российская академия наук

ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ:
ИССЛЕДОВАНИЯ И ПУБЛИКАЦИИ

Серия основана в 1995 г.

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
"ОБЩЕСТВЕННАЯ МЫСЛЬ:
ИССЛЕДОВАНИЯ И ПУБЛИКАЦИИ"

М.А. АБРАМОВ (ответственный редактор),

В.А. ЖУЧКОВ, И.Е. ЗАДОРОЖНЮК, И.С. ЗАХАРА,
Ю.В. МАНН, Л.Н. МИТРОХИН, Е.А. СКРИПИЛЕВ,
В.И. СОЛОННИКОВА (ученый секретарь),

А.Д. СУХОВ, М.М. ФЕДОРОВА, Т.И. ФИЛИМОНОВА
О СВОБОДЕ
Антология
западно -
европейской
классической
либеральной
мысли

Ответственный редактор
кандидат философских наук,
доцент М.А. АБРАМОВ
ББК87.3

О И

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
согласно проекту 95-06-17592

Редакционная коллегия книги:

М.А. АБРАМОВ, И.В. БОРИСОВА, Р.М. ГАБИТОВА, Е.А. САМАРСКАЯ, •
В.И. СОЛОННИКОВА (технический секретарь), М.М. ФЕДОРОВА

Составители:

М.А. АБРАМОВ, Р.М. ГАБИТОВА, М.М. ФЕДОРОВА

Рецензенты:

доктор философских наук А.Л. НИКИФОРОВ,
доктор философских наук Н.Г. ПОПОВА

О свободе. Антология западноевропейской классической ли-
О И беральной мысли. (Серия "Общественная мысль: исследования и
публикации".) - М.: Наука, 1995. - 463 с.

ISBN 5-02-008239-2

Монография представляет собой антологию лучших образцов западноевро-
пейской либеральной мысли начиная с античности и до конца XIX века. Авторы
публикуемых произведений - политики, философы, историки, социологи. Собран-
ные в антологии работы не издавались в России в течение длительного времени,
некоторые публикуются впервые.

Для студентов, аспирантов, преподавателей гуманитарных вузов, широкого
круга читателей.

О

0202000000-163

042(02)-95

ББК 87.3

3 - 94,1 полугодие

ISBN 5-02-008239-2

© М.А. Абрамов, составление, перевод,
послесловие, примечания, 1995

© И.В. Борисова, перевод, 1995

© Р.М. Габитова, составление, перевод,
примечания, 1995

© Е.А. Самарская, перевод, примечания, 1995

© М.М. Федорова, составление, перевод,
примечания, 1995

© Российская академия наук, 1995
Настоящая антология составлена из давно не публиковавшихся в
России произведений Ч. Беккариа, И. Канта, Д. Мильтона,
Ш. Монтескье, А. Токвиля, Г. Спенсера, Д. Юма и других философов,
историков, политологов, правоведов, обосновавших и развивших
принципиальные идеи либерализма, идеалы свободной, суверенной
личности и демократического государства1.

Составители не смогли, да и не ставили своей целью, полностью
отразить все богатство либеральной мысли. В нашей "икэбане"
либеральных идей (напомним, что греческое слово "антология"
означает "букет") отсутствуют имена Демосфена, Цицерона, Монтеня,
Эразма Роттердамского, Б. Мандевиля. Не представлены классики
экономической мысли: А. Смит, Э. Бастиа. В известной степени этот
изъян компенсирует публикация произведений Б. Констана, Э. Ренана И
лорда Актона впервые на русском языке.

Для современной России, стоящей перед историческим выбором,
несомненна актуальность идей свободы и демократии, суверенной
личности, прав и свобод граждан.

М.А. Абрамов 1

1 В антологии сохранены основные особенности орфографии и пунктуации переводов.
Фукидид

ИСТОРИЯ

КНИГА ВТОРАЯ ГЛАВЫ 35-46.

Надгробная речь Перикла

"Большинство выступавших здесь до меня ораторов воздавали уже
хвалу законодателю, который к установленным погребальным обрядам
в честь павших прибавил еще обычай держать надгробную речь, ибо
прекрасен обычай чествовать героев, павших на поле брани. Я пред-
почел бы гражданам, проявившим героическую доблесть на деле, толь-
ко делом и воздавать почести, именно так, как вы видцте ныне при
этой, совершаемой городом, погребальной церемонии: по-моему, нес-
праведливо оценку доблести столь многих героев ставить в зависимость
от дарования одного человека и от того, будет ли хороша его речь или
плоха. Действительно, трудно оратору найти надлежащую меру заслуг
там, где вряд ли возможно утвердить в душе слушателей хотя бы
доверие к истинности сказанного. Ведь афинянин, хорошо осведом-
ленный о событиях как их сочувствующий участник, найдет речь ора-
тора слишком слабой сравнительно с тем, что он ожидал бы услышать
и что ему самому известно. С другой стороны, человек, непричастный к
событиям, услышав о деяниях, превосходящих его собственные силы,
пожалуй, из зависти подумает, что иные подвиги слишком преувели-
чены. Ведь люди верят в истинность похвал, воздаваемых другим,
лишь до такой степени, в какой они считают себя способными совер-
шить подобные подвиги. А все, что свыше их возможностей, тотчас же
вызывает зависть и недоверие. Но так как наши предки признали этот
обычай похвальным, то и я, повинуясь закону, насколько это в моих
силах, буду стараться удовлетворять желаниям и убеждениям каждого.

Начну прежде всего с предков. Ведь и справедливость, и пристой-
ность велят нам в этих обстоятельствах воздать дань их памяти. Наши
предки всегда неизменно обитали в этой стране и, передавая ее от
поколения к поколению, своей доблестью сохранили ее свободу до на-
шего времени. И если они достойны хвалы, то еще более достойны ее
отцы наши, которые умножив наследие предков своими трудами, соз-
дали столь великую державу, какой мы владеем, и оставили ее нам,
ныне живущему поколению. И еще больше укрепили ее могущество
мы сами, достигшие ныне зрелого возраста. Мы сделали наш город со-
вершенно самостоятельным, снабдив его всем необходимым как на
6
случай войны, так и в мирное время. Военные подвиги, которые и мы,
и отцы совершили, завоевывая различные земли или стойко обороняясь
в войнах с варварами или эллинами, общеизвестны, и я не стану о них
распространяться. Но прежде, чем начать хвалу павшим, которых мы
здесь погребаем, хочу сказать о строе нашего города, о тех наших ус-
тановлениях в образе жизни, которые и привели его к нынешнему вели-
чию. Полагаю, что и сегодня уместно вспомнить это, и всем собрав-
шимся здесь гражданам и чужеземцам будет полезно об этом ус-
лышать.

Для нашего государственного устройства мы не взяли за образец
никаких чужеземных установлений. Напротив, мы скорее сами являем
пример другим, нежели в чем-нибудь подражаем кому-либо. И так как у
нас городом управляет не горсть людей, а большинство народа, то наш
государственный строй называется народоправством. В частных делах
все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до дел
государственных, то на почетные государственные должности выдви-
гают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в
силу принадлежности к определенному сословию, но из-за личной доб-
лести. Бедность и темное происхождение или низкое общественное
положение не мешают человеку занять почетную должность, если он
способен оказать услуги государству. В нашем государстве мы живем
свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не
питаем неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным
склонностям, и не выказываем ему хотя и безвредной, но тягостно
воспринимаемой досады. Терпимые в своих частных взаимоотношениях,
в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из ува-
жения к ним и повинуемся властям и законам, в особенности установ-
ленным в защиту обижаемых, а также законам неписаным, нарушение
которых все считают постыдным.

Мы ввели много разнообразных развлечений для отдохновения души
от трудов и забот, из года в год у нас повторяются игры и празднества.
Благопристойность домашней обстановки доставляет наслаждение и
помогает рассеять заботы повседневной жизни. И со всего света в наш
город, благодаря его величию и значению, стекается на рынок все
необходимое, и мы пользуемся иноземными благами не менее свободно,
чем произведениями нашей страны.

В военных попечениях мы руководствуемся иными правилами, не-
жели наши противники. Так, например, мы всем разрешаем посещать
наш город и никогда не препятствуем знакомиться и осматривать его и
не высылаем чужестранцев из страха, что противник может проникнуть
в наши тайны и извлечь для себя пользу. Ведь мы полагаемся главным
образом не столько на военные приготовления и хитрости, как на наше
личное мужество. Между тем как наши противники при их способе вос-
питания стремятся с раннего детства жестокой дисциплиной закалить
отвагу юношей, мы живем свободно, без такой суровости, и тем не ме-
нее ведем отважную борьбу с равным нам противником. И вот доказа-
тельство этому: лакедемоняне вторгаются в нашу страну не одни, а со
своими союзниками, тогда как мы только сами нападаем на соседние
земли и обычно без большого труда одолеваем их, хотя их воины сра-
жаются за свое достояние. Со всей нашей военной мощью враг никогда
еще не имел дела, так как нам всегда одновременно приходилось
заботиться и об экипаже для кораблей, и на суше рассылать в разные
концы наших воинов. Случись врагам в стычке с нашим отрядом где-
нибудь одержать победу, они уже похваляются, что обратили в бегство
целое афинское войско; так и при неудаче они всегда уверяют, что
уступили лишь всей нашей военной мощи. Если мы готовы встречать
опасности скорее по свойственной нам живости, нежели в силу привыч-
ки к тягостным упражнениям, и полагаемся при этом не на предписание
закона, а на врожденную отвагу, - то в этом наше преимущество. Нас
не тревожит заранее мысль о грядущих опасностях, а испытывая их,
мы проявляем не меньше мужества, чем те, кто постоянно подвер-
гается изнурительным трудам. Этим, как и многим другим, наш город и
вызывает удивление.

Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности
и предаемся наукам не в ущерб силе духа. Богатство мы ценим лишь
потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы.
Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но боль-
ший позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от
нее трудом. Одни и те же люди у нас одновременно бывают заняты
делами и частными, и общественными. Однако и остальные граждане,
несмотря на то, что каждый занят своим ремеслом, также хорошо раз-
бираются в политике. Ведь только мы одни признаем человека, не за-
нимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным
гражданином, а бесполезным обывателем. Мы не думаем, что откры-
тое обсуждение может повредить ходу государственных дел. Напротив,
мы считаем неправильным принимать нужное решение без предвари-
тельной подготовки при помощи выступлений с речами за и против. В
отличие от других, мы, обладая отвагой, предпочитаем вместе с тем
сначала основательно обдумывать наши планы, а потом уже рисковать,
тогда как у других невежественная ограниченность порождает дерзкую
отвагу, а трезвый расчет - нерешительность. Истинно доблестными с
полным правом следует признать лишь тех, кто имеет полное пред-
ставление как о горестном, так и о радостном и именно в силу этого-то
и не избегает опасностей. Добросердечность мы понимаем иначе, чем
большинство других людей: друзей мы приобретаем не тем, что по-
лучаем от них, а тем, что оказываем им проявления дружбы. Ведь ока-
завший услугу другому - более надежный друг, так как старается за-
служенную благодарность поддержать и дальнейшими услугами. На-
против, человек облагодетельствованный менее ревностен: ведь он по-
нимает, что совершает добрый поступок не из приязни, а по обя-
занности. Мы - единственные, кто не по расчету на собственную выго-
ду, а доверяясь свободному влечению, оказываем помощь другим.

Одним словом, я утверждаю, что город наш - школа всей Эллады, и
полагаю, что каждый из нас сам по себе может с легкостью и изя-
ществом проявить свою личность в самых различных жизненных усло-
виях. И то, что мое утверждение - не пустая похвальба в сегодняшней
8
обстановке, а подлинная правда, доказывается самим могуществом на-
шего города, достигнутым благодаря нашему жизненному укладу. Из
всех современных городов лишь наш город еще более могущественен,
чем идет о нем слава, и только он один не заставит врага негодовать,
что он терпит бедствие от такого противника, как мы, а подвластных
нам - жаловаться на ничтожество правителей. Столь великими деяния-
ми мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление
современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гоме-
ра, ни какого-либо другого певца, который доставит своей поэзией пре-
ходящее наслаждение, но не найдет подтверждения в самой истине.
Все моря и земли открыла перед нами наша отвага и повсюду воздвиг-
ла вечные памятники наших бедствий и побед. И вот за подобный го-
род отдали доблестно свою жизнь эти воины, считая для себя невоз-
можным лишиться родины, и среди оставшихся в живых каждый, не-
сомненно, с радостью пострадает за него.

Поэтому-то я так распространился о славе нашего города. Я желал и
показать, что в нашей борьбе мы защищаем нечто большее, чем люди,
лишенные подобного достояния; и, воздавая в этой речи хвалу деяниям
павших, привести наглядные подтверждения их героизма. Итак, самое
главное в моей хвалебной речи уже сказано. Ведь всем тем, что я
прославил здесь, наш город обязан доблестным подвигам этих людей и
героев, подобных им. Во всей Элладе, пожалуй, немного найдется лю-
дей, слава которых в такой же мере соответствовала бы их деяниям.
Полагаю, что постигшая этих воинов участь является первым призна-
ком и последним утверждением доблести человека, как славное завер-
шение его жизни. Ведь даже тем людям, кто ранее не выполнял своего
долга, по справедливости можно найти оправдание в их доблестной
борьбе за родину. Действительно, загладив зло добром, они принесли
этим больше пользы городу, чем причинили вреда ранее своим образом
жизни. А эти герои не утратили мужества, презрели наслаждение бо-
гатством или надежду разбогатеть когда-либо, и не отступили и перед
опасностью. Отмщение врагу они поставили выше всего, считая вели-
чайшим благом положить жизнь за родину. Перед лицом величайшей
опасности они пожелали дать отпор врагам, пренебрегая всем осталь-
ным, и в чаянии победы положиться на свои собственные силы. Приз-
нав более благородным вступить в борьбу насмерть, чем уступить, спа-
сая жизнь, они избежали упреков в трусости, и решающий момент рас-
ставания с жизнью был для них и концом страха и началом посмертной
славы.

Эти воины честно исполнили свой долг перед родным городом, по-
ложив за него жизнь. А всем оставшимся в живых надлежит молить
богов о более счастливой участи, а в отношении врагов вести себя не
менее доблестно, чем усопшие. Пусть все граждане не только со слов
оратора оценят, сколь прекрасно для города отражать врага, о чем
можно было бы долго распространяться (хотя вы и сами это не хуже
знаете). Напротив, пусть вашим взорам повседневно предстают мощь и
краса нашего города и его достижения и успехи, и вы станете его вос-
торженными почитателями. И, радуясь величию нашего города, не
забывайте, что его создали доблестные, вдохновленные чувством чести
люди, которые знали, что такое долг, и выполняли его. При неудаче в
каком-либо испытании они все же не могли допустить, чтобы город из-
за этого лишился их доблести, и добровольно принесли в жертву родине
прекраснейший дар - собственную жизнь. Действительно, отдавая
жизнь за родину, они обрели себе непреходящую славу и самую по-
четную гробницу не только здесь, мне думается, где они погребены, но
и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или
славными подвигами. "Ведь гробница доблестных - вся земля", и не
только в родной земле надписями на надгробных стелах запечатлена
память об их славе, но и на чужбине также сохраняются в живой
памяти людей если не сами подвиги, то их мужество. Подобных людей
примите ныне за образец, считайте за счастье свободу, а за свободу -
мужество всмотреться в лицо военным опасностям. Ведь людям
несчастным, влачащим жалкое существование, без надежды на лучшее
будущее, нет основания рисковать жизнью, но тем подобает жерт-
вовать жизнью за родину, кому в жизни грозит перемена к худшему,
для кого неудачная война может стать роковой. Благородному же
человеку страдания от унижения мучительнее смерти, которая для него
становится безболезненной, если только он погибает в сознании своей
силы и с надеждой на общее благо.

