушку:

— Давай, давай, бабуся, эвакуируйся!
На нижних скамьях, недавно переполненных, те-
перь было много свободных мест, зато с каждой
третьей полки свешивалось по нескольку пар женских
ног. Пассажиры, оставшиеся внизу, сидели, поставив
каблуки на противоположные скамьи. В проходе топ-
талось несколько мужчин, освещая пол карманными
фонарями и спичками.

Проводница пошла вдоль вагона, заглядывая в
каждое купе:

— В чем дело? Что тут такое у вас?

Никто ей не ответил. Со всех сторон слышались
десятки голосов, и возмущенных и смеющихся:

— Из-за какого-то мальчишки людям беспокой-
ства сколько!

— Миша! Миша, проснись, гадюка у нас!

— А? Какая станция?

Внезапно раздался истошный женский визг.
Мгновенно воцарилась тишина, и в этой тишине
откуда-то сверху прозвучал ласковый украинский го-
ворок:

— Та не бойтесь! Це мш ремешек на вас упал.

Боря так виновато помаргивал светлыми ресни-
цами, что проводница уставилась на него и сразу
спросила:

— Ну?.. Чего ты здесь натворил?

— Тряпочка развязалась... Я ее завязал тряпоч-
кой, а она...

— Интересно, какой это педагог заставляет уче-
ников возить ядовитых змей!—сказал гражданин в
пенсне.

— Меня никто не заставлял... — пролепетал Бо-
ря.— Я... я сам придумал, чтобы ее привезти.

— Инициативу проявил, — усмехнулся лейтенант.

Проводница поняла все.
— «Сам, сам»! — закричала она плачущим голо-
сом. — Лезь вот теперь под лавку и лови! Как хо-
чешь, так и лови! Я за тебя, что ли, полезу? Лезь,
говорю!

Боря опустился на четвереньки и пол^з под лавку..
Проводница ухватилась за его ботинок и закричала
громче прежнего:

— Ты что? С ума сошел?.. Вылезай! Вылезай, тебе
говорят!

Боря всхлипнул под лавкой и слегка дернул ногою

— Сам... сам упустил... сам и... найду.

— Довольно, друг, не дури, — сказал лейтенант,
извлекая охотника из-под лавки.

Проводница постояла, повертела в растерянности
головой и направилась к выходу:

— Пойду старшему доложу.

Она долго не возвращалась. Пассажиры устали
волноваться. Голоса звучали реже, спокойнее. Лейте-
нант, двое ремесленников и еще несколько человек
продолжали искать гадюку, осторожно выдвигая из-
под сидений чемоданы и мешки. Остальные изредка
справлялись о том, как идут у них дела, и беседовали
о ядовитых змеях вообще.

— Что вы мне рассказываете о кобрах! Кобры на
юге живут.

— ...перевязать потуже руку, высосать кровь, по-
том прижечь каленым железом.

— Спасибо вам! «Каленым железом»!

Пожилая колхозница сетовала, ни к кому не обра-
щаясь:

— Нешто я теперь за ними полезу!.. В сорок чет-
вертом мою свояченицу такая укусила. Две недели в,
больнице маялась.

Старичок в панаме сидел уже на третьей полке.
— Дешево отделалась ваша свояченица. Укус
гадюки бывает смертелен, — хладнокровно отозвал-
ся он.

— Есть! Тут она! — вскрикнул вдруг один из ре-
месленников.

Казалось, сам вагон облегченно вздохнул и весе-
лее застучал колесами.

— Нашли?

•	— Где «тут»?

=— Бейте ее скорей!

Присевшего на корточки ремесленника окружило
несколько человек. Толкаясь, мешая друг другу, они
заглядывали под боковое место, куда лейтенант све-
тил фонариком.

— Под лавкой, говорите? — спрашивали их пасса-
жиры.

— Ага! В самый угол заползла*

*	— Как же ее достать?

Трудненько!

•	— Ну, что вы стоите? Уйдет!

Явился старший и с ним девушка-проводник. Стар-
ший нагнулся и, не отрывая глаз от темного угла под
лавкой, помахал проводнице отведенной в сторону
рукой:

Кочережку!.. Кочережку! Кочережку неси!

Проводница ушла. Вагон притих в ожидании раз-
вязки. Старичок в панаме, сидя на третьей полке,
вынул часы:

— Через сорок минут Москва. Незаметно время
прошло. Благодаря..е гм..€ благодаря молодому чело-
веку.

Кое-кто засмеялся. Все собравшиеся вокруг ремес-
ленника посмотрели на Борю, словно только сейчас
вспомнили о нем. Он стоял в сторонке, печальный,
усталый, и медленно тер друг о дружку испачканные
ладони.

— Что, друг, пропали твои труды? — сказал лейте-
нант. — Охотился, охотился, бабушку вконец допек, а
сейчас этот дядя возьмет да и ухлопает кочергой твое
наглядное пособие.

Боря поднял ладонь к самому носу и стал со-
скребать с нее грязь указательным пальцем.

— Жалко, охотник, а? — спросил ремесленник.

— Думаете, нет! — прошептал Боря.

Пассажиры помолчали.

— Похоже, и правда нехорошо выходит, — проба-
сил вдруг усатый рабочий. Он спокойно сидел на
своем месте и курил, заложив ногу за ногу, глядя на
носок испачканного глиной сапога.

— Что — нехорошо? — обернулся старший.

— Не для баловства малый ее везет. Убивать-то
вроде как и неудобно.

— А что с ней прикажете делать? — спросил граж-
данин в пенсне.

— Поймать! «Что делать»! — ответил ремеслен-
ник.— Поймать и отдать охотнику.

Вошла проводница с кочергой. Вид у нее был
воинственный.

— Тут еще? Не ушла? Посветите кто-нибудь.

Лейтенант осторожно взял у нее кочергу:

— Товарищи, может, не будем, а? Помилуем га-
дюку?.. Посмотрите на мальчонку: ведь работал чело-
век, трудился!

Озадаченные пассажиры молчали. Старший воз-
зрился на лейтенанта и покраснел:

— Вам смех, товарищ, а нашего брата могут при-
влечь, если с пассажиром что случится!.
— А убьете гадюку, вас, папаша, за другое при*
влекут, — серьезно сказал ремесленник.

— «Привлекут»... — протянула проводница. — За
,что это такое привлекут?

— За порчу школьного имущества, вот за что.

Кругом дружно захохотали, потом заспорили. Одни
говорили, что в школе все равно не станут держать
гадюку; другие утверждали, что держат, но под осо-
бым надзором учителя биологии; третьи соглашались
со вторыми, но считали опасным отдавать гадюку
Боре: вдруг он снова выпустит ее в трамвае или в
метро!

— Не выпущу я! Вот честное пионерское, не вы-
пущу!— сказал Боря, глядя на взрослых такими гла-
зами, что даже пожилая колхозница умилилась.

— Да не выпустит он! — затянула она жалостли-
во.— Чай, теперь ученый! Ведь тоже сочувствие надо
иметь: другие ребятишки в каникулы бегают да рез-
вятся, а он со своими гадами две недели мытарился.

— Н-да! Так сказать, уважение к чужому труду,—•
произнес старичок в панаме.

Гражданин в пенсне поднял голову:

— Вы там философствуете... А проводили бы ре-
бенка до дому с его змеей?

— Я? Гм!.. Собственно...

Лейтенант махнул рукой:

’— Ну ладно! Я провожу... Где живешь?

— На улице Чернышевского живу.

— Провожу. Скажи спасибо! Крюк из-за тебя де-
лаю.

— Ну как, охотники, убили? — спросил кто-то е
другого конца вагона.

— Нет. Помиловали, — ответил ремесленник.

Старший сурово обвел глазами «охотников»:
— Дети малые! — Он обернулся к проводнице: —
Совок неси. Совок под нее подсунем, а кочережкой
прижмем. Неси!

— Дети малые! — повторила, удаляясь, провод-
ница.

Через десять минут гадюка лежала в банке, а бан-
ка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла на ко-
ленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел Боря,
молчаливый и сияющий.

До самой Москвы пассажиры вслух вспоминали
свои ученические годы, и в вагоне было очень весело.

1947 г*
ПРИКЛЮЧЕНИЕ
НЕ УДАЛОСЬ

<ЗГо (?е с т 6

I

Для шестилетнего Вовки не было большего муче-
ния, чем оставаться дома наедине с сестрой Варей.
Ему хотелось плакать всякий раз, когда мама, уходя,
говорила:

— Итак, Варя, ты сегодня в доме за старшую.
Смотри за Вовкой. А ты, Вова, дай мне слово, что
будешь во всем слушаться Варю.

Варя уже почти месяц училась в четвертом клас-
се. Куклы ее больше не интересовали, поэтому она
все свое внимание перенесла на братишку. Оставаясь
за старшую, она с таким рвением занималась уходом

ззз
за Вовкой и его воспитанием, что у того, как говорит-
ся, темнело в глазах. То она стригла ему ногти, и без
того короткие, то чистила на нем костюм, больдо
стукая щеткой по бокам и по спине, то вдруг заявля-
ла, что у Вовки, «должно быть, жар», и заставляла
его подолгу вылеживать с градусником под ворохом
теплых одеял. Чтобы Вовка не избаловался, она в
обращении с ним придерживалась двух очень про-
стых правил: а) чего бы он ни захотел и о чем бы
ни попросил, ни в коем случае ему этого не разре-
шать; б) как можно чаще делать ему замечания.

В то воскресенье Вовке пришлось особенно туго.
Отец был в командировке, мама с утра уехала в де-
ревню к внезапно заболевшей бабушке, предупредив,
что вернется только через несколько дней. Варя, Вов-
ка и их старший брат Федя остались в доме одни, и
Варя вовсю развернула свою педагогическую дея-
тельность.

Они обедали с Вовкой вдвоем, потому что Федя
ушел прогуляться с приятелями и куда-то запропал.
Варя, одетая в голубой сарафанчик, сидела напротив
братишки, вытянувшись, прижав голые локти к бо-
кам, подняв голову с прозрачной золотистой челкой
на лбу и куцыми, связанными на затылке косичками.
Постукивая ножом по краю тарелки, она говорила
мягко, но очень внушительно:

Ну кто так держит вилку? Вовонька, ну кто
так держит вилку? А? Как мама тебя учила держать
вилку?

Вовка подавил судорожный вздох, тоскливо взгля-
нул на вилку, зажатую в кулаке, и долго вертел ее,
прежде чем взять правильно. И без того маленький,
он так съежился, что подбородок и нос его скры-
лись за краем стола, а над тарелкой остались только
большой, пятнистый от загара лоб да два грустных
серых глаза.

— Не горбись, — мягко сказала Варя. — Вот бу-
дешь горбиться и вырастешь сутулым. Вовонька, я
кому говорю!

Вовка выпрямлялся медленно, постепенно, словно
его тянула за шею невидимая веревка.

Варя взглянула на стенные часы, потом подошла
к раскрытому окну и, высунувшись в него, посмотре-
ла в одну сторону улицы, в другую...

— Безобразие прямо! Федька гуляет себе как ба-
рин, а мне ему обед потом снова разогревать!

Пока Варя обозревала улицу, Вовка проделал
следующий маневр: он торопливо затолкал в рот все
оставшиеся на тарелке куски помидоров, картошки,
лука так, что щеки его раздулись до предела, затем
глотнул, подумал было, что пришел ему конец, затем
глотнул еще раз, потом еще... И, тяжело дыша, с по-
красневшими глазами обратился к Варе:

— Варь!.. Я уже покушал. Варя, я можно пойду
Федю поищу?

Варя снова подошла к столу:

— А что нужно сказать, когда покушал?

— Варя, спасибо, я уже покушал, спасибо! — от-
чаянно заторопился Вовка. — Варя, я можно пойду
на улицу?

— Лишнее это, — отрезала Варя и, подумав, доба-
вила:— У тебя шея грязная. Сейчас будем шею мыть.
Ужас, до чего запустили ребенка!

Вовка помертвел. Мытье шеи было самой страш-
ной процедурой, которую сестра учиняла над ним в
отсутствие родителей. В таких случаях Вовка подол-
гу стоял без рубашки, положив шею на край фаянсо-
вого умывальника, а Варя терла, терла и терла его
жесткой мочалкой и лила на него сначала нестерпи-
мо горячую воду, потом холодную, прямо из-под кра-
на, а после этого снова терла, терла и терла его, на
этот, раз уже мохнатым полотенцем.

Вовка заговорил было о том, что Варя вчера два
раза мыла ему шею, но сестра перебила его:

— Вчера мыла, а сегодня опять грязная. Я пря-
мо вся измучилась с тобой!

Она составила тарелки друг на друга и ушла с
ними в кухню. Вовка сполз со стула и, держась ру-
ками за край стола, затаив дыхание, прикусив язык,
бесшумно шагнул к двери, ведущей в переднюю. По-
стоял секунду, прислушиваясь, и снова шагнул.

Не вышло! Варя появилась на веранде. Через пле-
чо у нее было перекинуто мохнатое полотенце, концы
которого свисали ниже ее колен. В руках она держа-
ла страшную мочалку, похожую на лошадиный хвост.

— Идем! — сказала она.

— Варя, погоди, — заговорил Вовка с необычай-
ным воодушевлением. — Варя, знаешь, чего я тебе
скажу? Я тебе, Варя, вот чего скажу... Знаешь, Варя,
чего я тебе скажу?

Варя постучала по спинке стула маленьким ука-
зательным пальцем:

— Владимир! Без возражений у меня!

Вовка притих, потоптался немного на одном ме-
сте, раза два вздохнул и, втянув голову в плечи, дви-
нулся на кухню.

п

Пока Варя тиранила Вовку, их старший брат Фе-
дя прогуливался в другом конце улицы. С ним были
его приятели: Слава Панков и Ната Белохвостова,
по прозвищу Луна. Они вели разговор о школьных
делах.

— И вот вам, пожалуйста! — говорила Ната.—
Никогда в нашем классе воровства не было, а с это-
го года началось. И я знаю, кто этим занимается: но-
венький этот... Пашка Бакланов. Помните, как у Гри-
ши Тетеркина черные тараканы пропали? Он оставил
коробку на парте и вышел из класса. И, заметьте,
последним вышел... А Бакланов дежурил в этот день.
А потом Тетеркин вернулся — глядь! — ни коробки,
ни тараканов! И, главное, в класс никто не входил.
Мы с Федькой всю перемену тогда у двери стояли,
разговаривали. Помнишь, Федя?

— Ага, — промычал Федя и больше ничего не
сказал.

Он был сегодня какой-то очень рассеянный. Он
тащился рядом с Натой, загребая ногами сухие
кленовые листья, усыпавшие тротуар, свесив набок
курчавую голову, думая о чем-то своем. Всякий
раз он отвечал невпопад или вообще ничего не от-
вечал:

— А как у меня с авторучкой получилось? — про-
должала Ната. — Исчезла куда-то авторучка, и всё!
Я думала, что просто потеряла, а через день смот-
рю— она у Бакланова из кармана торчит. Я к нему:
«Бакланов! Это моя ручка!» — «Докажи», — говорит.
«И докажу! Вот трещинка на колпачке: я ее сразу
узнала». А он: «Мало ли авторучек с трещинками!
Ты докажи, что это твоя трещинка». Так и не отдал!
Славка! Вот ты председатель совета отряда, вот ты
скажи: и это правильно, что такой человек в пионер-
ской организации находится?

Председатель шагал, заложив руки за спину, при-
жав широкий подбородок к воротнику гимнастерки.
— Не пойман — не вор, милая моя. Пашка еще
что! Ты его старшего брата знаешь? В девятом клас-
се учится. Так про него говорят, что он с настоящими
ворами путается. Говорят-то говорят, а сделать ниче-
го не могут. Ты сначала докажи, тогда уж и прини-
май меры. Верно, Федор, я говорю?

— Тараканы? Ага, — кивнул головой Федя,

Ната посмотрела на него:

— Федька!

Федя вздрогнул:

— А?

— Федька, что это ты сегодня... вроде не в себе
какой-то? О чем ты мечтаешь?

Федя слегка улыбнулся:

— Так! Ни о чем. Просто так...

По ту сторону улицы на крыше одноэтажного до-
ма копошились четверо парнишек, прилаживая к тру-
бе шест для антенны. Увидев их, Федя замедлил ша-
ги, а потом совсем остановился и крикнул:

— Эй, радисты!

Ната и Слава встревожились и стали тянуть его
за рукава.

— Федька, опять за свое, да? — проговорила На-
та.

— Федор, идем! Федор, не валяй дурака! Федор,
слышишь?

Но Федя уперся:

— Эй! Радисты-аферисты!

Радисты бросили свою возню и вытянули шеи.

— Чего надо?

— Вы на свою антенну скворечник повесьте: тол-
ку больше будет.

— Давай катись отсюда, пока цел! — сказал дол*
говязый малый лет пятнадцати.
— А чего ты мне сделаешь?

— Давай уходи, говорю, а то как дам сейчас! —
закричал долговязый и поднял с крыши деревянную
рейку длиной с полметра.

— Федор, мы уходим! Федька, последний раз го-
ворю,— сказал Слава.

Но Федя отмахнулся от приятелей и, скрестив
на груди руки, уставился на долговязого.

— Ну, брось! Ну, бросай! Ну, чего же ты не бро-
саешь?

Рейка, крутясь, перелетела через улицу и угодила
Славе в плечо. Радисты бросились к приставной лест-
нице и стали быстро спускаться во двор.

— Всё! Теперь газуем! — удовлетворенно сказал
Федя и легко, вприпрыжку, понесся по тротуару»

ш

Радиолюбители, хотя и выбежали на улицу, но от
дальнейшей погони отказались.

Пробежав метров сто, ребята пошли шагом.

— Здорово, а? — сказал Федя. — Если бы мы то-
му, длинному, попались —тогда всё! Тогда бы от нас
только мокрое место осталось.

— Дурак! Идиот! — прошептала Луна.

Председатель поднялся на цыпочки и, вытаращив
на Федю глаза, затряс перед ним головой.

— Знаешь, Федор... Я думал, что ты хоть за лето
поумнеешь, а ты ведешь себя как... как дошколенок.
И вот что, Федор: если ты... если ты еще раз выки-
нешь при мне такую штуку, тогда... тогда... давай
кончим нашу дружбу. Хватит с меня!

Федя долго и очень серьезно посмотрел на Славу
и ничего не ответил. Прошли полквартала, Федя
молчал. Прошли целый квартал, Федя не произнес ни
слова. Ната несколько раз искоса взглянула на него.
Жесткие каштановые волосы, которые вились упруги-
ми колечками, торчащие скулы, большой рот, вздер-
нутый нос с широкими ноздрями — все это было у
Феди грубоватое, мальчишеское, зато глаза у него
были такие, что могла бы позавидовать любая девоч-

ка: огромные, темные, с густыми и длинными рес-
ницами. Сейчас эти глаза смотрели вдаль так
грустно, так меланхолично, что у Луны запершило в

горле.

— Вот ты, Федя, обижаешься, — мягко заговори-
ла она, — но ты, Федя, со стороны посмотри: ведь с
тобой прямо ходить опасно! Ведь когда ты по Мо-

сковской улице идешь, тебе все вагоновожатые еше

издали кулаками грозят. Думаешь, им приятно, ко-

гда кто-нибудь на рельсах станет да еще руки на гру-

ди скрестит? Ведь если
тебя задавят, кто бу-
дет отвечать? Они! Асо
вчерашними мальчиш-
ками! Играли себе ре-
бята в футбол, а.ты при-
стал: «Мазилы да ма-
зилы!» Тебе развлече-
ние, а мне из-за тебя
полкосы, наверное, вы-
драли. Думаешь, при-
ятно?

— Что—полкосы!—
вмешался Слава. — По-
глядите, что мне собаки
с брюками сделали..
Это еще мать заштуко-
вала, потому не так заметно. А из-за кого? Из-за
Федора! Ведь его все собаки в районе ненавидят!
Вот, пожалуйста, вот, давайте понаблюдаем за той
собакой, как она себя вести будет? Давайте понаблю-
даем!

Метрах в двадцати впереди, на каменном крыльце
лежал средних размеров пес с длинной грязно-белой
шерстью. Он дремал, прикрыв морду хвостом.

— Вот! Обратите внимание: мимо люди идут, а
она хоть бы что, — сказал Слава.

Мимо крыльца в это время прошли двое муж-
чин, один даже протянул к собаке руку и щелкнул
на ходу пальцами, но пес только приподнял го-
лову,

— Во! Видели? — воскликнул Слава. — Даже не
тявкнула! А теперь мы пройдем. Погодите, не заме-
тила еще. Во! Теперь заметила.
Пес повернул голову в сторону ребят, секунду
посмотрел на них и встал на ноги. Еще немного по-
смотрел... Спрятал хвост под живот. Бесшумно, слов-
но на цыпочках, сбежал с крыльца и исчез под воро-
тами. Через секунду оттуда послышался такой лай,
словно во двор сбежалось штук двадцать собак-исте-
ричек. Когда ребята миновали ворота и немного от
них отошли, лай внезапно оборвался.

Ната оглянулась назад:

— Вот видишь! Вот посмотри, Федя, как она уди-
вляется, что ты ей ничего не сделал.

Федя обернулся.

Пес сидел посреди тротуара, расставив передние
лапы, развесив уши, остолбенело глядя вслед удаляю-
щимся ребятам.

Некоторое время Федя шел молча. Вот он тяжко
вздохнул. Вот еще раз вздохнул:

— Ребята! Хотите, я вам откровенно скажу?

— Ну, что еще скажешь? — проворчал Слава.

— Я вот сам много раз думал: отчего у меня та-
кой характер?

— Ну?

— J вот я недавно понял, в чем тут дело.

— В чем, Федя? — спросила Луна.

— Понимаете, это у меня от избытка энергии.

— Что?

— От чего?

— От избытка энергии. Это давно известно. И в
книгах об этом пишут: если у человека очень много
энергии, а использовать ее на какое-нибудь полезное
дело он не может, тогда он начинает хулиганить. Он
даже на преступление может пойти, до того доводит
его эта самая энергия.

Слава замедлил шаги:
— Бедненький! Энергии ему некуда девать! Ты в
пионерской организации состоишь?

— Сам знаешь, что состою. Чего ты глупые во-*
просы задаешь?

— Ладно! Ты в строительстве школьного стадион
на участвовал?

— Ну, участвовал... Тоже сам знаешь.

— Прекрасно! Металлический лом собирал?,

— Собирал, почти тонну один приволок.

— В спектакле «Снежная королева» играл?

— Играл...

— Деревья перед школой сажал?

— Сажал...

— Так что же ты жалуешься, что энергию некуда
девать? По-твоему, у нас дел мало?

— А я и не говорил, что мало. Тут вопрос в том,
какие это дела.

— Ну какие? Какие?

— Все это спокойные дела. Ясно вам?

Председатель пожал плечами:

— Луна, ты что-нибудь понимаешь?

Луна тоже пожала плечами и ничего не от-
ветила.

Федя ударил себя ладонями по бедрам, тяжко
вздохнул, досадливо крутнул головой:

— Вот в том-то и дело, что вы ничего не пони-
маете! Вот вы говорите, что я веду себя как дошко-
ленок, а сами ни на столечко не понимаете в психо-
логии другого человека.

— Ну, что не понимаем, ну, что? — спросил
Слава.

— А то! Полезное дело полезному делу — рознь!
Один человек может всю жизнь прожить на одном
месте, а другому спокойная жизнь хуже каторги. Ве-
ликие путешественники с детства мечтали о путеше-
ствиях и всяких там исследованиях. Почему? Потому*
что характеры у них такие. Одним людям посадкой
деревьев приятно заниматься, стадионы строить.
Я про них ничего не говорю, и очень даже хорошо,
что им приятно этим заниматься, но сам я... сам
лично... ну не могу! Задыхаюсь прямо в спокойной
обстановке!

Слава усмехнулся:

— Понятно! Тебе, значит, приключения нужны.

— Да, приключения! И ничего здесь смешного
нет.

— И подвиги?

— Да вот, и подвиги!

Председатель некоторое время шел молча.

— Ты говорил, что хочешь стать полярным ис-
следователем, да? — негромко спросил он.

— Да вот, хочу стать полярным исследовате-
лем!— с вызовом ответил Федя. Его злило, что Сла-
ва иронически улыбается.

— А почему не исследователем космоса?

— А потому, что тут способности к технике нуж-
ны и... к математике... а у меня их нет. И нечего тебе,
Славка, улыбаться, если не понимаешь.

Слава сделал серьезное лицо:

— Я и не думаю улыбаться. Я только вот о чем
хотел спросить: полярным исследователем ты станешь,
когда вырастешь, а до этого ты будешь собак драз-
нить, чтобы энергию использовать?

— Нет, Станислав Михайлович, — медленно отве-
тил Федя. — Собак дразнить я больше не собираюсь.
Хватит!

— А что же думаешь делать?

— А вот что. — Федя помолчал, подыскивая сло-
ва. — Вот ты скажи, Славка... скажи, как по-твоему:
это только в книжках так бывает, чтобы ребята убе-
гали из дому, а потом становились моряками, путе-
шественниками и всё такое?

Слава присвистнул:

— Эге! А ты что: собрался того... махнуть?

— Н-ну, может, еще и не собрался, а думать, мо-
жет быть, и думаю.

Слава покачал головой:

— Ну и ну! Луна, видела дошколенка? Итак, ку-
да же вы уезжаете, сэр? В Арктику или в Антарк-
тиду?

Федя совсем обиделся, заморгал длинными ресни-
цами и собрался было что-то сказать, но Луна преду-
предила его:

— Знаешь, Славка... С тобой человек откровенно,
как с товарищем, разговаривает... он, можно сказать,
душу тебе открывает... и это очень глупо с твоей сто-
роны шуточки шутить. И, если хочешь знать, ниче-
го тут смешного нет, что человек о приключени-
ях и опасностях мечтает. Я, если бы была маль-
чишкой, может быть, и сама мечтала из дому удрать.
Вот!

Ната умолкла.

Слава прижал руку к сердцу и поклонился ей и
Феде.

— В общем, знаете что? Я с детским садом раз-
говаривать не умею. Валяйте дуйте оба хоть в
Южную Африку, а я обедать пошел. Всего вам хо-
рошего!

И он быстро зашагал по переулку. Ната посмот-
рела ему вслед:

— Славка вообще неплохой парень, только скуч-
ный какой-то, правда?
Федя не ответил, о чем-то раздумывая. Вдруг он
резко обернулся к Нате:

<— Луна!

— Что?

— Луна, хочешь узнать одну интересную вещь?,

— Хочу. А какую вещь?

— Идем! Зайдем на минутку ко мне.

IV

Вовка уже четверть часа как был поставлен Ва-
рей «в угол носом». За что его сестра так поставила,
он как следует не понимал, да это его и не интересо-
вало. Он был один в трехкомнатной квартире, однако
не решался не только выйти из угла, но даже огля-
нуться, хотя Варвара заявила ему, что уходит в ма-
газин. Вовка прекрасно знал, что ни в какой магазин
она не пошла, а сидит сейчас на лавочке у ворот и
шепчется с подругами.

Временами он слышал за своей спиной царапанье,
сдержанное кряхтенье и понимал, что это Варвара,
забравшись на выступ в стене и уцепившись за откры-
тую оконную раму, заглядывает в комнату. Окажись
Вовка в такой момент где-нибудь вне угла, темный
чулан был бы ему обеспечен. Поэтому он терпеливо
стоял, заложив руки назад, чтобы не колупать паль-
цами обоев, и дожидался возвращения Феди, к кото-
рому можно было бы обратиться с просьбой о поми-
ловании.

Наконец он услышал, как Варя за окном прогово-
рила:

— Федя, я уже два раза обед разогревала и боль-
ше разогревать не буду. Разогревай сам. Потому что
это безобразие просто,
Вот в передней раздались шаги. Вовка понял, что
Федя идет не один. Вот распахнулась дверь в комна-
ту. Створка ее прикрыла тот угол, в котором томился
Вовка, и он собрался было подать оттуда голос, но в
этот момент Федя тихонько проговорил:

— Только, Натка, дай слово... дай самое на-
стоящее честное слово, что ни за что никому не ска-
жешь.

По мнению Вовки, секреты существовали только
для того, чтобы он, Вовка, о них узнавал. Угол, в ко-
тором он стоял, из места заключения сразу превра-
тился в очень удобное убежище. Вовка высунул на
сторону язык, прикусил его и стал ждать, что будет
дальше.

— Даю честное слово, — ответила Ната.— А в
чем дело, Федька?

— Идем!

Федя провел Нату к себе в «кабинет», отгорожен-
ный от остальной комнаты двумя шкафами. Здесь
стояли диван, стол с книгами, сваленными в кучу, и
стул.

— Значит, Натка, даешь слово, что будешь мол-
чать, даешь?

— Даю,— тихо проговорила Ната.

— Ладно! — Федя подошел к дивану и поднял си-
денье. — Держи!

Ната уперлась руками в край поставленного на
ребро матраца. И тут Федя молча, энергичными рыв-
ками стал вытаскивать спрятанные в диване вещи.
Раз! — и на полу очутился туго набитый рюкзак, из
которого торчали подшитые валенки. Два! — Федя
бросил рядом с мешком стеганые ватные брюки и
телогрейку. Три! — и к этим предметам присоедини-
лась шапка-ушанка.
— Всё! Опускай!

Ната опустила матрац. Федя застыл над своими
вещами, расставив ноги, упершись кулаками в бока.
Муха села ему на нос, но он и не шевельнулся, чтобы
ее прогнать.

— Что это? Для чего это? — тихо спросила Ната.

— Завтра вечером бегу на Север, — отчеканил
Федя и стал смотреть, как открывается у Луны рот,
как ползут вверх чуть заметные брови и как глаза
из узких, похожих на щелочки, постепенно стано-
вятся круглыми.

— Федька-а! Сумасшедший! — протянула она чуть
слышно.

— Да, Натка! Решил, понимаешь, так: если уж
задумал работать на Севере, так надо готовиться к
этому теперь.

— Ой, ма-мочки! — простонала Луна и села на
диван.

Федя подошел к ней поближе и слегка усмех-
нулся:

— Ну, что ты охаешь? Только сейчас гово-
рила, что сама убежала бы, если б была мальчиш-
кой...

— Ой, Федька! Но я же вообще говорила... Я же
просто так говорила, а ты... Ой, какой ты сума-
сшедший!