Вот почему я не буду скорбеть ныне вместе с вами, присутствую-
щими здесь родителями этих героев, а обращусь к вам с утешением.
Ведь, как вы знаете сами, пережив все это, из личного опыта, че-
ловеческая судьба исполнена превратностей. Счастлив тот, кому, по-
добно этим воинам, уготован столь прекрасный конец или выпадет на
долю столь благородная печаль, как вам, и тот, кому в меру счаст-
ливой жизни была суждена и счастливая кончина. Я понимаю, конечно,
как трудно мне утешать вас в утрате детей, о чем вы снова и снова
будете вспоминать при виде счастья других, которым и вы некогда
наслаждались. Счастье неизведанное не приносит скорби, но - горе
потерять счастье, к которому привыкнешь. Те из вас, кому возраст
еще позволяет иметь других детей, пусть утешатся этой надеждой.
Новые дети станут родителям утешением, а город наш получит от
этого двойную пользу: не оскудеет число граждан, и сохранится безо-
пасность. Ведь кто не заботится о будущности детей, тот не может
принимать справедливые и правильные решения на пользу своих со-
граждан. Вы же, престарелые, радуйтесь, что большую часть своей
жизни вы были счастливы и скоро ваши дни окончатся: да послужит
вам утешением впредь слава ваших сынов. Лишь жажда славы не
иссякает, даже в возрасте, когда люди уже бесполезны обществу, и их
радует не стяжание, как утверждают иные, а почет.
Д. Грот

ИЗ ИСТОРИИ ГРЕЦИИ

Общий взгляд
на возвышение и падение Афин

Рассматривая краткий, но тяжкий и кровавый период владычества
Тридцати тиранов, который так скоро и непосредственно последовал за
уничтожением преобладания и независимости Афин, не было возмож-
ности приостановиться в рассказе и изложить некоторые соображения,
внушенные нам предшествовавшими событиями. Однако мы должны
сказать несколько слов вообще о возвышении и падении Афин,
вывести заключение из событий, рассказанных в двух последних частях
нашей книги и совершившихся между 477 и 405 гг. до н.э.

В главе XIV мы рассказали, каким образом Афины сперва приобрели
преобладание в Греции и довели его до высшей степени, достигнув
полного владычества на море и на суше, а потом лишились последнего,
что окончательно подтвердилось тридцатилетним перемирием, заклю-
ченным со Спартою и Пелопоннесским союзом в 445 г. до н.э. Влады-
чество Афин на море было основано на Делосском союзе, составленном
островами Эгейского моря и приморскими городами тотчас после сра-
жений при Платее и Микале, с целью не только единовременно изгнать
персов из Эгейского моря, но и лишить их возможности когда-либо
держать в нем свои суда. К достижению этой важной цели Спарта не
имела никаких средств, и потому цель никогда бы не была достигнута,
если бы Афины не показали такого соединения воинской энергии,
морской дисциплины, способности к организованию дела и глубокой пре-
данности великой общеэллинской цели, которым не было до тех пор ни
одного примера в истории Греции.

Делосский союз составился свободным и добровольным соединением
множества городов, вполне независимых между собою, которые назна-
чали общие собрания, совещались на праве равенства голосов, и по
большинству их составляли положения, обязательные для всех; Афины
же избраны были главою союза, как для приведения в действие поло-
жений его, так и для начальствования в войне против общего врага. С
самого начала этот союз имел характер договора, неразрывно связы-
вающего каждую из общин со всеми остальными. Ни одна из них не
имела права ни отделиться от союза, ни отказаться от доставления
контингента, назначенного общим собранием, ни принять какие-либо
особые меры, несогласные с обязанностями, принятыми относительно
союза. Впрочем, при менее тесной связи им бы не удалось воспрепят-
ствовать возобновлению персидского преобладания в Эгейском море.
Желание отдалиться от союза или неповиновение собранию прини-
маемы были за имену или возмущение, и Афины, как главный член
союза, обязаны были подавлять подобные попытки. Первые принуди-
тельные меры, принятые Афинами против Ноксоса и некоторых других
общин, были приняты согласно с этой обязанностью, при неисполнении
которой союз должен был распасться и общий враг снова бы появился в
Эгейских водах.

Единственным средством, могущим предохранить Делосский союз от
распадения, было преобразование его в одно государство - Афинское.
Это преобразование, как ясно высказал Фукидид, не было послед-
ствием честолюбия и хитрой политики афинян, - но произошло от не-
расположения значительной части союзников к исполнению обязанное-’
тей, налагаемых приговорами общего собрания, и от недостатка воин-
ственности, вследствие которого они сами желали заменить военную
службу денежными платежами, между тем, как Афины столь же сильно
стремились принять на себя службу и обратить в свою пользу следую-
щее за нее вознаграждение. Таким образом, постепенными и непредви-
денными переходами власть Афин из консульской превратилась в им-
ператорскую, и сами современники не могли бы определить, когда
именно прекратилось существование Делосского союза и началось не-
ограниченное преобладание Афин. Само перенесение общественной
казны из Делоса в Афины, в чем осязательно выразилось уже совер-
шившееся превращение, не было делом деспотического самоуправства
со стороны афинян, а напротив того, эта мера оправдывалась весьма
серьезными опасениями, возбуждаемыми тогдашним положением дел, и
даже была предложена одним из первенствующих членов союза.

В течение времени, однако (между 460 и 446 гг. до н.э.), влады-
чество Афин распространилось и на другие города, не принадлежащие
к Делосскому союзу. Афины победили своего старинного врага - остров
Эгину - и подчинили своему преобладанию Мегару, Беотию, Фокиду,
Локриду и Ахайно в Пелопоннесе. Мегаряне соединились с ними, чтобы
избежать угнетения, угрожавшего им от их соседей - коринеян, - а
влияние в Беотии было преобретено тем, что Афины вступили в союз с
демократической партией в беотийских городах против Спарты, дея-
тельно старавшейся поддержать противоположную партию и восста-
новить преобладание Фив. Афинам в то время удавались все предприя-
тия; но рассмотревши каждое из этих дел в подробности, мы не найдем
причины упрекнуть Афины во властолюбивых стремлениях более, чем
Спарту или Коринф. Могущество Афин находилось тогда на самой
высшей степени развития, и если бы оно удержалось на ней, даже если
бы афиняне сохранили владычество над Мегаридою, которое давало им
возможность предупредить всякое нашествие со стороны Пелопонне-
са, - весь дальнейший ход греческой истории должен бы был изменить-
ся. Но владычество Афин на суще не опиралось на столь твердые ос-
нования, как преобладание на море. Вражда изгнанников мегарских и
беотийских и повсеместное образование противной афинянам партии в
12
этих краях, наконец, опрометчивые распоряжения полководца Толмида
при Коронее, лишили их всех ближайших владений на сухом пути и
даже угрожали им потерею Евбен. Мир, заключенный в 445 г. до н.э.,
оставил за Афинами уже только владычество их на море и владения на
островах со включением Евбен, между тем как с потерею Мегары
Аттика сделалась открыта всем нападениям со стороны Пелопоннеса.

В таком положении Афины находились в продолжении четырнадцати
лет, при начале Пелопоннесской войны. Мы доказали, что эта война не
произошла, как было столь часто утверждаемо, от властолюбивых про-
исков или предприятий со стороны Афин, но что, напротив, нападение
начато было противною стороною, которая надеялась скоро и легко
разрушить могущество знаменитой республики; между тем афиняне
были не только сами по себе расположены действовать в консерва-
тивном духе и ограничиться защитою собственных владений, но притом
еще должны были иметь в виду невозможность отвратить нашествие
неприятеля; поэтому одно только решительное, влияние и непоколе-
бимая мудрость Перикла могли остановить республику от уступок, в
одинаковой мере бесславных и неосторожных. Великий муж вполне
понимал все условия и пределы могущества своей отчизны. По общему
мнению как подданных и врагов республики, так и граждан ее, утвер-
дившемуся в особенности со времени восстания и вторичного покорения
могущественного острова Самоса, она была владычицею моря. Перикл
избрал себе задачу поддержать это убеждение в известных пределах и
отвратить всякую растрату сил республики на приобретение новых и
отдаленных владений, которые не могли бы быть удержаны навсегда.
Но он также старался сколь возможно сильнее убедить своих сограж-
дан в необходимости удержать настоящие границы их владений и не
останавливаться ни перед какими жертвами для достижения этой цели.
Хотя все существование Афин зависело от хода предстоящей им мно-
готрудной войны, он не усомнился обещать согражданам успех, если
только они останутся верны его консервативной политике.

Если мы проследим события этой войны, то увидим, что Афины сле-
довали политике Перикла в продолжении первых семи лет, которые
были годами тяжких бедствий и испытаний для республики как по
ежегодным опустошительным нашествиям неприятеля, так и по сви-
репствованию еще более гибельной моровой язвы и по возмущению в
Митилене; тем не менее в продолжение этих лет пределы владычества
Афин остались неприкосновенными и по всему ходу дела казалось, что
обещания Перикла должны были исполниться. На седьмом году войны
произошла неожиданная победа при Сфактерии и взятие в плен
Лакедемонской армии. Это дало афинянам огромное преимущество и
внушило им совершенную уверенность в дальнейших успехах, между
тем как враги их в такой же мере упали духом. Под влиянием этого
впечатления они в первый раз отступили от консервативных правил
Перикла и попытались возвратить (в 424 г. до н.э.) и Мегару, и Бео-
тию. Если бы великий государственный муж еще жил, он бы извлек из
счастливой минуты несравненно более пользы, и может быть, ему уда-
лось бы даже в обмен за освобождение спартанских пленных, получить
Мегару - стратегический пункт неисчислимой важности для афинян,
так как обладая им, они были бы безопасны от нашествия неприятелей.
Но всеобщее чувство самоуверенности, овладевшее тогда всеми
партиями в Афинах, побудило их покуситься и на это приобретение, и
на другие, еще большие, открытою силою. Они попытались завоевать
и Мегару, и Беотию. В первом они претерпели неудачу, хотя и успели
настолько, что завоевали Никею, а во втором - не только не успели,
но и испытали бедственное поражение при Делии.

Осенью того же 424 г. до н.э. Бразид ворвался во Фракийские
владения афинян и отнял у них Акант, Стагейру и несколько других
городов, в том числе и самое драгоценное из владений, - Амфиполис. В
этом случае также афиняне, по-видимому, отступили от консерватив-
ной политики Перикла, частью вследствие уныния, распространивше-
гося после поражения при Делии, частью под влиянием Никия и партии
мира; но отступление состояло не в излишестве честолюбивой деятель-
ности, а в бездействии - в том, что они не сделали всего, что следо-
вало, чтобы остановить успехи Брасида1. Не должно, однако, забы-
вать, что главная потеря - Амфиполис - произошла от недостатка пре-
дусмотрительности со стороны начальников войска, и не могла бы быть
предупреждена даже самим Периклом.

Но хотя бы этот великий муж и не мог предупредить потери Амфи-
полиса, - он бы, конечно, не счел никаких усилий слишком тяжкими для
возвращения его и в этом отношении представителем его политики
явился Клеон2, в противоположность Никию и партии мира. Последняя
сочла полезным заключить перемирие на год, которое, однако же,
оказалось до такой степени недостигающим цели, что в самой середине
его Никий вынужден был вести войско в Паллену, чтобы предохранить
государство от еще больших потерь. Несмотря на то, Никий и привер-
женцы его не хотели слышать ни о чем, кроме мира, и после Клеонова
похода на Амфиполис в следующем году, неудавшегося частью по его
неспособности к военному делу, частью - по недостатку искреннего
содействия со стороны его политических противников, они с наступле-
нием весны заключили так называемый Никиев мир. В этом деле рас-
четы их оказались не менее ошибочными, чем в предшествовавшем пе-
ремирии: они выговорили возвращение Амфиполиса, которого им и не
думали возвращать. Еще важнее и более невозвратною становится их
ошибка тем, что Никий при содействии Алкивиада4 через несколько
месяцев после заключения мира вступает в союз со Спартою и возвра-
щает пленных, обладание которыми до тех пор составляло единствен-
ное обеспечение Афин против спартанцев.

Таким образом в продолжение четырех лет, последовавших за сра-
жением при Делии (424 - 420 гг. до н.э.), мы видим целый ряд отступ-
лений от консервативной политики Перикла, заключавшихся не в чес-
толюбивых покушениях на излишние приобретения, но в недостатке
деятельности и нежелании сделать усилия, потребные для возвращения
самых существенных потерь. Те, которые единственным недостатком
во внешней политике афинской демократии считают чрезмерное често-
любие и любовь к войне, согласно с насмешками Аристофана, совер-
14
шенно забывают об этих весьма серьезных, хотя и в противоположном
смысле сделанных ошибок Никия и партии мира.

Затем является преобладание Алкивиада, которое произвело двух-
летнюю войну, веденную в Пелопоннесе афинянами в союзе с Элидою,
Аргосом и Мантинеею и окончившуюся совершенным восстановлением
владычества лакедемонян. В этом деле силы Афин были отклонены от
своего законного употребления - поддержания или восстановления зна-
чения государства - для планов, относящихся к материку Греции, кото-
рые бы ни в каком случае не могли получить одобрение Перикла. Ко-
нечно, остров Мелос, по общим соображениям должен был принадле-
жать к тем владениям, которые Перикл бы считал возможным удер-
жать за Афинами. Тем не менее мы можем быть уверены, что он никак
не стал бы предлагать своим согражданам новых предприятий, могущих
навлечь на Афины упрек в несправедливости, прежде чем были бы
возвращены потерянные ими законные владения во Фракии.

Затем мы переходим к войне против Сиракуз. До этого времени
владения Афин, за исключением потерь во Фракии, остаются в преж-
них границах, и могущество республики едва ли не больше, чем оно
было когда либо после 445 г. до н.э., но это предприятие - великое и
гибельное отступление от перикловой политики - навлекло на Афины
такие бедствия, после которых республика уже никогда не могла
возвратить прежние силы, и неоспоримо - это была ошибка, сделанная
по избытку честолюбия. Приобретения в Сицилии, даже если бы они
были благополучно окончены, лежали вне тех пределов, в которых
было возможно прочное владычество для Афин, и как бы поразительно
не было первое впечатление успеха, тем не менее они бы только
заставили республику рассеять свои силы на слишком большом прост-
ранстве, умножили бы число ее врагов и ослабили бы ее на всех пунк-
тах. Но хотя предприятие таким образом представляется само по себе
неблагоразумным, и потому могло бы значительно повредить в нашем
мнении рассудительности народного собрания афинян, решившегося на
это дело, тем не менее степень порицания, падающего на собрание
граждан, должна быть несравненно меньше, чем могло бы казаться по
громадности навлеченных этим походом бедствий: граждане согрешили
только тем, что питали преувеличенное уважение к Никию. Хотя
Перикл всеми силами воспротивился бы этому предположению, но и он
не мог бы предвидеть, каким громадным бедствием оно должно было
кончиться; и это бедствие никем другим, кроме Никия, не могло бы
быть навлечено в том же размере. Даже когда народ показал опро-
метчивость в сильнейшей степени, отправив вторую экспедицию, то
Демосфен без сомнения уверял, что Никий или в скором времени возь-
мет Сиракузы или приведет назад обе армии с такими только потерями,
какие неизбежны при неудавшемся походе, и это было бы исполнено,
если бы упрямство Никия не помешало. Итак, обсуждая вопрос, в
какой степени неблагоразумия могут быть обвиняемы афиняне, необхо-
димо принять во внимание, что сначала неудача в осаде, а потом поги-
бель всего войска не должны быть приписаны существенным условиям
Дела, но личным недостаткам предводителя. • > »
После сиракузского бедствия уже не может быть вопроса о том, что-
бы следовать перикловой политике или отступить от нее. Афины нахо-
дятся в положении Патрокла в Илиаде, после того как Аполлон ошело-
мил его ударом в спину и ослабил ремни, на которых держалось его
вооружение. Единственно благодаря медленности своих врагов Афины
успели хотя отчасти излечиться от нанесенных им ран, и настолько
оправиться, что впоследствии крайнее напряжение героизма могло
заменить им потерянные силы в борьбе несравненно труднейшей, чем
прежде. Годы борьбы, которые Афинам теперь приходилось пережить,
принадлежат к самым славным временам их истории. В этих годах бы-
ло несколько ужасных несчастий, но ни одной серьезной ошибки, не
говоря уже о моменте, делающем афинскому народу величайшую
честь, - о времени, последовавшем за свержением Четырехсот.