— Натка! Ты не ойкай, а лучше послушай, как у
меня все продумано. И тогда поймешь — сумасшед-
ший я или нет. Ребячья это у меня фантазия или нет.
Будешь слушать?

— Буду. (Ой, мамочки!)

Федя помолчал немного, прохаживаясь взад-впе-
ред, и заговорил:

— Ну вот! Предположим, какой-нибудь мальчиш-
ка решил бы бежать на Север, чтобы сразу стать ве-
ликим исследователем. Кем бы он был? Дураком
ведь!

— Ага, — кивнула поникшей головой Луна.

— Теперь так. А если бы этот мальчишка удрал
из дому, чтобы не великим исследователем стать, а
только юнгой на ледоколе. Кем бы такой мальчишка
был?

— Ой, Федька... По-моему, тоже дураком.

— Во! А я что говорю? Конечно, дураком! И зна-
ешь почему? Потому что человек должен сначала по-
лучить образование. Ну, теперь скажи: глупости я
говорю? Фантазирую?

Луна замотала головой, словно на нее набросили
темный мешок.

— Ой, Федька! Но ты же все-таки бежишь!

— Бегу. Но ты послушай сначала, как я бегу!
Ты о школах-интернатах в тундре читала?

— Читала.

— Ну вот! Понимаешь, вот тебе тундра, кругом
на сотни километров никакого жилья, только олене-
воды кочуют со своими стадами. И вот, для детей
оленеводов устроены такие школы-интернаты: дети
там живут и учатся. Кругом тундра, снега, а тут ма-
ленький поселочек, школа с интернатом, больница,
фактория — культбаза одним словом. Теперь смотри:
есть тут фантазия или нет? Родителей сейчас дома
нет, мама вернется не раньше чем через три дня.
Завтра ночью, когда Варвара уляжется, я забираю
свои вещи и отправляюсь в Москву, а оттуда — в
Архангельск. И, конечно, пишу с дороги родным
письмо: «Так, мол, и так, не беспокойтесь, пожалуй-
ста, это мне не какая-нибудь ребячья дурь в голову
взбрела, а йросто я еду учиться в другое место». Лад-
но! Приезжаю в Архангельск, а оттуда пробираюсь в
тундру, в школу-интернат, километров за сто. А там
уж зима наступит... Куда им меня девать? Не выго-
нять же на мороз! Волей-неволей, а примут. А за год
я докажу, что умею хорошо учиться, общественную
работу буду вести... Меня и на следующий год оста-
вят. А главное, родным нечего за меня беспокоиться:
из школы им напишут, что, мол, ваш Федя хоро-
шо учится, никакие фантазии ему в голову не лезут,
он хорошо поправился, потому что здесь чистый
воздух.

— Федька! Да ведь тебя на первом вокзале пой-
мают!

— Во-первых, я до Москвы не поездом, а попут-
ной машиной поеду. А во-вторых, пока дома хватятся,
я знаешь где буду!

— Ой! Все равно... все равно ты первому мили-
ционеру подозрительным покажешься.

— Вот чудачка! Ты этим летом сама к бабушке
ездила за двести километров. Ты кому-нибудь подо-
зрительной показалась?

— Ну ладно, Федька! Ну пускай я неправа. Но
где ты деньги возьмешь на дорогу!

— И это продумано! У меня знакомый мальчишка
есть — в другой школе учится, — так мы сговорились,
что он фотоаппарат у меня купит, «Зоркий». Я ему
на десять рублей дешевле, чем в магазине, продам.
Потому я и задерживаюсь, что он только завтра ве-
чером деньги получит. Ну что, Луна, может, и теперь
скажешь, что я сумасшедший?

Ната вскочила и в смятении забегала по ком-
нате.

— Не знаю! Ой, Федька, я прямо ничего, ни-
чего не знаю, что и сказать. Ой, ну неужели ты ре-
шишься! Это такой отчаянный поступок, такой от-
чаянный!..

— Владимир! Ко мне! — крикнула в этом момент
Варя за окном.

V

Вовка все это время простоял так, словно его при-
клеили носом к углу. Теперь он на цыпочках выбрался
оттуда и скоро предстал перед сестрой, сидевшей на
лавочке рядом с двумя подругами.

— Ну, Вова, ты больше не будешь? — спросила
она, сдвинув брови.

— Не буду, — с готовностью ответил Вовка.

— Ну ладно! Я тебя, так и быть, прощаю, но что-
бы это было в последний раз. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Вовка, не поинтересовав-
шись, что именно должно быть в последний раз.

— Иди погуляй немного.

В другое время Вовка вприпрыжку умчался бы
от сестры, но сейчас он медленно, бесшумно отошел
от нее лишь на несколько шагов и остановился, весь
переполненный замечательной, осенившей его еще в
углу идеей.

Федя бежит на Север, в чудесную страну, о ко-
торой ему читали в сказке «Снежная королева» и в
других интересных книгах. Почему бы ему, Вовке,
не удрать вместе с Федей? Ведь дураком надо быть,
чтобы стоять ни за что ни про что по углам, терпеть
мытье шеи и глотать кашу «Геркулес», в то время как
можно вести привольную жизнь, катаясь на добрых
и умных оленях, любуясь полярным сиянием и глядя
(издали, конечно) на живых моржей и белых мед-
ведей.
Решено! Вовка бежит вместе с Федей,

Возможно, правда, что Федя не пожелает взять
его с собой, но у Вовки был накоплен богатый
опыт.

Этим летом в деревне Федя часто отказывался
брать Вовку на рыбалку или в лес за грибами, а все-
таки Вовка и рыбачил вместе с ним, и грибы собирал.
Добивался он этого очень просто: он тайком, на
почтительном расстоянии следовал за братом, пока
не отходил далеко от дома, а потом объявлялся
Феде.

Тот, конечно, бранился, но прогнать Вовку не
решался, боясь, что он заблудится на обратном пути.

Так можно поступить и теперь. Главное — это не
упустить момент, когда Федя побежит из дому, и
следовать за ним тайком как можно дальше. Ведь
не станет же Федя портить себе все дело только
для того, чтобы доставить его, Вовку, обратно до-
мой!

Занятый своими мыслями, Вовка стоял среди тро-
туара, ничего не видя перед собой, а в это время
прямо на него, тоже ничего не видя перед собой, шла
Ната. Она наткнулась на Вовку, машинально обо-
гнула его и пошла дальше расслабленной походкой,
временами приостанавливаясь и бормоча свое «ой,
мамочки». Только сейчас она обещала Феде прийти
еще раз вечером и помочь ему спрятать походное
снаряжение на одном пустыре, чтобы Феде не при-
шлось заходить за ним домой после того, как он про-
даст аппарат. И еще она обещала сшить для Феди
мешочек со шнурком, чтобы вешать на шею. В этот
мешочек Федя собирался зашить школьный билет и
записку с указанием, куда сообщить о его смерти,
если он погибнет в тундре, заметенный пургой.
VI

Вечером к Капустиным пришла старушка соседка,
чтобы вместе с Варей приготовить на завтра обед.
Мешая гречневую кашу, Варя с увлечением рассказы-
вала ей, как она измучилась за время отсутствия ро-
дителей:

— Это прямо ужас какой-то, Анна Валерьяновна!
Целый день, ну целый день, как белка в колесе! Чай
приготовить — я! На стол накрыть — я! В комнатах
убрать —я! Ни Федор, ни Вовка ну прямо палец о
палец не ударят. Просто ужас какой-то!

— Уж такая наша доля с тобой, — весело под-
дакивала Анна Валерьяновна. — От мужиков помощи
не жди. Какой в них прок, в мужиках...

И, конечно, ни она, ни Варя не догадывались, что
оба «мужика», каждый по-своему, готовятся к тому,
чтобы навсегда покинуть отчий дом.

Сидя у себя в «кабинете», Федя писал прощаль-
ное письмо родителям.

Вовка начал подготовку к побегу с того, чю при-
нялся запасаться продуктами. Послонявшись немного
по квартире в поисках подходящей тары, он обнару-
жил на вешалке в передней Варин мешок для калош
и стащил его. Затем, выждав удобный момент, он
пробрался к буфету и сунул в мешок полбатона хлеба,
две горсти сахарного песку и несколько ломтиков сви-
ного сала. Все эти запасы Вовка спрятал в свой ящик
с игрушками.

Что еще полагается брать с собой при поездке в
Арктику, Вовка не знал. Расспрашивать об этом
Федю он не рискнул и решил проконсультироваться
у Анны Валерьяновны.

Потоптавшись с минуту на кухне, он спросил:

— Баба Аня, как вы думаете, Север далеко?
— Далё-о-ко, — протянула Анна Валерьяновна.

— А вы там никогда не бывали?

— А как же! Бывала. У меня муж из Вологды.
Я в последний раз туда в тридцать восьмом году
ездила гостить.

Вовка никак не ожидал такой удачи. Он подошел
поближе к старушке, резавшей луковицу на доске:

— Баба Аня, а вы в шубе туда ездили?

— Зачем — в шубе! Я летом ездила. Летом в шубе
жарко.

— А какие вещи вы с собой брали?

— Да разве сейчас вспомнишь! Ведь это до войны
еще было. Помню, вот, швейную машину возила
свекрови в подарок...

Вовка отметил про себя, что швейная машина ему
ни к чему, и перешел к следующему вопросу:

— Баба Аня... А вот, если бы на вас медведь на-
пал, а ружья нет... Чем бы вы его тогда убили?

— Ма-атушки! Да я померла бы со страха, и дело
с концом.

— Ну, а если бы не вы, а другой кто-нибудь... Чем
бы он тогда медведя убил, если ружья нет?

— Ну как — чем! В старину, говорят, с рогатиной
на него ходили, а вот когда я еще молодая была, так
наш сосед топором медведя у себя на пасеке за-
рубил.

VII

Часов в десять, когда Вавка уже заснул, пришла
Ната.

Федя поднялся из-за стола:

— Ты как раз вовремя. Я только что кончил вся-
кой писаниной заниматься. Мешочек сшила?

— Сшила, — чуть слышно прошептала Луна.
Она сунула Феде в руки маленький мешочек из
голубого крепдешина, отвернулась и стала быстро
краснеть.

Федя увидел, что на мешочке розовыми буквами
вышито: «Помни Н. Б.». Он тоже слегка покраснел:

— Спасибо, Натка. Дай руку. Я... я, знаешь, счи-
таю, что ты... одним словом, самый лучший товарищ.
Не такая, как все девчонки.

Он взял Натину руку и несколько раз встряхнул
ее, а Луна подергала носом, раза два что-то глотнула,
но все же не заплакала и только сказала:

— Яс собой... иголку с нитками принесла. Ты
положи в него что нужно, я зашью.

Федя вынул из ящика тетрадочный листок и, преж-
де чем сунуть его в мешочек, перечитал, что там было
написано. Прочла и Ната, заглядывая через Федино
плечо:

«Труп принадлежит бывшему ученику Третьей че-
ремуховской средней школы Капустину Федору Ва-
сильевичу. О смерти прошу сообщить по адресу: г. Че-
ремухов, ул. Чехова, 16. Капустину Василию Капито-
новичу. Труп прошу похоронить здесь же, в тундре».

Луна тихонько, но очень глубоко вздохнула и мол-
ча прошлась до противоположной стены и обратно.

Пока она зашивала мешочек, Федя достал из ди-
вана стеганку. То и дело прислушиваясь, не идет ли
Варя, он ремнем связал ватник в компактный узел.

— У тебя готово?.. Спасибо! Теперь знаешь что?
Попрощайся с Варей, будто домой идешь, а сама
выйди на улицу и стань под окном. Я тебе передам
вещи, а потом сам выйду, и мы пойдем на пустырь.

Операция с багажом прошла благополучно. За-
крыв окно, Федя крикнул Варе, что идет прогуляться
перед сном, и вышел на улицу. Там он взвалил на
спину рюкзак. Луна взяла под мышку ватник, и оба
пустились в путь.

Стоял конец сентября, но вечер был по-летнему
теплый. Многие окна в домах были открыты, и почти
из каждого окна слышались мягкие звуки вальса.
В такт этому вальсу под большими кленами проха-
живались юноши и девушки. На ступеньках крылец,
на лавочках у ворот сидели, негромко разговаривая,
люди постарше. Теплый, ласковый ветер, грустный
вальс, яркий месяц над поредевшей уже листвою кле->
нов — все это подействовало на Федю. Он вздохнул:

— Да, Натка! Кто его знает: может, увидимся мы
завтра в последний раз, и всё, больше не встретимся.
Как ты думаешь, а?

Ната ничего не ответила.

— С Севером шуточки плохи, — продолжал Фе-
дя.— Мне, может быть, километров сто придется
идти по этой самой тундре, там небось снег уже бу-
дет. Задула пурга, и готово — нет Федора Капустина*
Может, и не найдут меня никогда... Так твой мешо-
чек со мной и сгниет. А, Натка?

Ната вдруг резко, всем корпусом повернулась к
Феде:

— Ох, Федька! Знаешь, как я весь сегодняшний
день переживала! Я вот дала тебе слово, что никому
не скажу, а может, мне нужно было бы выдать тебя
и пусть бы ты меня сначала презирал, зато потом
все равно спасибо сказал, что я тебе помешала такую
глупость совершить.

— Ну, и почему же не выдала? — с холодком в
голосе спросил Федя.

— Потому что... Потому, что я потом подумала:
а вдруг ты и в самом деле такой... о которых в книж-
ках пишут. Мало ли мы читали, как мальчишки убе-
гали из дому и их сначала никто не понимал, а по-
том они всякими знаменитостями становились. Может
быть, и тебя тоже никто не понимает и я не понимаю,
а у тебя и в самом деле такой характер^ что ты не
можешь в спокойной обстановке... Может, у тебя и в
самом деле такое призвание, чтобы всякие белые
пятна исследовать. Ой, Федька!.. Одним словом, ни-
чего, ничего я не знаю, только никогда я не думала,
что ты такой... такой необыкновенный.

Федя с великим удовольствием Слушал Нату, и
ему очень хотелось теперь же на деле доказать Луне
свою необыкновенность. Но как это сделать, он не
знал.

По обеим сторонам дороги вместо домов уже тя-
нулся пустырь. Раньше здесь стоял барачный посе-
лок. Этим летом бараки снесли, чтобы строить на их
месте стадион. Груды невывезенных еще обломков
при тусклом свете месяца казались какими-то осо-
бенно корявыми и большими. Поглядывая на них,
Ната приблизилась к Феде так, что их плечи каса-
лись друг друга, и сказала, понизив голос:

— Федька!.. Вот уже даже сейчас про нас можно
было бы рассказ написать: как ты в побег соби-
раешься, как я тебе помогаю и как мы ночью идем
прятать вещи на глухой пуст... — Она вдруг запну-
лась, остановилась и, испуганно раскрыв глаза, про-
шептала: — Ой, слышишь?

Со стороны пустыря донесся страшный стон...
Нет, это был не стон, а какой-то гнусавый вой, стра-
дальческий и вместе с тем полный нечеловеческой
злобы. У Феди ёкнуло сердце. Вой постепенно замер,
но через секунду послышался снова. Луна вцепилась
Феде в локоть:
-— Федька, что это?

«Коты дерутся», — смекнул про себя Федя, а
вслух сказал хладнокровно и деловито:

— Эге! Надо расследовать! Дай-ка стеганку.
Я спрячу вещи и заодно посмотрю, что там такое.

Он бесстрашно запрыгал по обломкам и исчез в
темноте.

Луна стояла среди дороги, чувствуя, как дрожат
коленки, а по спине словно льется холодная струйка.
Но вот она тоже догадалась, кто это так страшно
воет.

— Федя! Это коты! — смеясь, закричала она, когда
тот минуты через две снова вышел на дорогу.

— Да-а, коты, — не очень охотно согласился Федя.

Луна вдруг перестала смеяться. Подойдя к Фе-
де, она заглянула ему в лицо:

— Федька! Но ведь ты-то не знал, что это коты!
Ну неужели ты ни капельки не боялся?

Федя усмехнулся чуть заметной усмешкой.

— Скоро мне придется слушать, как целые волчьи
стаи воют,— очень медленно выговорил он. — Что ж,
прикажешь мне их бояться?

И всю обратную дорогу Луна шла рядом с Федей
притихшая, молчаливая, временами сбоку осторожно
поглядывая на своего удивительного спутника, а
Федя тоже молчал, не желая нарушать благоговей-
ной, очень приятной для него тишины.

VIII

Утром Варя, учившаяся в первой смене, разбу-
дила Федю, но после ее ухода он снова заснул, по-
тому что ночью проворочался часов до четырех.
Вовка, оставшись без
надзора, развил лихорадоч-
ную деятельность. Он выта-
щил из чулана большой то-
пор, необходимый для обо-
роны от медведей, и сунул
его к себе под кровать, по-
том бесшумно, как мышь,
начал шнырять по квартире,
стараясь угадать, куда ма-
ма запрятала на зиму его
шубу и валенки. Он выдви-
нул и перерыл все ящики
комода, осмотрел платяной
шкаф, вскрыл чемодан и
корзину, стоявшие друг на
друге в передней. Он так
перекопал хранившиеся там
вещи, что потом не смог
закрыть ни корзины, ни че-
модана, да к тому же ему
оказалось не под силу
снова поставить их друг на

друга. Он понимал, что

за это ему грозит от Вари суровая кара, но не стра-
шился ее. Он ведь не знал, что ему предстоит постра-
дать зря, что Федя собирается, уйдя в школу, больше
не возвращаться домой.

Нигде шубы и валенок не оказалось. Осталось
обследовать еще один чемодан, хранившийся на
шкафу. Придвинув к шкафу стул, Вовка поставил на
него принесенное из кухни пустое ведро. Забравшись

на стул, он оттуда поднялся на днище ведра и, уце-
пившись за верх шкафа, стал на спинку стула сна-
чала одной ногой, потом — двумя. Стул подвернулся
и упал, и Вовка полетел на кадку с фикусом, стояв-
шую на табурете. Ведро загремело, кадка бухнула
об пол, Вовка, сидя на полу, тоненько завыл, и Федя,
всклокоченный, в одних трусах, выскочил из «каби-
нета».

— Что это ты? Откуда ты свалился?

— Отту-у-уда! — проплакал Вовка, показав гла-
зами на шкаф.

— Зачем ты туда полез? За каким чертом тебя
туда понесло?

— Хотел прове-ерить, не завелась ли в чемодане
мо-о-о-оль, — рыдая, соврал Вовка.

Такая Вовкина хозяйственность рассмешила Федю,
да к тому же он вспомнил, что видит братишку по-
следние часы. Он ласково успокоил Вовку, водрузил
неповрежденный фикус на место и даже запер и по-
ставил друг на друга корзину с чемоданом, в которых
Вовка, по его словам, тоже искал моль.

У Феди все было готово к побегу, он мог бы пу-
ститься в путь хоть сейчас, но задерживал Миша
Полозов — мальчик, с которым Федя сговорился о
продаже фотоаппарата. Мать обещала Мише пода-
рить деньги только сегодня вечером, по возвращении
с работы. Миша не хотел ей говорить, что покупает
аппарат с рук, поэтому было условлено, что покупа-
тель и продавец встретятся для совершения сделки
на улице сегодня в половине восьмого.

Уроков Федя делать не стал, все учебники его
лежали в рюкзаке на пустыре. Он и в школу-то со-
бирался пойти лишь для того, чтобы попрощаться
с ней да убить время. Позавтракав, он стал слоняться
по дому, то и дело поглядывая на часы. Вовка всюду
бродил за ним и временами спрашивал, пойдет ли
сегодня Федя в школу, когда он вернется из
школы домой и что он собирается делать сегодня ве-
чером.

В половине первого пришла Варя. Сели обедать.
За столом Варя, как всегда, воспитывала Вовку, а
Федя с грустным умилением смотрел на них.

Но вот часы пробили половину второго.

«— Пора! —шепнул сам себе Федя.

Он резко поднялся, на минуту удалился к себе
в «кабинет» и вернулся с портфелем, в котором ле-
жал фотоаппарат да старые тетрадки.

— Ну! — сказал он неестественно громко. — Я, зна-
чит, пошел. Вы тут живите мирно без меня*...

Секунду поколебавшись, он подошел к Варе, за-
тем к Вовке, все еще сидевшим за столом, быстро
чмокнул каждого из них в макушку и исчез.

IX

Занятное это положение — прийти в знакомый
класс, вести себя как ни в чем не бывало, видеть, что
все смотрят на тебя как на самого простого смертного
и знать, что дня через два вся школа будет потря-
сена твоим отчаянным поступком и имя твое будет
на устах у всех, начиная от первоклассника и кончая
седовласым педагогом.

Смешными и незначительными казались Феде вол-
нения, радости и огорчения, которыми жили его то-
варищи в тот день.

Когда он вошел в класс, председатель Слава Пан-
ков вешал на дверь объявление:

«Внимание!

Завтра после пятого урока состоится сбор отряда.
Обсуждаем план работы на первую четверть.

Пионеры! Вносите свои предложения!»
Увидев Федю, Слава сказал:

— Вот Фантазер Васильевич! Ты говоришь, что
энергию тебе некуда девать... Вот, давай завтра такое
предложение, чтобы было куда ее девать. А то ме-
чтать о великих делах ты мастер, а как конкретное
что-нибудь — так в кусты.

Федя ничего не ответил на это. Славка был не-
плохим малым, но уж больно он стал воображать
себя важным руководящим работником после того,
как его снова выбрали председателем. А ведь выбрали
его не потому, что он был очень уж хорош как пред-
седатель, а просто так, по привычке. Учился он от-
лично, по дисциплине имел пятерки, в прошлом году
аккуратно выполнял все указания вожатых и класс-
ной руководительницы и ни с кем из ребят не ссо-
рился. Вот его и выбрали снова, чтобы не спорить
из-за других кандидатов.

Дежурные сегодня запоздали, и в класс до на-
чала уроков набилось много народу. Стоял изрядный
галдеж, крик и визг. Сквозь весь этот шум Федя рас-
слышал голос, который звучал то в одном углу класса,
то в другом, то в третьем:

— Нина, Нин! Напиши заметочку. Леш!.. Леша!
Заметочку напиши, а! Сеня, а Сеня! Ну, будь чело-
веком, напиши!

Дошла очередь и до Феди. К нему приблизилась
редактор Соня Лакмусова — худенькая бесцветная
девочка с большим тонким носом.

— Федя, Федь! Напиши заметочку, а!

Федя пожал плечами:

«— Писать не о чем.

— Ну, о чем-нибудь напиши: об учебе, о дис-
циплине, о пионерской работе...
Слава е деланным возмущением набросился на
редактора:

— Ты что, с ума сошла? Ты знаешь, к кому обра-
щаешься? К знаменитому исследователю белых пя-
тен! К нему с какими просьбами можно обращаться?
Отправиться в космос, спуститься к центру земли..«
А ты с какой-то там заметкой, да еще о какой-то там
пионерской работе!.. Тьфу! Станет он мараться с та-
кой ерундой!

— Ладно! Напишу заметку! — сказал вдруг Федя,
сердито взглянув на председателя. — Завтра полу-
чишь.

Он быстро подошел к своей парте и сел на скамью.
Он покажет Славке, как смеяться над ним. На про-
щание он напишет письмо в стенгазету. Он так его и
озаглавит: «Открытое письмо в пионерскую организа-
цию Третьей черемуховской школы». В этом письме
он напомнит о статьях, прочитанных им в «Правде»
и «Комсомолке», о статьях, призывающих «покончить
со скукой и формализмом в работе пионерской орга-
низации». В этих статьях говорится, что пионерам
нужна романтика, что каждый пионер должен иметь
возможность проявить свою смелость, энергию, ини-
циативу. Федино письмо и сам побег его будет суро-
вым упреком пионерской дружине Третьей школы,
где его, Федино, стремление к подвигам так и оста-
лось неудовлетворенным.

Зазвенел звонок. Слава сел на свое меЬто рядом
с Федей. Скоро в класс одновременно вошли препо-
давательница русского языка и Ната Белохвостова.
Обычно свежая розовая физиономия Луны выглядела
сегодня бледной, расстроенной. Она еще с порога
отыскала глазами Федю, а потом, уже сидя за партой,
все время поглядывала на него, но он в течение всего
урока ни разу не посмотрел в ее сторону. Но-
вый замечательный замысел созревал в его го-
лове, новые чудесные перспективы открывались пе-
ред ним.

Мало того, что он напишет письмо в стенгазету,
копию письма он пошлет в «Пионерскую»... нет, еще
лучше — в «Комсомольскую правду», и, может быть,
скоро в этой газете появится большая статья «Почему
убежал Федя Капустин?». Комсомольцы, пионеры, ро-
дители, педагоги — все будут взволнованы этой
статьей, во всех газетах будут напечатаны отклики
на нее, и вот, когда Федя появится, наконец, в дале-
кой школе-интернате, его встретят там не как подо-
зрительного, неизвестно откуда явившегося маль-
чишку, а как человека, имя которого известно всей
стране. Его, конечно, сразу же изберут председате-
лем совета дружины, и вот тогда-то он покажет, что
такое настоящий пионерский вожак! Он не будет,
как Славка, подражать ответственному работнику,
не расстающемуся с портфелем и выступающему на
всяких заседаниях да совещаниях. В суровых усло-
виях Заполярья он со своими новыми друзьями со-
вершит столько смелых подвигов, прославит дружину
такими героическими делами, что к нему специально
пришлют писателя, который напишет книгу, озаглав-
ленную «Школа бесстрашных»... Нет! Лучше: «Дру-
жина юных полярников». Нет! Еще лучше: «Юные
герои полуночных стран».

Не слыша голоса учительницы, объяснявшей но-
вые правила, Федя открыл портфель, вынул оттуда
фотоаппарат, чтобы он не мешал, и стал рыться в
старых тетрадках, ища бумагу для своего письма.

— Зачем ты фотоаппарат притащил? — шепотом
спросил Слава.
— Так просто, — ответил Федя, продолжая ко-
паться в портфеле.

— Можно посмотреть?

— Смотри.

Председатель расстегнул футляр и стал вертеть
в руках новенький, блестящий матовым блеском аппа-
рат, то рассматривая его спереди, то заглядывая в
окошечки дальномера и видоискателя.

Ни Слава, ни Федя не заметили, что еще один че-
ловек заинтересовался «Зорким». Это бь!л сидевший
позади них Пашка Бакланов — небольшого роста
смазливый мальчишка. Увидев в руках у Славы фото-
аппарат, он уже не отрывал от него больших светло-
серых глаз и даже несколько раз приподнялся, чтобы
получше его разглядеть.

X

Впервые в жизни Федя трудился над таким лите-
ратурным произведением, которое собирался послать
в редакцию настоящей газеты. Это вам была не ка-
кая-нибудь контрольная по литературе. На протяже-
нии четырех уроков он выдирал из тетрадок чистые
листки, писал, зачеркивал и снова писал. Слава скоро
заметил, что Федины занятия не имеют никакого от-
ношения к урокам, и стал спрашивать, что он сочи-
няет, но Федя лишь загораживал написанное рукой
да бормотал:

— Отстань. Потом узнаешь.

Как только закончился урок, Луна подошла к
Феде и зашептала:

— Федя, ну как? Может быть, ты все-таки раз-
думал? Ой, Федька, я из-за тебя сегодня почти всю
ночь не спала! И я ни одного, ни одного урока не
приготовила, так волновалась. Теперь я прямо не
знаю, что буду делать, когда меня спросят...

Всю первую перемену и всю вторую Луна не от-
ставала от Феди и все шептала о том, как она вол-
нуется.

Наконец он сказал:

— Не подходи больше ко мне. Видишь, за нами
наблюдают!

И действительно, ребята уже посматривали на них
с ехидными усмешечками.

— Хорошо, — покорно согласилась Луна. — Федя,
а можно я тебя потом провожу?

На это Федя согласился. До конца уроков Луна
больше не приближалась к нему и бродила на пере-
менах одна, сторонясь подруг, томимая страшной
тревогой, которая все росла, по мере того как учеб-
ный день приближался к концу.

Томился и Пашка Бакланов. Обычно он все пе-
ремены проводил на втором этаже, где у него были
какие-то приятели, но сегодня он ни разу не спустил-
ся туда. На переменах он слонялся по классу, сунув
руки в карманы брюк, что-то насвистывая и равно-
душно, но слишком уж часто поглядывая на Федину
парту, куда тот сунул свой аппарат. Когда же дежур-
ные выгоняли его из класса, он становился у дверей
и, продолжая свистеть, так же равнодушно следил за
Федей большими светло-серыми слегка навыкате гла-
зами.

После пятого урока Федя отвел Нату в сторонку.
Он передал ей конверт с письмом к родителям и пе-
реписанное начисто послание в стенгазету.

— Письмо завтра опустишь в почтовый ящик.
А вот эту статью передашь Соне Лакмусовой. По-
нятно? Статью можешь прочесть, если хочешь.
Два последних урока прошли скучно. Феде очень
хотелось, чтобы преподаватели поинтересовались,
сделал ли он домашние задания. Он не стал бы врать,
не стал бы выкручиваться. Он поднялся бы и веж-
ливо, но твердо сказал учителю заранее приготов-
ленную фразу:

«По причинам, о которых я не могу говорить, я
сегодня уроков не приготовил».

Федя нарочно вертелся на парте, громко загова-
ривал со Славой, чтобы на него обратили внимание,
но никто из учителей его так и не спросил. Зато Луну,
которая не приготовила ни одного домашнего задания
и от волнения забыла все, что раньше учила, таскали
к доске на каждом уроке. Получив очередную двойку
и идя к своей парте, она с укором взглядывала на
Федю: «Из-за тебя, мол, все это!»

Но вот зазвенел последний звонок. Для всех ре-
бят это был звонок как звонок, а в Фединых ушах
он загремел, как набат. С бьющимся сердцем путе-
шественник встал со скамьи. Ребята, толкаясь в две-
рях, хлопая друг друга портфелями по спинам, выбе-
гали в коридор. Когда класс почти опустел, бледная,
как стенка, Ната подошла к Феде.

— Не надо торопиться, — тихо сказал он. — А то
еще кто-нибудь пристанет на улице, чтобы вместе до-
мой идти.

Они постояли минуты две на площадке лестницы,
глядя, как почти кубарем летит по ступенькам то
один класс, то другой; когда же движение на лест-
нице затихло, стали спускаться сами.

— Федя, может, ты все-таки отдумаешь? — с то-
ской в голосе спросила Луна.

— Отдумаю? Плохо ты меня знаешь, Наточка,
Луна помолчала.
— Федька, но ты мне писать будешь, да? Обяза-
тельно? Федя, я вся изведусь от волнения, пока не по-
лучу от тебя письма.

— Я тебе с дороги напишу. Как только сяду в
поезд в Москве, так и напишу.

В раздевалке было почти пусто. Лишь в дальнем
конце ее одевались несколько девочек, которым мамы
уже запрещали выходить без пальто.

Федя остановился. Грустно улыбаясь, он медленно
обвел глазами длинные ряды вешалок за деревянным
барьером, четырехгранные колонны, поддерживаю-
щие потолок, красные полотнища с лозунгами на не-
давно выбеленных стенах.

— Ну что ж, — сказал он полушутя-полусерьез-
но,— прощай, раздевалочка! Одним человеком мень-
ше будет толкаться в тебе по утрам. — Федя взгля-
нул на Луну, заметил, что та моргает и дергает
носом, и ему захотелось еще больше ее растрогать. —
И вообще вся школа прощай! Не поминай лихом тво-
его ученика Федора Капустина... И вообще... Черт! —
сказал он вдруг совсем другим тоном и хлопнул кула-
ком по портфелю. — Аппарат в парте забыл! Подо-
жди, я сейчас.

XI

Федя взбежал на второй этаж, где уже стояла
мертвая тишина, и стал подниматься на третий, от-
куда тоже не доносилось ни звука. Путешественник
одолевал уже последнюю дюжину ступенек, глядя на
дверь своего класса, приходившуюся напротив лест-
ницы, как вдруг эта дверь бесшумно отворилась и из
нее выбежал Пашка Бакланов. Он выбежал и, увидев
Федю, сразу остановился... В следующую секунду он
низко-низко опустил голову, сорвался с места и по-
несся вниз с невероятной быстротой, тарахтя подмет-
ками по ступенькам.

У Феди ёкнуло сердце. Он сразу вспомнил, что
говорила Натка о Бакланове. Мгновенно он успел
заметить, что Пашка, держа портфель в одной руке,
другую прижимает к груди и что гимнастерка под
этой рукой у него чем-то оттопырена. В несколько
прыжков достиг он двери класса, кинулся к своей
парте и поднял крышку. Аппарата не было! Федя по
локоть засунул руку в парту и пошарил там... Пусто!
Федя побежал было обратно, но тут же вернулся и
поднял крышку парты там, где сидел Слава. Тоже пу-
сто! Сломя голову путешественник бросился вон из
класса, за несколько секунд пролетел всю лестницу и
промелькнул в раздевалке с такой быстротой, что
Луна, разговаривавшая с девочками, его не заме-
тила.

Он вовремя выскочил на улицу: как раз в тот
момент, когда Пашка бегом завернул в переулок в
сотне метрах от школы. Федя промчался это расстоя-
ние куда быстрее, чем требовалось по нормам БГТО,
и тоже свернул, ожидая увидеть перед собой удираю-
щего Пашку, но Пашки впереди не оказалось. Федя
остановился, растерянно оглянулся и вдруг увидел
Бакланова в двух шагах от себя. Тот стоял, присло-
нившись к стене дома рядом с тремя какими-то пар-
нями, стоял спокойно, заложив руки за спину, и только
тяжело дышал. Путешественник бросился к нему:,

— Отдай аппарат!

Пашка выкатил на Федю большие светлые глаза:
— Чего?

— Отдай аппарат, слышишь!

— Какой аппарат?

— Такой! Который ты у меня из парты взял.

- Я?

— Да, ты! Ты!

— А ты видал?

— А вот и видел! Ты его под гимнастеркой нес.
Отдавай, слышишь? Отдавай, а то худо будет!

— Леша, во псих-то! — пробормотал Пашка, огля-
нувшись на одного из парней, и вдруг грудью полез
на Федю. — Чего ты, гад, лезешь, чего пристаешь! Ну
докажи, что я взял, ну докажи!

— Паш!.. Спокойно! — произнес в этот момент
чей-то голос, и рослый, широкоплечий парень отде-
лился от стены.

Он был такой же смазливый, как Пашка, у него
были такие же золотистые волосы, сочные губы и
светлые, чуть навыкате глаза.
«Пашкин брат», — сообразил путешественник, и
ему вдруг стало очень не по себе.

— Слушай-ка... Ну-ка постой... Тебя как зовут? —
тихо спросил парень, подойдя вплотную к Феде.

Тот слегка попятился:

— Ну, Федором зовут... А в чем дело... в чем дело?

Чуть слышно, медленно и даже вроде как благо-
желательно, парень заговорил:

— Ты что же это, Федя, а? Ты соображаешь, что
делаешь? У тебя вот тут что-нибудь есть, чтобы чело-
века в таких делах обвинять? Ведь за такие дела
людям срок дают, ты соображаешь это, а? Ты Пашу
видел, как он взял аппарат? Ну где у него аппарат,
а ну, где?

Федя покосился на Пашку. Под гимнастеркой у
него теперь и в самом деле ничего не было. Федя ма-
шинально скользнул взглядом по фигуре Пашкиного
брата и вдруг увидел, что пиджак его над правым
карманом брюк оттопырен и из-под него петелькой
свисает узкий кожаный 'ремешок, ремешок от фут-
ляра «Зоркого».

Парень заметил, куда смотрит Федя, но нисколько
не смутился. Он даже не спрятал ремешок. Он лишь
придвинулся поближе к путешественнику, как бы на-
вис над ним, и продолжал по-прежнему тихо, неторо-
пливо, не спуская с Феди светлых неподвижных глаз:

— Ты, Федя, меня послушай. Зря свистеть на чело-
века— это дело нехорошее. Ты это учти. За такое
дело по головке, Федя, не гладят. За такое дело мож-
но и по рогам получить. Понятно, Федя?

Путешественник не издал ни звука. Весь съежив-
шись, он только озирался по сторонам. Справа и слева
к нему подступили два других парня, и один из них,
низкорослый, веснушчатый, в красной майке под рас-
пахнутым пиджаком и в кепке почти без козырька,
хрипел ему в самое ухо:

— Слуш-ка!.. Ты где живешь, а? Ты на какой
улице живешь? Ты скажи, где живешь?

— Но-но! — остановил его Пашкин брат. — Ты у
меня Федю не трогай. Федя парень свой. А ты, Федя,
больше таких поступков не допускай. Давай, чтобы
все было по-хорошему. Для твоей пользы говорю.
Ясно, Федя? Так что давай!

Он кивнул оцепеневшему путешественнику, взял
обоих парней под руки, и все они вместе с Пашкой
не спеша пошли по тротуару.

Пройдя шагов десять, Пашкин брат обернулся че-
рез плечо и еще раз кивнул:

— Федя, учти! — напомнил он.

Федя стоял и смотрел, как удаляются в густые
сумерки воры, как уплывает вместе с ними его аппа-
рат. Федя стоял неподвижно, словно окаменелый, а
вместе с тем каждая жилка в
нем кричала: «Да что ж ты
стоишь! Ведь это не аппарат
ты теряешь, это идет насмарку
сегодняшний побег, летят к
черту мечты о чудесной жиз-
ни, полной увлекательных
приключений. Ну, действуй
же! Выручай аппарат! Зови
прохожих, кричи на весь пе-
реулок!» Но стоило Феде от-
крыть рот, чтобы закричать,
напрячь мускулы ног, чтобы
броситься за ворами, как в

ушах его начинало звучать:

«Федя, учти: за такое дело и

по рогам можно получить». Рот у искателя приклю-
чений сам собой закрывался и ноги становились хлип-
кими, как вареные макароны.

XII

— Я тебе сколько раз говорила, ложись спать!
Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! Я тебе
сколько раз говорила, ложись спать! — Шлепая бра-
тишку пониже спины, Варя притащила его на кухню,
где хозяйничала Анна Валерьяновна, и поставила его
перед умывальником. — Руки! Мыло возьми! Это про-
сто ужас, что за ребенок! Половина десятого, а он
вместо того чтобы спать... Зубы! Вот порошок... Такие
штучки выкидывает! Воображает, что если залез под
стол, так я его не найду. С мылом лицо! Вот здесь
три! Уши, Владимир, уши!

Вовка был так расстроен, что даже ни разу не
пожаловался, что вода холодная, что мыло ест глаза.
Он пребывал в страшной тревоге с того момента, как
увидел в окно возвращающихся из школы Фединых
одноклассников. У Вовки все было готово к отправ-
лению в путь. Топор для обороны от медведей лежал
под кроватью, в мешок для калош он добавил еще
кусок хлеба и два больших помидора. Теплых вещей
он не нашел и решил, что обойдется как-нибудь осен-
ним пальто, кепкой и калошами. Вовка ждал Федю,
а Феди все не было.

С девяти часов он стал избегать встречи с Варва-
рой, боясь, что та уложит его спать. Для этого он
заперся в уборной. Напрасно сестра колотила в дверь
кулаками и кричала:

— Владимир, выходи немедленно! Это еще что за
новости, по целому часу сидеть!

— Ва-ря, у меня жживо-о-от болит, — трагически
тянул Вовка и в подтверждение старательно кряхтел,
стоя перед дверью.

И он не дрогнул даже тогда, когда Анна Валерья-
новна громко сказала из кухни:

— Раз живот болит, стало быть, клизму надо по-
ставить. А ну, Варя, грей-ка воду, да побо-ольше,
чтобы как следует его пробрало.

Вдруг раздался стук в дверь. Вовка разом выско-
чил в переднюю, но это пришел не Федя, пришла На-
та Белохвостова, бледная, с блуждающим взглядом:

— Федя дома?

— Не приходил еще, — ответила Варя. — Я сама
прямо не знаю, куда он делся.

Луна без приглашения вошла в комнату, постояла
там, вертя головой, и спросила:

— А он из школы приходил?

— Я же только сейчас сказала, что не приходил.
Луна вышла в переднюю, по ошибке ткнулась
было в кухонную дверь, потом, словно ощупью, на-
шла входную и исчезла, даже не сказав «до свидания».

Вовка вернулся к своей прежней политике и спря-
тался было под обеденный стол, но сестра быстро его
обнаружила и извлекла оттуда.

После умывания, сидя на своей кровати за шир-
мой, он в течение пятнадцати минут расшнуровывал
один ботинок и занимался бы этим еще дольше, но
Варе это надоело, и она разом сдернула с него всю
одежду. И вот, когда, натянув до носа одеяло, Вовка
понял, что все кончено, что Федя один мчится сейчас
на Север в попутном грузовике, а ему предстоит все
та же унылая жизнь под надзором Варвары, именно
в этот момент раздался стук. Это был Федин стук —
три удара каблуком в дверь! Вовка вскочил на кро-
вати, сдерживая от радости дыхание, и осторожно
выглянул поверх ширмы. Он не успел разглядеть
лица брата потому, что тот быстро прошел к себе за
шкафы, но он увидел Варю, заглянувшую следом за
Федей в комнату.

— Федя, что будешь ужинать: сырники или рыбу
с картошкой? — спросила она, стоя у двери.

Из Фединого «кабинета» не донеслось ни звука.
— Федя, ты что будешь ужинать, ты скажешь?
— Отстань, — глухо послышалось из-за шкафов.
Варя помолчала немного, держась рукой за дверь.
— Федя, имей в виду: Анна Валерьяновна уходит,
а я скоро спать ложусь. Никто тебе потом разогре-
вать не будет.

— Отстань, тебе говорят! Не буду я ужинать! —
рявкнул Федя так сильно, что Вовка в испуге нырнул
под одеяло.

— Ну и сиди голодный!
Хлопнула дверь в ком-
нате, а потом и кухонная
дверь. Вовка лежал и со-
ображал, как быть. Федя,
наверное, пустится в до-
рогу, как только Варя
заснет. Значит, ему надо
быть к тому времени со-
вершенно готовым, чтобы
выйти следом за Федей.,
Вовка решился на от-
чаянный поступок. Он ти-
хонько встал с кровати,
босиком, в одной коро-
тенькой рубашонке, из
которой давно вырос,
подкрался к двери, от-
крыл ее и шмыгнул к ве-
шалке в передней. Под-

нявшись на цыпочки, он стащил с нее свое пальто,
подхватил с полу калоши и бросился с ними в ком-
нату, а оттуда за ширму. «Кепку забыл!» — мелькнуло
у него в голове. Снова пришлось красться в переднюю.
Кепка висела очень высоко, до нее было не допрыг-
нуть. Оглянувшись, Вовка заметил в углу половую
щетку, схватил ее и длинной ручкой сковырнул с
крючка свой головной убор. Небрежно поставленная
щетка с треском упала, дверь в комнату, слишком резко
закрытая Вовкой, хлопнула, но Варя, занятая разгово-
ром с Анной Валерьяновной, так ничего и не заметила.

Вовка отдышался после пережитых волнений и,
приподнявшись на локте, стал прислушиваться к
к тому, что делает брат. Федя быстро ходил у себя за
шкафами. При этом он почему-то кряхтел, а време-
нами даже тихонько стонал. Это встревожило Вовку.
Федя вел себя точно так же недели три тому назад,
когда у него разболелся коренной зуб. Вовка пони-
мал, что с больным зубом на Север не побежишь.
Надо было как-то помочь делу. Он сел, обхватив ру-
ками колени.

’— Федя! Федя! — позвал он тихо.

Федя не откликнулся.

— Федя, у тебя опять зуб болит, да?

За шкафами по-прежнему слышались шаги, но
вздохи прекратились. Вовка встал на ноги и высунул
голову над ширмой:

— Федя, ты у Анны Валерьяновны те капли по-
проси. Помнишь, она тогда дала тебе капель, и сразу
все прошло... Федя, я, хочешь, схожу попрошу капель?
Федя, ладно?

— Отстань ты! Ничего у меня не болит! — рявкнул
Федя.

Вовка лег и больше не приставал к брату, решив,
что он просто волнуется перед побегом.

Скоро он услышал, как уходит Анна Валерья-
новна. Потом в комнату вошла Варя. Раздевшись, она
щелкнула выключателем, и в комнате наступил полу-
мрак. Лишь настольная лампа у Феди продолжала
гореть, освещая потолок над шкафом зеленым светом.

Федя все ходил и ходил, и это мешало Варе
уснуть. Потерпев минут десять, Варя попросила Федю
прекратить свое хождение. Он огрызнулся в ответ,
однако ходить перестал. Варя стала уже засыпать,
как вдруг вспомнила, что не завела будильник, поста-
вленный на обеденный стол. Вылезать из теплой по-
стели ей очень не хотелось. Пока Варя медлила,
Вовка затеял у себя какую-то тихую возню. Это от-
влекло Варю от мыслей о будильнике.
— Владимир! Ты почему не спишь? Чего ты там
все вертишься? — спросила она шепотом.

— Никак... никак не улягусь. Чего-то... чего-то все
мешает, — прокряхтел Вовка.

Он затих на минуту. Варя уже почти уснула, за-
быв о будильнике, как вдруг за ширмой грохнуло
что-то тяжелое.

Владимир! Что там такое у тебя? — уже еле
ворочая языком, спросила Варя.

— Топор... то есть, Варя, я ботинки уронил. Я хо-
тел поставить ботинки, чтобы они аккуратно стояли,
а они...

Варя уже ничего не слышала. Она спала.

А Федя, не постелив себе постели, даже не под-
ложив под голову подушки, ничком лежал на ди-
ване.

Весь вечер провел он на улицах, то строя самые
смелые планы поимки воров, то снова впадая в от-
чаяние. Несколько раз он бросался бежать к отделе-
нию милиции и с ликованием представлял себе, как
в Пашкин дом являются милиционеры, как волокут
в отделение Пашкиного брата, как ему, Феде, воз-
вращают. фотоаппарат и выносят благодарность за
смелость и находчивость, проявленную в борьбе с
преступниками.

И всякий раз, когда он приближался к дому, где
над подъездом горела красно-синяя вывеска «Мили-
ция», ноги путешественника сами собой переходили
с бега на шаг.

А что, если фотоаппарата не найдут и Пашка с
братом останутся на свободе, а он так и не сможет
сейчас же бежать на Север? Ну ладно, пусть даже
аппарат найдется и воров заберут. Но ведь у них есть
друзья, их может быть целая шайка! Ведь не приста-
вят же к Феде специального милиционера, чтобы тот
охранял его от мести баклановских приятелей! Федя,
может быть, и до пустыря не дойдет, чтобы взять свои
вещи, а его уже настигнет тот парень в кепке почти
без козырька, который гудел ему в ухо: «Где живешь?
На какой улице живешь?»

Искатель приключений останавливался, с минуту
стоял в трех шагах от входа в отделение, потом пово-
рачивался и, всхлипывая, чувствуя отвращение к са-
мому себе, брел обратно.

Всхлипывал он и теперь, лежа ничком на диване^
И думал о том, что ему больше ничего не остается,
как встать утром пораньше, пока не проснулась Варя,
принести с пустыря свои вещи и вернуться к жизни
самого обыкновенного ученика Третьей черемуховской
школы.

Федя всхлипывал и чихал в подушку. В доверше-
ние ко всему он еще и простудился, слоняясь по ули-
цам без пальто холодным осенним вечером.,

XIII

В своем классе Варя считалась одной из самых
дисциплинированных учениц. Она очень гордилась
тем, что за все три учебных года ни разу не опоздала
в школу. И вот, в то утро она проснулась, взглянула
на будильник, чтобы узнать, сколько еще ей можно
нежиться в постели, и тут же вскочила с выражением
дикого ужаса на розовом лице. Стрелки будильника
показывали без четверти девять.

В несколько секунд одевшись, Варя бросилась к
Феде сказать, чтобы он сам готовил завтрак и кормил
Вовку, но брата в «кабинете» не оказалось. Варя по-
бежала за ширму к Вовке.
— Вовка, вставай немедленно, без четверти де-
вять, я в школу опо... — начала было она и вдруг
умолкла в страшном удивлении.

Вовкино одеяло сползло на пол. Сам Вовка крепко
спал, хотя пот струился по его лицу. Спал одетый в
пальто, с шеей, обмотанной кашне. На подушке валя-
лась его кепка, съехавшая ночью с головы. Справа от
Вовки лежал большой топор-колун, слева — Варин
мешок для калош, из-под которого растекалась по
простыне лужа темно-коричневой жидкости.

Только этого Варе недоставало!

— Вовка! Дурак! Ты что, совсем с ума сошел? —
взвизгнула она плачущим голосом.

Вовка открыл глаза и сладко потянулся. Потяги-
ваясь, он взбрыкнул ногами, и Варя увидела на них
ботинки и калоши.

Варя знала, что, когда воспитываешь маленьких
детей, повышать голос и тем более ругаться нельзя, но
тут вся педагогика выскочила у нее из головы. Опа
сжала кулаки, затопала ногами и даже зажмурилась,
чтобы громче кричать.

— Вставай, идиот ненормальный! Черт, дурак
сумасшедший, вставай, тебе говорят!

Вовка сел, свесив ноги с кровати и стараясь сооб-
разить, что с ним происходит, а сестра продолжала
топать и кричать:

— Тебе кто позволил в пальто и калошах ло-
житься! Это еще что за безобразие такое, с топором
спать! Что у тебя течет? Что у тебя по простыне те-
чет? Я тебя спрашиваю, что это такое течет?

— Помидоры, — машинально ответил Вовка,
взглянув на красноватую лужу. Вдруг он вспомнил
все, и на лице у него появилась тревога. — Варя, а
Федя дома? — спросил он и, не дожидаясь ответа, по-
звал:— Федя! Федя!

— Нету твоего Феди. И ты мне зубы не заговари-
вай! Зачем надел пальто? Отвечай!

Но Вовка не ответил: он выбежал из-за ширмы и
бросился в Федин «кабинет». Брата не было! 1Мало
того: на диване не оказалось ни простынь, ни подуш-
ки, ни одеяла, а никогда еще не случалось, чтобы
Федя до завтрака убрал свою постель. Ясно было,
что он ее и не стелил.

Вовка вышел в большую комнату, прислонился к
стене, скривил рот и поднес к глазам сначала один
кулак, потом другой. Затем он открыл рот пошире,
сполз по стенке на пол и завыл сначала тихонько,
лотом все громче и громче.

— Чего ты? Что с тобой? — спросила Варя.

— Федька-а! Какой-то-о! — провыл Вовка и вдруг
заколотил по полу ногами в калошах. — Вот все равно
убегу, Федька убежал, и я убегу-у-у!
— Куда еще убежишь? Куда Федька убежал? —
вытаращила глаза Варвара.

— На Се-е-евер...

— Чего? На какой такой Север? Отвечай!

— В А-а-арктику. И я-а-а убегу, все равно-о-о-о
убегу... — заливался Вовка.

XIV

Прошло минут двадцать. По тротуару бежали
Слава Панков и Варя. Растрепанная, кое-как одетая,
она тихонько плакала, размазывая кулаками слезы
по сморщенной физиономии, и причитала:

— Папы нет, мама только послезавтра приедет...
Ну что я теперь с ними буду делать, что я буду де-
лать!

— Дошколенком был, дошколенком и остался,—
пыхтел на бегу председатель..
Навстречу им брел Гриша Тетеркин с пустой ба-
зарной корзиной. Мать его послала на рынок за кар-
тошкой, а он таких поручений терпеть не мог. Он шел,
еле волоча ноги, опустив лопоухую голову, сердито
выпятив нижнюю губу.

— Чего она ревет? — угрюмо спросил он председа-
теля, когда тот поравнялся с ним.

— Чего реву! Чего реву! — выкрикнула Варя.—»
Федька из дому убежал!

— Врешь! — живо обернулся Тетеркин. — Славка,
правда?

— Ага. В Арктику рванул. Мы к Евгению бежим,
к вожатому.

— Ух ты-ы! — совсем просиял Тетеркин и, забыв
о картошке, пустился за председателем с Варварой.

Навстречу, по противоположному тротуару шел
Сурен Багдасаров — самый сильный мальчишка из
Фединого класса. У него на закорках сидел Родя
Иволгин, которого силач взялся на пари протащить
до конца улицы и обратно.

— Эй! Сюда! Федька Капустин в Арктику убе-
жал!— закричал им Тетеркин.

Сурен повернул голову, переглянулся со своим
седоком. Тот соскочил на тротуар. Оба пересекли мо-
стовую и присоединились к бегущим.

Через минуту за ними семенила Люба Моро-
зова, держа подальше от себя бидон с молоком.
На бегу она заскочила в какой-то двор и закричала
там:

— Нюра! Толька! Скорее! Федя Капустин из дому
убежал!

Теперь, как говорится в старинных романах, пре-
рвем на время наше повествование и обратим свои
взоры к героине, о которой мы столь долго не вспо-
минали.

XV

Как всегда по утрам, Луна была одна. Скатерть
на обеденном столе была отвернута, и на клеенке
были разложены учебники и тетради, но Ната и не
прикасалась к ним. Еще более бледная, чем вчера, с
заплаканными глазами, она медленно бродила вокруг
стола, то наматывая на палец кончик светлой тяже-
лой косы, то теребя его зубами, и все думала, думала
и думала о Феде.

Вчера, ожидая Федю в раздевалке, она всего на
несколько секунд подошла к болтавшим в уголке од-
ноклассницам. Как раз за эти несколько секунд, ни-
кем не замеченные, в раздевалке мелькнули Пашка и
Федя. Скоро девочки ушли. Удивленная долгим отсут-
ствием Феди, Ната поднялась наверх, но никого там
не нашла.
Разошлись по домам педагоги, школу заперли, а
Ната еще долго стояла на крыльце, вглядываясь в
обе стороны освещенного фонарями переулка.

Потом Луна отправилась к Капустиным, узнала,
что Федя домой не приходил, и тут, как ей показа-
лось, поняла все. Почему-то Федя не захотел, чтобы
она его провожала. И почему-то он не сказал ей об
этом прямо, а предпочел обмануть ее, сбежать, не по-
прощавшись. Горькая обида охватила Луну. Ну чем
она заслужила такое хамское отношение?

Ночью Луна долго плакала, утром встревожила
папу и маму своим удрученным видом. Когда они
стали расспрашивать, что с ней, она ничего не отве-
тила и только снова расплакалась, и родители ушли
на работу огорченные.

Чувствуя, что и сегодня уроки ей в голову не по-
лезут, она все же вынула из портфеля учебники с
тетрадями, и тут ей попалось письмо, которое Федя
просил передать редактору стенной газеты.

«Дудки!» — сердито подумала Ната. Очень ей
нужно передавать Федькину писанину и тем самым
выдавать себя как его сообщницу. Хватит с нее и дру-
гих огорчений. Она собралась тут же разорвать по-
слание, но потом ей захотелось узнать, что там такое
Федька написал. Присев на край кушетки, Луна стала
читать:

«Прошу редакцию поместить в стенгазете это
письмо, так как я хочу высказать причины, по кото-
рым я уехал искать новую жизнь на далеком Се-
вере.

Конечно, некоторые пионерские активисты будут
осуждать меня за мой поступок и отпускать насмеш-
ливые словечки, вроде «фантазер», «дошколенок» и
тому подобные тонкие остроты, но не лучше ли сна-
чала разобраться, что заставило этого «фантазера»
пуститься на такой решительный поступок.

С малых лет я рос непоседливым и любознатель-
ным ребенком и мной владела страсть к исследова-
ниям и приключениям. Уже в шестилетием возрасте
я чуть не утонул, решившись один переплыть верхом
на бревне широкую реку, которое подо мной перевер-
нулось. Потом я почувствовал, что цель моей жизни —
стать полярным исследователем, и твердо решил ее
достичь...»

Ната вздохнула. Ей всегда туго давались литера-
турные сочинения, и ребят, хорошо их писавших, она
считала людьми очень умными, какими-то совсем осо-
бенными. Федино письмо, по ее мнению, было напи-
сано так «складно», так «по-взрослому», что прямо
хоть сейчас печатай в настоящей газете.

«Три года тому назад я вступил в пионерскую
организацию нашей школы, и я думал, что она помо-
жет воспитать во мне мужество, выносливость и лов-
кость, но что же я увидел перед собой?

Приведу конкретные цифры. За весь прошлый год
в нашем отряде был проведен только один двухднев-
ный поход и только одна лыжная вылазка. И как же
они были проведены? За весь поход мы прошли всего
лишь тридцать километров и ночевали не под откры-
тым небом, а на туристской базе, а вся лыжная вы-
лазка прошла с утра и до обеда. Когда же я предло-
жил провести лыжный поход в глухие леса на все
зимние каникулы, питаться только тем, что добудешь
охотой, и спать в снежных хижинах — в ответ мне
были только насмешливые улыбки.

И вот я подумал: может быть, тем, кто любит
вести спокойную жизнь, такая пионерская работа и
нравится, но тем, кто презирает спокойную жизнь, кто
стремится к трудностям и опасностям, девать свою
кипучую энергию некуда. И я понял тогда, что мне
больше ничего не остается делать, как покинуть род-
ную школу и бежать на далекий Север, где есть еще
«белые пятна», которые можно исследовать, и есть
опасности и трудности в борьбе с суровой природой.

Вот что заставило меня совершить мой по-
ступок.

Федор Капустин».

Ната встала и принялась ходить вокруг стола.
Новые черты богатой Фединой натуры раскрылись
перед ней. Теперь он был в ее глазах не просто от-
важным мальчишкой, жаждущим романтических
приключений, а юным общественным деятелем, прин-
ципиальным и литературно одаренным. И от сознания
того, что ее, Натиной, дружбой пренебрегла такая
выдающаяся личность, Луне стало еще горше, еще
обиднее.

Вдруг Ната остановилась среди комнаты и стала
прислушиваться.

В открытое окно со двора все время доносились
голоса игравших там ребят. К этому шуму Луна
давно привыкла, а потому не замечала его, но сейчас
ей показалось, что голоса звучат громче обычного,
тревожно, взволнованно. Похоже было, что там что-то
произошло.

— Федька... Арктику... Белохвостова... — доноси-
лись до Наты отрывочные слова.

Не веря своим ушам, она на цыпочках подошла
к окну. Во дворе, окруженном пятиэтажными корпу-
сами, галдела толпа ребят. Тут были Натины со-
седи по дому, тут было много ее одноклассников
и одноклассниц. В центре толпы стоял коренастый
парнишка. Ярко-рыжие, стриженные бобриком волосы
его показались Нате знакомыми, но от волнения она
не могла припомнить, кто это такой.

— В Арктику бежал... сегодня ночью... Луна ему
помогала...

И вдруг она подумала совсем о другом. А что,
если Федя и не собирался ее вчера обманывать? Что,
если он, поднявшись наверх за аппаратом, каким-то
образом обнаружил, что его замысел раскрыт, что его
хотят задержать?

Тут Нате припомнилось, как она стояла с девоч-
ками в раздевалке, как ей послышалось, будто кто-то
быстро пробежал... Ната больше не сомневалась. Ну
конечно же, что-то случилось, и Федя вынужден был
спасаться, вынужден был бежать, не предупредив ее.
Может быть, сейчас, именно в эту минуту, он пишет
ей письмо, объясняя, что произошло...

— Вон она! В окно глядит! — закричали в толпе.

Рыжий парнишка поднял лицо с большими очками
в прозрачной оправе, и Ната узнала его: это был де-
вятиклассник Женя Снегирев, совсем недавно назна-
ченный пионервожатым ее отряда.

— Вон она! Пошли к ней! Эй, Луна, мы к тебе
идем!

Ната в испуге отскочила от окна, но тут же оста-
новилась.

Нет! Она не будет прятаться, не будет хныкать!
Она при всех передаст редактору послание Федора
Капустина. Она не станет скрывать своего участия в
этом деле и стойко вынесет любую кару, которая по-
стигнет ее. Она постарается быть достойной своего
замечательного друга.

Она сунула в карман передника Федино письмо и
вышла из комнаты.
XVI

На лестнице стоял такой галдеж, что Нате стало
ясно: к ней идут человек пятьдесят. У подруги отваж-
ного путешественника затряслись поджилки, но она
все-таки скрестила руки на груди, гордо подняла го-
лову и в такой позе стала ждать ребят.

Гомон и топот ног становились все ближе. Слышно
было, как жильцы на нижних этажах открывают
двери и спрашивают, почему такой шум.

— Ревет небось! — доносились до Наты голоса.

— Черта с два она нам откроет!.. Притаится и бу-
дет сидеть.

— А мне, девочки, жалко Натку. Представляете,
что она сейчас переживает!