В двух предыдущих главах мы рассмотрели основания упреков,
обыкновенно делаемых афинянам за то, что они не приняли мирных
предложений после сражения при Кизике, а после битвы при Нотии
изгнали Алкивиада. Мы доказали, что в обоих случаях действия их
легко могут быть оправданы. И после всех этих потрясений Афины
начали было, хотя понемногу, оправляться, когда неожиданное при-
бытие Кира5 окончательно решило их судьбу.

Кровопролития, последовавшие после возвращения Митилены и
Скионы, и еще более то, которое произошло после покорения Мелоса,
дают повод упрекнуть афинян в недостатке человеколюбия, и состав-
ляют сильный контраст с образом их действия в Самосе, когда он был
возвращен Периклом. Но эти жестокости не имели заметного влияния
на падение могущества Афин, хотя в позднейшие времена многие,
вспоминая о них с отвращением и забыв другие события, указывали на
них, как на причины падения Афинской республики.

В этом кратком обзоре мы сочли нужным напомнить главные
события семидесяти лет, предшествовавших 403 г. до н.э., с тем, что-
бы показать, в какой мере сами афиняне могут быть признаны винов-
ными в великом падении, которое тогда испытала республика. Это па-
дение имело одну главную - мы могли бы даже сказать, единственную,
- причину: Сицилийский поход. Когда эта экспедиция была отправлена,
Афинское государство и в действительности и по внешнему виду отли-
чалось избытком сил, более чем достаточных для того, чтобы выдер-
жать последствия небольших ошибок или обыкновенных неудач, кото-
рых от времени до времени не может избегнуть никакое прави-
тельство. Но сиракузская катастрофа была событием, превосходящим
по ужасающей гибельности своей все, что только когда-либо было ис-
пытано греками, и все, что только могло быть предвидено. Она имела
то же значение, как поход 1812 г. в Россию для Наполеона, хотя в
первом случае гибельность последствий не может быть в такой мере,
как во втором, приписана недостаткам первоначального плана. Ника-
кое греческое государство не могло бы устоять после подобной смер-
тельной раны, и продолжительность предсмертной борьбы, вынесенной
после нее Афинами, должно быть признаваемо одним из самых изу-
мительных явлений этой войны.	•	,

' .mi
В политической истории Греции Афинское государство есть самое
замечательное из всех явлений, если взять его в полном развитии, как
оно было примерно от 460 до 413 г. до н.э., когда произошла сиракуз-
ская катастрофа, или еще лучше от 460 до 424 г. до н.э., когда Брасид
овладел Фракиею. После сиракузской катастрофы все условия су-
ществования государства совершенно изменились, единство его было
окончательно уничтожено, хотя Афины продолжали еще некоторое
время бороться, чтобы сохранить хотя какие-нибудь остатки его. Но
если рассматривать Афинское государство в таком виде, в каком оно
было перед этим событием, во время своей целости, оно представляет
картину истинно изумительную, и вместе с тем явление, имевшее, по
моему мнению, весьма благодетельное влияние на весь греческий мир.
Никакое греческое государство, кроме Афин, не было бы способно ни
организовать такую систему, ни удержать такое множество маленьких
общин в состоянии хотя неполного, но правильного, постоянного и
целесообразного единства, в особенности при стремлении к полити-
ческой отдельности, которое как инстинкт укоренилось в характере
греков. Это был великий подвиг, достойный Афин, и только ими он мог
быть исполнен. Мы уже отчасти видели, но еще лучше увидим впослед-
ствии, как мало была Спарта способна к подобному делу, и сверх того
заметим совершенную безуспешность такого же предприятия со сто-
роны Фив.

Как вообще в отношении к афинской демократии, так и относи-
тельно гегемонии Афин, историки большею частью обращали внима-
ние почти исключительно на одни дурные стороны этих явлений. Но
мы убеждены, и уже изложили основания нашего убеждения, что
владычество Афин не было так тяжко и притеснительно для под-
данных, как обыкновенно описывают. При этом владычестве, когда
все сообщения и вся торговля по Эгейскому морю были подчинены од-
ному управлению, исключавшему всякое насилие, когда не допускалось
ни появление персидских военных судов на море, ни притеснение греков
персидскими сборщиками податей на берегах, когда споры, неизбежные
при таком множестве маленьких общин, могли быть мирно разрешаемы
афинскими судами, довольно беспристрастными чтобы защищать даже
лиц, претерпевших оскорбление от кого-либо из афинских граждан, -
положение приморских греков, по показанию даже приверженца олигар-
хии, Фриниха6, было несравненно лучше, чем когда-нибудь прежде и,
как мы скоро увидим, и впоследствии. Афинское владычество, если оно
не внушало особенной преданности к себе большей части граждан под-
чинившихся ему общин, конечно, также не возбуждало в них всеобщей
вражды, что доказывается самым частным характером происходивших
против него восстаний. Если в качестве преобладающей общины Афин-
ская республика требовала от прочих повиновения, зато она свято ис-
полняла относительно них свои обязанности и ограждала их своим пок-
ровительством несравненно более, чем когда-либо это сделано было
Спартою. И даже если бы афиняне были в высшей степени располо-
жены стеснить свободу мысли и действий в гражданах подчиненных им
общин, что вовсе не доказано, то самое существование у них демо-
критического правления с открытым противоборством партий, всеоб-
щею свободою речи и самым разносторонним проявлением энергии в
отдельных лицах весьма много препятствовало бы достижению этой
цели и возбуждало бы склонность к подобным учреждениям и в под-
чиненных общинах, даже против желания афинян.

Принимая должным образом во внимание как ошибки, так и зло-
употребления афинской гегемонии, мы однако же полагаем, что су-
ществование ее было великим благом, а прекращение - великою по-
терею даже для подчиненных общин. Но еще более должны мы
принимать ее за благо, рассматривая ее с точки зрения общеэллинских
интересов. Существование этого владычества было единственным
средством к устранению иноземного вмешательства, и только благо-
даря ему развитие судеб Греции могло совершиться самородною, жи-
вою и ничем не связанною деятельностью истинно эллинских элемен-
тов. Как только афинская гегемония пала, в дела Греции снова вме-
шалось оружие и золото персидских царей и малоазийские греки
почувствовали гнет персидских сборщиков податей. Но что было еще
хуже - это падение оставило греческий мир неспособным отразить ка-
кое бы то ни было энергическое нападение извне и совершенно откры-
тым победоносному шествию Македонянина7, последовавшему через
полвека. Так сильно было во всем греческом мире стремление к поли-
тической отдельности, что образование Афинского государства, слив-
шего столько отдельных государств в одно целое, должно быть причис-
лено к самым изумительным событиям. Только гениальность, энергия и
стройность афинской демократии могли произвести этот результат, и
то при содействии целого ряда предшествовавших благоприятных
явлений. Но, раз достигнув такого положения, Афины могли бы удер-
жать его за собою, и если бы это так было, то эллинский мир сохранил
бы организацию, при которой он мог отразить всякое нападение извне,
как из Сузы, так и из Пеллы. Вспоминая о том, какое неисчислимое
умственное превосходство имели эллины перед всеми окружающими
народами, и как совершенно была задавлена творческая деятельность
их, как только они подпали македонскому игу; представляя себе при-
том, как много еще могла бы совершить эта деятельность, если бы
Греции выпал на долю еще один век или хотя полвека свободы под
животворным преобладанием самой прогрессивной и развитой из ее
отдельных общин, мы должны смотреть с удвоенным сожалением на
разрушение афинского владычества, как на событие, наиболее ускорив-
шее гибель независимости, политической деятельности и умственного
величия Греции.
Д. Мильтон

АРЕОПАГИТИКА

Речь о свободе печати,
обращенная к английскому парламенту (1644)1

Те, которые обращают свою речь к сословиям и правителям респуб-
лики, или, будучи лишены этой возможности, в качестве частных лю-
дей, высказывают письменно то, что, по их мнению, может споспе-
шествовать благу общества, - приступая к этому делу, всегда я пола-
гаю, ощущают немалое смущение и тревогу - один вследствие сомне-
ния в своем успехе, другие из боязни общественного осуждения; но при
этом всегда одни надеются на себя, другие верят в силу того, что им
предстоит высказать. И мне, быть может, в другое время, смотря по
предмету, которого я касался, приходилось переносить эти душевные
движения, и конечно, и теперь как только я начал говорить, обнару-
жились бы те из них, которые наиболее владеют мной, если бы самая
попытка этой речи и мысль о том, к кому она обращена, не наполняли
меня чувством по преимуществу отрадным, в особенности в сравнении с
тем, которое приходится испытывать, приступая к речи в других слу-
чаях.

Хотя бы мне не следовало самому говорить об этом, но я убежден,
что не подвергнусь порицаниям, если только все искренне соединены
здесь во имя желания видеть свою страну свободной; тогда моя пред-
положенная речь будет, если не трофеем свободы, то во всяком случае
голосом истины. Мы не мечтаем о такого рода свободе, при которой в
республике никогда уже не являлось бы никаких затруднений: этого
никто и ждать не смеет; но когда неудовольствия свободно выслуши-
ваются, внимательно рассматриваются и быстро удовлетворяются,
тогда достигается крайняя граница гражданской свободы, какой только
может пожелать благоразумный человек. Уже из того, что я имею
возможность говорить таким образом, я заключаю, что мы в значи-
тельной степени приблизились к такому положению. Славу же за то,
что мы вышли из жалкого состояния рабства и суеверия и превзошли
римлян силою духа, мы должны прежде всего отнести к воле Всемо-
гущего Господа, споспешествовавшего нам, а затем, лорды и общины
Англии, - к вашему верному руководительству и высокой мудрости.
Слава Господа не умаляется от похвал добрым гражданам и достойным
правителям, и если бы я только теперь вздумал воздавать вам дол-
жное, после таких блестящих последствий ваших доблестных действий,
и после того обязательства, в которое ваши добродетели поставили к
вам всю нашу страну, я явился бы одним из самых несвоевременных и
наименее доброжелательных почитателей ваших.

Тем не менее, нельзя не признать трех главных пунктов, без кото-
рых вся похвала является пустым комплиментом и лестью. Первое -
хвалить надобно только то, что действительно заслуживает похвалы;
затем следует доказать наиболее правдоподобно, что все то, что
говорится, на самом деле присуще тем лицам, кому оно приписывается;
и, наконец, тот, кто это высказывает, должен доказать действительное
убеждение в справедливости своих слов и тем снять с себя подозрение в
лести. Два первые условия я уже выполнил, постаравшись вытеснить
того, кто намеревался уменьшить ваши заслуги своим низким и ковар-
ным похвальным словом, последнее, относящееся лично ко мне, доказа-
тельство того, что я далек от лести, я приберег именно для этого
случая. Тот, кто открыто отдает должную дань уважения действи-
тельно достойным действиям и не боится так уже открыто высказать,
какие действия он считает еще более высокими и полезными, тем
самым представляет лучшее доказательство своей правдивости, и ваша
деятельность неизбежно выигрывает, если будет сопровождаться та-
кою честною преданностью и такими стремлениями. Его высшая
похвала не будет лестью и его откровенное возражение будет своего
рода похвалой. Так, хотя я буду утверждать и доказывать, что для
истины, для науки и для дела республики было бы гораздо полезнее,
если бы было отменено одно из ваших постановлений, которое я назову
ниже, но в то же время ваше кроткое и справедливое правление само
собой возвышается, когда частные лица проникнуты уверенностью, что
вам более нравится открытое возражение, нежели другим государст-
венным людям - открытая лесть. И людям тем яснее станет различие
между великодушием трехлетнего парламента и ревнивым высокоме-
рием сановников церкви и двора, захватывающих власть в свои руки,
когда они увидят, что вы среди ваших побед и успехов принимаете
возражения на ваши установления более снисходительно, нежели дру-
гие правительства, которые, привыкнув заботиться только о внешнем
благе своего государства, не потерпели бы самое слабое выражение
неудовольствий против какого-нибудь необдуманного закона.

Если я уже слишком рассчитываю на вашу снисходительность, сое-
диненную с вашими гражданскими и личными достоинствами, - лорды и
общины, — решаясь противоречить прямо высказанному вами постанов-
лению, и кто-нибудь упрекнет меня в претензии к нововведениям и сме-
лости, мне нетрудно будет защитить себя; я скажу только, что считаю
вас более расположенными подражать изящной гуманности греков,
нежели грубому высокомерию гуннских или норвежских варваров. А в
те времена, политической мудрости и образованию которых мы обяза-
ны тем, что мы уже не готы и не ютландцы, я могу указать вам чело-
века2, который, будучи простым, частным лицом, обратился к афинско-
му народному собранию с письменной речью, в которой убеждает его
изменить демократическую форму, установившуюся тогда. И в те дни
людям, преподававшим науку мудрости и красноречия, такая честь
20
воздавалась не только в их стране, но и в других землях и городах, их
публичные речи о делах государства выслушивались всегда охотно и с
почтением. Так, Дион3 указывал родосцам на несостоятельность одного
их старинного закона, и я мог бы привести множество подобных при-
меров, если бы они не казались мне излишними. Хотя полное посвя-
щение их жизни научным трудам и естественные дарования, которые,
впрочем, также ценятся и при 52° с.ш., не позволяют мне причислять
себя к числу таких привилегированных людей, - я однако не считаю
себя настолько ниже их, насколько ставлю вас выше тех, к кому они
обращали свои увещания. И вы вполне покажете свое превосходство
над ними, - лорды и общины, - если, с свойственною вам осмотри-
тельностью, выслушаете разумный совет и последуете ему, откуда бы
он ни доходил до вас, и затем также охотно отмените закон, уста-
новленный вами, как и установление, принадлежащее вашим пред-
шественникам.

Признавая в вас такую решимость - а не признавать ее было бы
оскорблением для вас - я позволяю себе прямо указать вам не возмож-
ность обнаружить и ту любовь к справедливости, которую вы приз-
наете за собой, и превосходство вашего суждения, которое не позволит
вам быть пристрастными к себе, для этого вам нужно только обсудить
еще раз изданный вами закон о наблюдении за книгопечатанием, по
которому "ни одна книга, брошюра или листок не могут быть преданы
печати, пока не будут предварительно просмотрены и одобрены назна-
ченными для этого людьми, или по крайней мере одними из таковых".
Я не касаюсь той части этого закона, которая справедливо устанавли-
вает за каждым исключительное право обладания своею рукописью, и
забот о бедных, - я желаю только устранить возможность преследо-
вания честных и трудолюбивых людей, которые не оскорбляют никого
из частных лиц. К статье же о предварительном просмотре книг, ко-
торый мы считали умершим, когда прошло влияние духовенства, я
предложу также пояснение, которое, во-первых, покажет вам, что
людей, впервые установивших его, вы бы никак не желали видеть в
своей среде; во-вторых, поставит на вид, как надобно относиться вооб-
ще к чтению книг, каковы бы они ни были; и в-третьих, докажет, что
это постановление не уничтожает возможности появления скандаль-
ных, соблазнительных и оскорбительных сочинений, что составляет его
существенную цель. Но такое постановление неизбежно отнимет
смелость у всех, кто занимается наукой и воспрепятствует распростра-
нению истины, не только притупляя наши дарования и лишая их
возможности совершенствоваться в известных уже нам областях науки,
но и непосредственно приостанавливая открытия, которые могли бы
быть сделаны на поприще религиозного и светского знания.