Вот толпа зашумела под ногами у Наты на пло-
щадке четвертого этажа. Вот она увидела ребят,
плотной колонной поднимающихся к ней на пятый.

Впереди шли Слава, Варя и Женя Снегирев. Лицо
у председателя совета отряда было важное и строгое,
у Вари — злое и зареванное. У вожатого блестели
мелкие капельки пота на малиновом лице, блестели
стекла очков, блестели голубые глаза за этими стек-
лами. Если бы Луна была поспокойней, она бы заме-
тила, что Женя не меньше ребят увлечен этой ку-
терьмой.

Добравшись до площадки между этажами, перед-
ние увидели Луну и приостановились.

— Вон она! Сама вышла! — воскликнул кто-то.

От неожиданности все даже притихли. Задние под-
тянулись, заполнили весь лестничный марш и, выво-
рачивая себе шеи, смотрели на Луну. Передние за-
стыли словно в нерешительности. Первая нарушила
молчание Варя.
— У, какая-то!.. Говори, где Федька! — сердито
потребовала она.

Ната молчала. Все замерло в ней, дыхание у нее
остановилось, но она продолжала стоять со вздерну-
тым носом, со скрещенными на груди руками.

Держась за перила, вожатый поднялся еще на не-
сколько ступенек:

— Здравствуй, Белохвостова. Ты вот что: давай
не отпираться, а выкладывай все начистоту. Капу-
стину в Арктику бежать помогала?

— Помогала! — громко, на все парадное ответила
Луна и, помолчав, еще громче добавила: — Из прин-
ципа.

Вожатый немного опешил:

— Что? Из чего?

— Из принципа помогала, — отчаянным голосом
повторила Луна. — Капустин убежал потому... пото-
му, что у нас процветает формализм и скука в пио-
нерской работе, и я ему помогала из принципа.

— Ого! Вот это выдала! — заметил кто-то.

Толпа загудела. Женя озадаченно смотрел на
Нату, пощипывая редкие волоски, проросшие на под-
бородке.

— Постой! Что-то я ничего не понимаю. При чем
тут формализм?

— Прочитайте письмо Капустина, тогда поймете.
Вот, пожалуйста! — Ната протянула вожатому Фе-
дино послание и снова скрестила руки на груди,
крепко зажав под мышками кончики пальцев.

Женя быстро пробежал глазами одну страницу,
другую, потом вдруг вернулся к самой первой строчке
и стал изучать Федино послание так внимательно, так
серьезно, что ребята, глядя на него, немного при-
тихли.
— Женя, чего там? Женя, вслух читай!

— Тише! Не мешайте! — отмахнулся тот и снова
уставился очками в письмо.

Лишь несколько человек, стоявших ближе всех к
вожатому, могли заглянуть в странички, исписанные
Федей. Читал послание и Слава. Чуть ли не каждые
десять секунд он повторял:

— Вот дошколенок! Правда, Женя? Ну и дошко-
ленок! Верно, Женя, я говорю?

— Помолчи! — сказал Снегирев.

Слава прикусил язык, а ребята еще больше при-
тихли.

Наконец вожатый дочитал последнюю страницу,
сложил письмо и спрятал его в задний карман брюк.
На лестнице воцарилась полная тишина.

— Ну, в общем, так, Белохвостова, идем! В школу
идем!

— В школу я пойду, но только знайте: что бы со
мной ни делали, я ничего не скажу. Хоть на куски
меня режьте.

Несколько человек фыркнули, другие громко рас-
смеялись, но вожатый даже не улыбнулся.

— Ладно, пошли!—только и сказал он.

Луна захлопнула дверь и стала спускаться по
лестнице. Она была довольна, что стойко выдержала
первую встречу с ребятами, и решила остаться герои-
ней до конца.

Вышли на улицу. Ребята теснились вокруг, сы-
пали шуточками, приставали к Нате с расспросами,
но она не произносила ни слова.

— Прибавьте шагу, чего вы тащитесь! — говорил
вожатый и убегал вперед.

Луна не прибавляла шагу. Она выступала мед-
ленно, торжественно, с гордо поднятой головой, Женя
видел, что сильно оторвался от ребят, однако идти
медленней не мог: он только укорачивал шаги, начи-
нал мелко-мелко семенить. Взъерошенный, взволно-
ванный, он казался всем очень сердитым, но это было
не так.

Всего неделю тому назад Женя метал громы и
молнии на заседании комитета комсомола. Потрясая
вырезками из «Комсомольской правды» и из других
газет, он кричал, что пора не формально, а по-настоя-
щему взяться за перестройку пионерской организа-
ции. Он почти в тех же выражениях, что и Федя в
своем письме, кричал о том, что пионерская работа,
которая до сих пор велась в школе, не дает ребятам
простора для проявления инициативы, не удовлетво-
ряет их стремления к романтике.

«Критикуешь ты здорово, — прервал его секре-
тарь.— А возьмешься ты сам работу наладить, если
мы тебя назначим вожатым в отряд?»

«Возьмусь, если мне предоставят свободу дей-
ствий. Возьмусь!» — заявил Женя, и его назначили
вожатым в шестой класс «Б».

На днях он провел выборы совета отряда и звенье-
вых и до сегодняшнего утра со своими пионерами
больше не виделся. Теперь он шел и радовался: как
хорошо, что работа начинается в обстановке такого
чрезвычайного происшествия, когда волнение объеди-
няет всех ребят и когда ему сразу можно будет по-
казать своим пионерам, какой он энергичный, какой
деятельный, как интересна будет жизнь отряда с та-
ким боевым вожатым.

За Федю Женя не беспокоился: он был уверен, что
тот не пропадет. Другие мысли занимали Снегирева.
Стоит ли немедленно сообщать обо всем директору?
Может, будет лучше самому зайти в милицию и за-
явить о побеге Капустина? Может быть, еще лучше
поподробней расспросить Луну и самостоятельно
всем отрядом организовать поиски беглеца? Тут Женя
с сожалением вспомнил, что и его отряд, да и он сам
все-таки люди учащиеся и что уроки у них начинаются
в два часа.

Он стал думать о Федином письме. Прежде всего
он обсудит письмо с ребятами. Он так проведет это
обсуждение, что ребята поймут: Федя прав в своем
стремлении к жизни яркой и увлекательной, но он не-
прав, пустившись в бега: увлекательную жизнь надо
строить в своей дружине, а не искать ее за тридевять
земель. Нет! Можно будет сделать еще лучше: можно
будет послать Федино письмо в «Пионерскую
правду» и...

Тут произошло такое, что все планы вылетели у
Жени из головы. Ребята подходили к перекрестку. До
него уже оставалось несколько шагов... Вдруг из-за
угла появилась сгорбленная фигурка с огромным
мешком на спине и бесформенным узлом под мыш-
кой.

— Капустин! — вскрикнули сразу несколько че-
ловек.

Увидев ребят, Федя замер на несколько секунд,
подогнув коленки, потом повернулся и скрылся за
углом.

— Держи-и! — истошно завизжал кто-то, и все,
словно ветром подхваченные, понеслись по переулку.

Побежала и Ната. Тяжело нагруженный путешест-
венник не смог, конечно, далеко уйти: свернув за угол,
Луна увидела своего друга, уже окруженного ребя-
тами. Он озирался с глуповатым видом, часто моргая
длинными ресницами.

К нему протиснулась сердитая, плачущая Варя:
— Федька! Вот скажу, вот про все скажу маме!'
Я из-за тебя на два урока опоздала! На два урока
опоздала!

Федя ничего не ответил. Он обалдело посмотрел
на сестренку, потом отвернулся и чихнул. Варя уви-
дела, что за брата теперь беспокоиться нечего, и при-
нялась расталкивать ребят.

— Пустите! Я на два урока опоздала! На два
урока опоздала!

— Так! — сказал вожатый, пробравшись к Фе-
де. — Идем!

— Куда? — угрюмо спросил Федя и снова чихнул.

— В школу, конечно. Ты думаешь, удрать из до-
му— это такой пустяк, что об этом и поговорить не
стоит?

— А я что, удрал? Никуда я не удрал. Я домой
иду.

Ребята расхохотались:

— «Домой иду»! А валенки зачем?

-— А рюкзак?

— А стеганка? Товарищи! Это он просто гуляет!
Взвалил на себя два пуда и гуляет.

Стараясь перекричать поднявшийся шум, Федя
стал объяснять, что он раздумал, что он сначала и
в самом деле хотел убежать, но потом раздумал.

Однако никто ему не поверил.

<— Ладно! В школе разберемся. Сурен! Возьми у
него мешок: он устал небось.

Силач вскинул на правое плечо Федин рюкзак,
кто-то взял у него стеганку, и все двинулись в школу.

Ната забыла о том, что ей самой предстоят не-
приятности. Растерянная, недоумевающая, она шла
и думала только о том, как бы перекинуться с Федей
хотя бы двумя словами, но к путешественнику даже
приблизиться было нельзя, не то что поговорить,—
так тесно окружили его мальчишки.

Одни изощрялись в остроумии на его счет, другие
расспрашивали серьезно, даже с сочувствием:

— Ты по какому маршруту хотел бежать? Через
Мурманск? Через Архангельск?

— Эх ты, тёпа! Чего ж ты днем бежать задумал?
Ночью надо было бежать!

Федя не отвечал и лишь изредка шептал, чуть ше-
веля губами:

— Отстаньте вы!..

Он встал сегодня за полчаса до того, как просну-
лась Варя, и, не умываясь, побежал за вещами на
пустырь. Но, придя туда, Федя обнаружил, что не за-
помнил места, где спрятал свой багаж. Часа полтора
он бродил среди обломков, пока не нашел рюкзак и
ватник, и вот теперь так глупо попался с ними ребя-
там на глаза.

Перед дверью школы Женя остановился и поднял
руку:

— Стоп! Не забывайте, что в первой смене
идут уроки. Пока не будет полной тишины, никто не
войдет.

Ребята затихли.

— Успокоились? Пошли!

Гуськом, чуть слышно перешептываясь, ребята
вошли в раздевалку. К ним навстречу двинулась по-
жилая нянечка. Она смотрела на ребят тревожно и
подозрительно.

— Иван Лукич у себя? — вполголоса спросил ее
Женя.

— Заняты они. Комиссия у них.

— А завуч?

«— Тоже заняты: комиссия*
Женя был только рад, что ему придется во всем
разбираться самому.

— Дайте нам, пожалуйста, ключ от пионерской
комнаты.

— А вам кто из старших разрешил? — спросила
нянечка.

Женя несколько секунд обдумывал, что ему от-
ветить.

— Агриппина Федоровна, мы не банда с улицы, а
пионерский отряд этой школы, — сказал он негромко,
но очень внушительно. — Нам срочно нужно обсудить
один очень важный вопрос. Если вы не дадите ключ,
я немедленно пожалуюсь директору.

Оторопевшая нянечка молча посмотрела на Женю,
потом открыла стеклянную дверцу шкафчика, висев-
шего на сгене, и протянула вожатому ключ.

Федя оставил свой багаж в раздевалке, и все по-
шли наверх. Пионерская комната находилась на чет-
вертом этаже. Вожатый шагал через две ступеньки,
ребята еле поспевали за ним, и Федя с Натой и Сла-
вой сильно отстали от них. На площадке второго
этажа Луна остановилась.

— Федька, рассказывай скорей! — зашептала
она. — Куда ты вчера исчез? И почему ты в городе?
Ой, Федька, ты не знаешь, что я из-за тебя пере-
жила!

Федя отвернулся от нее и ничего не ответил.

Председатель тоже зашептал:

— Знаешь, Федька... Я всегда говорил, что ты
любишь пофантазировать, но, чтобы ты на деле пустил-
ся на такое, этого я не думал... А ты, Натка... Ты-то
не соображала, что делаешь, когда ему помогала?
Ведь вы знаете, какая заваруха теперь начнется!.<
С директором вам придется говорить — это факт! На
совете отряда вас будут обсуждать — это тоже факт!
И еще педсовет этим делом займется, вот увидите!

Федя два раза чихнул, потом сердито уставился
на Славу и застучал себе пальцами в грудь.

— Ну что вы ко мне все пристали! — вполголоса,
но очень горячо заговорил он. — Ну, зачем меня об-
суждать, когда я никуда не бежал!

Председатель только рукой махнул:

— Брось, Федька! Уж кому-кому, а близким това-
рищам врать — это знаешь... Ты бы еще Луне сказал,
что не бежал!

— Да пойми ты, глупая голова, что я не мог бе-
жать! Хотел бежать, но не мог! У меня денег нет на
дорогу, у меня фотоаппарат украли, который я хотел
продать!

Луна вытаращила глаза:

— Украли! Федька, кто украл? Когда?

— Тогда! Когда я в парте его забыл. Подхожу к
классу, а навстречу Бакланов... и что-то под гимна-
стеркой несет. Вбегаю в класс — аппарата нет... Я —
за Пашкой...

— И не догнал?

— Догнал. А что я мог сделать? Пашка фотоаппа-
рат своему братцу отдал, а он знаешь какой здоровен-
ный! И с ним еще парень... плечи вот такие!

Федя рассказал, как он гнался за Пашкой, как
наткнулся на парней за углом переулка. Рассказал
он и о своем разговоре с Пашкиным братом.

— Н-нда! — только и сказал председатель. Он
как-то сразу скис.

— Федька! Но ведь прохожие!.. Ведь на улице
были прохожие! Почему ты их не позвал? — спросила
Луна.

— Так как-то... не сообразил, — промямлил Федя.
*— Ав милицию... И в милицию не заявил?

Федя молча кивнул головой.

— Так чего же ты сейчас молчал! — вскричала
Луна. — Бежимте, может, не поздно еще. Бежимте,
Жене расскажем!

Ната бросилась было вверх по лестнице, но пред-
седатель догнал ее и так дернул за рукав, что нитки
затрещали.

— Тихо! Тихо! — сказал он вполголоса. — Ты что,
совсем дурочка, да?

Ната смотрела на него и только моргала, ничего
не понимая. Председатель помолчал, огляделся, не
подслушивает ли их кто, и почти вплотную приблизил
свой нос к носу Луны.

— Ты что: совсем маленькая, да? — сказал он
снова тем же шепотом. — Ты понимаешь, с кем име-
ешь дело? Ты понимаешь, что Баклановы настоящие
уголовники и тот парень, наверное, тоже настоящий
уголовник?

— Так в том-то и дело, что они... — начала было
Ната.

Но Слава прервал ее.

— Тихо ты, еще раз говорю! — вскрикнул он и
снова понизил голос. — Ты что: донести на них хо-
чешь? А ты знаешь, что они тебе могут сделать?
Ножом пырнуть! Встретить на темной улице и пыр-
нуть... И не только тебя, но и Федьку, и меня, может
быть... Федька, вон, дошколенок, а все-таки вовремя
сообразил. — Председатель еще раз оглянулся, пере-
вел дух и заговорил уже более спокойно:—Так вот,
значит, намотай себе на ус: нам в это дело нечего со-
ваться, милиция и без нас ими когда-нибудь займется.

На этот раз Луна ничего не ответила. Бледная,
какая-то вся окаменевшая, она смотрела на Федю, а
тот молчал и делал вид, что не замечает пристального
взгляда Луны.

Председатель повернулся к путешественнику:

— И ты, Федька, про аппарат молчи. Почему тебе
не удалось удрать — это никого не интересует. Ясно?
Тут главное, что ты собирался удрать и еще письмо
свое дурацкое оставил.

Федя молча кивнул.

— И вообще знаешь что? — уже совсем благо-
душно продолжал Слава. — Ты, главное, не расстраи-
вайся. Ну обсудят тебя, ну влепят, может быть, вы-
говор на линейке, а насчет того, чтобы из школы вы-
гнать или из пионеров исключить — до этого дело не
дойдет. Так что ты не расстраивайся.

— Я и не расстраиваюсь, — пробормотал Федя.

— Ну и прекрасно! И на меня не обижайся:;
дружба дружбой, а мне как председателю придется
тебя покритиковать. Сам понимаешь. Так что не оби-
жайся. Ну ладно, в общем... Пошли!

Слава двинулся вверх по лестнице, Федя пошел
за ним. Ната не шевельнулась. Она стояла на пло-
щадке и смотрела в одну точку.

— Луна, пошли! — обернулся к ней председатель.

Луна не двинулась.

На лестнице послышался топот. Сверху сломя го-
лову летели Женя и несколько мальчишек. Увидев
Федю, Славу и Нату, они сразу остановились.

— Фу!—сказал вожатый, тяжело дыша. — Куда
вы делись?

— Мы думали, Капустин опять удрал, — пояснил
Славе Тетеркин.

— Не волнуйтесь. Никуда он не денется! — сказал
председатель и снова повернулся к Луне: — Луна!1
Тебе особое приглашение нужно?.
Только тут Луна вышла из своего оцепенения. Она
пошла вверх по лестнице, впившись зубами в верх-
нюю губу, широко открытыми глазами глядя прямо
перед собой.

XVII

Большая пионерская комната была битком набита.
Собственно, сбором отряда это собрание нельзя было
назвать: на нем присутствовали не только Федины
одноклассники, но и много ребят из параллельных
классов, и из пятых, и из седьмых. Ребята облепили
длинный стол, накрытый красной скатертью, сидели
на скамьях, стоящих вдоль стен, сидели на подокон-
никах, составив горшки с цветами на пол. Все были
настроены довольно весело.

— Встать! Суд идет! — крикнул кто-то.

— Освободите место для подсудимых! — закри-
чали из другого угла.

Девочки, сидевшие за столом, быстро исполнили
это требование и раскланялись перед Натой'и Федей.

— Присаживайтесь, товарищи подсудимые! Про-
сим!

Ната и не взглянула на этих девочек. Стоя с Фе-
дей возле двери, она смотрела на один из подоконни-
ков. Там, сунув руки в карманы брюк, слегка болтая
широко раздвинутыми ногами, сидел Пашка Бакла-
нов. Сидел и как ни в чем не бывало разглядывал
«подсудимых». Разглядывал и ухмылялся, словно не
он стащил у Капустина аппарат.

Ната перевела взгляд на Федю и увидела, как тот
встретился глазами с Пашкой: секунду посмотрел на
него угрюмо и опустил ресницы.

Почему-то вся напружившись, мягкими шагами
подошла Луна к столу и села на освобожденное для
«подсудимых» место. Она услышала, как рядом
с ней садится отважный путешественник, отодви-
нулась подальше от него и сузившимися, холод-
ными глазками стала следить за председателем и во-
жатым.

Те прошли к концу стола. Женя поднял руку.

— Внимание! Ти-ши-на!

Слава стоял возле него и с очень озабоченным
видом вполголоса говорил.

— Женя! Женя, послушай... Я, значит, так вы-
ступлю... — слышалось неразборчивое бормотание. —
Ладно, Женя. В общем, правильно, да?

— Ладно... Правильно... — рассеянно отвечал во-
жатый и постучал ладонью по столу.

Шум затих.

— Валяй объявляй! — сказал Женя. — Первое
слово мне предоставишь.

Ната быстро оглянулась на Пашку. Тот сидел и
что-то жевал.

Слава повернулся лицом к собравшимся и оперся
растопыренными ладонями о стол.

— Ребята!. Внимание! — провозгласил он уверен-
ным громким голосом. — Экстренный сбор отряда
считаю открытым. На повестке дня вы сами знаете
какой вопрос. Это вопрос о... — Он остановился, под-
бирая слова. — Это вопрос о непионерском поступке
Феди Капустина и Наты Белохвостовой.

Ната встала и отодвинула стул.

— Непионерском, да? — процедила она сквозь
сжатые зубы. — Непионерском, да? Непионерском?
Непионерском?..

И вдруг на секунду Луна исчезла. Какой-то рас-
трепанный ком сорвался с того места, где она только
что стояла...
Трах! — и Пашка Бакланов полетел с подоконника
на пол.

— Белохвостова! — вскрикнул Женя<

— Натка! — ахнул Слава.

Красная, с перекошенным от злости лицом, Луна
повернулась к нему.

— А-а-а-а! — вдруг завизжала она и бросилась
к председателю.

Хлопнула затрещина. Председатель с дико выта-
ращенными глазами отлетел к стене и плюхнулся на
колени сидевшей возле нее девочки.

Женя схватил Нату за руки. Начался переполох.

— С ума сошла!

— Что с ней?

— Воды дайте! Воды принесите!

— Ната, что с тобой?

Все повскакали со своих мест, все устремились
к вожатому, который боролся с Луной. А та вырыва-
лась, заливаясь слезами, и выкрикивала:

— Трепетесь, трепетесь!.. Мужество! По-пионер-
ски! А сами воров боитесь, воров скрываете... — Вдруг
она увидела, что Пашка за спинами ребят проби-
рается к двери. Со страшной силой Луна вырвалась
из рук Жени, растолкала ребят и вцепилась в Бакла-
нова.— Не пускайте! Держите его! Он у Федьки ап-
парат украл! Он хочет брата предупредить! Он брату
отдал аппарат, а тот Капустину пригрозил! Держите
его!

— А ну, пусти! Во, дура... Пусти, ну! — бормотал
Бакланов, стараясь освободиться.

Первым смекнул, в чем дело, Гриша Тетеркин.

— Эге! — сказал он Сурену. — Баклан, кажется,
попался.

Сурен приблизился к Нате, тронул ее за плечо и,
Ната не шевельнулась. Она стояла на площадке и смотрела
в одну точку,
когда она обернулась, демонстративно подсучил оба
рукава.

— Натка! Отпусти, не уйдет! Я здесь. Давай спо-
койно рассказывай.

Луна несколько пришла в себя. Горячо, но уже
связно она рассказала все, что узнала от Феди, пере-
дала, что говорил по этому поводу Слава.

— Чего ты врешь, чего ты врешь! — закричал при-
тихший было Бакланов. — Ты Видела, да? Спроси у
него, я брал аппарат? Капустин, скажи, я брал? —•
И Пашка уставился в сторону путешественника, слег-
ка прищурив левый глаз.

Все повернулись к Феде, который как поднялся со
своего места, так и стоял, опустив голову. Все разом
притихли.

— Брал, — ответил Федя чуть слышно, потом по-
вернулся к Пашке и повторил уже отчетливо:—А вот
и брал!

Вожатый стоял среди этой суматохи, вертел ярко-
рыжей головой и машинально протирал снятые с носа
очки. Он посмотрел на Пашку и припомнил его стар-
шего брата, о котором ходили темные слухи и кото-
рого даже десятиклассники боялись. Жене стало не-
множко не по себе. Но, как только он понял, что на-
чинает бояться, он сунул платок в карман, надел
очки и бросился к двери. На пороге он обернулся:

— Внимание! Слушайте! До моего прихода никого
отсюда не выпускать и никого не впускать! Понятно
вам?

— Понятно!

— Не выпустим!

— Сурен! На твою ответственность!..

— Есть на мою ответственность!

Когда Женя ушел, Пашка снова рванулся:
— Пустите! Мне умыться... Она мне лицо раз-
била! Пустите, ну!

— Сиди! Ничего не разбила. Синяк поставила,—
сказал Сурен и силой усадил Бакланова на стул.

— Он не зря спешит! Он не зря спешит! — приго-
варивал Тетеркин. — Наверное, плохо спрятал аппа-
рат, вот и спешит...

— Он брата хочет предупредить. Брат в первой
смене учится, — догадался еще кто-то.

Пашка внезапно выпрямился и повернул к Нате
злое, залитое слезами лицо:

— Ну, сволочь!.. Теперь узнаешь! Теперь будет
тебе!

Маленькая Тося Кукушкина подскочила к Бакла-
нову и показала ему кукиш:

А это видел? Ничего ей не будет? Мы Луну
всем классом станем провожать, вот!

— Мы за вас все примемся! — подхватили ребя-
та.— Комсомольцы возьмутся! Мы вас, как клопов, из
школы выведем!

Лишь два человека держались в сторонке от окру-
живших Бакланова ребят. Это были председатель и
отважный путешественник. Слава стоял спиной ко
всем у окна, Федя присел на краешек стула в углу.
Никто на них не обращал внимания. Только однажды
к путешественнику подошла Луна.

— Мешочек, который я шила, при тебе? — проце-
дила она вполголоса.

— При мне... — чуть шевеля губами, ответил Федя.

— А ну отдай!

Путешественник покраснел и заморгал ресницами.
Неловко, задевая за нос и уши, он снял через голову
тесемку и отдал Нате голубой мешочек, предвари-
тельно вынув из него ученический билет. Но в ме-
точке еще что-то шелестело. Луна раскрыла его и
извлекла исписанный листок: «...труп принадлежит
бывшему ученику Третьей черемуховской средней
школы Капустину Федору...»

— На, «труп»! — сказала Ната и, сунув бумажку
Феде, отошла к ребятам.

Дверь открылась, появился Женя.

— Бакланов, Капустин, Белохвостова и Панков!
К директору! — объявил он.

# $ *

Здесь, пожалуй, можно закончить эту историю. Ко-
гда Луна, Пашка и Федя появились в кабинете дирек-
тора, там их уже поджидали два сотрудника милиции.
Пашка продолжал отрицать, что взял аппарат.

Десятые классы занимались в первую смену. В ка-
бинет директора привели брата Пашки, Виктора Бак-
ланова. Тот был настолько уверен, что Федя не станет
жаловаться, что даже не потрудился спрятать как
следует аппарат. Смекнув, что обыска не избежать,
он заявил, что его младший братишка вчера действи-
тельно принес какую-то фотокамеру, сказав, будто он
взял ее на время у товарища и что эту камеру он по-
ложил на шкаф. Тут Пашка разревелся и выложил
всю правду.

Феде снова пришлось рассказать, как все произо-
шло, и его рассказ записали в протокол. При этом
путешественник все время чихал и шмыгал носом.

Когда братьев Баклановых увели, директор пощу-
пал Федин лоб.

— У тебя, брат, температура, — сказал он. — Иди
домой да ложись в постель.

Когда Федя вышел на улицу, он вспомнил о друж-
ках Виктора Бакланова, но мысль о них теперь не
испугала его. Наоборот, ему даже хотелось, чтобы эти
парни напали на него, избили, пусть даже искалечили
бы... Идя домой, он мечтал о том, как он, больной,
изнемогающий, дерется с этими парнями до тех пор,
пока не теряет сознания, а позднее ребята узнают о
его изумительной стойкости и понимают, что не такой
уж он трус.

Но никто на Федю не напал. Придя домой, он бро-
сил на диван подушку и лег не раздеваясь.

Скоро появилась Варвара. Всю дорогу домой она
с удовольствием думала о том, как будет читать нота-
цию старшему брату. Но только Варя раскрыла рот,
как Федя так на нее посмотрел, что она сразу испа-
рилась из его «кабинета».

До вечера Федя брался то за одну книжку, то за
другую... То включал радио, то выключал его... Часов
в восемь вечера к нему пришел Слава.

— Здравствуй! — буркнул он. — У ^гебя что, грипп?
Я подальше сяду от твоих вирусов.

Он сел на стул метрах в трех от Феди и, угрюмо
глядя на больного, продолжал:

— Я по поручению отряда. Проведать... Темпера-
тура высокая?

— Не мерил, — сквозь зубы ответил Федя. Ему
стало очень обидно, что ребята послали именно Славу.

Председатель поморгал, потирая коленки:

— Твой аппарат, говорят, уже в милиции. Тебе
расписаться за него надо будет.

Федя сел, подперев голову рукой:

— Что потом было? Когда я ушел...

— Ничего. Ребят отправили домашние задания
делать. — Слава усмехнулся. — Луну полкласса про-
вожало: нападения боялись. И в школу она под кон-
воем шла: Сурен и еще шестеро мальчишек. Завтра
снова сбор устроят — всякие реформы будут прово-
дить.— Слава опять усмехнулся. — Меня из совета
отряда — вон! Думают, я очень расстроюсь!..

Слава принялся нудно рассуждать о том, что он-де
боролся за честь отряда и потому не хотел поднимать
шума из-за Бакланова, что Бакланова можно было
бы самим перевоспитать и это было бы по-настоя-
щему, по-пионерски. Постепенно он увлекся и стал
доказывать, что Луна и Женя Снегирев — плохие па-
триоты своей школы, что именно из-за них на всю
дружину, на всю школу легло темное пятно.

Федя слушал председателя и думал: а не вскочить
ли ему с дивана и не влепить ли Славке такую же за-
трещину, какую влепила ему сегодня утром Луна! Но
Слава вовремя почувствовал, что с Федей творится
что-то неладное, и поспешил удалиться.

В девять часов Федя постелил постель и лег спать.
Варя была с Анной Валерьяновной на кухне, а за
шкафами мерно посапывал Вовка. Ему сегодня при-
шлось особенно тяжело. После всего, что случилось,
Варя решила, что недостаточно занималась его воспи-
танием, и принялась наверстывать упущенное. Весь
этот день она так Вовку воспитывала, что он сам
раньше времени запросился в постель и сразу заснул
как убитый.

1958 г.
один
СТРАШНЫЙ

ДЕНЬ

<ЗГьес а
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лида, председатель совета отряда.

Галина Васильевна, молодая учительница.

Дарья Капитоновна, директор школы.

Сеня, вожатый отряда.

Сева Козлов

Ваня Панкратов

Люся
Андрюша

пионеры.

Нина

Кукушкин

Надежда Леонидовна, бабушка Севы.

Анфиса Петровна, бабушка Вани.

Аня, сестра Галины Васильевны.

Павлик )

Даша

ее дети.

Корреспондент.

Дворник.

Пионеры, милиционер, врач, старик, парень, няня, пенсионе-
ры, продавщица ягод, дворник и другие.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Перед суперзанавесом с изображенным на нем фасадом школы,
на просцениуме — взволнованные ребята. Все в походной оде-
жде. У толстого Кукушкина на плече висит самодельный поход-
ный приемник, из которого звучит музыка..

Люся. Ой! Ну где же Лидка?

Андрюша. Как назло, опаздывает!

Нина. Вон она!

Кукушкин. Наконец-то!
Вбегает Лида.

Люся. Ой, Лидка, куда ты делась? Тут такое
произошло!..

Кукушкин (проталкивается к ней, выключает
свой приемник). Ваньку Панкратова и Севку Коз-
лова директор не пускает в поход.

Люся. За позавчерашнее.

Лида. Где они?

Кукушкин. В пионерской комнате. И дирек-
тор там.

Лида (снимает рюкзак). Подержите кто-нибудь.

Андрюша берет рюкзак. Лида убегает, ребята за ней.
Раскрывается суперзанавес.