Я не отрицаю, что для блага церкви и республики имеет огромное
значение внимательное наблюдение за печатающимися книгами, совер-
шенно также, как и за людьми. В этом случае одинаково необходимо
обуздывать, лишать возможности вредить и строго осуждать их, как
всяких злоумышленников. Книги не могут быть вполне причислены к
неодушевленным вещам: они содержат в себе жизненную силу, которая
в них также проявляется и действует, как та душа, которая создала их;
даже еще более, — в них, как в сосуде, заключается чистейшее начало-
экстракт произведшего их живого разума. Я хорошо знаю, что они
также живучи и плодовиты, как драконовы зубы, о которых говорится
в басне; от этих семян могут легко произойти вооруженные люди. Но с
другой стороны, действуя без достаточной осмотрительности, убить
хорошую книгу - тоже, что убить хорошего человека; так, кто убивает
человека, убивает разумное создание, подобие Божие; но тот, кто
уничтожает хорошую книгу, убивает самый разум - действительно,
истинное подобие Господа. Многие люди бывают только тягостью для
земли, но хорошая книга есть жизненный сок высокого разума, кото-
рый, набальзамированный и сохраняемый, мог бы служить для целого
ряда поколений.

Точно так же, как время не восстановляет жизни, также и тут: часто
всевозможные превращения в течение целых эпох не возвращают
уничтоженной истины, недостаток которой заставляет целые народы
испытывать много неприятного. Надо быть как нельзя более осмот-
рительным, поднимая преследование современных общественных дея-
телей, так как тут уничтожается вполне созревшая человеческая
жизнь, обнаруживающаяся и неизменно хранящаяся в книгах. И здесь
может иметь место не только убийство, о котором мы говорили, но и
мучительство; а если это гонение простирается на всю печать, тут уже
явится поголовное избиение, в котором отнимается не только земная
жизнь, но гибнет квинтэссенция, дух самого разума: одним словом,
здесь убивается скорее бессмертие, чем жизнь. Но для того, чтобы
V/ меня не обвинили в излишней вольности за это нападение на цензуру, я
 не откажусь от труда обратиться к истории, что даст нам возможность
видеть, как славные республики древности относились к таким беспо-
рядкам, как затем учреждение цензуры было порождено инквизицией и
как оно было усвоено нашими епископами и некоторыми из пресви-
теров.

В Афинах, где наука и литература всегда были деятельнее, нежели
в других частях Греции, я встречаю только два рода сочинений, за
которыми наблюдало правительство: именно, написанные с целью
кощунства и безбожия, и клеветы. Так, сочинения Протагора4 были
присуждены к сожжению ареопагом, и сам Протагор изгнан за пределы
государства за речь, которую он начал признанием, что для него:
"Неизвестно, существуют ли боги, или нет". Относительно же сочине-
ний, оскорбительных для частных лиц, было постановлено, что никого
нельзя поносить, называя его по имени, как делалось в "Старой
Комедии". И это было достаточно, чтобы, по свидетельству Цицерона5,
обуздать отчаянные умы атеистов и положить конец открытым оскорб-
лениям, что действительно и показали дальнейшие события. О других
' сектах и мнениях, хотя и ведущих к разврату и отрицанию божест-
венного Промысла, они не заботились. Так, мы нигде не находим,
чтобы Эпикур6 и безнравственная школа кирепайков или бесстыдное
учение киников когда-либо преследовались судом. Также нигде не
упоминается, чтобы не допускалось распространение комедий древних
22
авторов, хотя их представления на сцене и были запрещены. Хорошо
известно, что Платон7 своему царственному ученику Дионисию8 совето-
вал читать Аристофана9, - самого свободного из них, - и это стано-
вится тем более извинительно, что Св. Хризостом10, как говорят, часто
по целым ночам читал этого автора и имел способность от этого
недостойного возбуждения переходить к возвышеннейшим проповедям.

Что касается Лакедемонии, то законодатель ее, Ликург11, был так
привержен к гуманной литературе, что первый вывез из Ионии еще
неприведенные в порядок произведения Гомера12, и посылал поэта из
Крита — смягчить своими сладкими песнями и одами суровость спар-
танцев и тем подготовить почву для насаждения у них законности и
гражданственности. После этого приходится только удивляться, что
лакедемоняне были так невежественны и заботились только о военных
успехах. Они не нуждались в цензуре над книгами, потому что пренеб-
регали всем, кроме своих лаконических апофеном и воспользовались
ничтожным поводом для изгнания Архилоха13 из города, вероятно за
то, что его поэзия была гораздо возвышеннее их собственных солдат-
ских баллад и песен. Едва ли этому мог послужить причиной безнрав-
ственный характер его песен, они сами в своей обыкновенной жизни
доходили до величайшей распущенности: по свидетельству Еврипида14
(в "Андромахе") ни одна из их женщин не могла похвалиться целомуд-
рием. Из всего этого мы можем видеть, какого рода книги пресле-
довались в Греции.

Римляне точно так же в течение долгого времени отличались воин-
ственною суровостью, походя в этом отношении на лакедемонян, и их
ученость сосредоточивалась в двенадцати таблицах и коллегии перво-
священника с авгурами и фламинами, поучавшими народ в деле религии
и законов. Они были так мало знакомы с другого рода знанием, что
когда Карне ад15 вместе с стоиком Диогеном, явившись в Рим в качест-
ве послов, воспользовались этим случаем, чтобы познакомить римлян с
своей философией, то даже такой человек, как цензор Катон16 принял
их за проповедников разврата, и хлопотал о том, чтобы сенат немед-
ленно изгнал их и не пускал вперед в Италию этих аттических бол-
тунов. Но Сципион17 и другие благородные сенаторы воспротивились
ему и его древней сабинской суровости, они отдали должную дань
удивления и почтения, и сам Катон в конце своей жизни нашел боль-
шое наслаждение в изучении той философии, к которой он сперва от-
несся так строго. В то же время Невий18 и Плавт19 - первые латинские
комики - наполнили театр сценами, заимствованными у Менандра20 и
Филемона21. Когда уже явилась необходимость принять меры против
безнравственных книг и авторов; так, Невий был очень скоро посажен
в темницу за свои слишком свободные сочинения и был освобожден
трибунами после своего отречения от прежнего образа мыслей; при
Августе22 также книги безнравственного содержания сжигались и
авторы их подвергались известного рода наказаниям.

Также скоро, без сомнения, преследовались сочинения, направлен-
ные против господствующих религий. Исключая этих двух пунктов,
правительство нисколько не беспокоилось о том, что пишется в книгах.
Поэтому Лукреций23 мог беспрепятственно проповедывать свой эпику-
реизм в стихах к Меммию и имел честь дважды обратить на себя
внимание Цицерона, этого охранителя нравственности в республике,
которой, однако, в своих сочинениях старается опровергнуть высказы-
ваемые им имения. Точно так же сатирическая колкость и грубая
откровенность Луцилия24, Катулла25 и Флакка26 не возбуждали никаких
преследований. История Тита Ливия27, сочинение политического харак-
тера, отдававшее преимущество партии Помпея28, не было, однако,
запрещено Октавием Цезарем29, который принадлежал к противопо-
ложной партии. Что касается до изгнания Овидия Назона30, то это
было ничто иное, как государственная мера, прикрывавшая какую-то
тайну; сочинения же его не были ни изгнаны, ни запрещены. С этого
же времени мы встречаемся в римской истории по преимуществу с
злоупотреблениями верховной власти, поэтому нас не должно удивлять,
если часто приостанавливались как вредные, так и полезные книги. Но
я уже, кажется, достаточно показал, какого рода сочинения преследо-
вались у древних. Обо всем, кроме мною указанного, позволялось пи-
сать совершенно свободно.

Около этого времени императоры стали христианами, но их отно-
шения к литературе не сделались строже, нежели в предшествующее
время. Те книги, которые казались еретическими, рассматривались,
отвергались и осуждались общими комиссиями и только тогда запреща-
лись или сжигались по повелению императора. Что же касается до про-
изведений языческих авторов, если только они не были направлены
непосредственно против христианства, как, например, сочинения Пор-
фирия31 или Прокла32, то мы до 400-го года не встречаем никакого
постановления, запрещающего их; только на Карфагенском соборе
запрещено было самим епископам читать языческих писателей и разре-
шено чтение еретических сочинений, тогда как перед тем более пресле-
довались еретические книги, нежели сочинения языческих авторов.
Затем до 800 г. соборы и епископы ограничивались только указанием
тех книг, которые они считали неудобными для чтения и предоставляли
совести каждого пользоваться ими, или нет, как замечает об этом отец
Павел, знаменитый обличитель Тридентского собора33. В последующие
времена римские папы, сосредоточивая в своих руках все более и более
политической силы, приобрели и материальную власть над людьми,
подобно тому как прежде влияли на их образ мыслей, и стали прямо
сжигать книги и запрещать чтение тех, которые им не нравились.
Сперва, впрочем, их цензура была довольно снисходительна и очень
немногие книги подвергались их преследованию, - до тех пор, пока
папа Мартин V своей буллой не только запретил чтение еретических
книг, но и объявил за это отлучение от церкви. Тогда же Уиклиф34 и
Гус35 начали казаться опасными римскому двору и побудили еще к
более строгому образу действий относительно цензуры книг. Этим же
путем шли папа Лев X и его преемники, пока Тридентский собор и
испанская инквизиция не выработали соединенными силами более
полные каталоги и указатели запрещенных книг.

Они не ограничивались сочинениями еретического характера; всякая
24
книга, которая им не приходилась по вкусу, уничтожалась или подвер-
галась очистительному огню индексов. Чтобы вполне довершить этот
произвол, они постановили под конец, что никакая книга, брошюра или
листок не могут быть напечатаны (как будто св. Петр также вручил им
ключи от прессы, как ключи от рая), пока не будут просмотрены и
одобрены двумя или тремя алчными монахами. Например:

"Пусть канцлер Чини потрудится удостовериться - не содержится ли
в прилагаемом сочинении чего-либо, могущего служить препятствием к
его напечатанию.

Винцент Раббата, Викарий Флоренции".

"Я рассмотрел прилагаемое сочинение и не нашел в нем ничего
противного католической вере и доброй нравственности, в чем свиде-
тельствую.

Николо Чини, канцлер Флорентинский".

"Принимая во внимание предшествующее сообщение, сочинение
Даванцари допускается к напечатанию.

Винцент Раббата и проч.".

"Печатать дозволяется. 1 июля 15.

Брат Симон Молтейд - Амелия, канцлер св. Коллегии во Флорен-
ции".

Они не могли быть уверены, что если бы кто-нибудь выбрался из
темницы, или бездонной пропасти, такое четырехкратное заклятие
опять заставило бы его вернуться туда. Благоволите еще взглянуть на
другой образец того же самого, на римское клеймо: imprimatur*, если
это угодно будет настоятелю святого дворца.

"Белькастро, вице-регент".

"Imprimatur".

"Брат Николо Родольфи, настоятель св. дворца".	:

Иногда можно встретить до пяти таких "imprimatur", одно за другим,
на заглавном листе, будто какие-то диалоги, в которых происходит
обмен комплиментов и приветствий, тогда как бедный автор стоит у
подножия своего труда, в мучительной тревоге о судьбе его: что
суждено ему? - быть напечатанным, или быть уничтоженным. Эти
прекрасные беседы, эти дорогие антифоны своим звучным эхом в
последнее время очаровательно подействовали на наших прелатов и их
капелланов и довели их до такого самозабвения, что у них явилось
веселое желание повторить эти повелительные "imprimatur". И обезь-
янничание их было так велико, что команда эта всегда произносилась
ими на латинском языке, как будто их ученое перо не могло писать
иначе, как по латыни. Или, быть может, им казалось, что народный
язык не имеет надлежащих достоинств, чтобы выразить всю точность
этого "imprimatur"? Это очень вероятно, потому что нам английский
язык, язык людей, по преимуществу прославивших себя на поприще
достижения свободы, не найдет у себя достаточно рабских букв, чтобы
составить все слоги этого диктаторского требования.

Таким образом, вы могли ясно видеть, кому принадлежит первое

* пусть печатается (лат.) - формула цензурного разрешения.
установление книжной цензуры, и проследить ее историю от зарож-
дения до полного расцвета. Она не досталась нам, по всем имеющимся
у нас сведениям, от какого-нибудь древнего государства, правительства
или церкви, не образовалась по какому-нибудь статусу наших пред-
шественников, или новейшему постановлению каких-нибудь иностран-
ных реформированных церквей и обществ, она порождена самым про-
тивохристианским учреждениям - инквизицией, наиболее тираническим
из всех судилищ, которые когда-либо существовали. До тех пор книги
могли также свободно появляться, как и все рожденное на свете; про-
изведение мозга также не стеснялось, как и произведение чрева: ника-
кая завистливая Юнона не сидела со скрещенными ногами, когда у че-
ловека выходило на свет его духовное дитя. А если рождался урод, кто
же отрицал право сжечь его, или бросить в море? Но до тех пор ни-
когда не было слышно, чтобы книга, перенося более, нежели грешная
душа, должна становиться пред судилищем еще до своего рождения и,
находясь еще во тьме, подвергаться суду Радаманта и его пособников
прежде, нежели она могла появиться на свет. Только таинственное
чудовище, возникшее и жившее в вечной тревоге, с первого появления
реформации, могло изыскивать это новое небо и новый ад, куда по-
мещало наши книги вместе со своими отверженными. И вот что так
жадно схватили и чему постарались создать нечто подобное наши ин-
квизиторы-епископы и меньшие их братья, их капелланы. Всякий, кому
известно беспристрастие ваших действий и ваша любовь к справедли-
вости, может прямо сказать, что несомненные авторы цензурного
закона не могут вам быть по душе и что вы, соглашаясь сами на этот
закон, были далеки от этих мрачных стремлений.

Некоторые скажут, может быть, что законодатели могут быть дур-
ны, а само установление вполне хорошо. Пусть так; но если дело идет
не о каком-нибудь глубокомысленном открытии, а о таком предмете,
который сам по себе ясен и доступен суждению каждого, именно о том,
чего избегали все достойнейшие и просвещеннейшие государства во все
времена и при всех обстоятельствах и что было впервые пущено в ход
самыми лживыми развратителями и угнетателями людей, с единствен-
ною целью положить преграду приближающейся реформации, - то я
присоединюсь к тому мнению, что надо быть лучшим алхимиком, не-
жели Луллий36, чтобы извлечь какой-нибудь полезный сублимат из
подобного установления. Я веду все это рассуждение только к тому,
чтобы уничтожить всякое сомнение относительно того - мог ли вы-
расти на таком дереве какой-нибудь плод, кроме самого опасного; я
разберу по частям все его свойства. Но, чтобы не отклоняться от моего
первоначального плана, я покажу сперва, как надо относиться к поль-
зованию книгами и чего при этом происходит больше - пользы или
вреда.

Я не буду останавливаться на примерах Моисея, Даниила и Павла,
которые были знатоками египетской, халдейской и греческой учености,
что, без сомнения, было бы невозможно без чтения книг на этих языках
и что особенно заметно у Павла, который не затруднился включить в
Святое Писание выражение трех греческих поэтов, из которых один
26
был трагик37. К этому несколько иначе отнеслись некоторые из первых
учителей церкви, хотя многие считали его законным и полезным, но
этот вопрос был окончательно решен Юлианом Отступником38, этим
проницательнейшим из противников христианского учения, когда он
указом запретил христианам изучать языческих авторов, так как -
говорит он, - они могут тогда побивать нас нашим собственным ору-
жием и взять над нами верх посредством наших же наук и искусств.
Благодаря этой мере, христиане подверглись опасности впасть в совер-
шенное невежество, и оба Аполлинария39 взялись за труд отлить - ес-
ли можно так выразиться - из библейского материала тогдашние семь
свободных искусств, излагая их в форме речей, поэм, диалогов, и даже
подумывали о новой христианской грамматике.

Но божественное провидение - как говорит историк Сократ40, -
позаботилось об этом лучше Аполлинария и его сына, уничтожив этот
невежественный закон, вместе с жизнью того, кто его дал. Таким
страшным насилием казалось это лишение возможности изучать гречес-
ких писателей; оно являлось гонением, более подрывающим и уничто-
жающим христианскую церковь, нежели открытия жестокости Деция41
и Диоклетиана42. Быть может, на то же указывает и сон св. Иеро-
нима43, в котором дьявол высек его за чтение Цицерона - если только
это не было простым горячечным видением. Если бы дух взялся на-
казать его за излишнюю приверженность к Цицерону и обошелся бы с
ним так строго не за его суетность, а за самое занятие этим чтением,
он явился бы слишком несправедливым, во-первых, подвергая его та-
кой каре за глубокомысленного Цицерона, а не за веселого Плавта, ко-
торого, по собственному признанию, св. Иероним читал незадолго пе-
ред тем, и во-вторых, наказывая его одного, тогда как многие святые
отцы дожили до старости, не оставляя этих приятных, освещающих
занятий и никогда не подвергаясь действию такого попечительного ви-
дения; они даже настолько любили их, что Василий44 указывает на
чтение "Margites"45, не существующей теперь комической поэмы Го-
мера, как на очень полезное дело.

Если придавать значение этим видениям, то мы можем напомнить
еще о видении, которое, по свидетельству Евсевия46, в более древнее
время явилось монаху Евстафию и нисколько не имело лихорадочного
характера. Дионисий Александрийский (240 г.)47 был человек весьма
уважаемый в церкви за свою благочестивость и ученость: в своей борь-
бе с еретиками он удачно пользовался прямым знакомством с их сочи-
нениями, пока один пресвитер не заметил ему, что он берет слишком
много на свою совесть, отваживаясь обращаться с такими вредными
книгами. Достойный муж, не желая входить в спор, стал размышлять о
том, как лучше поступить в этом случае, как вдруг видение, ниспос-
ланное Богом (как он говорит об этом в своем послании), поддержало
его такими словами: "Читай всякие книги, которые попадутся тебе; ты
сумеешь сам обсудить и исследовать, справедливо ли то, что ты уз-
наешь из них". Это откровение показалось ему истинным еще и по-
тому, что оно, по его мнению, совершенно соответствует словам Апос-
тола к Фессалоникийцам: "Все узнавай, но запоминай только полезное".
Он мог бы привести еще замечательное изречение того же автора:
"для чистого все чисто", и не только кушанья и напитки, но и всякого
рода познания — вредные и полезные: неразвращенная совесть и воля
не могут быть развращены чтением книг. Книги составляют такую же
пищу, как мясо и хлеб, и могут состоять из полезных или вредных
элементов; и Господь, в видении уже не апокрифическом, сказал без
всякого ограничения: "Встань, Петр, убей и ешь, - оставляя выбор
произволу каждого. Для испорченного желудка здоровая пища немно-
гим разнится от нездоровой, и лучше книги для испорченного ума могут
быть поводом ко злу. Плохая пища едва ли может послужить в пользу
самому здоровому организму; но плохие книги важны в этом случае
тем, что они серьезного и рассудительного читателя могут повести к
различного рода новым мыслям, сопоставлениям, догадкам и сообра-
жениям. Я предложу вам лучшее доказательство этой мысли, сослав-
шись на м-ра Сельдена48, члена этого парламента, стоящего во главе
научного движения нашей родины; его сочинение об естественном и
обычном праве не только словами величайших авторитетов, но и не-
сомненно ясными, почти математическими выводами доказывает, что
познание, изучение и сравнение всякого рода мнений, даже и ошибоч-
ных, ведет только к скорейшему достижению истины.

Я заключаю отсюда, что если Бог предоставил человеку заботу о
поддержании его тела, то Он также оставил на его произвол питание и
укрепление его ума и всякий взрослый человек должен сам заботиться
об упражнении руководящих им способностей. Умеренность есть вели-
кое свойство и играет чрезвычайно важную роль в жизни человека, а
Господь вверяет обращение с этим даром воле каждого зрелого
человека без особого закона или предопределения. И даже тогда, когда
Он посылал евреям пищу с неба, того количества манны, которое дос-
тавалось каждому ежедневно, было достаточно, чтобы накормить
троих сильных людей. Вообще, относительно тех действий, которые
касаются самого человека, а не исходят от него, Богу не угодно было
держать его в состоянии вечного ребячества, под постоянными внуше-
ниями. Он вверил этот выбор его собственному разуму; и проповедни-
кам было бы немного дела, если бы строгий закон и принуждение
простирались на те функции, которые подчиняются теперь только
увещаниям. Соломон учит нас, что читать слишком много утомительно
для тела; но ни он, ни какой-либо другой боговдохновенный учитель не
говорят нам, что читать то или другое будет беззаконием; и вероятно,
если бы Богу угодно было ограничить нас в этом отношении, Он бы
скорее научил нас тому, что беззаконно, нежели тому, что уто-
мительно.

Относительно же сожжения эфесских книг существует объяснение
по крайней мере в сирийском переводе, что это были книги, служившие
для волхвования. Это было частное произвольное действие: люди,
движимые упреками совести, сжигают те книги, которые прежде сос-
тавляли их собственность; правительство нисколько не касается этого
дела; одни уничтожали эти книги, другие могли читать их и, быть мо-
жет, не без пользы для себя. Добро и зло, как мы знаем, на этом свете
28
произрастают вместе и почти всегда неразлучны, и познание добра так
связано и сплетено с познанием зла, и сходство их бывает так рази-
тельно, что их нередко трудно отличить одно от другого, вроде тех
смешанных семян, которые должна была бесконечно разбирать и раз-
делять по сортам Психея. От вкушения яблока явилось в мире поз-
нание добра и зла, этих двух тесно связанных между собою близнецов;
и, быть может, осуждение, которому подвергся Адам за это познание
добра, и состоит в том, что он добро должен был познавать через зло.

При теперешнем состоянии человека, какая мудрость, какая осмот-
рительность могут обойтись без этого познания зла? Тот, кто способен
видеть и отличать в пороке все его эфемерные наслаждения и при этом
обуздывать себя, избирать и предпочитать то, что выше и достойнее,
может назваться истинным воином Христовым. Я не могу ставить
высоко ту добродетель, которая убегает в кельи и запирается там, не
подвергая себя никаким испытаниям, никогда не вступает в открытую
борьбу, не становится лицом к лицу с противником, а незаметно поки-
дает жизненную арену, где нельзя сыскать желанный венец бессмер-
тия, не испачкавшись и не обжегшись. Мы приходим в мир уже лишен-
ные чистоты и целомудрия духа: очиститься мы можем только испыта-
ниями, а испытание невозможно без борьбы. Та добродетель, которая
детски неопытна в отношении к пороку, не ведает того, что он дает
своим последователям, а просто чуждается его, - может только ка-
заться чистой, но эта чистота должна почитаться поверхностной. Поэ-
тому-то наш глубокомысленный поэт - Спенсер49, изображая настоя-
щее воздержание в лице Гвиона, и показывает ему все земные наслаж-
дения, чтобы он мог их видеть, познать и потом уже отречься от них.

Итак, если познание и наблюдение порока в этом мире так необ-
ходимы для достижения истинной добродетели, а изучение заблуждений
— для укрепления себя в истине, каким же лучшим и менее опасным
путем можем мы ознакомиться с областью греха и лжи, как не чтением
всякого рода книг и выслушиванием всякого рода суждений? В этом-то
и заключается главное преимущество, которое дает нам разнообразное
чтение.

Но говоря о такого рода пользовании книгами, обыкновенно указы-
вают на троякий вред. Во-первых, опасаются распространения ереси;
затем, говорят, что мирская наука и ее противоречия религиозным
догматам могут вытеснить даже самую Библию, так как в этих книгах
часто можно найти открытое кощунство; наконец, плотские наслаж-
дения в них иногда описываются весьма привлекательно, и благочес-
тивые люди могут возроптать на Провидение, проникшись принципами
Эпикура; в пунктах же действительно важных они часто дают чита-
телю только темные и ведущие к сомнениям объяснения. Но ведь та-
кие воззрения привели папистов к тому, что они поставили Библию на
одно из первых мест в ряду запрещенных книг. В таком случае к тому
же разряду должны быть отнесены сочинения Климента Александ-
рийского50 и книга Евсевия о приготовлении себя к чтению Евангелия,
которая подготовляет нас к принятию евангельских истин целым рядом
языческих вольностей. Кто не знает, что Ириней51, Епифаний52, Иеро-
ним53 и другие часто выставляют на вид больше еретических положе-
ний, нежели сколько они могут опровергнуть, и часто принимают за
ересь безусловные истины? Относительно этих и других языческих
писателей, в которых лежит главная опасность заразы вредными
учениями и с которыми связана история человеческой учености, нельзя
себя успокаивать тем, что они писали на чужом языке, как скоро мы
знаем, что этот язык известен и негоднейшим из людей, которые
достаточно трудолюбивы и искусны, чтобы распространять яд,
высосанный ими оттуда, при дворах государей, которых они знакомили
с утонченностями наслаждения и порока. Быть может, именно так
поступал Петроний, которому Нерон54 дал название "Arbiter", т.е.
начальник своих увеселений, и потом — известный развратник Ареццо,
который был так страшен и в то же время так дорог итальянским
предворцам. Я уже не говорю о том человеке, которого Генрих VIII55 в
шутку называл наместником ада. Как бы испанская цензура ни давила
английскую прессу, зараза, которую могут распространять чужеземные
книги, найдет себе доступ к народу всего удобнее при помощи двора.

Но с другой стороны, вред от книг, разногласящих с религией, гораз-
до более грозит ученым людям, нежели невежественным, и все-таки
цензор не должен касаться этих книг. Трудно указать пример, чтобы
необразованный человек был совращен какой-нибудь латинской книгой,
изложенной на английском языке, если только она не была указана ему
и пояснена каким-нибудь членом католического духовенства. И в самом
деле, все такие сочинения, лживые или истинные, суть то же, что
пророчества Исаи евнуху; они не могут быть поняты без руководителя.
Но из наших священников и ученых многие были совращены
изучениями комментарий иезуитов и сорбонистов, и мы знаем из недав-
него грустного опыта, как быстро это уклонение с истинного пути пере-
дается народу. Не должно забывать также, что остроумный Арминий56
был совращен каким-то безымянным сочинением, написанным в Дельф-
те и взятым им с намерением опровергнуть его.

Итак, эти книги, и большое количество тех, которые наиболее вред-
ны для жизни и науки, не могут быть приостановлены без вреда знанию
и стремлению к исследованию вообще; эти книги гораздо опаснее для
людей ученых, через посредство которых все еретическое и безнрав-
ственное может быстро сообщаться обыкновенным людям, - эти вред-
ные начала могут распространяться помимо книг множеством других
путей, которым не может быть положено преград, а через посредство
книг они развиваться не могут, если этому не содействуют известного
рода руководители и учителя; которые имеют возможность действо-
вать, обходясь без письменности, следовательно, стоя вне власти за-
прещения. Соображая все это, я не могу иначе смотреть на цензурное
охранение, как на совершенно пустое и бесполезное дело. А при
веселом настроении нельзя отказать себе в удовольствии сравнить его
с подвигом того храброго господина, который, чтобы избавиться от
пения петуха, затворил ворота своего сада.

Затем, оставим в стороне другие неудобства: если ученые люди
первые почерпают из книг порок и заблуждения и распространяют их, -
30
как же мы можем доверяться цензорам, хотя мы и припишем им, или
они присвоят себе сами, сравнительно с остальными гражданами, приви-
легию непогрешимости и способности не заблуждаться? И если принять
за истину, что умный человек подобно хорошему металлургу может
извлечь золото из всякого рода книжных шлаков, а глупый человек
останется глупым независимо от того, будут ли у него книги, или нет,
где же будет справедливость, если мы умного лишим преимущества, по
праву принадлежащего его мудрости, стараясь только отнять у глупца
то, лишение чего не исправит его глупости? И если мы будем еще
тщательнее заботиться об устранении всякого чтения, которое может
быть вредно для него, то мы должны опасаться, что он, изучая не
только то, что сказано Аристотелем57, но даже и то, что сказано Соло-
моном и Спасителем, не сумеет извлечь для себя пользы. Следо-
вательно и эти книги не могут быть причислены к числу полезных; и,
конечно, умный человек лучше воспользуется всяким праздным
памфлетом, нежели глупец Св. Писанием.

Мне могут возразить, что мы не должны подвергать себя иску-
шениям без нужды и не должны тратить время на пустяки. На оба эти
возражения можно ответить разом, на основании того, что выше
изложено — что не для всех людей такие книги служат искушением или
бесполезным занятием, а, напротив, - такими целебными средствами,
из которых могут составляться сильные и действительные лекарства,
необходимые для человеческого организма. Дети и взрослые люди с
детскими умами, не умеющие определять и обрабатывать этих ве-
ществ, могут, пожалуй, воздерживаться от пользования ими, при пос-
редстве увещаний, но принудить к этому силой нет возможности, даже
всеми способами инквизиции. Я взялся доказать, что такой цензурный
порядок не достигает своей цели и, надеюсь, это само собой достаточно
ясно вытекает из всего предыдущего. Надо только помнить, что истине
по преимуществу присуще свойство прямоты и откровенности, и что
она скорее всего обнаруживается в свободных и доброжелательных
руках. Я в самом начале поставил себе задачей показать, что ни один
народ, ни одно благоустроенное государство, если только у них хоть
сколько-нибудь ценились книги, не употребляли такого способа
цензуры; и что это установление пробуждено предусмотрительностью
позднейшего времени.

Возвращаясь к этому, я скажу еще, что - легко ли или трудно было
выработать подобное учреждение — нигде не было недостатка в людях,
которые его желали; и если оно не приводилось в действие, то это
доказывает нам только, что им не пользовались не потому, что оно
было неизвестно, а потому, что не видели в этом пользы. Платон -
человек, достойный полнейшего уважения, хотя впрочем менее всего
за свое "Государство", - в своей книге о законах, которые никогда не
были приняты ни в одном обществе, упражняет свою фантазию
различного рода эдиктами к своим фантастическим правителям, но и
те, кто поклоняются ему в других отношениях, желали бы, чтобы все
это было предано забвению и излагалось бы только в вечерних
заседаниях ученых академий. Этими законами он допускает только
такого рода знание, которое дозволено категорическими уставами,
составленными на основании практических убеждений, для образования
которых даже и его небольшие диалоги были бы излишни. Он желает
даже, чтобы поэт не имел права читать другому частному лицу свое
сочинение, пока судьи и законодатели не прочтут и не одобрят его; но
уже здесь слишком очевидно, что Платон проектирует свой закон
исключительно для своей воображаемой республики, В противном
случае он пишет такие законы, которых и сам не хочет исполнять, и
подвергает себя преследованию выдуманного им начальства как за
свои легкомысленные эпиграммы и диалоги, так и за постоянное чтение
книг самого пасквильного характера, и за рекомендацию сочинений
Аристофана, злейшего поносителя его лучших друзей, тирану Диони-
сию, который едва ли имел достаточно времени, чтобы тратить его на
такое пустое занятие. Но если он и считал такую цензуру поэтических
произведений неизбежно связанной с прочими учреждениями его фанта-
стической республики, не имеющими приложения в действительном
мире, то на самом деле ни он и ни одно из правительств никогда не
следовали этому установлению, которое, взятое отдельно от других,
является совершенно пустым и бесплодным.