На сцене пионерская комната и часть лестничной площадки.
В пионерской комнате — Дарья Капитоновна, Галина
Васильевна, Ваня Панкратов, Сева Козлов и
вожатый Сеня. Востроносое Севино лицо окаменело. Здо-
ровенный Панкратов вот-вот заплачет.

Дарья Капитоновна (сухо). Разговор окон-
чен. Можете идти!

Сева молча направляется к двери. Ваня идет за ним, но потом
останавливается.

Ваня (умоляюще). Дарья Капитоновна! Ну,
Дарья Капитоновна!..

Дарья Кап и то н о в н а (повышает голос).
Дарья Капитоновна свое слово сказала. Всего хоро-
шего! (Указывает на дверь.)

Ваня и Сева выходят на площадку, прикрывают створку двери.
Вбегает Лида.

Лида (тихо, сердито). Доигрались, да?

Сева молчит. Ваня умоляюще постукивает себя щепотью по
груди.
Ваня (тихо). Лид!.. Лида, на тебя вся на-
дежда.

Галина Васильевна. Дарья Капитоновна, я
подумала, а что, если...

Лида стучит в дверь.

Дарья Капитоновна. Ну! Кто там еще?

Лида. Дарья Капитоновна, можно войти?

Дарья Капитоновна. Входи!

Лида входит, закрывает дверь. Мальчишки тут же приникают к
двери.

Лида (тяжело дыша). Здравствуйте, Дарья Ка-
питоновна! Здравствуйте, Галина Васильевна!

Дарья Капитоновна. Здравствуй, товарищ
председатель совета отряда. Зачем пожаловала?

Лида. Я... Вот по поводу Севки... по поводу
Панкратова и Козлова.

Дарья Капитоновна. Догадываюсь. А тебе
известно, что натворили позавчера Козлов и Панкра-
тов?

Лида. Известно, Дарья Капитоновна. Попали
в милицию.

Дарья Капитоновна. За что?

Лида. Жарили ночью на костре курицу, в город-
ском парке.

Дарья Капитоновна. И как ты к этому от-
носишься?

Лида. Отрицательно, конечно. Но они ведь не
из хулиганства... Они ведь просто тренировались гото-
вить пищу в походных условиях. Они полинезийским
способом ее жарили.

Дарья Капитоновна. Что?..

Лида. Курицу. Полинезийским способом. Надо
обмазать ее глиной и жарить прямо с перьями. Это
Севка где-то вычитал.

Галина Васильевна отворачивается, чтобы скрыть улыбку. Сеня,
наоборот, хмурит брови. Он все время играет очень строгого,
решительного, подтянутого командира. На площадке появляется
Люся и другие ребята.

Люся. Сева, ну как? Ой, девочки, ну, как?

Сева молча грозит ей кулаком и снова приникает к двери.:

Дарья Капитоновна (гремит во весь голос);
Ах, «тренировались»! Ах, «полинезийским способом»!
А то, что они угодили в милицию и опозорили школу,
это тебя не трогает? А то, что домашние из-за них
полночи не спали, это для тебя пустяки? А курица!
Стащить из дому купленную к обеду курицу и спа-
лить ее на костре — этот поступок как ты назовешь?

Лида (мнется). Конечно, Дарья Капитоновна...
Козлов и Панкратов... С ними, конечно, очень трудно.

Дарья Капитоновна (Галине Васильевне).
Вы у нас человек новый, Галина Васильевна, вы в
конце года пришли. Вы, может быть, от них еще не
натерпелись...

Галина Васильевна (чуть улыбаясь). Да
нет, уже натерпелась.

Дарья Капитоновна. Так вот, вы не ду-
майте, что все свои подвиги они совершают стихийно.
Подо все эти безобразия подведена твердая теорети-
ческая база. А ну, Лидия, процитируй, что пропове-
дует Козлов.

Лида молчит.

Ну! Мы ждем.

Лида, Так ведь... это он просто так брякнул...
сдуру.
Сеня (подходит к Лиде с очень грозным видом).
Ты нам голову не морочь — «просто так»! Ты давай
процитируй!

Лида (нехотя). Н-ну... «Взрослые, мол, на то и
взрослые, чтобы нас воспитывать, да что-нибудь за-
прещать»...

Андрюша. Плохо, Севка, ваше дело!

Дарья Капитоновна. Дальше!:

Лида. Н-ну... «А ты, мол, слушай, да молчи, да
делай все по-своему»...

Сева отирает пот со лба.

Ваня. Все! Пропали!

Галина Васильевна улыбается.

Дарья Капитоновна (подходит к развешан-
ным на стене стенгазетам). А вот вам «теория^ Коз-
лова в действии. Полюбуйтесь, пожалуйста! (Читает
заголовок.) «Безобразный поступок». Это Козлов с
Панкратовым увлеклись химией и устроили дымовую
завесу в раздевалке. А вот еще: «Уймите Козлова
и Панкратова». Красноречиво? Теперь сюда взгля-
ните: «Побоище в шестом «Б». Тоже о них же.

Дарья Капитоновна, Сеня и Галина Васильевна отходят от стен-
газет. Лицо Галины Васильевны очень серьезное.

И вот с этими молодцами вы хотели провести целое
лето.

Сеня (значительно). Галина Васильевна, поду-
майте!

Дарья Капитоновна. Вы понимаете, какая
ответственность на вас лежит?

Галина Васильевна. Да. Понимаю, ко-
нечно.
Дарья Капитоновна (Лиде). Так вот! Иди
и объяви отряду: Козлов и Панкратов в поход не
пойдут.

Ваня и Сева отстраняются от -двери. Сева мрачен. Ваня совсем
готов заплакать.

Люся (тихо). Ой, девочки!

Андрюша (тихо). Всё!

Лида делает шаг к двери и вдруг оборачивается.

Лида (с деланным безразличием). Хорошо,
Дарья Капитоновна. Только... наш отряд взял обяза-
тельство перевоспитать Козлова с Панкратовым, а
теперь... теперь я не з<раю, как мы будем их перевос-
питывать.

Все ребята в полном молчании приникли к двери.

Дарья Капитоновна (долго смотрит на
Лиду). Хитра!

Лида (по-прежнему безразлично). Разве я не
правду говорю, Дарья Капитоновна? В походе на
них коллектив бы влиял, а так они будут по улицам
гонять.

Дарья Капитоновна переглядывается с учительницей. Та сдер-
живает улыбку. Вид у Сени оторопелый.

Дарья Капитоновна (Лиде). Ба-альшой де-
магог из тебя получится!

Лида (равнодушно). Вообще, конечно, Дарья
Капитоновна... Оставить их в городе — куда проще:
натворят что-нибудь, а мы в стороне.

Дарья Капитоновна. Ты кем будешь? Дип-
ломатом? Юристом?

Лида (скромно). Педагогом.
Д а р ь я Капитоновна (учительнице и вожа-
тому). Ну! Что вы скажете на все это?

Сеня (важно). Доводы, конечно, веские, Дарья
Капитоновна, но с другой стороны... (Пожимает пле-
чами и умолкает.)

Галина Васильевна (до этого она еле сдер-
живалась, чтобы не рассмеяться, но теперь стала
серьезной). Дарья Капитоновна, отношения с Козло-
вым и Панкратовым у меня действительно неважные,
но я вот о чем думаю: в школе я общаюсь с ними
только в учебные часы, а в походе мы целый месяц
проведем вместе. Может быть, нам и удастся как-
нибудь поладить? Ведь все-таки они люди, а не кро-
кодилы какие-нибудь.	।

Среди ребят у двери оживление. Козлов с Панкратовым рас-
плываются в улыбке, потирают руки.

Дарья Капитоновна. Хорошо! Но при од-
ном условии: весь класс должен поручиться за них!

Лида. Ой! Конечно, поручатся!

Дарья Капитоновна. Нет, ты пойди спроси!

Лида распахивает дверь. На секунду застывает, увидев отпря-
нувшую толпу ребят, потом выходит к ним.

Лида. Ручаетесь за них?

Голоса. Ручаемся! Ручаемся!

Кукушкин. Стоп! Минуточку! Пусть они сами
дадут сначала слово, что не станут бузить.

Лида (Севе и Ване). Даете слово?

Ваня (колотит себя в грудь). Да я... Да честное-
распречестное!.. Да пусть я сдохну, если что-нибудь
такое!..

Сева (пожимает плечами). Конечно, даю слово.
Что я, дурак?

Лида. Кто за то, чтобы поручиться?
Ребята один за другим поднимают руки. Кукушкин медлит. Все
смотрят на него,

Кукушкин. Ладно уж[ (Подымает руку.)
Лида (распахивает дверь). Дарья Капитоновна,
они все ручаются!

Дарья Капитоновна. Хорошо! В путь!

Ребята (хором). В пу-у-у-ть!

Все бегут вниз по лестнице. Забыв о своей солидности, скачет
за ребятами Сеня. Пожав руку Дарье Капитоновне, последней
выходит Галина Васильевна,

КАРТИНА ВТОРАЯ

Лодочная станция в парке, на окраине города. У входа малень-
кая сторожка. Виден простор водохранилища со множеством зе-
леных островов. Вместе с тем чувствуется, что где-то поблизости
проходит довольно оживленная улица. Заведующий станцией, вы-
сокий старик в тельняшке, и его помощник, молодой парень,
подносят брезентовую байдарку к мосткам, у которых стоят де-
ревянные лодки. В ворота станции с гомоном входят ребята,
нагруженные своим багажом, Галина Васильевна, Сева.

Старик (опуская байдарку). Привет, мореходы!
Попутного ветра!

Ребята. Спасибо! Здравствуйте!

Старик (пожимает учительнице руку). Ваши
корабли у крайнего мостика. В сторонке посво-
боднее.

Галина Васильевна. Спасибо! Мне сейчас
вам расписку дать?

Старик. Да, лучше бы сейчас. Пойдемте в сто-
рожку.

Учительница и старик скрываются в сторожке. Сложив
вещи в кучу, ребята зачарованно смотрят на водохранилище,
Люся. Ой, девочки, хорошо как!

Сева (негромко). Ну, Лидка, чего хочешь проси.
Все для тебя сделаем.

Ваня. Ага. Лид!.. Ты не думай, мы это не шутя.
Ты только скажи, чего тебе хочется. А?

Лида (помолчав, очень, отчетливо). Букет цветов.

Сева, Ваня (вместе). Че-гоо?

Лида. Букет цветов. А что тут такого? Мне до
сих пор еще никто не преподносил цветов.

Некоторое время мальчишки оторопело молчат*

Сева (вдруг решительно). Есть! Будут цветы!

Из сторожки выходит Галина Васильевна и старик.

Галина Васильевна. Начинайте погрузку*
Сеня. Есть начинать погрузку! (Ребятам.) А ну,
давай на погрузку! Палатки грузите на «Витязя»,
продукты на «Варяга», все остальное на «Летучего
голландца». Живо!

Ребята начинают грузиться.

Галина Васильевна (подойдя к байдарке).
Сева! Ваня! Берите вон ту мачту с парусом, руль, вот
эти спинки. Поможете мне оснастить байдарку.

Сева и Ваня бросаются к учительнице. Сева вставляет в гнезда
мачту, рея которой обернута парусом. Ваня навешивает руль.

Учительница устанавливает спинки.

Ваня. Ух, байдарочка! А кто на ней поедет,
Галина Васильевна, а?

Галина Васильевна. Вы со мной поедете.
Я вас никуда от себя не отпущу.

Ваня (радостно), Севк!.. Слыхал?

Сева. Галина Васильевна... оказывается, не так
уж плохо быть хулиганами.
Галина Васильевна. Это еще что такое?

Сева. Ну, как же! То мы на обыкновенных лод-
ках плыли бы, а потому что мы хулиганы...

Галина Васильевна (шутя грозит пальцем).
Ты у меня поговори!

В ворота входит радиокорреспондент, неся портативный
магнитофон. Он о чем-то спрашивает старика.

Старик (обернувшись к учительнице). Эй, на-
чальство! Тут спрашивают вас.

Галина Васильевна идет к сторожке. Любопытная Люся увидела
незнакомого человека и направляется вслед за учительницей.

Ваня (смотрит учительнице вслед). А она ни-
чего все-таки человек.

Сева. Ничего. Когда не воспитывает.

Галина Васильевна (корреспонденту). Так!
Я вас слушаю.

Корреспондент. Галина Васильевна? Тара-
сова?

Галина Васильевна. Да. Это я.

Корреспондент. Будем знакомы: корреспон-
дент «Пионерских известий по радио» Цветков. (Вгля-
дывается в учительницу и вдруг улыбается.) А вы
знаете, мы с вами соседи. Вы в новых домах живете?

Галина Васильевна. Да.

Корреспондент. Ия там же. Мои окна как
раз напротив ваших. Я не раз вас на балконе видел.

Галина Васильевна. Мне ваше лицо тоже
знакомо. Так чем могу служить?

Корреспондент. Мне поручено сделать репор-
таж о вашем походе. Хотелось бы записать на пленку
разговор с одним из юных путешественников. Кого из
ребят вы порекомендуете?
Галина Васильевна. Пожалуй, Лиду Мо-
рину. Она у нас председатель совета отряда. (Люсе.)
Люся, позови Лиду.

Люся (кричит). Лида! Ой, Лида, скорей! Де-
вочки! Лиду на радио записывать хотят!

Все ребята бросают работу и подходят к сторожке. Старик
выносит табурет. Корреспондент ставит на него портативный
магнитофон и открывает его.

Корреспондент. Ребята, пошире круг! Прошу
полную тишину. Так вот, Лида, ты давай не волнуйся,
говори спокойненько, непринужденно.

Люся (тихо). Лида, ты не волнуйся, главное не
волнуйся!

Корреспондент (включив аппарат, говорит в
микрофон). Мы пригласили к микрофону председа-
теля совета отряда Лиду Морину. Ну, здравствуй,
Лида! (Переносит микрофон ко рту Лиды.)

Лида (чуть слышно). Здравствуйте!

Корреспондент (выключает магнитофон).
Снова давай. Погромче надо. (Включает магнито-
фон.)

Лида, (громко). Здравствуйте!

К о р р е с п о н д е н т (выключает магнитофон).

Слишком громко. Перегружаешь магнитофон.

Кукушкин (вздыхает). Ну и ну!

Л и д а, Здравствуйте!

Корреспондент. Минутку! Сейчас послушаем,
что получилось. (Перематывает пленку и слушает.)

Сева (тихо). Иван! У меня идея! (Отводит Ваню
в сторону и шепчется с ним.)

Оглядываясь на толпу у сторожки, мальчики подходят к бай-
дарке и тихонько укладывают в нее весла.
Корреспондент. Порядок! Поехали дальше!
(В микрофон.) Так вот, Лида, расскажи, пожалуйста,
радиослушателям о цели вашего похода.

Лида. Цель похода — обследовать прибрежную
флору водохранилища и... и...

Кукушкин (тихо). Условия...

Лида. ...и выяснить условия для проживания...

Кукушкин. Для распространения...

Лида. ...для распространения ондатры.

Корреспондент. Так! Теперь, э... расскажи,
Лида, радиослушателям, что такое ондатра.

Лида. Ондатра — это водяная крыса. У нее очень
ценный мех. Если мы установим, что для нее доста-
точно корма, то ее в этих местах будут разводить.
(Тихо.) Всё?

Корреспондент. Сейчас послушаем. (Перема-
тывает пленку и надевает наушники.)

Сева и Ваня тащат лодку, спускают ее на воду.

Ваня. Опять попадет.

Сева. «Попадет, попадет»! Я тебе говорю — тут
близко совсем.

Корреспондент. Шума много и слышно, как
тебе подсказывают. Сначала давай!

Другая часть парка на берегу водохранилища. Виден забор, от-
деляющий парк от улицы. На берегу сидят двое мальчишек
и удят рыбу.

Голос продавщицы (за забором). Есть све-
жая клубника, черещня... Берите, граждане, клубнику!
Кому черешни спелой?

Появляется мачта байдарки, головы Севы и Вани, мелькающие
весла. Байдарка крейсирует у берега, часто останавливаясь.
Сева (не замечая рыболовов). Ну, что я тебе
говорил! Давай, рви!

Ваня. Никогда в жизни еще для девчонки цветов
не рвал.

Сева. Для такой девчонки можно. (Помолчав.)
И вообще, привыкать пора.

Первый рыболов. Гляди! Для девчонки цве-
точки рвут.

Второй рыболов. Эй! Девчатники! Ухажеры!

Сева и Ваня уставились на рыболовов, затем дружно гребут
к берегу. Сева выскакивает из байдарки. В руке у него пучок
белых кувшинок. Видно, как от толчка байдарка вместе с Ваней
отходит назад. Сева подбегает ко второму рыболову.

Сева. На! (Хлещет рыболова кувшинками.)
Второй рыболов. На!

Он бьет Севу, и тот летит вверх тормашками.

Сева (самого его не видно). Подгребай! Я очки
потерял! Осторожней! Здесь тина!

Ваня подгребает, становится в байдарке во весь рост, шатается
и прыгает. Севу по-прежнему не видно.

Я тебе говорил — тут тина! Нашел очки! Погоди,
стекла нет! Стекло выбили! Нашел! Вперед!

Оба приятеля появляются на суше, перемазанные тиной. Ры-
боловы при виде здоровенного Вани бросаются удирать. Сева и
Ваня гонятся за ними.

Слева заходи! Слева! Гони его на меня! Ножку!
Ножку подставь!

Рыболовы перемахивают через забор. Вслед за ними, только
чуть в стороне, перемахивают через забор и Сева с Ваней.
Продавщица (за сценой). Ай! Ах чтоб вас,
окаянных! Граждане! Держите их! Всю клубнику
подавили! Эй, держите! Милиционер!

Слышен свисток милиционера. Вплно, как мачта байдарки, чуть
покачиваясь, удаляется все дальше от берега.

Снова лодочная станция.

Ребята по-прежнему толпятся вокруг корреспондента.
Видно, как вдоль берега движется мачта пустой байдарки. Ни-
кто ее не замечает.

Корреспондент (в микрофон). Благодарю
тебя, Лида! Позволь мне от имени всех радиослуша-
телей пожелать счастливого пути тебе лично и всем
ребятам. (Подносит микрофон к Лиде.)

Лида. Спасибо! Всего хорошего! (Тихо.) Те-
перь все?

Корреспондент. Сейчас узнаем! (Прослуши-
вает запись.)

Ребята молча смотрят на него.

Корреспондент. Вот теперь все!

Голоса. Наконец-то! Смотрите, Лидка даже по-
худела!

Парень (старику). Работка!

Старик. Это тебе не веслами махать!

Корреспондент. Спасибо, товарищи! Слушай-
те передачу завтра в шесть часов. Всего наилучшего!

Ребята. До свидания! Всего хорошего!

Корреспондент уходит.

Галина Васильевна (Сене). Стройте ребят
па линейку. Сделаем перекличку и в путь!
Сеня. На линейку! Живо! Лида, строй ребят!

Лида. Становитесь вот тут!

Ребята выстраиваются.

С ен я (подходит к Галине Васильевне), Товарищ
начальник похода, погрузка на лодки закончена, от-
ряд для переклички построен.

Галина Васильевна (держит список в руке).
Внимание,, ребята, начинаю перекличку. Анисимова
Нина!

Анисимова. Здесь!

Галина Васильевна. Семенова Лю... (Огля-
дывает шеренгу.) Где Панкратов? Где Козлов?

Лида (оглядываясь, кричит). Панкратов! Козлов!
Ой!.. Галина Васильевна, а где байдарка?

Шеренга ребят рассыпается.

Галина Васильевна (кричит). Панкратов?
Козлов!

Тишина. Только отвечает эхо.

Андрюша. Сева! Иван!

Снова молчание.

Сеня. Все вместе давайте! Внимание! Три-четыре!

Ребята (хором). Панкратов! Козлов!

Снова только эхо.

Кукушкин. Уплыли!

Старик (помощнику). А ну, заводи моторку!
(Галине Васильевне.) Гражданочка, мы сейчас вам
мотор дадим. Вы давайте садитесь да и отправляй-
тесь на поиски.

Парень уходит, за ним идет Галина Васильевна, а за ней
бежит Лида.
Лида. Галина Васильевна, можно я с вами?

Все трое уходят. Слышно, как заводится лодочный мотор.

Голоса ребят. Панкратов! Козлов!

Постепенно расходятся в разные стороны.

На просцениуме.

Отделение милиции. Сюда входят дежурный милиционер,
продавщица в белом фартуке и Сева с Ваней. Одежда
на мальчишках испачкана не только тиной: ботинки, брюки и
рукава заляпаны чем-то красным.

Милиционер. Как же это так получилось?

Продавщица. А вот так и получилось! Как
снег на голову! Какой там снег! Вроде как атомная
бомба. Стою я, значит, торгую со своего лотка у за-
бора... Вдруг, вот этот вот, с забора в решето с клуб-
никой— прыг!., и вместе с решетом с лотка — на зем-
лю. Я, значит, ахнуть не успела, а тут этот — хлоп!..
И целых два решета всмятку! Там еще двое каких-то
сиганули, но те правее чуть: ничего не причинили. То-
варищ дежурный, вы уж примите меры. Не мне же из
своего кармана за ягоды платить!

Милиционер (ребятам). Вы что же это? А?

Ребята молчат.

Продавщица. Ишь! Воды в рот набрали! То-
варищ дежурный, у меня товар на улице остался, я
побегу, а вы уж доведите до конца это дело-то. Три
решета клубники — ведь это не шутка, товарищ де-
журный!

Милиционер (продавщице). Ладно! Разбе-
ремся.

Продавщица уходит. Милиционер садится за стол.
Милиционер. Так! (Ване.) Имя?

Ваня. И...

Сева (перебивает его). Сеня. Сидоров.

Милиционер. А ты, браток, зря подсказыва-
ешь. Он, «пожалуй, сам знает, как его зовут. (Пауза.)
Вот что, друзья, давайте уж честно говорите: где жи-
вете, в какой школе учитесь. Я вам зла не желаю, а
к продавщице тоже надо сочувствие иметь.

Ваня и Сева молчат.

Ну, что ж! У меня время есть. Присаживайтесь, от-
дыхайте.

Приятели машинально садятся на скамью, Ваня тихонько всхли-
пывает.

Сева (тихо). Не реви!

Ваня. Э!.. А лодка-то, байдарка. Ведь ее уведут.

Сева. Товарищ дежурный, мы в седьмой школе
учимся. Наша учительница тут недалеко.

Милиционер. Пошли!

Снова лодочная станция. Ребята и старик стоят на берегу,
прислушиваясь к отдаленному рокоту мотора.

Голоса. Едут! Возвращаются! Где едут?

Гул мотора приближается.

Люся. Ой! И в самом деле едут!

Андрюша. А почему их трое?

Кукушкин. А что они тащат за собой?

Долгая пауза.

Сеня (упавшим голосом). Байдарка... Пустая.

Снова долгая пауза. Гул мотора совсем близко. Вот он стих.
Слышно, как гремит цепь. Появляются Лида, парень и
Галина Васильевна. Лицо ее совсем безжизненно. Ка-
жется, она еле идет.

Люся. Ой, Галина Васильевна... А где они?

Ей никто не отвечает.

Кукушкин (Лиде). Где вы нашли байдарку?

Лида. Там! (Кивает в сторону водохранилища.)

Парень (Андрюше). Они плавать умеют?

Андрюша (тихо). Не очень чтобы...

Парень (старику). Мы ее знаешь где нашли? Аж
на Зеленом плесе. Заявить надо.

В•;ворота входят милиционер, Сева и Ваня.

Люся (увидев их, истошно кричит). Ой, девоч-
ки-и!

Голоса. Они-и-и! Нашлись! Живые!

Все бегут к Козлову и Панкратову, окружают их.

Люся. Ой! Что это с ними?

Галина Васильевна (расталкивает ребят).
Пустите! Пустите меня! (Она подходит к Севе с Ва-
ней и ,смотрит то на них, то на милиционера.)

Милиционер. Так вот, товарищ учительница,..
Весы сломали, ягоды подавили...

Галина Васильевна дико смотрит на него, потом отворачивается,
Люся тихонько заглядывает ей в лицо.

Люся (обернувшись к ребятам, тихо). Плачет!

Старик наливает в кружку воды из холодного самовара, стоя-*
щего возле сторожки, и подходит к учительнице. Та отстраняет
кружку.

Милиционер. С такими заплачешь.
Галина Васильевна (поворачивается к Се-
не. Она старается казаться совсем спокойной). Сеня,
ведите ребят, разгружайте лодки.

Сеня (растерянно). Что?..

Галина Васильевна. Разгружайте лодки.
Пока я с товарищем поговорю, пока доставлю Коз-
лова и Панкратова домой... Одним словом, разгру-
жайте лодки. Завтра- двинемся в путь.

Сеня (мрачно ребятам). На разгрузку! Пошли!

Андрюша (жалобно). Се-е-ень!

Люся. Ой, девочки, ну что же это такое!

Кукушкин. Галина Васильевна, может, еще ус-
пеем до островов доплыть?

Сеня (вдруг кричит почти со слезами в голосе).
Без разговоров у меня! Что вы, сами не понимаете?
Тут три часа на этих идиотов уйдет. Пошли! Кукуш-
кин, тебя не касается?

Ребята проходят мимо Севы и Вани, направляясь к лодкам.

Люся. У, какие-то! (Грозит им кулаком.)
Кукушкин. Дурак я был, что за вас голосовал!

Лида проходит молча.

Ваня (Лиде). А ты знаешь из-за чего все это?
Из-за цветов!

Сева. Мы тебе букет хотели...

Лида. Спасибо за подарочек! (Уходит к лод-
кам.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Кухня в квартире Козловых и Панкратовых. Здесь два уголка
очень по-разному обставлены. В одном — современный, облицо-
ванный пластмассой стол, над ним висячий шкаф, покрытый бе-
лоснежной эмалью. В другом уголке стол накрыт простой клеен^
кой, вместо шкафа — деревянная полка, заставленная кастрюля-
ми, мешочками, банками из-под консервов и всякими хозяйствен-
ными мелочами. В открытую дверь видна часть передней. От-
куда-то приглушенно доносятся звуки радио.

За пластмассовым столом, в удобном кресле сидит Надежда
Леонидовна. Это маленькая, сухонькая старушка с пенсне
на носу. На ней хороший костюм английского покроя. В одной
руке у нее сигарета, в другой — книга. Вид у нее такой без-
мятежный, точно она всю жизнь только и знает, что читает да
покуривает. Где-то стенные часы бьют шесть раз. Надежда Лео-
нидовна отрывается от книги.

Надежда Леонидовна (громко). Анфиса
Петровна, вы не спите?

Анфиса Петровна (за стеной). Не сплю, Лео-
нидовна! Кефир пью да телевизор смотрю. Кефиру
хочешь, Леонидовна?

Надежда Леонидовна. Благодарю, не
хочу.

Анфиса Петровна (за сценой). Я сегодня то-
же обеда не готовила. Ну его! Вот кефира попила и
сыта.

Надежда Леонидовна. Анфиса Петровна!

Анфиса Петровна. А-я!

Надежда Леонидовна. Оставьте вы свой те-
левизор. У меня к вам предложение.

Радио умолкает. Появляется Анфиса Петровна. Ей столь-
ко же лет, сколько Надежде Леонидовне, но сна полная, рас-
плывшаяся, улыбчивая. В руках у нее блюдечко и стакан из-под
кефира.

Анфиса Петровна. Какое предложение?

Надежда Леонидовна. Пойдемте в театр.
Сегодня «Бесприданницу» дают.

Анфиса Петровна (улыбаясь). Ишь как раз-
гулялась, Леонидовна!
Наде ж д а Леонидовна (затягивается сигаре-
той). Надо хотя бы раз в год почувствовать себя не
бабушкой, а человеком.

Анфиса Петровна (ставит стакан и блюдце
к себе на стол). Пойдем! Я нынче и посуду мыть не
буду. Пойдем! Погоди, только деньги возьму. (Ухо-
дит и продолжает за сценой.) Леонидовна!

Надежда Леонидовна (встает, гасит в пе-
пельнице сигарету). Да.

Анфиса Петровна (за сценой). А я, греш-
ным делом, боялась, что наших не возьмут за вчераш-
нее-то.

Надежда Леонидовна. Я тоже почти не на-
деялась.

Анфиса Петровна (входит с сумочкой в ру-
ках). Понимаешь, гляжу я утром в окно, как наши из
дома выходят, и вдруг вижу — мать ты моя! — им
кошка дорогу перебежала! Хорошо еще не черная, а
серая.

Надежда Леонидовна (с возмущением).
Анфиса Петровна!

Анфиса Петровна. А-я!

Надежда Леонидовна. Анфиса Петровна!
Вы же в двадцатом веке живете! Ваши дети высшее
образование имеют! Ну, когда вы перестанете верить
в эти идиотские приметы?

Анфиса Петровна (оправдываясь). Ни в
какие приметы не верю! Ни в какие! А вот чер-
ных кошек боюсь. Что хочешь со мной делай —
боюсь!

Надежда Леонидовна. Оставьте, пожалуй-
ста! Уши вянут! Идемте!

Раздается звонок. Анфиса Петровна выходит в переднюю, от-
крывает дверь и, пятясь, возвращается в кухню.
Милиционер (в передней). Разрешите войти?

Надежда Леонидовна. Пожалуйста! Кто
там?

Входят Галина Васильевна, милиционер и Сева с
Ваней, перепачканные тиной и ягодами.

Галина Васильевна. Здравствуйте!

Милиционер. Извините за беспокойство!

Анфиса Петровна бессильно опускается на табурет.

Надежда Леонидовна. Здравствуйте! (Под-
жав губы, она смотрит на пришельцев. Лицо у нее та-
кое же каменное, как у Севы.)

Галина Васильевна (милиционеру). Это ба-
бушка Козлова, а это бабушка Панкратова. (Надеж-
де Леонидовне.) Родители мальчиков, кажется, в отъ-
езде?

Надежда Леонидовна (отчеканивает). Да,
именно так. Родители Козлова и родители Панкратова
работают в геологических партиях. Позвольте узнать,
что произошло?

Милиционер (сочувственно). Придется убытки
возмещать.

Надежда Леонидовна. Так. (Она кивает и
молча ждет дальнейших объяснений.)

Галина Васильевна. Мне очень неприятно,
Надежда Леонидовна, но я... я не могу взять этих
мальчиков в поход. Вы войдите в мое положение! Они
самостоятельно взяли байдарку, уплыли на ней, могли
утонуть... Они пропадали несколько часов. Я ужас
что пережила...