Это произошло оттого, что строгий присмотр обращается здесь
только на одну возможность вредно действовать на умы, оставляя в
стороне все другие пути к этому, и таким образом является совершенно
недействительным; а это значит запирать одни ворота, оставляя все
другие отворенными. Если мы уже хотим устанавливать известный
порядок в печати, мы должны также подчинить известным правилам
все человеческие удовольствия и развлечения. Никакая музыкальная
пьеса не должна быть исполнена, никакая песня не должна быть спета,
если она несерьезна и не торжественна. Точно также нужно наблюдать
и за танцами, чтобы юношество не могло узнать какого-нибудь
неодобрительного жеста, движения или способа обращения; Платону об
этом непременно следовало позаботиться. Потребуется усилие более
двадцати цензоров, чтобы исследовать все лютни, скрипки и гитары в
каждом доме; да и тогда нельзя будет оставлять эти инструменты в
покое: надо будет подслушивать все, что в них будет сыграно. И кто
может заставить умолкнуть все арии и мадригалы, которые шепчет
влюбленный в своем уединении? Ни одно окно, ни один балкон нельзя
будет оставить без присмотра; это самые опасные книги с заманчивыми
виньетками. Кто запретит их? Опять те же двадцать цензоров? Для
всех деревень должны быть также заведены свои надсмотрщики,
которым нужно узнавать, какими идеями проникнуты волынки и рожки,
и какого рода баллады рассказываются городскими скрипачами, потому
что они также граждане Аркадии.

Далее, разве нельзя назвать испорченностью всего общества ту
неумеренность в пище, которая доставляет англичанам такую худую
славу в других землях? Кто же будет наблюдать за нашей ежедневной
трапезой? И каким способом можно удержать массы от посещения
домов, где живет и продается опьянение? Наша одежда также должна
быть подвергнута цензуре каких-нибудь достойных доверия портных,
32
чтобы в ней не мог оказаться какой-нибудь легкомысленный покрой.
Кто же будет следить за разговорами молодежи обоего пола? Кто же
установит правила о том, что можно говорить и чего нельзя? Наконец,
кто запретит и не допустит собираться разгульным обществам? Все это
непременно и неизбежно должно существовать, и настоящая мудрость
всякого благоразумного правительства состоит именно в том, чтобы
сделать эти вещи наименее вредными и развращающими.

Удаляться от этой жизни в круг утопических и мечтательных идей,
совершенно неприложимых к делу, не значит еще исправлять наше по-
ложение; надо уметь действовать среди этого мира зла, куда поставил
нас Господь. Нам не поможет здесь платоновская цензура, которая ло-
гически ведет за собой много других цензур, делающих нас смешными и
недеятельными, и потому оказывающаяся совершенно бесполезной; а
те неписаные или по крайней мере непринудительные законы добро-
детельного воспитания, религиозной и гражданской нравственности, о
которых говорит Платон, как о звеньях, связующих граждан республи-
ки, столпах и опорах всякого писаного устава, - они только имеют силу
там, где легко избежать всякой цензуры. Безнаказанность некоторых и
недеятельность власти составляют гибель всякого государства; но в
том-то и состоит все искусство, чтобы знать, где закон должен зап-
рещать и наказывать, и где должно действовать только увещание.
Если бы каждое дурное и хорошее действие взрослого человека под-
лежало бы присмотру, понуждению, и запрещению - разве тогда доб-
родетель не была бы пустым словом? Разве явилось бы каким-нибудь
достоинством быть честным, правдивым и благоразумным?

Те плохо понимают человеческую природу, которые думают, что
лучшее средство избегнуть греха состоит в том, чтобы удалить от себя
предметы, вызывающие его. Уже не говоря, о том, что это — громад-
ная куча, растущая даже в то время, когда ее стараются уменьшить,
хотя на известное время какая-нибудь часть ее и может быть раз-
рушена, - грех остается во всей своей силе. Отнимите у скупого все
его сокровища и оставьте ему один только драгоценный камень, и он
все-таки будет также скуп, как и был. Уничтожьте все предметы рос-
коши, подвергните юношей самому строгому содержанию, какое воз-
можно только для пустынника, и все-таки вы не сделаете целомудрен-
ным того, кто пришел туда уже испорченным; для достижения цели в
этом случае нужна другого рода попечительность и искусство.

Если, положим, мы и изгоним грех таким образом, то, истребляя
грех, мы только же истребим и добродетели, - потому что объект их
один и тот же; уничтожая одно, вы уничтожите и другое. Это оправ-
дывает высшую мудрость Господа, Который, хотя и внушает нам бла-
горазумие, справедливость и воздержанность, но ставит в изобилии
пред нами все, что мы могли бы пожелать, и дает нам возможность пе-
реступить все границы. Зачем же нам стремиться к строгости, про-
тивной Богу и природе, сокращая и уменьшая те средства для познания
добродетели и укрепления себя в истине, какие дают нам книги?

Гораздо лучше будет, если мы поймем, что закон, стремящийся не
давать хода тому, действие чего не подчиняется определениям и оди-
2. о свободе	33
наково влияет на доброе и злое начало, непременно будет вредный и
насильственный закон. И если б я имел возможность выбора, я бы
всегда предпочел видеть самую малую долю добрых дел, нежели
сознавать в несколько раз сильнейшие насильственные препятствия к
распространению зла. Для Бога, конечно, важнее успешное действие
одного добродетельного человека, нежели воздержание десяти пороч-
ных. И если все то, что мы видим и слышим, сидя дома, гуляя, пу-
тешествуя, разговаривая, может быть названо огромной подвижной
книгой, которая у нас всегда под руками и производит то же действие,
как и писаные книги, то ясно, что запрещение, простирающееся только
на напечатанные книги, делает этот закон совершенно несостоя-
тельным. Разве мы не видим еженедельные продукты придворной
литературы, направленной против парламента и общества и распрост-
раняющейся, несмотря ни на какую цензуру? А между тем, всякий мог
бы желать в этом случае первого доказательства силы цензуры. Цен-
зура тут бессильна, скажете вы, но если исполнение идет неверными
шагами здесь, будет ли оно действительнее относительно других книг?

Если вы не считаете этот закон бесполезным, тогда вам, — лорды и
общины, - предстоит еще работа; вы должны рассмотреть все книги
непозволительного содержания, уже напечатанные и разошедшиеся;
вам нужно составить список этих книг, что позволено, и что - нет, и
кроме того отдать приказ, чтобы все вновь ввозимые иностранные кни-
ги до тех пор оставались под секвестром, пока не будут посмотрены.
Такое занятие потребует значительного времени и значительного коли-
чества надсмотрщиков, к числу которых не всякий может принадле-
жать. Существуют также книги, которые с одной стороны хороши и
полезны, с другой вредны и пагубны: опять нужно будет немалое число
чиновников для очищения и исключения дурного из этих книг, чтобы
сохранить ученость республики от порчи. Затем, если число таких книг
будет увеличиваться, вам нужно будет составить реестры всех типо-
графщиков, которые чаще других преступают закон, и вообще вос-
претить их подозрительную деятельность. Одним словом, чтобы ваши
указы были действительны, вам нужно вполне преобразовать цензуру
по способу Тридента и Севильи, что я знаю, вам покажется нестер-
пимым.

Если б даже вы и дошли до этого, отчего да избавит вас Бог, ваш
указ все-таки был бы бесполезен и не достиг бы той цели, к которой вы
стремитесь. Если вы хотите предупредить возникновение сект и
расколов, то кто же не знает из истории, что существовало множество
сект, боявшихся книжной учености и все-таки в целости сохранявших
свое учение в течение многих веков посредством одних изустных
преданий? Не безызвестно, что и само христианство (некогда и оно счи-
талось ересью!) распространилось по Азии прежде, чем учение его бы-
ло написано. Если здесь ставится целью улучшение нравственности в
народе - посмотрите на Италию и Испанию: сделались ли эти страны
сколько-нибудь лучше, благороднее, умнее, целомудреннее с того вре-
мени, как инквизиция стала свирепствовать над книгами?

Другая сторона, показывающая ясно, что этот закон не может
достигнуть цели, состоит в тех качествах, которые требуются от цен-
зоров. Никто не станет отрицать, что тот, кто является судьей над
жизнью и смертью книг, непременно должен стоять выше обыкно-
венного уровня людей; он должен быть и трудолюбив, и учен, и спра-
ведлив; иначе в его суждениях о том, что годно или негодно, будут не-
пременно ошибки, а это должно иметь в высшей степени пагубные пос-
ледствия. Если же он соединяет в себе все необходимые условия, мо-
жет ли быть более скучная и неприятная ежедневная работа, большая
потеря времени, как вечное прочитывание негодных книг и памфлетов?
Всякую книгу можно читать только в известное время; но быть
принужденным читать их постоянно, в плохих рукописях, есть такая
тягость, которую едва ли способен вынести человек, ценящий свое
время и свои занятия и обладающий чувством и пониманием изящного.
За такого рода мнение я прошу цензоров, присутствующих здесь,
простить меня; без сомнения, все они приняли на себя эти обязанности
из угождения парламенту, и считали их весьма нетрудными; но что
самое непродолжительное испытание было уже для них утомительно,
это доказывают их извинения перед теми, кто иногда принужден
подолгу ходить к ним, чтобы добиться просмотра своей рукописи. Если
же мы видим, что занимающие теперь эти должности обнаруживают
желание покинуть их и что ни один достойный человек, не желающий
губить своего времени, не соглашается быть их преемником, если
только его не привлекает вознаграждение, назначаемое цензору, то мы
можем легко себе представить, будут ли у нас другого рода цензоры,
кроме невежественных и корыстолюбивых людей. Это-то я и хотел
показать, когда говорил, что это учреждение не достигает своей цели.

Доказав, что оно не приносит никакой пользы, я теперь перейду к
тому злу, которое оно причиняет и которое состоит прежде всего в том,
что цензура представляет собой злейшее насилие и оскорбление, какое
только может быть нанесено науке и ученым людям. Духовенство
всегда жаловалось и поднимало крик, когда делались попытки к урав-
нению церковных доходов; оно говорило, что это ведет к совершен-
ному уничтожению и обессиленью знания. Что касается этого вопроса,
то я никогда не находил причины думать, чтобы какая-нибудь часть
знания зависела от положения духовенства; и я считал это только за
недостойное и эгоистическое стремление духовных особ, желающих
удержать за собой свое содержание. Если же вы не расположены
огорчать и ослаблять не только эту продажную толпу претендентов на
ученость, но и действительно талантливых и свободномыслящих лю-
дей, которые назначены самой природой для науки и любят ее не из
выгоды или другой какой-нибудь цели, а из любви к Богу и истине, -
если вы кроме того имеете в виду славу и уважение потомства, что сам
Бог и добрые люди назначили тем, кто своими трудами увеличивают
благосостояние человечества, - в таком случае знайте, что так далеко
простирать свое недоверие к благоразумию и честности того, кто
снискал себе имя в науке и ничем не обнаружил, что он не способен
предать печати свою мысль без опекуна и надсмотрщика, не распрост-
раняя при том какой-нибудь ереси или разврата, есть величайшее ос-
2*	35
корбление и величайшая несправедливость, каким только может под-
вергнуться свободный и просвещенный ум.

И какое же преимущество имеет взрослый человек перед мальчи-
ком, еще сидящим в школе, если он, избавившись от школьной
ферулы, подпадает под указку цензора? Если серьезные, совершенные
с великим трудом ученые работы, подобно грамматическим упражне-
ниям школьника не могут быть обнародованы без заботливого глаза
урезывающего их и приноравливающего к своему пониманию цензора?
Человек, действиям которого не доверяют, хотя он ничем не обна-
ружил зловредности своих намерений, и который находится под угрозой
уголовных законов, имеет полное основание думать, что его считают в
родной республике за глупца или за чужеземца. Тот, кто пишет для
печати, призывает себе на помощь весь свой разум и способность к
рассуждению; он исследует, размышляет, работает, обращается за
советом и мнением к своим компетентным друзьям. Совершив все это,
он пишет, насколько это могло быть известно всем писавшим до него.
И если в этом полнейшем выражении его добросовестности и силы ума
ни лета, ни трудолюбие, ни прежние доказательства его дарования не
могут поставить его на ту степень зрелости, на которой должно быть
снято с него недоверие и подозрение, — если он свой труд, сопряженный
с ночными бдениями, при свете его ученой лампады, должен подвергать
поверхностному суду заваленного делами цензора, быть может более
юного годами, быть может стоящего далеко ниже его по развитию,
быть может никогда не испытавшего, что значит писать ученые сочи-
нения, - если труд его, не будучи опровергнут или уничтожен, должен
появиться в печать не иначе, как в виде мальчика, сопровождаемого
своим дядькой, с пометкой цензора на обороте заглавного листа, служа-
щей ручательством и гарантией, что автор не идиот и не распространи-
тель разврата, — разве все это не бесчестие и не уничтожение для
автора, для его сочинения, для самого права и достоинства науки?

А если автор так богат мыслями, что у него много найдется, что
прибавить после цензуры, когда книга уже в печати? Это часто слу-
чается с самыми осмотрительными писателями и иногда по нескольку
раз при каждом сочинении. Типографщик не смеет ничего прибавить к
цензурованному экземпляру; и автор должен опять бежать к своему
судье, чтобы тот просмотрел его прибавки. И много раз приходится ему
таким образом ходить к цензору, прежде чем он застанет его и зас-
танет свободным от дел, а между тем печатанье должно остановиться,
что иногда сопряжено с убытками, или же автор принужден отказаться
от своих блестящих мыслей, и выпустить книгу в свет в недоделанном
виде, что для трудолюбивого писателя есть величайшее горе и му-
чение, какое только может быть.

Где же тогда будет сила авторитета, которая необходима для того,
чтобы учить других? и может ли автор считать себя хозяином своей
книги (что необходимо, потому что иначе уж лучше молчать), если все,
чему он учит, что он излагает, находится под опекой, подвергается
исправлению его патриархального цензора и может быть вычеркнуто и
изменено все, что просто не понравится ему, по минутному располо-
36
жению духа? Всякий понимающий дело читатель при первом взгляде на
пометку цензора отбросит книгу с такими словами: "Мне не нужно
недозрелых учителей; я не терплю наставников, которые являются ко
мне под ферулой наблюдающего за ними кулака; я не знаю этого
цензора; его подпись здесь ручается за его строгость, но кто же мне
поручится за верность его суждений?" - "Правительство, милостивый
государь", - отвечает книгопродавец, но сейчас же получает возраже-
ние: "Правительство может управлять мною, но не может быть моим
критиком, оно может ошибиться в выборе цензора, также как цензор
может ошибиться относительно автора". Это - общее мнение и к нему
можно прибавить слова сэра Фрэнсиса Бэкона58, что "цензурованные
книги говорят только для своего времени". Если даже цензор случайно
и окажется выше других по пониманию, то с точки зрения прави-
тельства это должно почитаться вредным для ближайшего потомства:
положение и обязанность цензора должны заставлять его не пропускать
ничего, что не принято большинством.

Еще ужаснее, если творение какого-нибудь умершего автора, знаме-
нитого и при своей жизни, и после смерти, попадет в цензуру, чтоб
быть напечатанным или перепечатанным, и если в нем окажется какое-
нибудь смелое и резкое выражение, вырвавшееся, быть может, в выс-
шую минуту вдохновения (и кто знает, что оно не внушено Божествен-
ным откровением!). Если оно не будет по вкусу ничтожному, старчес-
кому пониманию цензора, он - будь это хоть выражение самого Нок-
са59, преобразователя целого государства - не избавит его от помарки,
и мысль великого человека погибнет для потомства ради трусливости и
самоуверенной торопливости небрежного чиновника. Я бы мог указать
на одного автора, сочинение которого в недавнее время подверглось
такому насилию и для которого было делом величайшей важности,
чтобы оно явилось на свет без изменения. Если все эти обстоятельства
не будут достаточно серьезно и своевременно взяты в расчет теми, кто
имеет средства помочь делу и эта ржавчина будет иметь возможность
съедать лучшие места избраннейших сочинений, и совершать такого
рода воровские насилия над осиротелым наследием людей после их
смерти, много горя предстоит тому несчастному классу людей, которые
к несчастью своему одарены разумом. Пусть вперед никто не
заботится о приобретении познаний, или об учености, превышающей
обыкновенное светское образование; оставаться совершенною невеж-
дою в высших отраслях знания и быть простым, тупоголовым неучем
будет лучшим средством сделать свою жизнь приятною и веселою.