Надежда Л е о н и д о в н а (отчеканивает). Я вас
вполне понимаю. Прошу! Зайдите в комнату. Здесь
не на что сесть.
Галина Васильевна, милиционер, Надежда Лео-
нидовна, Сева и Ваня выходят. Анфиса Петровна остается
неподвижно сидеть на табурете.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Перед суперзанавесом.

Лестница в доме Галины Васильевны. На площадке, около двери
учительницы, стоит Анна Васильевна и нажимает кнопку
звонка. У ее ног чемоданы, два детских велосипеда и зонтик.
Тут же, на площадке, — Павлик и Даша.

Павлик. Во, Дашка, прием! Меня еще в дет-
ском саду научили. (Подходит к сестренке сзади, хва-
тает обеими руками ее за подбородок и, нажав колен-
кой в спину, сажает Дашу на площадку.)

Даша. Пашка, да ну тебя! (Встает.)

Павлик. А во еще прием. Это меня Володька
Мартынов научил. Раз! (Дает сестре подножку, и та
падает.)

Даша. Пашка! Как дам сейчас! Мама, чего он
со своими приемами!

Аня (мягко). Павлик, не надо шалить. (Звонит.)
Кажется, никого дома нет.

Павлик. А это меня Санька Пятеркин научил.
(Разбегается и бьет сестру головой в живот. Та отле-
тает к стене и снова падает.)

Даша. Ма-ам! Он меня головой в живот!

Аня (мягко). Павлик, не надо головой в живот.
(Снова звонит.) Кажется, в самом деле ушли.

Павлик. А вот еще прием! (Становится на чет-
вереньки.)

Даша (тоже становится на четвереньки). Я тебе
сама как дам прием! Как дам прием! Вот тебе! Вот
тебе! Вот тебе! (Хватает Павлика за уши и таскает
его по площадке.)
Павлик. Ма-ам! Она меня за ухи!

Аня (рассеянно). Не «за ухи», а «за уши». Даша,
не надо за уши. (Снова звонит.)

Ребята упали в борьбе и, пыхтя, катаются па площадке. Снизу
поднимается Галина Васильевна, поникшая, усталая. Не
дойдя до площадки, она останавливается и замороченно смотрит
на Аню, на ребят.

Галина Васильевна. Аня! (Поднимается на
площадку.)

Аня (оборачивается, улыбается). А вот и тетя
Галя пришла!

Ребята встают и таращат на учительницу глаза.

Галина Васильевна. Аня!.« Какими судь-
бами?

Аня (приготовилась долго говорить). Понимаешь,
Галочка, недавно я познакомилась с трудами профес-
сора Шарикова, который живет в вашем городе, а он...

Галина Васильевна (перебивает)9 Во-пер-
вых, здравствуй все-таки! (Целует Аню,)

Аня (чмокает воздух). Так вот, профессор Шари-
ков еще в сороковых годах опубликовал работу, очень
близкую по теме к моей диссертации. Он, например,
опытным путем доказал...

Галина Васильевна. Подожди! Давай хотя
бы в квартиру войдем.

Комната и кухня в квартире Галины Васильевны. Пройдя че-
рез кухню, женщины вносят вещи в комнату. Ребята молча
оглядываются, потом Павлик берет зонт и раскрывает его.

Аня (продолжает), Так вот, я говорю, этот профес-
сор Шариков пришел к выводу, что глина в воде обла-
дает всеми свойствами, присущими обыкновенному
А вот еще прием!
раствору. Понимаешь, он, например, делал такой
опыт: пропуская через глину электрический ток...

Галина Васильевна. Минутку! Короче гово-
ря, ты приехала, чтобы повидать профессора?

Аня (улыбаясь). А за одно и свою сестру и ее
мужа.

Павлик, держа зонт над головой, забирается с ногами на мяг-
кое кресло.

Павлик. Ма-ам! Вот парашют!

Аня (мягко). Павлик, не надо с ногами на мягкое
кресло: испачкаешь.

Галина Васильевна. Но почему ты не дала
телеграмму?

Аня (секунду озадаченно молчит). Знаешь, Га-
лочка... откровенно говоря... мне это как-то в голову
не пришло.

Галина Васильевна. Аня! А ведь я совер-
шенно случайно в городе оказалась. Я сегодня дол-
жна была в поход с ребятами уйти.

Аня. А Сережа?

Павлик снова забирается на кресло.

Галина Васильевна. А Сережа... (Смотрит
на Павлика.) Он действительно мне кресло испортит.

Павлик прыгает.

Аня. Павлик, не надо с ногами на кресло: испор-
тишь. (Галине Васильевне.) Так где же Сережа?

Галина Васильевна. Сережа в район уехал.

Аня. Да-а! Действительно, это было легкомыслен-
но с моей стороны: не дать телеграмму. (Меняет тон.)
А знаешь, мой Володя тоже уехал. На конференцию
в ГДР.
Павлик (Даше). На, прыгай! Ох, здорово!

Даша с зонтом забирается на кресло. Павлик уходит в кухню.

Аня. Ну/как ты находишь моих двойняшек? Под-
росли? Даша, не надо с ногами на кресло.

Павлик (из кухни). Дашк!.. Иди сюда!

Даша спрыгивает с кресла и уходит в кухню.

Галина Васильевна. Подросли-то подрос-
ли... Только почему они у тебя так странно воспитаны?

Аня. Галочка, я же не педагог, я химик. Между
прочим, я их потому с собой взяла, что у нас домра-
ботница заболела. Надо ей дать немножко отдохнуть.

Галина Васильевна. А что с ней?

Аня. Нервное истощение.

Принимается распаковывать чемодан. Галина Васильевна проха-
живается по комнате и молчит. В кухне Павлик забирает
у Даши зонт.

Павлик. Дай! Я еще выше прыгну! (Забирается
на край кухонного стола.) Дашк!.. Гляди! (Падает со
стола и громко ревет.)

Обе женщины бегут в кухню.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Снова кухня в квартире Козловых и Панкратовых. Ваня в тру-
сах и майке сидит за столом Анфисы Петровны и уплетает щи.
Надежда Леонидовна и Сева, сидя друг против друга,
пьют чай. Лица у обоих холодные, бесстрастные. Анфиса
Петровна поднимает с пола перепачканную одежду внука.

Анфиса Петровна. Вон как изгваздал! Тебе
и дела мало, а бабушка чисть да стирай! Чисть да
стирай!
Ваня (бурчит, глядя в тарелку). А я и в грязном
могу ходить. Я не стиляга какой-нибудь.

Анфиса Петровна (передразнивая). «В гряз-
ном ходить»! «В грязном ходить»! (Берет с полки
щетку и выходит в переднюю.)

Надежда Леонидовна встает из-за стола, берет испачканные Се-
вины брюки. Поджав губы, она демонстративно разглядывает
их, вытягивает то одну штанину, то другую.

Сева (немного смущенно). Вообще... я их сам
могу почистить...

Надежда Леонидовна молчит.

Анфиса Петровна (в дверях). Леонидовна,
тут их нельзя чистить. Надо во двор идти. А то мы
всю квартиру испакостим.

Надежда Леонидовна (разглядывает шта-
ны). Да. Надо во двор идти.

Анфиса Петровна. Глину да тину эту самую
еще можно отчистить, а уж ягоды не отстирать. В хим-
чистку сдавать придется.

Надежда Леонидовна. Да. Придется.

Анфиса Петровна. Опять деньги платить!

Надежда Леонидовна. Придется платить.,

Пауза.

Анфиса Петровна. Что ж делать-то будем,
Леонидовна? А?

Надежда Леонидовна (отчеканивает). Тер-
петь, Анфиса Петровна.

Пауза.

Анфиса Петровна. Леонидовна! А может,
пойти завтра в школу да поклониться? Может, про-
стят их в последний раз?
Надежда Леонидовна молчит.

Леонидовна, а я ведь дело говорю! Пойдем завтра
в школу к директору, скажем: так, мол, и так, войдите
ради бога в наше положение, ведь мальчишки у нас
за лето совсем дикими станут! А, Леонидовна?

Надежда Леонидовна (отчеканивает). Бес-
полезно. (Забирает Севину одежду.) Пойдемте чис-
тить, Анфиса Петровна. (Направляется к двери.)

Анфиса Петровна (ребятам). У, м-м-мучите-
ли! (Уходит с Надеждой Леонидовной.)

Ребята некоторое время молчат.

Ваня. Сев!..

Сева. Ну?

Ваня. А моя бабушка правильно говорит^

Сева. Что «правильно»?

Ваня. Пойдем завтра к Галине Васильевне и ска-
жем: «Галина Васильевна! Ну, вот честное-распрече-
стное!.. Ну, вот последний-распрепоследний раз!»

Сева. Только зря унижаться. (О чем-то думает
и вдруг вскакивает.) Слушай! У меня получше идея.

Ваня. Опять идея?

Сева. Как только бабушки уснут — выходи в
кухню.

Входят бабушки.

Надежда Леонидовна. Просто стыдно было
смотреть, Анфиса Петровна. Вы полюбуйтесь только,
как все это выглядело. Вы направляетесь к подъезду.
Вон там идет кошка (показывает), и вы вдруг свора-
чиваете и на глазах у всех описываете вот такую ду-
гу, чтобы эта несчастная кошка не перебежала вам
дорогу. Позор!
Анфиса Петровна. Леонидовна! Да ты меня
хоть при детях не срами!

Надежда Леонидовна. Извините, пожалуй-
ста! (Севе.) Всеволод, спать!

Сева (сразу встает). Спокойной ночи, бабушка.
Надежда Леонидовна. Спокойной ночи!

И никаких чтений перед сном!

Сева. Хорошо, бабушка. (Уходит.)

Анфиса Петровна. Иван, а ты чего сидишь?
Ваня. Иду, бабуля. Спокойной ночи, бабуля! На-
дежда Леонидовна, спокойной ночи! (Уходит.)

Анфиса Петровна (удивленно). Чего это с
ними? Ишь какие шелковые!

Надежда Леонидовна. Быть может, совесть
проснулась. И на том спасибо! До завтра, Анфиса
Петровна!

Анфиса Петровна. Спокойной ночи, Леони-
довна!

Старушки гасят свет и уходят. Некоторое время сцена пуста.
Кухня освещена слабым ночным светом из окна. Слышно, как
во дворе мяукают коты. Скрипит дверь. Крадучись, появляется
Ваня и включает свет. Ваня в одних трусах. Появляется Сева.
Он тоже в трусах.

Ваня. Спит?

Сева. Спит.

Ваня. Ну, давай твою идею.

Сева. Мы перед Лидкой виноваты?

Ваня. Виноваты...

Сева. Перед ребятами виноваты?

Ваня. Виноваты...

Сева. Мы должны загладить свою вину?

Ваня. Н-ну... вроде не мешало бы.

Сева. Ну и вот! Теперь представь такое: ребята
путешествуют, ведут всякие там исследования, испы-
тывают разные трудности... и все время чья-то неви-
димая рука оказывает им таинственную помощь!

Ваня. Это чего: наша рука?

Сева. Ага! Например/ребята просыпаются, а пе-
ред ними на дереве висит целая связка только что
выловленной рыбы... Или так: в дерево вонзается
стрела, а на ней записка: «Будьте бдительны. Мест-
ные хулиганы собираются на вас напасть».

Ваня. Значит, удрать...

Сева. Удрать и тайком следовать за ними!

Ваня. Лодки нет.

Сева. Сначала по суше будем идти, а потом плот
построим.

Ваня. А маршрут? Мы же маршрута не знаем!

Сева (задумался). Маршрут! Гм! Маршрут, это
в самом деле. (После паузы.) Придумал! Пойдем зав-
тра домой к Галине Васильевне... У нее же есть муж
или еще какие-нибудь родственники... Они наверняка
знают, куда она поедет.

Ваня. Во! Верно! (Задумался.) Э!.. А бабушки?
Что мы бабушкам скажем?

Сева. Насчет бабушек у меня все продумано.
(Шепчет.)

Сцена погружается во мрак. Когда она снова осве-
щается — утро, та же кухня. Бабушки моют посуду. В пе-
редней Сева подходит к двери в Ванину комнату.

Сева. Давай поторапливайся. Девятый час
уже.

Ваня появляется на пороге. В руках у него рюкзак и копилка
в форме рыночного гипсового мопса.

В а н я. Сейчас. Не могу деньги из копилки достать.
Сева. Клади в рюкзак, потом разобьем.
Ваня запихивает «мопса» в мешок, и оба направляются в кухню.

(Подходит к Надежде Леонидовне.) Бабушка!..

Надежда Леонидорна. Слушаю.

Сева (тщетно подбирая слова). Бабушка, во-
первых... мы очень извиняемся за вчерашнее. У нас
это нечаянно получилось.

Надежда Леонидовна. Слишком многое у
вас нечаянно получается!

Сева. ...во-вторых... мы хотели бы с вами посове-
товаться: что если нам все-таки взять рюкзаки и пой-
ти попросить Галину Васильевну?

Надежда Леонидовна. Бесполезно.

Анфиса Петровна. Ты, Леонидовна, заладила
свое: «бесполезно» да «бесполезно»! Попытка не пыт-
ка, а спрос не беда. Я возьму вот да сама с ними и
пойду!

Мальчишки обескураженно переглядываются.

Надежда Леонидовна. Что ж! Пойдите про-
гуляйтесь, Анфиса Петровна.

Анфиса Петровна. И пойду! (Мальчикам.)
А ну, где ваши мешки? Собирайтесь скоренько, а я
переоденусь пока. (Собирается выйти.)

Ваня (взволнованно). Баб!.. Бабуля!.. Ты... ты это
зря... Зачем тебе ходить? Мы это... мы лучше сами.
А, бабуль!..

Сева. Конечно, Анфиса Петровна! Анфиса Пет-
ровна, понимаете... Галина Васильевна не любит, ко-
гда взрослые за ребят просят. Вы можете все дело
испортить.

Анфиса Петровна. А уж вы исправите! Как
вчера исправили. Погодите, переоденусь вот. (Ухо-
ди т.)
Ваня (тихо, Севе). Лопнуло дело. Хана!

Сева молча кивает. За окном слышится мяуканье^

Сева (тихо). Идея! Спасены! (Кричит в перед-
нюю.) Анфиса Петровна, вы переодевайтесь и выхо-
дите. Мы вас на улице подождем.

Анфиса П е т р о в н а (за	сценой % Л а дно,

иди.

Сева (Надежде Леонидовне). Ну, бабушка, все-
го хорошего! (Целует Надежду Леонидовну.)

Надежда Леонидовна. До самой скорой
встречи, милейший! Я уверена, что вы вернетесь че-
рез полчаса.

Сева. А я не уверен, бабушка. (Уходит.)

Ваня стоит, недоуменно пожимая плечами. В дверях незаметно
для Надежды Леонидовны появляется Сева, держа в руках
черного кота. Он знаками зовет к себе Ваню.

Ваня. До свидания, Надежда Леонидовна!

Надежда Леонидовна. До скорой встречи,
уважаемый!

Ваня выходит. Видно, как оба мальчика притаились за дверью:
Сева с котом — слева, Ваня — справа. Появляется Анфиса
Петровна,

Анфиса Петровна. Ну, пожелай мне, Леони-
довна, ни пуха ни пера!

Надежда Леонидовна. Что ж! Ни пуха вам
ни пера! Желаю удачи.

Анфиса Петровна направляется к двери. Сева толкает черного
кота к Ване. Тот подхватывает его. Анфиса Петровна останав-
ливается.
Анфиса Петровна. Ах, чтоб тебя, окаян-
ного!

Надежда Леонидовна. В чем дело, Анфиса
Петровна?

Появляются мальчишки. Ваня держит кота.

Сева. Понимаешь, бабушка... кошка черная Ан-
фисе Петровне дорогу перебежала.

Анфиса Петровна. И откуда он взялся, та-
кой страшенный? (Снимает пыльник, мальчишкам.)
Бесполезное это дело. Снимайте свои рюкзаки. Ски-
давайте, говорю.

Сева. Анфиса Петровна! Но ведь это вам кошка
дорогу перебежала.

Анфиса Петровна. Вот я и говорю: перебе-
жала.

Сева. А нам-то она не перебежала!

Анфиса Петровна (подумав). А вам не пе-
ребежала.

Сева. ^Значит, нам-то идти можно.

Анфиса Петровна (она поражена этой иде-
ей). А вам, стало быть, можно. (Решительно.) Идите!
Идите, и чтобы назад больше не возвращаться.

Сева. До свидания, бабушка!

Ваня. Всего хорошего, бабуля!

Мальчишки убегают.

Анфиса Петровна. А твой Севка догадли-
вый, Леонидовна. Им-то она не перебежала.

Надежда Леонидовна. Тошно слушать, Ан-
фиса Петровна.

Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Квартира Галины Васильевны. В комнате на тахте лежит Аня.
Возле нее — женщина-врач в белом Халате, Павлик и
Даша. В дверях комнаты стоит дворник (женщина). Малы-
ши испуганы, они тихонько хнычут.

Врач. Вам надо ехать, дорогая. Возможно, при-
дется срочно оперировать.

Аня (пересиливая боль). Но я не могу малышей
одних оставить!

Дворник. Вот беда-то!

Врач. Надо срочно придумать что-нибудь и
ехать. С этим шутить нельзя, дорогая.

Дворник. Может, кто из соседей ребятишек
возьмет? Только жильцы у нас кто в отпуск уехали,
а кто на работе. Погодите-ка! Может, Тимофеевна
возьмет. (Думает,) Не! Не возьмет. Это такой чело-
век... Хоть ты умирай при ней — пальцем не поше-
велит!

Врач. Ну думайте, думайте скорее: нас машина
ждет, дорогая!

Дворник. Я бы их к себе взяла, так опять же
у меня работа.

Раздается звонок.

Входите! Открыто!

Входят Сева и Ваня.

Сева. Здравствуйте!

Дворник. Здравствуйте!

Сева. Скажите, пожалуйста, кто-нибудь из род-
ных Галины Васильевны дома?
Дворник. А вы кто будете Галине Васильевне?

Ваня. Мы это...

Сева. Мы ее ученики.

Дворник. Ну слава тебе господи! (Входит в
комнату.) Гражданочка, повезло вам! Ученики Гали-
ны Васильевны пришли! (Мальчикам.) Ребятишки!
Входите, входите быстренько!

Мальчики проходят в комнату,

А н я. Мальчики... Это очень хорошо, что вы при-
шли... Мальчики, нужно срочно найти Галину Василь-
евну... Она еще не уехала?

Сева (растерянно). Н... не знаю.

В рач (Ане). Вам трудно говорить. Разрешите я
все объясню. (Ребятам.) Я врач неотложной помощи,
понимаете?

Ребята молча кивают.

Сестру вашей учительницы надо срочно положить в
больницу: есть подозрение на аппендицит. Но, вместе
с тем., не на кого оставить вот этих малышей. Вы меня
понимаете?

Ребята снова кивают.

Ваша учительница еще не уехала?

Сева. Не знаю.

Аня. Мальчики, она говорила про какую-то ло-
дочную станцию... Она всего полчаса как ушла.

Дворник. Только она из дома — тут гражданку
и схватило.

Аня. Мальчики... Вы знаете, где эта лодочная
станция?

Сева (совсем растерянно). Мы?.. Знаем,
Аня (берет со столика у тахты деньги, протяги-
вает их Севе). Мальчики, вот деньги. Такси за уг-
лом... Скорее кто-нибудь к Галине Васильевне... Ска-
жите, чтобы немедленно возвращалась... Пусть отло-
жит поход. Скажите, что дети совсем одни.

Сева машинально взял деньги, но от растерянности ни он; ни
Ваня не двигаются.

Врач. Ну, быстренько!' Один — за Галиной Ва-
сильевной, другой — с малышами побудет. (Ане.) Со-
бирайтесь, дорогая! Видите, как все хорошо улади-
лось! (Помогает Ане подняться.)

Павлик (хнычет). Мама, не уеажай!

Даша (хнычет). Мама, мы с тобой поедем, да?
С тобой?

Сева выходит в кухню, Ваня за ним.

Ваня (тихо). Севк!.. Значит, за Галиной Василь-
евной?

С е в а (тихо). Ну, а за кем же еще?

Ваня. Значит, лопнуло наше дело?’

Сев а. Не только наше дело, весь поход лопнул.

Ва ня. Севк!.. А может быть, они уже уехали?

Сева. Не уехали. Им грузиться надо еще. (По-
мо^лчив.) Ладно! Я пошел. Ты сиди здесь с этими... с
малышами»

Сева уходит. Дворник и врач выводят в кухню Аню За ними
идут малыши.

Даша. Ма-ам! Я с тобой!

Аня. Нельзя, Даша.

Павлик. Ма-ам, ну, куда ты? Мама, не уезжай!
Аня. Я скоро вернусь, Павлик. Слушайтесь вот.
этого мальчика (показывает на Ваню). Через пол-
часа тетя Галя придёт.

Врач. Пойдемте, пойдемте! Машина ждет.

Взрослые уходят.

Даша (хнычет). Я к маме хочу! (Направляется
к двери.)

Ваня (загораживает ей дорогу). К маме нельзя.
Ты что, не понимаешь? Мама в больницу
уехала.

Павлик. Пусти! Я тоже к маме хочу! Мы все
вместе в больницу поедем!

Ваня. Тьфу! Да не пустят вас в больницу! Вот
чудаки!

Даша (наступая). Нет, пустишь!

Павлик. Открой дверь! Мы к маме хотим!

Ваня. Слушайте, вы, как вас там!.. Ну, зачем
вам мама сдалась? Подумаешь, мамы не видали! Без
мамы даже лучше: что хотим, то и делаем!

Павлик. А мы и при маме, что хотим, то и де-
лаем. Пусти!

Ваня (с наигранной веселостью). Знаете что? Чем
про маму вспоминать, давайте лучше, это... ну, это
самое... Во! Давайте сказки рассказывать! Я такую
интересную сказку знаю, прямо ахнете! Жила-была
Красная Шапочка, а у нее был серый волк...

Павлик. Не серый волк, а бабушка.

Даша (топает ногой). Я к маме хочу!

Ваня (отирает пот со лба). Ладно! Не хотите
сказки слушать — давайте в игрушки играть. Игруш-
ки есть?

Павлик. Нету игрушек. Одни велосипеды.
Даша. Я к маме хочу! Я к маме хочу!
В ан-я (весело). Во! А у меня есть игрушка! (Раз-
вязывает рюкзак и достает мопса-копилку.) Глядите,
какой хороший! Гав! Гав!

Малыши пятятся.

Павлик (басом). У, гадость какая!

Даша. Уходи! Он противный. Я его боюсь.

Ваня (подумав). Противный! Да? Противный?
А может, это волшебная собака! А хотите, я вам сей-
час фокус-мокус покажу! (Подходит с мопсом к бата-
рее центрального отопления.) Глядите! Энэ-бэнэ-Ка-
рабас! (Ударяет мопсом о батарею. Копилка раз-
бивается, и из нее со звоном сыплются монеты.) Во!
Видали! А вы говорили — противный! (Садится на
корточки и собирает монеты.)

Малыши присоединяются к нему.

Павлик. Они чего... они внутри у него были?
Ваня. Конечно, внутри, не снаружи ведь!

Павлик. Это ты их туда засунул?

Ваня. Ничего я не засовывал. Я просто сказал
волшебное слово: «Энэ-бэнэ-Карабас»— монеты там
и появились.

Павлик. Обманываешь ты все!

В а н я. Хочешь верь, хочешь не верь.

Даша. Мороженого купим.

Ваня (дает ребятам по монете). Нате вам на мо-
роженое.

Даша. Я хочу три порции мороженого!

Павлик. Десять порций! Мы десять порций ку-
пим!

Ваня (кладет монеты в карман). Дудки! У нас с
Севой денег и так немного. (Оглядывается.) Теперь
еще этот мусор надо убирать. (Берет щетку, совок и
начинает собирать осколки.)
Павлик что-то шепчет Даше,, и оба уходят в комнату. Здесь,
на письменном столе, стоит гипсовый бюст Вольтера, на туалете
перед зеркалом старинная фарфоровая статуэтка. Малыши снова
шепчутся, поглядывая на Вольтера. Павлик берет бюст и под-
ходит к батарее центрального отопления,

Павлик (громко ). Энэ-бэнэ-Карабас! (Бьет
скульптурой о батарею, но бюст не разбивается,)
Крепкий!

Ваня прервал уборку, прислушивается,
Энэ-бэнэ-Карабас! (Бюст разбивается,)

Ваня бросается в комнату.

Ваня. Эй! Вы что> спятили?

Павлик. Ты все нам наврал!

Ваня. Наврал не наврал,, а вы давайте эти штуч-
ки бросьте! Это вам...

Раздается звонок. Ваня бежит в кухню; открывает дверь. Вхо-
дит дворник.

Дворник. Ну как, нашли Галину Васильевну?

За спиной у дворника появляется Сева. Он тяжела дышит.

Сева. Нашли.

Дворник (оборачивается). А где же она?
Сева. В поход уехала.

Дворник. Как это такое «в поход»! А малыши?
Сева. Отряд поручил нам над малышами шефст-
вовать.

Дворник. Что-о?

У Вани челюсть отвисает от изумления. Сева подмигивает ему.
Тот ничего не понимает.

С е в а (дворнику).. Ничего особенного! Чтобы не
срывался поход, все решили,, что Галина Васильевна
поедет, а мы останемся и будем шефствовать над ма-
лышами.

Дворник. Ну и Галина Васильевна! Вот это те-
тушка, называется! Родных племянников на мальчи-
шек кинуть! Да как же ты-то согласился?

Сева. Ничего не поделаешь! Уж лучше мы по-
страдаем, чем весь отряд.

Дворник. Да нешто вы справитесь?

Сева. Ничего тут такого нет. Мы уже сколько
раз шефствовали, даже по целому месяцу. Вот спро-
сите его. Да, Иван? (Моргает Ване.)

Ваня (ничего не понимая). Я?.. Мы... Ага!.. Нам
это раз плюнуть... шефствовать.

Дворник (долго смотрит на ребят). Ну-у... про
таких сознательных я только по радио слышала, а
своими глазами первый раз вижу. (Пауза.) Что ж!
Счастливо вам! Я наведываться буду. Ну и созна-
тельные! Ишь какие сознательные! (Уходит.)

Ваня (в полном смятении). Севк!.. Да ты... ты
взаправду?

Сева. Конечно, я все наврал! (С увлечением.)
Слушай, как было! Лечу я на такси. Я шоферу ска-
зал, в чем дело, и он знаешь какую скорость держал?
Не меньше восьмидесяти! Чуть красный свет не про-
ехал!

Ваня. Да ну тебя с твоим красным светом! Ты о
деле говори!

Сева. Хорошо! О деле. У лодочной станции шо-
фер тормозит, я почти на ходу выскакиваю, бегу. На-
ши грузятся. Увидели меня и, наверное, подумали,
что я в поход проситься буду. Все как сразу набро-
сятся! Галина Васильевна (подражая): «Козлов! Не-
ужели тебя опять домой провожать!» Тут Лидка под-
бегает: «Севка, как тебе не стыдно! Вчера поход
сорвал, хочешь и сегодня сорвать?» И тогда я знаешь
что ответил? Холодно так, спокойно: «Есть! На этот
раз не сорвется поход!» Повернулся, размеренным
шагом дошел до такси, у всех на глазах сел в маши-
ну— и назад! Девяносто копеек выбило.

Ваня. Севк!.. Да ты... ты спятил?

Сева. Ничего не спятил! Я просто знаешь что
решил? Пусть они путешествуют, пусть думают про
нас что угодно! Когда-нибудь они узнают, что мы для
них сделали! Когда-нибудь поймут, кто не дал со-
рваться походу!

Ваня. Значит, все ребята — в поход, а мы с этими
мальцами будем нянчиться?

Сева. Ну и что ж! Понянчимся! А за то, ты пой-
ми, как нам все будут благодарны!

Ваня (передразнивает), «Пойми»! «Пойми»! А ты
знаешь, какие они? (Кивает на дверь комнаты.) Я с
ними только двадцать минут провел, а у меня уже
голова гудит.

Пока Сева с Ваней разговаривают, Павлик и Даша погляды-
вают на фарфоровую статуэтку и шепчутся. Вот Павлик берет
ее в руки и подходит к батарее.

Павлик. Энэ-бэнэ-Карабас! (Разбивает стату-
этку.)

Ваня бросается в комнату. Сева за ним.

Ваня. Во! Что я тебе говорил! Вторую скульпту-
ру бьют! (Малышам.) Вы чего это делаете, а? Чего
делаете? У вас в голове мозги или что?

Павлик (басом). Уходите отсюда! (Бросает в
Ваню осколком гипса.)

Ваня (Севе). Во! Видал?
Даша. Уходи отсюда! Уходи отсюда! Уходи от-
сюда! (Попадает осколком в Севу.)

Ваня. Во как! Получил?

Малыши кидают в «шефов» осколками статуэтки.

Сева (увертываясь). Иван!

Ваня (увертываясь). Во! Шефствуй над ними!

Сева (увертываясь). Этого так оставить нельзя!

Нужно немедленно дисциплину навести!

Ваня (увертываясь). Попробуй наведи!

Сева. Давай самые строгие меры! Снимай ремень!

Ваня. Ремень? Это, пожалуй, дело!

Сева. Если мы сразу дисциплину не наведем...

Ваня. Ага! Они у нас вот где будут! (Хлопает
себя по загривку.)

Он расстегивает ремень на брюках и вынимает его из петель.
Малыши перестали бросаться, насторожились.

Сейчас мы вам покажем! Вы у нас в один момент пе-
ревоспитаетесь! (Павлику.) А ну, иди сюда!

Павлик не двигается.

Ну! Ты думаешь, тебя не касается?

Сева. Что ты с ними церемонишься! Если гора
не идет к Магомету, то Магомет пойдет к горе.

Ваня (подходит к Павлику и легонько шлепает
его ремнем пониже спины). Вот тебе!

Павлик (садится на пол, кричит изо всех сил).

Ма-а-ма! Ма-а-ма! (Колотит каблуками по полу.)

Даша (кричит). Ой, мамочка! Ой, мамочка! Ой,
мамочка!

Ваня, растерявшись, отходит от малышей.

Павлик (кричит, стуча каблуками). Больно!
Больно! Ой, больно! Ой, больно! Ой, больно!
Поя в ляется д- в о р н и к;

Дворник. Эй! Слушайте-ка, шефы! Чего это та-
кое у вас?

Малыши в комнате продолжают вопить*

Ваня. Они не слушаются!

Дворник (смотрит на ремень в руках у Вани).
Да ты что же это? Никак, их ремнем? Вот так шефы!

Сева. Понимаете, они никакой дисциплины не
знают.

Дворник. Ну так что ж что не знают? Они
маленькие, несознательные. С ними лаской надо да
уговорами. Это куда же годится — маленьких бить!
Вы смотрите у меня! (Уходит.)

Приятели возвращаются в комнату.

Павлик (сидя на полу, бросает в ребят оскол-
ком статуэтки). Уходите отсюда!

Сева. Ну и сидите здесь! Мы с вами и разгова-
ривать не будем. Пошли, Иван!

Мальчики уходят в кухню.

Даша (кричит). Мы сами разговаривать не бу-
дем! Мы сами разговаривать не будем!

Павлик. Мы вам покажем как драться! (Подхо-
дит к двери и закрывает ее на крючок.} Мы вас в
комнату не пустим.

В кухне Ваня обессиленный садится у стола. Сева< угрюмо про-
хаживается из угла в угол.

Сева. Да-а! Плывут себе наши ребята на лод-
ках, и никто из них не догадывается, чего нам стоит
их поход!
Ваня. Есть хочется. В магазин надо сходить. Ку-
пить чего-нибудь.

С е в а. Может, тут чего-нибудь найдем.

Шарит в кухне в поисках продуктов. Малыши в комнате заби-
раются на стол, стаскивают с полки книги и, улегшись на тахту,
принимаются разглядывать картинки.

Тут молоко есть, хлеб, масло, яйца... Можно яичницу
сделать.

Ваня (мрачно). Яичницу так яичницу! (Зажигает
еще конфорку и ставит на нее сковородку.)

Сева (бьет ножом по яйцу. Желток и белок па-
дают ему на ботинок). Гм! Неудачно! (Разбивает
второе яйцо — повторяется то же самое.) Тьфу! Ну и
работка!

Ваня. Чего ты все над полом бьешь! Ты над ско-
вородкой бей!

От сковородки уже идет дым. Сева разбивает над ней яйцо,
но оно растекается у него по ладони.

Сева. Вот ведь! (Соскабливает яйцо со скорлу-
пой на сковородку).

Брызги. Треск. Сева отскакивает от плиты.

Ваня. Дай, я! (Забирает у Севы нож, бьет
яйца над сковородкой и тоже каждый раз отскаки-
вает.)

С ев а. Хватит. Только мы масло забыли. (Кладет
масло. Вспыхивает огонь.)

Ваня. Воды скорее.

Сева отвертывает водопроводный кран, прижимает к нему боль-
шой палец. Косая струя воды попадает сначала на Ваню, по-
том — на сковородку. Некоторое время ребята стоят и смотрят
на сковородку. Дым от нее идет еще гуще.
Сева. Готово, пожалуй.

Ваня (выключает газ, подцепляет на вилку по-
черневший кусок яичницы и поглядывает на нее). Го-
тово!

Сева подходит к двери, ведущей в комнату, и дергает ее. Она
заперта.

Сева. Эй, ребята, идите обедать.

П авлик (оторвавшись от книжек, смотрит на
дверь). Уходите отсюда!

Сева (тихо, Ване). Как тебе это нравится, а?

Ваня (дергает закрытую дверь). А ну, выхоДи.
слышишь!

Павлик (кричит). Ма-а-ма!

Даша (кричит). Ой, больно! Ой, больно! Ой.
больно!

Ваня (Севе, с отчаянием). Ну, чего с ними де-
лать! Ну, чего?

Сева (хладнокровно). Чего делать? Подход надо
искать.

В а н я. Какой еще подход?

Сева. Обыкновенный: педагогический.

Ваня смотрит на Севу, ничего не понимает.

Если бы тебя Галина Васильевна отколотила, ты бы
что сделал?

Ваня. Да я бы... Я бы...

Сева. Ну и вот! Они тоже к этому не привыкли,
потому и обозлились.

Ваня. Ну, дальше?

Сева. Значит, придется извиняться.

Ваня. Кому?..

Сева. Тебе, конечно! Ведь ты их ремнем порол.

Ваня (показывает Севе кукиш,). Во! Видел?
— Воды скорее!
Сева (сердито). Слушай! Ты что, маленький?
Прикажешь еще с тобой нянчиться, да? (Наклоняется
к замочной скважине.) Ребята! Ну, вот что: Ваня со-
знает свою ошибку. Он просит у вас прощения. (Тихо,
Ване.) Проси!

Ваня (погрозив Севе кулаком, наклоняется к за-
мочной скважине). Ребята! Это самое... Я сознаю.
Значит, это... простите меня.

Павлик. А мы не простим.

Сева (тихо подсказывает). Я больше не буду.

Ваня (еле выдавливает). Ребята, я это... Я боль-
ше не буду...

Даша. И не будь! А мы все равно не выйдем!

Сева (тихо). Придумал! (Громко.) Ну и не вы-
ходите! Правда, Ваня? Пусть они в комнате сидят, а
мы здесь играть будем, всякие песни петь будем!
(Тихо, Ване.) Давай, пой!

Ваня (тихо). Чего «пой»?

Сева. Ну что-нибудь детское.

Ваня. Чего «детское»?

Сева. Ну, хотя бы этого... как его? «Козлика»!
(Фальшиво запевает.)

Жил-был у бабушки серенький козлик!

Вот как! Вот как! Серенький козлик!
(Тихо, Ване.) Пой, дурак, слышишь! Три-четыре!

Берет Ваню за руки, и оба, притопывая, кружатся по кухне со
злыми лицами и поют.

Сева, Ваня (поют).

Бабушка козлика очень любила,
Вот как! Вот как! Очень любила.

Даша. Большие, а какие глупые! (Берет старый
журнал и показывает Павлику.) Смотри, самолет!

Павлик. Это «ИЛ-14»,;
Сева, Ваня (надрываются).

Отправился козлик в лес погуляти.
Вот как! Вот как! В лес погуляти!

Павлик (поглядывая на дверь). У нас такие
песни только в детском саду пели.

Даша. И то в малышовой группе. Вот еще само-
лет!

Ваня, Сева (поют),.

Напали на козлика серые волки
Вот как! Вот как! Серые волки!

Павлик. Недоразвитые какие-то? (Смотрит жур-
нал.) А это — «АНТ-10».

Ваня (тихо). Я уже охрип.

Сева (тихо). Давай пой! Немного осталось!

Ваня, Сева (поют).

Остались от козлика рожки да ножки.

Вот как! Вот как!..

Появляются дворник и корреспондент.

Корреспондент. Здравствуйте, товарищи! Уз-
наёте меня?

Оторопевшие мальчишки молчат. Павлик и Даша, услышав го-
лоса, выходят в кухню.

Дворник (Ване и Севе). Идет товарищ коррес-
пондент мимо нашего дома и спрашивает меня: «Кто
это у Галины Васильевны надрывается? Ведь ее же
дома нет: она в поход уехала». — «А это, говорю, пи-
онеры Галины Васильевны над малышами шефству-
ют». Ну и рассказала ему все.

Корреспондент (вынимая блокнот). Значит,
шефствуете, чтобы поход не сорвать?,

В а н я. Угу.
Корреспондент. Прекрасно! Давайте быст^
ренько ваши имена и фамилии.

Ребята молчат.

Давайте, давайте! Не скромничайте!

Сева (кивая на Ваню). Его — Петров.

Корреспондент (записывает). Так! Имя?

Сева. Это... Как его?.. Федя.

Корреспондент. А твоя фамилия?

Сева. Сидоров. Леонид.

Корреспондент. Прекрасно! Бегу! Всего луч-
шего, ребята! Слушайте сегодня передачу в восемна-
дцать часов.

Корреспондент и дворник уходят.

Сева (кричит им вслед). Товарищ! Товарищ кор-
респондент! Не надо нас в передачу!.. Мы очень вас
просим!..

Корреспондент (за сценой). Ладно! Не
скромничайте!

Сева. Влипли! Наши ребята наверняка передачу
будут слушать.

Ваня. И чего ты сказал «Сидоров и Петров»! Уж
лучше бы сказал Козлов и Панкратов!

Сева. Спасибо! Чтобы бабушки узнали и прибе-
жали сюда?

Пауза.

Ваня. Севк!.. Чего ж теперь получится?

Сева (подумав). Знаешь что? Если мы хорошо
будем шефствовать, ничего плохого не получится. По-
бедителей не судят.

Даша. Мы хотим есть.

Сева (обрадованно). Вот это дело! Садитесь за
стол! Иван, давай накрывай!
Мальчики раскладывают по тарелкам полусгоревшую яичницу и
сами садятся за стол.

Даша (нюхает яичницу). Не хочу. Она плохо
пахнет.

Павлик. И я тоже не хочу.

Воспитатели с тоской переглядываются. Вдруг Сева набрасы-
вается на яичницу и, сдерживая отвращение, ест ее.

Сева. Ну и не ешьте! Мы сами яичницу съедим!
Вот это яичница! Никогда такой вкусной не ел! (Шеп-
чет Ване.) Чего сидишь? Я один должен мучиться, да?

Ваня (с трудом ест яичницу). Пальчики обли-
жешь! (Малышам.) Ну, ешьте! Вкусно ведь!

Даша. Значит, вы привыкли всякую гадость есть,
вот вам и вкусно.

Кажется, что воспитатели сейчас убьют своих воспитанников.

Сева (сдержав себя). Ладно! Берите хлеб и мо-
локо! (Разливает по стаканам молоко.)

Павлик (пьет молоко). А после обеда мы гу-
лять пойдем.

Ваня. Дудки! (Севе.) Не хватает еще на бабушек
нарваться!

Даша. Нет, пойдем! Нет, пойдем! Без воздуха
дети.бледные становятся!

Павлик. Мы кричать будем, если не пойдем!

Сева и Ваня переглядываются.

Сева (Ване). Ну их! (Малышам.) Ладно! Допи-
вайте молоко и пойдем!

Малыши быстро допивают молоко и устремляются к двери.

Даша (Севе и Ване). Берите велосипеды! Мы на
велосипедах будем кататься!
Ваня с мрачным видом забирает велосипеды. Сева снимает с
гвоздя ключи. Все выходят на площадку лестницы. Ваня и
Даша спускаются первыми. Сева и Павлик задерживаются.

Сева. Погоди! Ключи-то от этой двери? (Прове-
ряет.) От этой.

Павлик нажимает кнопку звонка соседней квартиры и удирает.
Сева застыл от неожиданности. Дверь открывается, появляется
угрюмая соседка.

Соседка. Тебе кого?

Сева. Здравствуйте! У вас... У вас не найдется
металлического лома?

Соседка закрывает дверь. Сева со вздохом облегчения направ-
ляется вниз. В это время дверь распахивается.

Соседка (хмуро). На!

Сева растерянно возвращается и берет у нее корыто-

Сева (уныло). Спасибо!

Дверь снова закрывается. Сева смотрит, куда деть неожиданный
подарок. Появляется радостный Павлик.

Павлик. Вот это да! Сева! Давай! (Берет ко*
рыто и с грохотом волочит его.)

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Площадка возле небольшого пруда в центре городского паркам
Здесь на скамейке сидит няня. Перед ней — коляска с груд-
ным младенцем. Пенсионеры играют в шахматы. Тут же
расположен киоск с журналами и брошюрами.

За сценой раздается грохот. Появляется Сева, В а н я, П а в-
лик и Даша, Сева тащит один велосипед, Ваня — другой.
Павлик и Даша несут корыто и колотят по нему палками. Шах-
матисты прерывают игру, недовольно оглядываются, Младенец
проснулся, начинает пищать.

Шахматист. Молодые люди, это ваши детишки?

Сева. Наши.

Малыши расхаживают по площадке и колотят в корыто.

Шахматист. Вы бы попросили их вести себя
потише. Сюда люди отдыхать приходят, а не слушать
подобные концерты.

Няня. Тут маленькие дети спят, а они... (Укачи-
вает плачущего младенца.) Разбудили, теперь его не
угомонишь.

Ваня (с решительным видом хватает корыто).
А ну, хватит! Дайте сюда!

Павлик (цепляется за корыто). Пусти! Мы в
оркестр играем! Мама! Ма-а-ма!

Даша (кричит). Ой, больно! Ой, больно!' Ой,
больно!

Голоса. Да, угомоните вы их, наконец!

— Хотя бы ушли куда-нибудь подальше!

— Большие мальчишки, а не могут с
малышами справиться!

Сева (малышам). Слушайте! Ну, зачем вам в
оркестр играть? Неинтересно ведь! (Заметил киоск.)
Знаете что? Хотите мы вам книжку купим? Идите
сюда, смотрите какие интересные книжки!

Малыши оставили корыто. Все четверо подходят к киоску.

Ваня (берет с витрины книжку). Во какая ин-
тересная! «Про медвежонка Мишку и девочку
Иришку».

Павлик. «Огонек» купи.
С е § а. В «Огоньке» вы ничего не поймете. «Ого-
нек» для взрослых журнал.

Павлик. А мы не хотим про Мишку.

Даша. Что мы, дошколята какие-нибудь!

Сева. Ладно! Купим вам «Огонек».

Ваня (дает малышам журнал). Нате! (Расплачи-
вается с продавщицей:)

Малыши открывают журнал, разглядывают фото.

Сева (берет с витрины брошюру). Иван, смотри!
(Читает.) «Воспитание в семье детей младшего
школьного возраста». Возьмем, а?

В а н я. Думаешь, пригодится?

Сева. А что! Может быть, вычитаем что-нибудь
полезное.

Ваня (мрачно). Небось Галина Васильевна та-
ких книжек несколько десятков перечитала.

Сева. Ну и что?

Ваня. А то! Мы ее слушаемся?

Сева (задумался). Кто его знает!.. Может, мы и
в самом деле какие-нибудь дефективные.

Ваня (кивает на малышей). А эти, думаешь, нор-
мальные?

Сева. Может, и нормальные, только их никто не
воспитывал. Давай купим, Иван. Плати пятнадцать
копеек!

Ваня расплачивается с продавщицей. Малыши разглядывают
журнал.

Павлик (читает по складам). «Мо-то-кросс». Се-
ва, что такое мотокросс?

Сева (тихо, Ване). Прячь корыто быстрее! Прячь
корыто! Я их пока отвлеку. (Малышам.) Мотокросс —
это такие соревнования, когда гонщики едут на мото-
циклетах без всяких дорог. Понимаете?
Ваня незаметно от малышей берет корыто, уносит его в ку-
сты и возвращается.

Павлик (смотрит в журнал). Во! Прямо через
кусты едет!

Даша. Гляди! Гляди! Прямо через ручей!

Павлик. Во! Один упал какой-то!

Сева. Ага! Когда мотокросс, так никакой дороги
не разбирают. Гора так гора, канава так канава, ру-
чей так ручей! (Тихо, Ване.) Отнес?

Ваня (тихо). Угу.

Павлик. Дашк!.. Давай в мотокросс играть!

Даша. Давай!

Сева (обрадованно). Вот это дело! Садитесь на
велосипеды да играйте себе!

Ваня. Ага! Это вам не по корыту палками хло-
пать! Это все-таки... Ну, как его? Физкультура и
спорт! Закалка, одним словом!

Малыши садятся на велосипеды.

Павлик. Поехали! Р-р-р-р! Трах! Р-р-р-р!

Павлик и Даша уезжают.

Ваня., (с облегчением). Первый раз за целый день
отдых получили!

Сева. Пошли на лавочку, почитаем!

Садятся на скамью рядом со старичком, уткнувшимся в газету.
Сева листает брошюру.

Сева. Вот, смотри: «Организация досуга». Это
как раз для нас. (Водит пальцем по тексту и читает.)
«Воспитатели должны стремиться к тому, чтоб досуг
детей был всегда заполнен каким-нибудь интересным
делом». Это правильно, конечно! Вот мы им приду-
мали мотокросс, и теперь — полный порядок! (Читает.)
«Следует приучать ребят мастерить себе про-
стенькие игрушки. Сначала они должны делать их
под руководством старших, а потом самостоятельно».,

Появляются Анфиса Петровна и Надежда Леони-
довна. Они в выходных платьях. В руках у них бумажные
стаканчики с мороженым. Не замечая внуков, они садятся на
ту же скамейку по другую сторону от старичка.

Ваня (негромко). Знаешь чего? Нам нужно обя-
занности распределить: один хозяйничает, а другой
им досуг заполняет.

Сева. Это правильно.

Ваня. Вот и давай сегодня: я хозяйничать буду,
а ты..,

Анфиса Петровна. Сколько до сеанса оста-
лось, Леонидовна?

Сева и Ваня оглядываются, замечают бабушек и на секунду за-
мирают. Потом оба соскальзывают со скамьи и прячутся за ее
спинкой.

Надежда Леонидовна (смотрит на часы).
Пятнадцать минут осталось. Скоро пора трогаться,
Анфиса Петровна.

Некоторое время бабушки молчат. Маленькими порциями едят
мороженое.

Анфиса Петровна. Мальчишки-то наши не-
бось не догадаются написать, как у них в походе.

Надежда Леонидовна. Зайдем завтра в
школу и справимся. Я думаю, школа поддерживает
связь с походом.

Пауза.

Анфиса Петровна. Мы зря тут расселись, Ле-
онидовна. Лучше пораньше прийти, чем бегом бежать.
Надежда Леонидовна. Пойдемте, Анфиса
Петровна.

Бабушки встают и удаляются. Выбравшись из-за скамьи,
мальчишки смотрят им вслед.

Сева (отдувается). Фу-у!

Ваня. Ну и ну! (Смотрит вслед старушкам.)
Севк!.. А они вроде какие-то другие стали: вроде по-
молодели!

Сева (вздыхает). Без нас помолодеешь.

Ваня (помолчав). А вот мы небось постарели.

Сева. Постареешь тут!

Появляются малыши на велосипедах. Они с ног до головы
перемазаны грязью, одежда на них разорвана.

Павлик, Даша (вместе). Сева! Ваня!

Они соскакивают перед мальчишками с велосипедов. Воспита-
тели молча смотрят на них, онемев от изумления и отчаяния,

Павлик (радостно). Во! Мы в мотокросс играли!

Даша (радостно). 1Лъ\ прямо через кусты! Гля-
дите, у меня вся кофточка порватая!

Павлик. А потом мы прямо в канаву... К-ак
бух!.. Мы чуть в грязи совсем не утонули!

Ваня (стонет). М-м-мучители!

Сева (с каменным лицом). Все! Кончена прогу-
лочка!

Даша. Сева, мы домой пойдем! Мы уже снова
есть хотим.

Павлик. Сева, а я знаешь чего хочу? (Шепчет
Севе на ухо.)

Сева. Потерпишь до дому. Идемте!

П а в л и к. Нет, не потерплю! Нет, не потерплю!

Сева (сердито). Ну иди вон в те кусты!

16

467
Павлик убегает в кусты. Некоторое время воспитатели мрачно
молчат.

Ваня (в полном отчаянии). Севк!.. Ну.., ну что
нам с ними делать, а?

Сева (отчеканивает). Терпеть, вот что делать!

Раздается грохот. Из кустов появляется Павлик, волоча за со-
бой корыто и стуча по нему палкой.

Павлик. Даша! Гляди, чего я нашел!

Даша (радостно). Корыто! Наше корыто! (Под-
бирает другую палку и бежит к брату,)

Колотя по корыту, малыши удаляются. Воспитатели
уходят за ними, таща велосипеды.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Палаточный лагерь на берегу водохранилища. Горит костер.
Возле костра Кукушкин со своим радиоприемником. Люся и
еще несколько р е б я т. Из приемника слышен голос диктора,
но слов нельзя разобрать, потому что все отчаянно кричат.

Люся. Ой, девочки, сюда!

Кукушкин. Галина Васильевна, скорей! Пере-
дачу пропустите!

Голоса. Сюда!

— Все сюда!

— Лида будет выступать!

Со всех сторон сбегаются ребята. Прибегает Галина В а-
сильевна, Сеня, Лида.

Голоса. В чем дело?

— Чего вы кричите?

Все затихают. Теперь отчетливо слышна радиопередача.
Голос корреспондента. Так вот, Лида, рас-
скажи, пожалуйста, радиослушателям о цели вашего
похода.

Голос Л и д ы. Цель похода — обследовать при-
брежную флору водохранилища и выяснить условия
для распространения ондатры.

Люся (в восторге). Ой, девочки!

Т о л я. Тихо, ты!

Голос корреспондента. Так! Теперь, рас-
скажи, Лида, радиослушателям, что такое он-
датра.

Голос Лиды. Ондатра — это водяная крыса.
У нее очень ценный мех. Если мы установим, что для
нее достаточно корма, то ее в этих местах будут раз-
водить.

Голос корреспондента. Благодарю тебя,
Лида! Позволь мне от имени радиослушателей по-
желать счастливого пути тебе лично и всем ребя-
там.

К у к у ш к и н. Все!

Лида. Ничуть мой голос не похож!

Люся. Нет, похож! Правда, девочки, похож?

Кукушкин. Тихо! Еще что-то!

Голос диктора. А вот, что мы узнали совер-
шенно случайно, когда эта передача была уже готова.
Перед самым походом заболела сестра Галины Ва-
сильевны, и ее срочно увезли в больницу.

Все насторожились. Галина Васильевна придвинулась поближе
к приемнику.

На руках у руководительницы похода осталось двое
племянников, двое восьмилетних малышей.

Лида (тихо). Что?

Галина Васильевна. Тише! Молчи!
Голос диктора. «Как быть?» —стали думать
ребята. Взять с собой малышей учительница не ре-
шалась, а без ее участия поход невозможен. И тут
попросили слово пионеры. Леня Сидоров и Федя Пет-
ров.

Голоса. Что?

— Кто?

Голос диктора. «Путешествие нё должно со-
рваться,— сказали они. — Мы останемся в городе, по-
селимся у Галины Васильевны и обеспечим малышам
надежный уход».

Галина Васильевна. Сеня, ты слышишь? Что
это за бред?

Голос диктора. Наш корреспондент повидал
Федю и Леню и их маленьких подшефных. Он убедил-
ся, что пионеры с честью выполняют взятые на себя
обязательства. Пожелаем успеха этим самоотвержен-
ным ребятам, благодаря которым их товарищи смогли
отправиться в увлекательный поход!

Звучит пионерский марш.

Кукушкин (выключая приемник). Вот это да!

Галина Васильевна. Я ровным счетом ни-
чего не понимаю! Ребята, вы знаете какого-нибудь
Сидорова и Петрова?

Голоса. Никогда не слыхал!

— Может, это кто из шестого «А»?

— Я знала одного Петрова, только он
не Леонид и ужасный хулиган.

Люся. Ой, девочки! А вдруг это жулики! Пробра-
лись к Галине Васильевне под видом шефов... и... всю
квартиру обчистят!

Все долго молчат.
Сей я. Галина Васильевна, я вам вот что скажу.
Вам нужно ехать, Галина Васильевна.

Галина Васильевна молчит.

Берите байдарку и поезжайте! Если вы на рассвете
выедете — рано утром в городе будете. В крайнем
случае, малышей сюда заберете.

Лида. Галина Васильевна! Я от имени всех..-
У нас такая дисциплина будет — вы просто ахнете!
Ни один без спроса купаться не пойдет, ни один на
дерево не залезет. Вот даем вам честное пионерское!
Правда, ребята?

Голоса. Правда!

— Честное пионерское!

— Галина Васильевна, обязательно ез-
жайте.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Вечер. Квартира Галины Васильевны. В комнате м а л ы ш и, пе-
реодетые во все чистое, смотрят на корыто, которое они с по-
мощью Севы обратили в корабль. Вместо мачты в корыте уста-
новлена половая щетка. К мачте приделан картонный штур-
вал, от него к бортам протянуты веревочные канаты. Вдоль бор-
тов висят картонные спасательные круги.

Усталый Сева привязывает к верхушке мачты красную
тряпку. В кухне усталый Ваня отжимает над тазом выстиран-
ную одежду малышей и развешивает ее на веревке.

Сева. Ну, вот вам и флаг. Все! Готабль коров!
Даша. А что такое «готабль коров»?

Сева. Я хотел сказать — корабль готов. Играйте
теперь.

Даша. Мы завтра в парк гулять пойдем и его с
собой возьмем.
Павлик. Ага! Мы на нем в пруду будем плавать.,
Сёва. Ну, нет! Здесь будете плавать. Тиграйте
иперь.

Еле волоча ноги, направляется к двери.

Д а ш а. Чего?

Сева. Играйте теперь, говорю! (Выходит в
кухню.)

Малыши зевают, трут кулаками глаза. Потом один за другим
ложатся на тахте.

Ваня (вынимает из таза Дашину кофточку и раз-
глядывает ее). Севк!.. Тут зелень какая-то, никак не
отстирывается.

Сева (садится к столу, клюет носом). Это об
траву она. Теперь не отстираешь.

Ваня. В химчистку сдавать придется.

Сева молчит, уронив голову на грудь*

Севк!..

Сева. А?

Ваня. Ты чего? Совсем раскис.

Сева. Попробуй не раскисни! Три часа... трудо-
вым воспитанием...

Ваня (становится на табурет, покачиваясь, ве-
шает кофточку на веревку). Сев!..

Сева (дремлет). Ну?

Ваня. Давай я остальное завтра достираю. Меня
уже ноги не держат.

Сева (сонно). Завтра так завтра!

Ваня. Иди укладывай их. А я для нас постели
устрою.

Сева (плетется к двери, заглядывая в комнату).
Они уже. Готовы.

Ваня (заглядывает в комнату). Не буди их!
Пусть одетые спят. Накрой их только чем-нибудь.
Сева достает из шкафа дамское пальто, накрывает им. малышей.
Ваня кладет гладильную доску одним концом на край стола,
другим — на газовую плиту. Потушив свет в комнате, Сева воз-
вращается в кухню.

Ваня. Ты где будешь: на столе или на доске?
Сева. Все равно. Могу на доске,

Ваня гасит свет. Сева забирается на доску. Ваня свертывается
калачиком на столе. Несколько секунд оба молчат.

Ваня. Севк!..

С е в а. Угу!

Ваня. А может быть, Галина Васильевна эту пе-
редачу не слышала?

Сева (сонно). Наверняка слышала.

Пауза.

Ваня. Севк!.. А, Севк!..

Сева. Ну, что тебе?

Ваня. Ты думаешь, она завтра приедет?

Сева. Факт, приедет.

Снова пауза.

Ваня. Севк!.. Надо завтра пораньше встать.
Я белье достираю, а ты во всей квартире блеск на-
веди. Чтоб комар носа не подточил. Да, Севка?

Сева похрапывает.

Ладно, спи. Эк его сморило!

Рассветает. Луч солнца падает на малышей. Павлик просыпает-
ся, садится на тахте, потягивается. Потом взгляд его падает
на корыто.
Павлик (теребит Дашу). Даша! Даш, проснись!

Даша просыпается, садится.

Даш, гляди, какой корабль!

Даша (зевая). Он утром еще красивее, чем ве-
чером.

Павлик. Дашка, поплывем на нем по пруду!
Даша. Сева и Ваня не пустят.

Павлик о чем-то думает, подходит к двери в кухню и слегка
приоткрывает ее.

Павлик. Даш!.. Они спят. Пошли тихонько, пока
они не проснулись. Ух, поплаваем!

Даша тоже соскакивает с тахты и заглядывает в кухню.

Даша (шепотом). Идем! Только тихо-тихо-тихо-
тихо!

Брат и сестра крадучись выносят корыто в кухню, откры-
вают входную дверь и удаляются со своей ношей. Сева и Ваня
продолжают спать. Они спят беспокойно: бормочут во сне,
взбрыкивают ногами. Они вот-вот свалятся: один — со стола,
другой — с гладильной доски.

Сева (во сне). Не сорвется поход!

Ваня (во сне). За химчистку еще деньги плати!
Сева. Дам им в зубы! Подножку ему!

Появляется Галина Васильевна. Она в изумлении смот-
рит на спящих ребят.

Галина Васильевна. Панкратов! Козлов!

Ваня садится на столе. Сева падает с доски. Оба дико смотрят
на учительницу. Долгая пауза.

Нет, это бред какой-то! Значит... это вы Сидоров ,и
Петров?,
Сева (хрипло). Мы...

Ваня. Я — Петров, а он... это... Сидоров.

Пауза. Галина Васильевна ходит по кухне.

Галина Васильевна. Третий год преподаю,
а таких еще не встречала. Дайте мне попить.
Я два часа без отдыха гребла... Я ребят на Сеню
оставила...

Сева наливает воды в стакан. Галина Васильевна пьет, потом
снова принимается ходить.

Погодите, дайте с мыслями собраться. (Останавли-
вается, трет ладонью лоб.) Одним словом... как все
это случилось? Где Аня?

Сева. В больнице.

Ваня. Аппендицит.

Галина Васильевна. А как вы сюда по-
пали?

Сева. Мы?

Ваня. Это... Мы случайно попали.

Галина Васильевна. Ничего не понимаю!.
Ваши бабушки знают?

Сева. Н-не совсем.

Галина Васильевна, Как это «не со*
всем»?

Сев а. Они думают, что вы нас взяли в поход,
Г а л и и а Васильев н а. Ничего себе!

Сева. Понимаете, Галина Васильевна... Я вам
всю правду скажу: мы пришли сюда, чтобы маршрут
похода узнать.

В а и я. Ага. А тут вашу сестру увезли.

Галина Васильевна. И вы решили оста-
ться?

Ваня. Решили собой пожертвовать.

Г а .л и п а В а с и л ь е в н а. Что?
Ваня. Пожертвовать. Собой. Пусть, мол, наши
ребята в поход идут, а мы уж тут будем мучиться.

Галина Васильевна. Просто не знаю, что и
сказать! С одной стороны, я вас благодарить должна,
а с другой стороны... (Секунду молчит.) Ну и как же
вы тут справлялись?

Сева. Измучились, Галина Васильевна!

Ваня. Со стиркой, с готовкой еще ничего, а вот
с воспитанием, с этим самым!.. (Мотает головой.)

Г Длина Васильевна. Они в комнате?

Сева. Они спят еще.

Галина Васильевна (заглядывает в ком*
нату). Но там их нет.

Сева. Что?..