Как это учреждение является величайшим неуважением относитель-
но живых людей и наибольшим поруганием над останками и памят-
никами умерших, так же точно унижает и оскверняет оно всю нацию.
Я не могут ценить так низко изобретательность, искусство, разумность,
серьезную и твердую рассудительность всей Англии, чтобы предпо-
ложить, что все эти качества сосредоточиваются только в двадцати
способных людях. Еще менее верю я тому, чтобы все это не могло об-
наружиться, не подвергшись присмотру, не будучи просеяно и
профильтровано, и не могло быть пущено в ход без клейма.
Истина и разум - не такого рода товары, на которые может су-
щестовать монополия и которыми можно торговать при посредстве
ярлыков, торговых уставов и указных мер. Мы не должны считать всю
нашу научную деятельность за складочное место, где нужно клеймить
и браковать полученные работы, как сукна и тюки с шерстью. Разве
подобное принуждение не похоже на то, какое было положено на фи-
листимлян: нам не разрешают точить наши собственные топоры и
плуга нигде, как кроме двадцати привилегированных кузниц?

Если бы кто-нибудь писал и распространял лживые и оскорби-
тельные для нравственности воззрения, употреблял во зло доверие,
которое имело общество к его способностям, и если бы, после того, как
все убедились в этом, его присудили бы никогда не писать более, а не
подвергали бы его сочинения просмотру назначенного для того чинов-
ника, пометка которого должна возвратить ему доверие и ручаться за
то, что его могут спокойно читать, - то такое наказание было бы все-
таки менее позорно. Отсюда можно заключить, какое бесчестие со-
ставляет для всего общества и для тех, кто никогда не заявлял себя с
такой дурной стороны, находиться под таким недоверием и подо-
зрением. Должники и преступники могут всюду ходить без над-
смотрщика, а безобидные книги не могут поступить в обращение, если
не видно тюремщика на их заглавном листе. И в этом опять заклю-
чается оскорбление для всего общества: если мы будем настолько
наблюдать за всеми, что даже не решимся дать им в руки какой-нибудь
памфлет на английском языке, то мы свидетельствуем этим, что
считаем всех граждан за легкомысленных, порочных и безрассудных
людей, что их вера и разум находятся в таком состоянии болезни и
расслабления, при котором они могут только плясать под дудку цен-
зора. Мы не можем это считать за заботливость или любовь к народу;
в тех местах, где особенно сильны паписты, и где остальное общество
наиболее угнетено, с ним поступают с такой же строгостью. Бла-
горазумием мы этого также не назовем: подобная мера преграждает
только один источник распространения безнравственности, да и то
делает плохо: испорченность, которую не хотят пустить к себе этим
путем, гораздо успешнее и сильнее входит в другие ворота, которые
мы не в силах запереть.

И на духовных пастырей наших это бросает не совсем выгодный
свет; мы желали бы надеяться, что их деятельность, та духовная
жатва, которую пользуются пасомые ими, свет Евангелия, распро-
страняемый ими, и их постоянные проповеди не допускают уже мысли о
существовании такой необразованной и грубой массы, в которой от
всякого памфлета могут пошатнуться основания религии и христиан-
ской нравственности. Пастыри церкви должны утратить всю свою
бодрость, если их увещания действуют так мало, что их слушателям
нельзя дать в руки ни одной печатной страницы, не просмотренной
цензором, - если все их проповеди и толкования, которые говорятся,
печатаются и продаются в таком большом количестве, что вытесняют
почти все другие книги, не служат достаточным оплотом против какого-
нибудь Енхиридиона60, не заключенного в темницу. (	,
И если бы кто-нибудь стал убеждать вас, лорды и общины, что эти
утверждения об отнятии цензурной силы и бодрости у людей, зани-
мающихся наукой, есть не что иное как риторика, и что на самом деле
ничего подобного не существует, - я бы мог рассказать вам то, что я
видел и слышал в тех землях, где действует такого рода инквизи-
ционная тирания. Когдя я имел честь находиться среди этих просве-
щенных людей, они завидовали мне, что я родился в стране умственной
свободы, какой они считали Англию, а сами только жаловались на
рабство, в котором находится наука в их земле; блеск итальянского
гения затмился и в течение многих лет в Италии ничего не появляется,
кроме книг, исполненных лести и пустоты. Тогда же я отыскал и
посетил престарелого Галилея61, который заключен был в темницу
инквизиции за то, что он иначе понимал астрономию, нежели фран-
цисканские или доминиканские цензоры. И хотя Англия стонала тогда
под игом прелатов, я принял эту уверенность других народов в том, что
Англия свободна, за залог будущего ее процветания.

Я еще не мог надеяться тогда, что ее воздухом уже дышат те
достойные люди, которые явились ее вождями на пути к такому ос-
вобождению и память о которых, несмотря на все превратности
времен, не исчезнет до конца мира. Когда началось это освобождение,
я никак не мог думать, что те же жалобы на инквизицию, какие я
слышал от просвещенных людей в других странах, мне придется услы-
шать от таких же ученых людей в своей стране, и что они сделаются
так общи, что я сам, присоединившись к общему негодованию и
уступая просьбам и убеждениям людей, дарящих меня таким же
уважением, как и вас, - попытаюсь соединить все силы своего разума,
чтобы содействовать уничтожению жестокого порабощения науки.
И того уже достаточно, что мое стремление в этом случае есть не
единичный факт, а результат общего недовольства всех тех, кто
возвысил свой ум и ученость выше обыкновенного уровня, чтобы со-
действовать развитию истин в своих ближних и воспринимать ее от
других. Действуя их именем, я ни перед друзьями, ни перед врагами не
скрою всюду слышимого теперь ропота, что мы опять возвращаемся к
инквизиции и цензуре, и что мы так не уверены в себе и так по-
дозрительно смотрим на других людей, что нас пугает каждая книга,
что мы дрожим при шуме каждого листка даже прежде нежели нам
известно его содержание. То давление прелатства, которое прежде с
25-ти или 26 епархий равномерно распределялось на весь народ, теперь
легло всею своею тяжестью на ученое сословие, - простой мало-
образованный приходский священник разом становится архиепископом
обширной книжной епархии, и не отказываясь от своей прежней долж-
ности, соединяет с нею новую. Сидя у себя дома, он будет произносить
свое суждение над лучшими и достойнейшими книгами и их даровитыми
авторами. Это не есть ниспровержение прелатства, - это только пе-
ремещение епископий, перенесение того же престола из одной области
в другую - старая каноническая уловка.

Но я уверен, что государство, управляемое с твердостью и спра-
ведливостью, и церковь, стоящая на твердом основании веры и ис-
39
тинного знания, не могут быть так малодушны. Ограничивать вслед-
ствие узости религиозных воззрений свободу печати мерами строгости,
заимствованными у прелатов, которые в свою очередь взяли их от
инквизиции, и отдать ее в полную власть их, - значит отнимать бод-
рость и уверенность у всех людей науки. И кто же не видит коварного
характера этих мер и не знает, кто их действительно вывел на свет?
Пока епископы еще только назвергались, печать была свободна, и это
свобода считалась прирожденным правом и привилегией народа,
управляемого парламентом, считалась средством познания истины.

А теперь, когда епископы лишены своего значения и изгнаны из
церкви, приемы опять входят в силу, как будто наша Реформация стре-
милась только к тому, чтобы посадить на их места других под иными
именами: свобода печати опять подчиняется игу комиссии каких-то
двадцати прелатов, права народа нарушаются и - что всего ужаснее -
наука теряет свою свободу и опять должна вернуться в старые оковы;
и все это совершается в то время, когда заседает парламент и когда
всем сидящим в нем их собственные недавние аргументы в борьбе с
духовенством должны бы были напомнить, что эта сила, противящаяся
движению, всегда приводит к цели, противоположной той, которую
она ставит себе: вместо уничтожения расколов она усиливает их и зас-
тавляет уважать их! "Преследование ума и таланта поднимает его зна-
чение, - говорит виконт Ст. Альбан62, - и всякая запрещенная книга
является искрой истины, которая бросается в глаза тем, кто стремится
ее затоптать".

Закон о цензуре становится, таким образом, заботливою матерью
для всякого рода сект; я докажу, кроме того, что для истины он будет
мачехой, уже по одному тому, что делает нас неспособными удержать
то, чему мы были уже научены.

Всякий, кто привык к наблюдениям, хорошо знает, что наша вера и
знание также хорошо крепнут от упражнения, как и члены нашего
тела. Истина сравнивается в писании с текущим источником: если воды
его не находятся в постоянном движении, они обращаются в тинистое
болото однообразия и застоя. Оставаясь вполне на почве истины, мож-
но все-таки быть еретиком: тот, кто верит только потому, что так го-
ворит пастор или так утверждают духовные коллегии, не имея никаких
других оснований, - хотя бы верование его и истинно, - будет все-таки
питомцем ереси. Никакую ношу мы так охотно не наваливаем на дру-
гого, как религиозные заботы и обязанности. Кто не знает, что сущест-
вуют протестанты, которые живут и умирают с религиозными понятия-
ми, ничем не отличающимися от понятий самого завзятого католика?

Богатый человек, отдавшийся наслаждениям и торговле, большей
частью относится к религии, как к весьма запутанной операции, в
которой так много мелочных расчетов, что он никак не может узнать
настоящим образом ее фондов. Как же ему быть? Он очень рад при-
обрести себе славу религиозного человека; он бы не желал отставать в
этом отношении от своих соседей. Что же ему еще делать, как не
постараться найти себе конторщика, заботливости и искусству которого
он может вверить управление своими религиозными делами. Это не-
40
пременно должно быть духовное лицо, имеющее имя и уважение. Он
сближается с ним, отдает в его распоряжение весь товарный склад
своей религии, со всеми замками и ключами, в сущности начинает счи-
тать личность этого человека своей религией, полагая сближение с ним
достаточным доказательством и ручательством собственного благочес-
тия. Такой человек может сказать, что его религия не заключается бо-
лее в нем самом; она стала для него движущимся предметом и приходит
к нему и уходит от него, смотря по тому, когда посещает его этот
добрый человек. Он беседует со своей религией, делает ей подарки,
угощает ее, дает ей у себя помещение; его религия возвращается вече-
ром домой, молится, получает хороший ужин и прекрасную постель,
встает, выслушивает приветствия и - после мальвазии или какого-
нибудь другого вкусно приправленного питья и завтрака, гораздо луч-
шего, нежели был у Того, кто по дороги из Вифании в Иерусалим
нашел достаточным для утоления своего утреннего голода несколько
зеленых фиников - выходит в 8 часов из дому и оставляет своего
доброго хозяина заниматься торговлей уже без всякой религии.

К другой категории принадлежат те, которые вследствие заявления,
что все на свете подлежит приказам, правилам и уставам и что ничто
не может быть писано без одобрения известных надсмотрщиков, един-
ственных компетентных лиц в определении веса и меры всякой вы-
сказанной истины, прямо отдаются в ваши руки, чтобы вы назначили
им какую-нибудь религию, по вашему собственному усмотрению. Тогда
всякого рода забавы, увеселения, веселые игры могут наполнить для
них весь день от солнечного восхода до заката и целый скучный год
могут обратить в приятный сон. Зачем им ломать свою голову над тем,
о чем с такою строгостью заботятся другие? Таковы будут плоды,
которых мы должны ожидать, если мы будем поддерживать в обществе
состояние вялого покоя и остановим в нем движение науки. Как хо-
рошо, как желательно было бы такое покорное единодушие! К какому
прекрасному и целостному строю жизни оно привело бы нас!

Если мы убеждены в своей правоте и честном отношении к истине и
наше учение не является нам вздорным и несостоятельным, а народ не
кажется невежественной и неверующей толпой, - что может быть
лучше, как если рассудительный и ученый человек, с добросовест-
ностью, подобной той, какую мы видели в людях, которые нас научили
всему тому, что мы знаем, не будет ходить тайком из дома в дом (что
гораздо опаснее), а открыто, посредством печати будет излагать, что
он думает, на чем он основывается и почему он считает существующие
убеждения по известному предмету неразумными? Христос говорил в
свое оправдание, что он проповедовал всенародно, а печатное слово
еще более гласно, нежели проповедь, и дает лучшую возможность для
противодействия, если это необходимо, так как много людей, из-
бравших своею задачей и признанием быть поборниками истины; если
же они отказываются от этого дела, то можно разве кто-нибудь
винить, кроме их самих?

Насколько для самих цензоров будет неудобно присоединение этой
светской должности к их духовным обязанностям, если они ходят
добросовестно исполнять свой долг, я говорить не буду, как о вопросе
совершенно частном, и предоставляю решение его их собственной
совести. Но я еще раз вернусь к указанию того, как велик вред цен-
зуры: он значительнее того вреда, какой был бы причинен нам, если бы
неприятель обложил с моря все наши гавани, заливы и бухты и
остановил бы ввоз к нам самого дорогого из товаров - истины. Надо
помнить, что цензура была приложена к делу противохристианской
хитростью, с целью противодействовать свету Реформации и укреп-
лять лживое учение; а это мало чем отличается от турецкой политики,
запрещающей книгопечатание, чтобы оно не поколебало их Алкорана.
Мы должны воссылать к небу теплые молитвы благодарности и
славословить искреннее всех других народов за то, что мы в такой
степени обладаем уже истиной, в особенности в главных пунктах
соприкосновения между нами и папой и его клевретами - прелатами.
Но тот, кто думает, что мы можем теперь упокоиться, что мы
достигли высшей ступени, на какую может привести Реформация, и
какую только мы можем созерцать в зеркале нашего разума, пока мы
воочию не увидим высшего блаженства - тот человек весьма далек от
истины.

Истина некогда явилась в мир вместе со своим божественным
учителем, и представляла тогда совершенную и прекрасную форму; но
когда Он вознесся на небо, а апостолы Его предались покою, тогда
явилось поколение злоумышленных обманщиков, которые изрубили
прекрасное тело девственной истины на тысячу частей и развеяли ее по
всем ветрам. С этого времени несчастные друзья ее ходят повсюду и
собирают член за членом везде, где только могут найти их. Мы
отыскали еще далеко не все члены ее, лорды и общины, - и не увидим
их в полной совокупности, пока во второй раз не придет к нам Господь
наш. Он сложит их в бессмертную форму красоты и совершенства. Не
позволяйте же этим цензурным уставам искать всякого случая оста-
навливать и тревожить тех, кто не перестает отыскивать изрубленное
на части тело нашего мученика.

Мы гордимся нашим светом, но если мы неосторожно взглянем на
солнце, мы повергаемся в совершенную тьму. Кто может различить те
звезды с самым славным блеском, которые восходят и заходят вместе с
солнцем, пока передвижение их орбит не поместит их на такое место
небесного свода, с которого они могут быть видимы утром или ве-
чером? Свет, которым мы пользуемся, был дан нам не для того только,
чтобы мы вечно смотрели на его сияние, но и для того, чтобы, при его
посредстве, открывали предметы, далеко отстоящие от нашего по-
знания. Уничтожение папизма не сделает нас еще счастливой нацией,
если мы не обратим внимания на вещи, не менее важные в учреж-
дениях экономических и политических и не преобразуем их; тогда слиш-
ком долгое созерцание тех маяков, которые Цвингли и Кальвин зажгли
для нас, может только ослепить нас.

Есть люди, которые постоянно жалуются на расколы и секты, и
считают величайшим бедствием, если кто-нибудь отступит от их убеж-
дений. Эта тревога их есть результат их гордости и невежества; они не
42
хотят снисходительно выслушать, не могут убедить и желают, чтобы
подавлялось все то, что не находится в их катехизисе. Они-то и есть
настоящие сеятели смут и раздоров, потому что не хотят сами и не
позволяют другим собирать рассеянные части, недостающие истине.
Неустанно доискиваться того, чего мы не знаем, с помощью того, что
уже нам известно, и по мере нахождения присоединять истину к истине
- вот золотое правило в теологии, также как и в арифметике; оно
только может внести гармоническое согласие в церковь и повести к
тому, что церковь перестанет быть насильственным собранием холод-
ных, равнодушных и враждебных друг другу умов.