Галина Васильевна. Я говорю, в комнате
их нет.

Сев а. Как — нет!

Ваня. Не!.. Там они!

Оба заглядывают в комнату. Пауза.

(Испуганно.) Севк!.. И корыта нет!
Сева. Все ясно! В парк.

Мальчики стремглав выбегают из дома.
Входит Аня.

Аня (улыбается). А вот и я! Между прочим, эти
мальчики меня чуть с ног не сбили. Представляешь,
Галочка, оказывается, у меня совсем не аппендицит.
Это желчный пузырь. Мне выкачали почти пол-литра
желчи, и я совершенно здорова.

Галина Васильевна замороченно смотрит на Аню, потом быстро
уходит из квартиры.
Самое интересное, что меня не хотели выписывать так
рано утром. По больничным правилам... (Замечает
исчезновение Галины Васильевны и выходит на лест-
ницу.) Галочка, ты куда?.. Галя, одну минуту!..
(Спускается с лестницы.)

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Знакомая нам площадка в городском парке. Посетителей нет.
Через площадку неторопливо идет милиционер. Появляются
Павлик и Даша со своим корытом.

Милиционер (поравнявшись с малышами). Ре-
бятки! Куда путь держите?

Павлик. Туда!

Милиционер останавливается и наблюдает за малышами. Те под-
ходят к пруду и спускают в воду корыто. Милиционер направ-
ляется к ним.

Даша. Я первая сяду!

Павлик. Садись!

Милиционер (оттаскивает малышей от воды).
Ребятки! Ребятки! А ну, давайте отсюда!

Даша. Мы плавать хотим!

Милиционер. «Плавать»! Глядите, вы же чуть
не утонули!

Корыто быстро погружается в воду. Скоро над прудом остается
лишь кончик мачты с флагом.

Павлик (смотрит на флажок). Оно дырявое.

Малыши уходят от пруда. Милиционер идет за ними.

М и л и ц ионе р. Вот то-то и оно! Вы где живете?
Давайте я вас домой провожу.
Даша. Мы не хотим домой. Мы гулять хотим.

Милиционер. Одним гулять вам еще рано. Да-
вайте говорите, где ваш дом!

Павлик. Не скажем.

Милиционер. Смотрите! А то в милицию от-
веду!

Павлик. А мы милиции не боимся!

Даша. Папа говорит, что милиционеров бояться —
это все глупости.

Милиционер уходит с малышами. Go всех ног вбегают
.Сева и Ваня. Ваня замечает кончик мачты с флажком.

Ваня. Севк!.. Гляди!

Хочет броситься в воду, но Сева удерживает его.

Сева. Раздевайся! А то сам утонешь!

Оба торопливо раздеваются до трусов. Вбегает Галина Ва-
сильевна.

Галина Васильевна. Панкратов! Козлов!

Не замечая ее, мальчишки бросаются в воду. Галина Васильев-
на подбегает к берегу.

Козлов! Панкратов!

Головы ребят появляются над водой. Лица у них сумасшедшие.

Ваня. Не видать!..

Галина Васильевна. Сева! Ваня!

Мальчики снова ныряют и снова появляются.

Сева. Нету!

Галина Васильевна (все больше волнуясь).
Панкратов! Козлов!

Появляется Аня.
Аня. Галочка, я ничего не понимаю! Почему тй
так скоропостижно убежала?

Галина Васильевна. Ой, Аня! Помолчи!

Головы ребят появляются над водой. Лица у них сумасшедшие

Ваня. Не видать!

Галина Васильевна. Сева! Ваня!

Мальчики снова ныряют*

Аня. Это кажется те мальчики, что были у нао
дома. Да, Галочка?

Ребята снова появляются.

Сева. Нету!

Галина Васильевна. Ребята, послушайте!
Панкратов! Козлов!

Мальчики ныряют.

Аня. Интересно, Галочка, что они тут делают?
Они что-нибудь уронили в пруд?

Галина Васильевна. Что-о? (Догадавшись
обо всем, сбрасывает жакет, торопливо расшнуровы-
вает кеды.)

Аня. Галочка, неужели ты собираешься нырять?

Сева и Ваня полумертвые от страха и изнеможения вылезают
на берег. Учительница прыгает на одной ноге: у нее не развя-
зывается шнурок. Появляется милиционер и малыши.

Павлик. Гляди! Мама вернулась! Мама! Мам!..
(Бежит к Ане.)

Даша. И тетя Галя приехала! И тетя Галя при»
ехала! (Бежит за Павликом.)

Ваня, Сева. ОНИ!
Оба беа сил садятся на землю и тяжело дышат. Садится и Га-
лина Васильевна.

Павлик (теребит мать за пояс). Мам, ты совсем
вернулась? Ты совсем?

Аня. Совсем. Павлик, не тяни меня за пояс,
порвешь.

Милиционер (Севе и Ване). Друзья! А ведь
тут не место для купания! (Узнает ребят.) Так. так!
Старые знакомые. Продолжаете в том же духе, зна-
чит! Галина Васильевна! Здравствуйте, товарищ ушь
тельница!

Галина Васильевна. Здравствуйте! Они со-
всем не в том же духе, они детей спасали.

Милиционер. Каких детей?

Галина Васильевна (указывает на малы-
шей). Вот этих!

Милиционер молчит, ничего не понимая.

Аня. Галочка, зачем ты такие глупости говоришь?
Павлик, не тяни меня за пояс!

Павлик. Мам!.. /Мы есть хотим. Мама, идем
домой.

Аня. Галочка, ты идешь домой?

Галина Васильевна. Зайду на минутку. Ты
иди, Аня.

Аня. Павлик, не тяни меня за пояс, порвешь.
(Уходит с малышами.)

Галина Васильевна поднимается с земли, встают и ребята.

Галина Васильевна (задумчиво). Да! Про-
веду я с вами еще год, и меня отправят в сумасшед-
цгий дом! (Помолчав.) И все-таки я вам очень благо-
дарна.

Сева. Не за что, Галина Васильевна.

Ваня. Не за что. Только знаете, Галина Ва-
сильевна... Лучше пусть меня разрежут на куски, чем
я стану педагогом.

Галина Васильевна. Что ж вы думаете де-
лать?

Сева (грустно). Домой пойдем.

Галина Васильевна. И больше не убе-
жите?

Сева. Не хочется бабушкам нервы портить.

Ваня. Ага. У бабушек ведь тоже нервы есть.

Появляются Анфиса Петровна и Надежда Леони-
довна. У обеих сумки с продуктами. Заметив внуков, милицио-
нера и учительницу, они останавливаются, потом медленно на-
правляются к ним.

Галина Васильевна (ребятам). Вы очень
на меня обижены, что я вас не взяла в поход?

Сева, Ну что вы, Галина Васильевна!

Ваня. Мы тут с двумя чуть не спятили, а у вас
их тридцать! Думаете, мы не понима... (Замечает ба-
бушек и застывает с раскрытым ртом.)

Долгая пауза.

Анфиса Петровна (она готова заплакать).
Господи, ты господи!..

Надежда Леонидовна (с каменным ли-
цом). Здравствуйте!

Галина Васильевна (немного растерянно).
Здравствуйте!

Сева (тихо). Здравствуйте!

Надежда Леонидовна. Простите, Галина
Васильевна, можно узнать, что произошло?
Галина Васильевна (помолчав). Ничего не
произошло... Просто мы с Севой и Ваней приехали
из лагеря забрать кое-какие приборы.

Пауза. Каждый по-своему переживает это заявление учитель*
ницы.

Надежда Леонидовна. Простите!.. А можно
узнать, как наши мальчики себя ведут?

Галина Васильевна. Пока я не могу на
них пожаловаться.

Немая сцена.
Занавес

КОНЕЦ

1963 г.
О РАССКАЗАХ ЮРИЯ СОТНИКА

Правильно оценить ту или иную вещь, сделанную
руками человека, может только тот, кто имеет хоть
какое-нибудь представление о том, как вообще дела-
ются такие вещи, каковы «секреты» данного ремесла.
Поэтому и читателям книг, может быть, было бы по-
лезно узнать кое-какие «секреты» писательского ма-
стерства.

Наслаждаясь книгой, мы не думаем в этот момент
о том, как книга «сделана». Мы вообще частенько и
не подозреваем о том, что книга — результат труда,
итог большой работы. А об этом иногда не мешает
вспомнить.

Есть тут, правда, и одна опасность.

Вместо того чтобы испугаться за любимого героя,
попавшего в беду, читатель, знающий «все секреты»,
лишь хладнокровно подумает: «Гм-гм... Вон как он
хитро разворачивает сюжет, этот автор. Что ж, мо-
лодец, свое дело знает...»

Вместо того чтобы, не мудрствуя лукаво, смеяться
там, где смешно, он будет деловито соображать: «Ага,
так вот каким способом писатель вызывает тут
смех...»
Чтобы ничего подобного с вами не произошло, в
так называемые «секреты» писательского мастерства
надо вникать очень осторожно.

И в критических статьях, да и в школе нередко
употребляют такое выражение: «Сделать разбор
книги».

Это выражение кажется мне крайне неудачным.
Оно заставляет предположить, что художественное
произведение можно «разобрать» на составные ча-
сти, как разбирают на части игрушку или механизм.

Произведение искусства так разбирать нельзя.

Очень хорошо сказал об этом С. Я. Маршак:

«Для того чтобы понять, «что внутри», как выра-
жаются дети, нет никакой необходимости нарушать
цельность художественного произведения. Надо толь-
ко поглубже вглядеться в него, не давая воли ру-
кам».

Воспользуемся этим советом и, «не давая воли
рукам», попытаемся поглубже вглядеться в книги
писателя Юрия Сотника.

* * *

Дети часто совершают поступки, которые взрос-
лым кажутся совершенно бессмысленными, настоль-
ко необъяснимыми, что, как говорится, в пору только
руками развести. Даже у Гайдара, в книгах которого
наблюдается редкое взаимопонимание между малень-
кими и взрослыми героями, нет-нет да и появится та-
кой взрослый персонаж, подозрительно и недоверчи-
во ожидающий от каждого мальчишки всяческих ка-
верз.

Вот, например, дворничиха в «Судьбе барабан-
щика». Она твердо убеждена, что «дите—оно и есть
дите. Сейчас умное, а отвернулся — смотришь, а оно
еще совсем дурак».

Или дворник дядя Николай. Герой прибегает к
нему попросить на минуточку напильник. И, хотя,
казалось бы, ничего подозрительного в этой просьбе
нет, дядя Николай относится к ней. в высшей сте-
пени настороженно:
« — Зачем тебе напильник? — недоверчиво спросил
дворник.Все хулиганство! Вечор тоже мальчишка
из шестнадцатой квартиры попросил отвертку, а сам,
чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котенка
туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла
газеты вынимать, а котенок орет, мяучит. Газету ис-
царапал, да полтелеграммы изодрал от страха. Не
то в телеграмме «приезжай», не то «не приезжай»,
не то «подожди езжать, сам приеду».

— Мне, дядя Николай, такими глупостями зани-
маться некогда, — сказал я.— У меня радиоприемник
сломался. Ну вот... там подточить надо».

И хотя герой повести слукавил — напильник ему
понадобился, конечно же, не для починки радиопри-
емника,— а все-таки, что правда, то правда. Малень-
ким героям Гайдара действительно «такими глупо-
стями заниматься некогда». Событиями эпохи все они
втянуты в сложную жизнь взрослых.

Ну, а что касается маленьких героев Юрия Сотни-
ка, то у них для этих «всяких глупостей» времени
хватает. И даже с избытком. Если коротко изложить
события рассказов Юрия Сотника, может даже по-
казаться, что все его рассказы только об этом и по-
вествуют. В каждом из них ребята озадачивают
взрослых поступками, из которых один другого по-
хлеще.

В одном рассказе ребята, воспользовавшись отсут-
ствием родителей, втаскивают в городскую квартиру,
на четвертый этаж злого и бодливого козла («Как
я был самостоятельным»).

В другом мальчишки натравливают собаку на
лейтенанта милиции, и потом, когда собака куда-то
исчезает, бедный лейтенант должен ни с того ни с се-
го делать себе уколы от бешенства («Дрессиров-
щики») .

В третьем рассказе ребята, отправившись в путе-
шествие по вентиляционным трубам старого школь-
ного здания, заглядывают в класс сквозь вентиля-
ционную отдушину в потолке и, конечно же, срывают
урок («Исследователи»).
В четвертом мальчишка-изобретатель с двумя по-
мощниками пытается построить самодельную подвод-
ную лодку, погружается в этой лодке на дно реки, а
подняться на поверхность не может, и только чудом
остается в живых («Архимед» Вовки Грушина»).

В пятом мальчишка в вагоне пригородного поезда
упускает из банки настоящую живую гадюку, тем
самым устроив неимоверный переполох и до смерти
напугав всех пассажиров («Гадюка»).

Да что там говорить! В каждом, буквально в ка-
ждом произведении Сотника, будь то рассказ, по-
весть или пьеса, обязательно происходит что-нибудь
вот этакое. Его маленькие герои всегда «откалыва-
ют» нечто несусветное.

Но, как это ни странно, автор, даже когда он рас-
сказывает о самых нелепых, глупых, озорных поступ-
ках своих героев, неизменно сочувствует им. И не
только сочувствует, но и не старается скрыть своего
сочувствия. Мало того. Ребятам неизменно сочув-
ствуют и все взрослые персонажи рассказов Сотника.

Вспомните!

Рассказ «Гадюка» кончается тем, что все пасса-
жиры вагона ловят пропавшую гадюку и, забыв, что
секунду назад они проклинали незадачливого нату-
ралиста, изо всех сил стараются помочь ему:

«Через десять минут гадюка лежала в банке, а
банка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла
на коленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел
Боря, молчаливый и сияющий».

Рассказ «Дрессировщики» кончается тем, что по-
страдавший лейтенант милиции, вместо того чтобы
привлечь к ответственности (хотя бы оштрафовать)
ребят, натравивших на него собаку, дарит им щенка-
овчарку «с острой мордой, торчащими ушами и высо-
кими толстыми лапами».

Рассказ «Исследователи» кончается и вовсе не-
ожиданно. Старый учитель, отправившийся на поиски
«хулиганов», проникших в вентиляционные трубы,
сам увлекается необычной системой вентиляции и,
спустя некоторое время с ужасом обнаруживает, что
он заперт в вентиляционной трубе. Выручили старого
учителя его же ученики:

«Через полчаса Николай Николаевич сидел за
партой в пустом классе. Возле него стояли трое маль-
чишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о
трудовой дисциплине, о том, как дорог каждый час
учебы, был закончен.

— Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположе-
ние неверно, — говорил Николай Николаевич, укла-
дывая пенсне в футляр. — Теоретически, может быть,
(И возможно, что такая система вентиляции способ-
ствует поддержанию более или менее одинаковой
температуры во всех помещениях, но практически...
Ведь ты, наверно, обратил внимание, что...

Толстый мальчишка перебил его:

— Николай Николаевич... а зачем вы туда по-
лезли?

Николай Николаевич посмотрел на него, потом
улыбнулся:

— Знаешь, в старину говорили: лукавый попу-
тал...

— Гы-ы! — хором сказали мальчишки и вполне
удовлетворились его ответом».

Они вполне удовлетворились этим ответом, по-
тому что, к великому своему удовольствию, поняли,
что у Николая Николаевича, как и у них, не было ни-
каких «взрослых» оснований для этого «странного»
поступка. Он полез в вентиляционные трубы по той
же самой причине, по какой это сделали они: из
простого человеческого любопытства. И еще они
были вполне удовлетворены этим ответом потому, что
поняли, что их любопытство — законно.

Именно к этому выводу приводят нас едва ли не
все рассказы Юрия Сотника.

Конечно, нехорошо, что ребята занялись «исследо-
ванием» вентиляции во время урока. Но их жадная,
неиссякаемая любознательность сама по себе привле-
кательна.

Конечно, нехорошо, что Вовка Грушин, называя
свою подводную лодку «Архимедом», предполагал,
дто Архимед — это какой-то древний полководец.
По-видимому, если б он лучше знал, кто такой Архимед,
с ним бы не произошли все те многочисленные не-
приятности, о которых мы узнаем из рассказа. И все-
такм в его «изобретательстве», и даже в его наивной
самонадеянности есть что-то обаятельное, хорошее...

И тут надо сказать не о том, что отличает Юрия
Сотника от Аркадия Гайдара, а о том, что роднит
этих двух писателей.

Маленькие герои Гайдара с самых малых лет ока-
зываются втянутыми в большие и грозные события.
Ведь почти каждая книга Гайдара рассказывает если
не о войне, то, во всяком случае, «о делах суровых и
опасных —не меньше, чем сама война».

Маленькие герои Сотника заняты словно бы пу-
стяками, «игрушками». Но чувства, владеющие ими —
совсем не игрушечные. Играя, они переживают на-
стоящую радость, настоящий страх, проявляют на-
стоящее мужество и великодушие.

Конечно, устроить переполох в вагоне из-за какой-
то гадюки — не бог весть какой хороший поступок. Но
ведь это произошло случайно. А если вдуматься по-
настоящему, маленький герой рассказа — человек це-
леустремленный, самоотверженный. И все взрослые
персонажи рассказа это в конце концов понимают:
«Другие ребята в каникулы бегают, резвятся, а он
со своими гадами две недели мытарился».

Это с равным основанием можно сказать букваль-
но обо всех маленьких героях Ю. Сотника. Они все
проявляют подлинную самоотверженность и целе-
устремленность, и, право, не их вина, если в резуль-
тате что-нибудь получается не так.

Как выясняется, вовсе не скверные побуждения
лежат даже в основе «диких» поступков Димки-фео-
дала, который... Впрочем, поступки Димки стоят того,
чтобы перечислить их подробнее. Тем более, что все
эти поступки, вместе взятые, стали поводом для спе-
циального заседания учкома:

«Председатель встал во весь свой длинный рост й
направил блестящие стекла очков на Диму:

— Рожков! Отвечай на вопросы. Был такой факт?
В середине этого года, когда Беленькая впервые при-
шла к нам в школу, ты обмакнул ее косу в черниль-
ницу.

Димка сидел, опустив голову, держась руками за
края стула.

— Был, — ответил он тихо.

— Дальше!. Во время зимних каникул, встретив
Беленькую на улице, ты ударил ее снежком в глаз.
Верно это или нет?

— Верно...

— Так. Теперь скажи мне, Рожков: ты живую
мышь в школу приносил?

Димка молчал. Муха села ему на колено. Он ма-
шинально поймал ее и принялся разглядывать.

— Рожков! Я тебя спрашиваю!

— Приносил, — шепнул Димка, отрывая у мухи
лапу.

— Ав буфете, во время завтрака, ты сунул эту
мышь Беленькой за пазуху?

Димка молчал. Зоя постучала карандашом по
столу:

— Рожков! Ты не у себя дома! Брось муху и от-
вечай!

— За шиворот, а не за пазуху, — сказал Димка и
мрачно взглянул на нее из-под челки».

Казалось бы, тут-то уж — что хорошего? Обмак-
нул косу в чернильницу, запустил снежком в глаз,
сунул за шиворот живую мышь... Дикарь какой-то!
Злостный хулиган... Тут и двух мнений, как говорит-
ся, быть не может.

Но вот, оказывается, может.

Есть другое мнение:

« — Какое тут хулиганство! — раздался вдруг спо-
койный тоненький голосок. — Никакого тут хулиган-
ства нет.

Все обернулись. Читальня была как бы перегоро-
жена голубоватыми косыми лучами солнца, и за эти-
ми лучами, в дальнем углу, сидела белобрысая де-
вочка лет тринадцати. Навалившись на стол, закинув
красный галстук за плечо, она писала заголовок для
стенгазеты.

— Как? Что ты сказала? — переспросил Женя.
’— Никакого тут хулиганства нет.

— Так. А что же это, по-твоему?

Не поднимая головы, девочка ответила спокойно:
— Просто сохнет он. И всё.

— Чего? — поднял голову Грицина.

— Сохнет он по ней, говорю. Ну, нравится она
ему...»

Вот, оказывается, что! Димка влюблен. Влюблен
застенчиво и скрытно, как все мальчишки. И все его
необъяснимые, дикие поступки объясняются очень
просто: они от неумения выразить свои чувства. Вер-
нее, от всепоглощающего желания замаскировать,
скрыть, утаить от окружающих эти чувства (вероят-
но, по его мнению, недостойные мужчины).

Итак, все странные и необъяснимые поступки
мальчишек и девчонок в книгах Юрия Сотника, все
их «нелепые» и «дикие» выходки оказываются легко
объяснимыми и, в сущности, даже не такими уж ди-
кими.

Писатель словно бы говорит своими рассказами:
это дети. Самые нормальные, самые обыкновенные
дети. То, что взрослому человеку может показаться
диким и необъяснимым, для них нормально и вполне
естественно. Более того. Все это им необходимо.
Иначе они не смогли бы расти. Иначе им некуда
было бы девать тот неисчерпаемый запас сил и энер-
гии, которым наделила их природа и который тоже
вполне нормален и естествен для их возраста.

Для Сотника детство — драгоценный дар. И он
настойчиво, горячо, убежденно утверждает своими
рассказами право детей быть детьми — такими, какие
они есть: озорными, буйными, заряженными необык-
новенной энергией, вечно готовыми на самые неожи-
данные выходки. Он весело доказывает, что эта жа-
жда озорства—законна, что этот огромный заряд
энергии — естествен и нормален. И умный педагог,
хороший воспитатель не будет препятствовать буй-
ному напору этой энергии. Он только постарается не-
заметно, но умело направить эту неукротимую и лег-
ко готовую стать разрушительной силу на всякие хо-
рошие и добрые дела. Он подарит незадачливым
дрессировщикам вместо их пропавшей никудышной
собаки настоящую овчарку. Он поможет поймать га-
дюку и донести ее до дому в целости и сохранности.
И не исключит из школы маленького дикаря Димку-
феодала, а просто безнадежно махнет рукой: что тут
сделаешь, если человек «сохнет»...

И кто знает! Может быть, эта педагогическая
«беспомощность», в конечном счете, окажется педаго-
гическим тактом.

Не на это ли намекает конец рассказа?

«Вот вышли Оля в сером пальтишке и долговя-
зый председатель в черном костюме. В каждой руке
он держал по портфелю. Они остановились, погово-
рили немного и медленно побрели по чистому тротуа-
ру, обходя маленькие подсыхающие лужи. Два порт-
феля поочередно хлопали председателя по длинным
ногам».

Председатель учкома, который на свой лад, иначе,
чем Димка, но тоже мучал влюбленную в него Олю,
что-то понял в результате этого разговора. Может
быть, это понял и Димка? А если и не понял — тоже
не беда. Поймет.

Пройдет совсем немного времени, и неукротимый
дикарь Димка, вместо того чтобы запихивать Нюсе
Беленькой за шиворот живую мышь, возьмет в руки
ее портфель, и они медленно побредут вдвоем, обходя
весенние лужи, как бредут сейчас, удаляясь с наших
глаз, десятиклассница Оля Смирнова и грозный пред-
седатель учкома.

* *

Есть у произведений Юрия Сотника еще одно
свойство, не сказать о котором — значит, не сказать о
Сотнике едва ли не самого главного. Это свойство —*
юмор.

Читая книги Сотника или следя из зрительного
зала за делами и поступками героев его пьесы, бук-
вально изнемогаешь от смеха.

В каждом деле есть свои «секреты мастер-
ства»,, овладев которыми, можно почти наверняка
рассчитывать на успех. Есть такие «секреты» и в
искусстве писать смешные книги.

Юрий Сотник всеми этими «секретами» владеет
в совершенстве. И все-таки дело тут не в одних толь-
ко секретах ремесла.

Когда-то А. М. Горький рассказывал о том, как
он впервые в жизни, еще мальчишкой, прочел рас-
сказ французского писателя Густава Флобера «Про-
стое сердце». До этого ему приходилось читать книги
о необыкновенных героях или необыкновенных пре-
ступниках. А тут не было ничего не обыкновенного:
будничная история о жизни обыкновеннейшей бабы,
простой кухарки.

«Я был совершенно изумлен рассказом... — писал
Горький. — Трудно было понять, почему простые, зна-
комые мне слова, уложенные человеком в рассказ о
«неинтересной» жизни кухарки, так взволновали
меня? В этом был скрыт непостижимый фокус, и —
я не выдумываю — несколько раз, машинально и как
дикарь, я рассматривал страницы на свет, точно пы-
таясь найти между строк разгадку фокуса...»

Нечто подобное испытываешь, читая лучшие стра-
ницы Сотника.

Это потому, что он настоящий писатель. А настоя-
щий писатель — скорее волшебник, чем фокусник.
И искусство его больше похоже на подлинное чудо,
нежели на простую «ловкость рук».

Владея «секретами» ремесла, зная все способы, с
помощью которых можно вызвать смех своих читате-
лей, писатель может придумать очень смешную исто-
рию, ловко и умело поставить своих героев в смеш-
ное положение. Но внимательно вглядываясь в такую
книгу, мы все-таки рано или поздно обнаружим, что
смешное положение, в котором оказались герои, на-
рочно придумано. Оно создано искусственно,
именно ради смеха. Случайно эти герои, может быть,
и могли бы оказаться в таком глупом положении.
А могли и не оказаться...

В рассказах Юрия Сотника — все иначе.

Смешные положения, в которых оказываются ге-
рои этих рассказов, возникают словно сами собой.
В них нет никакой искусственности. Каждый посту-
пок, совершаемый маленькими героями Сотника, есте-
ствен и закономерен. Герой совершает этот поступок,
потому что не может его не совершить.

Юмор рассказов Сотника коренится в том, что пи-
сатель очень хорошо знает своих героев. Он знает их
досконально. Знает не только, как они себя ведут, но
и все тайные «пружины» их поведения. Попросту го-
воря, знает, почему они ведут себя так, а не иначе.

Смешное положение в рассказах Сотника есте-
ственно вытекает из характеров его героев. Имен-
но поэтому мы чувствуем, что оно не могло не возник-
нуть. И поэтому мы смеемся не только над смешным
и глупым положением, в котором оказались герои,
но и над ними самими.

Но тут сразу же возникает другой вопрос.

Совсем недавно мы с вами установили, что Сот-
ник описывает своих героев с нескрываемым сочув-
ствием. Он сочувствует им даже тогда, когда они со-
вершают не вполне осмысленные и просто глупые по-
ступки. И в то же время выясняется, что он застав-
ляет нас смеяться над этими героями, то есть высмеи-
вает их. Как же это может сочетаться? Разве можно
высмеивать человека и в то же время сочувствовать
ему?

Оказывается, можно.

Именно этим и отличается юмор от сатиры.
Юмор — это не злая насмешка. Это добрый, сердеч-
ный, веселый смех, не только не исключающий, но и
предполагающий сочувствие к тому, над кем сме-
ются.

Замечательный детский писатель Л. Пантелеев,
сам написавший немало смешных и веселых книг, так
говорил про это:

«— Чапаев дорог и близок нашему детскому (и не
только детскому) зрителю не только потому, что он,
раненный навылет, обливающийся кровью, расстре-
ливает из пулемета наступающего озверелого врага,
но и потому (и в первую очередь потому), что на
протяжении всех предыдущих кадров он был чело-
веком. Он шутил, пел, смеялся, играл, попадал в
неловкие положения. Он сам смеялся и над ним
тоже смеялись...»

Вот видите, оказывается, даже над Чапаевым —
легендарным героем и полководцем — зрители тоже
смеялись. И это не только не мешало им сочувство-
вать ему всей душой, а, наоборот, делало его для них
еще более дорогим и близким.

Маленькие герои Сотника, оттого что мы посто-
янно смеемся над ними, кажутся нам еще более
живыми, реальными, настоящими. Словно мы не в
книжке прочли про них, и не на сцене их увидели,
а долго жили рядом, в одной квартире или в одном
дворе.

Б. САРНОВ
СОДЕРЖАНИЕ

РАССКАЗЫ * 5 , . . . . .	.	.	а	а	я	с	.	а	,	.	.	5

Невиданная птица. Рис. И. Семенова	7

Кинохроника. Рис. Г. Валька	.	.	.	.	.............. 30

Как я был самостоятельным.	Рис.	Г.	Валька	,	s	3	.	•	47

Петухи. Рис. Г. Валька Л	..................71

«Феодал» Димка Рис. В'. Ладягина а л а . ♦	81

Дрессировщики. Рис. В. Ладягина в а а.................93

Исследователи. Рис. В. Ладягина . . -< я.............120

«Человек без нервов». Рис. И. Семенова	137

«Архимед» Вовки Грушина. Рис. И.	Семенова	,	4	.	.	154

Белая крыса. Рис. И. Семенова . .	......	175

Райкины «пленники». Рис. Г. Валька	.	, а .	е	а	.	.	192

«Калуга — Марс». Рис. И. Семенова	t	а . ..	а	.	<	.	203

Важное донесение. Рис. И. Семенова	229

Песок. Рис. И. Семенова .............................248

Учитель плавания. Рис. И. Семенова	263

«Крокодиленок». Рис. И. Семенова	279

Хвостик. Рис. В. Ладягина	301

Гадюка. Рис. Г. Валька .	......................317

приключение не удалось. Повесть. Рис. И. Година . ♦ 331

ОДИН СТРАШНЫЙ ДЕНЬ. Пьеса. Рис. Г. Валька...............409

Б. Сарнов. О РАССКАЗАХ ЮРИЯ СОТНИКА.....................483
ДЛЯ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА

Сотник Юрий Вячеславович,
НЕВИДАННАЯ ПТИЦА
Ответственный редактор
С. Н. Боярская.

Художественный редактор
Н. Г. Холодовская.

Технический редактор
М. А. Кутузова.

Корректоры Т. П. Лейзерович и В. К: Рывина.

Сдано в набор 11/11 1964 г. Подписано к печати
24/VI 1964 г. Формат 84Х1081/з2. Печ. л. 15,56.. Усл.
печ. л. 25,51. Уч.-изд. л. 19,82 + 1 вкл. « 19,85.
Тираж 100 000 экз. А 01695. Т. П. 1964 г. № -373«
Цена 85 коп.

Издательство «Детская литература». Москва,
М. Черкасский пер., 1.

***

Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор»
имени А. М. Горького «Главполиграфпрома» Го-
сударственного комитета Совета Министров
СССР по печати, Гатчинская, 26. Зак. 882.

Рт<£!
НЕВИДАННАЯ
ПТИЦ А