Лорды и общины Англии! взгляните внимательнее на тот народ, к
которому вы принадлежите и которым вы управляете: это — нация с
умом не ленивым и тупым, а живым, острым и проницательным; она
искусна в изобретении, прилежна и сильна в исследовании и не лишена
возможности достигать высших точек, до которых доходят способности
человека. Поэтому сведения ее в самых трудных отраслях знания
накоплялись уже в такое древнее время и были так значительны, что
некоторые весьма рассудительные древние писатели были убеждены,
что школа Пифагора63 и даже Персидская ученость получили свое
начало из старинной философии этого острова. Мудрый и образованный
римлянин, Юлий Агрикола64, который одно время правил здесь за
Цезаря, ставил природный ум британцев выше учености галлов. Не
лишено также значения, что серьезные и воздержанные трансильванцы
ежегодно присылают нам из далеких мест, граничащих с Россией, не
только своих юношей, но и взрослых мужей учиться нашему языку и
нашей богословской науке.

Но важнее всего то, что мы имеем полное основание полагать, что
Господь особенно и видимо благоволит к нам. Разве тот народ не из-
бран пред всеми другими, если из среды его, как из Сиона, по всей
Европе гремит и разносится трубный звук Реформации? И если бы не
упорное сопротивление наших прелатов дивному и божественному уму
Виклифа и стремление подавить его, как еретика и новатора, - быть
может, не богемцы Гус и Иероним, ни даже Лютер65 и Кальвин66
никогда бы не были известны: слава религиозной реформы для всех на-
ших соседей принадлежала исключительно нам. Но благодаря зако-
снелости нашего духовенства, с насилием и жестокостью относив-
шегося к этому делу, мы стали отсталыми учениками в этом деле,
тогда как Бог назначил нас быть учителями.

И теперь, по совпадению всех предвещаний и по общему пред-
чувствию святых и благочестивых людей, часто и торжественно ими
высказываемых, в нашей церкви должна наступить вскоре новая эпоха,
быть может реформация самой Реформации. Почему же Господу не
явить ее, как Он всегда делал, прежде всех нам, Его английскому
народу? Я говорю, прежде всего нам, как Он делал всегда, хотя мы не
следуем Его заветам, и не достойны Его милостей? Взгляните на этот
обширный город, стоящий под его защитой, как убежище гонимых и
жилище свободы! Не молотками и наковальнями вырабатываются
здесь орудия защиты истины, осажденной врагами. Этими орудиями
служат перья и умы тех, которые сидят по ночам, при свете своих
труженических лампад, обдумывая, исследуя, вырабатывая новые
убеждения и идеи, которыми они приветствуют приближающуюся Ре-
формацию. Чего же можно желать от народа, настолько готового и
склонного к приобретению знаний? Что нужно этой удобренной и
плодородной почве, кроме рассудительных и достойных доверия земле-
дельцев, чтоб обратить весь народ наш в народ ученых, пророков,
мудрецов и достойных мужей. Там, где много стремящихся к знанию,
всегда бывает много рассуждающих, пишущих и высказывающих
разного рода убеждения, ибо убеждение у людей есть ничто иное, как
знание в действии. Опасаясь воображаемых сект и ересей, мы пре-
пятствуем этому серьезному и ревностному стремлению к знанию и
развитию, которое сам Бог внушил нашей стране. А между тем это
желание опять взять в руки заботы о своей религии, столь неприятное
для многих, должно бы нас радовать. Самое небольшое благоразумие и
снисхождение друг к другу и несколько христианской любви помогли бы
нам соединить эти разрозненные умственные силы и образовать из них
братский союз с целью отыскания истины: стоило бы только отре-
шиться от традиций наших прелатов, забивающих свободную совесть и
свободный ум христиан в колодки канонов и кадесов. Я уверен, если бы
к нам явился высокий умом и сердцем чужеземец, способный оценить
направление и дух нашего народа и понимающий, как надо управлять
им, он, при виде этих высоких стремлений наших к достижению истины
и свободы, непременно бы сказал тоже, что воскликнул Пирр67,
удивляясь мужеству и учености римлян: "Если бы таков был мой народ,
я бы не побоялся никакого предприятия, которое могло только ос-
частливить народ и религию".

Люди, кричащие против еретиков и сектантов, похожи на тех лю-
дей, которые во время постройки храма иерусалимского не способны бы
были понять, что в камнях и бревнах, подготовляемых для постройки,
должно неизбежно образоваться немало трещин, прежде, чем выстро-
ится храм Господен. Как бы искусно ни клали мы камни один на другой,
они не сольются воедино, а будут только лежать рядом; точно также
отдельные части здания никогда не будут вполне одинаковы по форме;
и истинное совершенство скорее состоит в том, чтобы из некоторого
разнообразия и несходства частей возникала изящная симметрия, обна-
руживающая красоту строения.

Будем же более рассудительными строителями, постараемся в ожи-
дании великой Реформации получше уяснить себе сущность духовной
архитектуры. Кажется, близко то время, когда великий пророк Моисей
может порадоваться, видя исполненным свое достопамятное и пре-
красное желание, чтобы не только семьдесят старейшин, но и весь
народ Господен сделались пророками. Неудивительно, если многие,
быть может, и достойные люди, но еще не слишком юные в благодати,
как некогда Иисус Навин, выказывают зависть. По слабости своей они
пребывают в тревоге и смятении, что нам предстоит гибель от этих
сект и разделений. А враги между тем радуются и выжидают удобного
часа: когда они разветвятся, думают они, на достаточно мелкие партии
44
и кружки, - тогда придет наше время. Глупцы! они не видят крепкого
корня, от которого мы идем, хотя бы во множестве разветвлений, и до
тех пор не образумятся, пока наши маленькие, раздробленные отряды
не прорежут со всех сторон их плохо сплоченные и дурно выученные
войска. Я имею твердые основания полагать, что эти секты и расколы
придут к лучшим последствиям, нежели мы полагаем, и что нам нет
надобности в этой, быть может и благонамеренной, но уже слишком
боязливой, заботливости тех, кто тревожится на этот счет, и что в
конец концов мы будем отвечать одним смехом на эту злостную
радость по поводу наших разногласий.

Если город осажден со всех сторон врагами, судоходные реки его
запружены, беспрестанно повторяются нападения и приступы, часто
слышатся вызовы и происходят битвы даже на самых стенах и в
пригородных траншеях, и если при этом народ, или большая часть его,
более чем в другое время, отдается заботам об наиболее высоких и
важных предметах, спорить, рассуждать, читать, говорить речи, с
искусством, достойным удивления, о том, о чем прежде никогда не го-
ворилось и не писалось, - то все это свидетельствует о силе его воли,
довольстве своим положением и доверии к вашей благоразумной
предусмотрительности и успешному управлению, лорды и общины! Тут
легко может возникнуть то рыцарское мужество и презрение к врагам,
которое заставило римлянина, в то время, как вечный город был осаж-
ден Ганнибалом68, купить за довольно значительную цену то место, на
котором стоял лагерем Ганнибал.

Я всюду вижу живое и светлое предсказание нашего счастливого
успеха и победы. Подобно тому, как здоровый дух в наиболее живых и
утонченных проявлениях своих свидетельствует нам, что весь организм
находится в здоровом состоянии, точно также живость и бодрость
народа обнаруживается тем, что он не только заботится о сохранении
собственной свободы и благосостояния, но обращает свою деятель-
ность на наиболее высокие и серьезные предметы ученых исследований
и изобретений. Это доказывает нам, что он не вырождается и не идет
по пути роковой гибели; видя, что он сбрасывает с себя старую мор-
щинистую кожу заблуждения с тем, чтоб пережить эти страдания и, по-
молодев опять, вступить на светлый путь правды и добродетели, - мы
можем заключить, что слава и величие уже близки для него. Умствен-
ным очам моим является доблестная и могущественная нация, просы-
пающаяся бодрой и свежей от сна, подобно сильному человеку, разом
вставшему и тряхнувшему кудрями; он представляется мне орлом,
снова ставшим молодым и сильным; зоркие глаза его загораются от по-
луденных лучей, и он радостно и освежает и очищает свое измученное
зрение в самом источнике небесного сияния; а между тем, шумные ста-
ли робкими, жмущимися друг к другу птицами, вместе с теми птицами,
которые боятся света, снуют вокруг, завистливо щебеча, что это пред-
вещает в скором будущем и секты, и расколы.

Что же вы намерены делать теперь? Подавить цветущую жатву
науки и просвещения, только что взошедшую и все еще продолжаю-
щую всходить в этом городе? Поставить над всеми олигархию двад-
цати монополистов, чтобы лишить пищи наши умы и не давать нам
ничего сверх того, что будет отмерено их мерой? Верьте мне, - лорды
и общины, - те, которые советуют вам такое угнетение ближних, ве-
дут вас к тому, что вы явитесь угнетателями самих себя. Я это докажу
сейчас. Если бы кто-нибудь пожелал узнать, где непосредственная
причина того, что у нас так свободно говорят и пишут, ему следовало
бы указать только на ваше мягкое, свободное, гуманное правление.
Ваше доблестное и успешное содействие, - лорды и общины, -
доставило нам свободу, ту свободу, которая вскормила все величайшие
умы, которая как небесным светом осветила и очистила наше
собственное разумение, сняла с него оковы и высоко подняла его. И
вам теперь невозможно будет сделать нас менее способными, менее
вооруженными знанием и менее ревностными в отыскании истины, пока
вы, которым мы всем этим обязаны, не обратитесь сами в людей,
менее почитающих и менее искренно распространяющих у нас ис-
тинную свободу. Мы опять можем стать невеждами, варварами и
рабами, какими вы застаете нас; но для этого вам нужно прежде того
стать угнетателями и тиранами, каковы были те, от которых вы нас
освободили, - а это, надеюсь, для вас невозможно. Благодаря доблести
вашей, распространившейся на нас, сердца наши стали возвышеннее,
умы наши направились к изысканию и восприятию великих истин; и вы
не можете подавить всего этого, пока не восстановите давно отвер-
женный, бесчеловечный закон, по которому отцы могут по своему про-
изволу уничтожать детей. Но кто же тогда явится вашим привер-
женцем и будет привлекать к вам других? Мы не отвергаем известного
рода привилегий, но больше всего на свете любим мы то право, ко-
торое гарантирует нам личную безопасность. А в этом смысле чело-
веку прежде всяких льгот нужно право свободно приобретать познания,
свободно говорить и свободно судить о вещах сообразно своим убеж-
дениям.

Касательно того, что можно посоветовать, когда окажется вредным
и несправедливым такое преследование воззрений за их новизну или
несходство с распространенными взглядами, я не берусь судить; я
повторю только то, что я слышал от одного из членов вашей досто-
уважаемой среды, которого мы недаром оплакивали как достойнейшего
из граждан. Вы знаете его, - я в этом уверен, но чтобы почтить его, -
и да будет вечным этот почет, я назову его, это лорд Брук. В своем
сочинении об епископстве, где он коснулся ереси и сект, он оставил вам
свой завет, или, лучше сказать, последнее выражение своей пред-
смертной заботы, которое, я уверен, никогда не перестанет быть до-
рогим для вас.

Увертываться тут, делать засады и завалы цензуры, - все, что по-
зволительно в обыкновенной войне, будет трусостью и низостью в
войне за истину. Кто же не знает, что истина сильна сама по себе,
подобно Всемогущему; чтобы победить, она не нуждается ни в улов-
ках, ни в военных хитростях, ни в цензуре; все это только укрепления
и орудия защиты, употребляемые против нее заблуждением: дайте ей
только простор и не связывайте ее во время сна, потому что она тогда
46
не говорит правды, как Протей, который тогда только давал пред-
сказания, когда бывал схвачен и связан.

Если все не могут думать одинаково, то без сомнения гораздо по-
лезнее, благоразумнее и соответственнее духу христианства относится
с терпимостью к этим отпавшим частям, нежели стремиться к их
насильственному слиянию.

Когда Господь сильными и целебными потрясениями подвигает
государство к общему преобразованию, тогда усиливается обыкновенно
и работа сектаторов, и распространителей ложных учений. Но тогда
также Господь отдает свое дело людям с великими силами и великою
жаждою деятельности, и отдает не для того только, чтобы огляды-
ваться назад и оживлять то, чему мы были научены еще прежде, но
чтобы идти вперед и идти по новоосвещенной стезе на открытие
истины. Господь также не ограничивает себя известным местом, откуда
должен раздаться голос Его избранника: Он не смотрит так, как
смотрят люди, не избирает так, как избирают люди, старающиеся
подчинить себя известным местам, собраниям и внешним соглашениям
людей. Если люди, являющиеся вождями расколов, заблуждаются, что
же кроме нашей лени, нашего упрямства и неуверенности в справед-
ливости собственного дела мешает нам доставить им возможность
дружеской встречи и дружеской беседы: мы могли бы таким образом
обсудить и рассмотреть предмет пред лицом свободно мыслящей и
многочисленной аудитории, если не для них, то хоть для своей пользы.
Всякий работавший на поприще знания засвидетельствует, насколько
полезнее те люди, которые, не довольствуясь устарелыми рецептами,
могут открывать и давать миру новые научные положения. Если б они
даже были подобны пыли и сору наших сапогов, но как только они
могут служить для того, чтобы сделать оружие правды чище и светлее,
- ими не должно пренебрегать. Если же они принадлежат к числу тех,
кого Бог для особой потребности данного времени одарил необыкно-
венными и блестящими свойствами, и быть может не принадлежит ни к
священникам, ни к фарисеям, а мы в слишком ревностной поспешности
не будем делать различия, а поскорее постараемся заткнуть им рот,
боясь, чтобы они не обнаружили каких-нибудь новых и опасных мнений,
как мы имеем обыкновение предполагать, не выслушавши их, - тогда
можно только сказать: горе нам! думая защищать евангельскую ис-
тину, мы преследуем ее!

Я знаю, что ошибки одинаково возможны как для хорошего, так и
для плохого правительства; всякое из них может быть обмануто и в
особенности тогда, когда свобода книгопечатания предоставлена власти
немногих. Но охотно и быстро исправлять свои заблуждения и, нахо-
дясь на высоте могущества, принять с уважением откровенный совет -
есть доблесть, - высокопочтенные лорды и общины, - вполне соот-
ветствующая вашей высокоуважаемой деятельности и возможная
только для наиболее достойных и мудрых людей.
Д. Локк

ОПЫТ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ

» Главная причина, из-за которой вопрос о свободе совести, вот уже
несколько лет вызывающий среди нас многочисленные толки, стано-
вится все запутанней, из-за которой не стихают споры и усиливается
вражда, состоит, как мне кажется, в том, что обе стороны: одна,
проповедующая полную покорность, другая, отстаивающая всеобщую
свободу в делах совести, - одинаково горячо и ошибочно предъявляют
слишком большие требования, но не определяют того, что имеет право
на свободу, и не указывают границ произвола и покорности.

Чтобы открыть путь к пониманию этого вопроса, я в качестве ос-
нования положу следующий тезис, который, как я думаю, не под-
вергнется сомнению или отрицанию.

Правитель облекается всей полнотой доверия, власти и полномочий
единственно для того, чтобы употребить их для блага, охранения и
спокойствия людей в том обществе, над которым он поставлен, и
потому одно это есть и должно быть образцом и мерилом, по которому
ему надобно равнять и размерять свои законы, строить и созидать свое
правление. Ведь если бы люди могли мирно и тихо жить вместе, не
объединяясь под властью определенных законов и не образуя госу-
дарства, то не было бы никакой необходимости ни в правителях, ни в
политике, которые созданы лишь для того, чтобы в этом мире ох-
ранять одних людей от обмана и насилия других; итак, только цель,
ради которой возведено правительство, и должна быть мерилом его
деятельности.

Некоторые говорят нам, будто монархия - это jure divino'. Сейчас я
не стану спорить с этим мнением, а лишь укажу отстаивающим его:
если под этим они разумеют, а так, надо полагать, и есть, что единая,
верховная, произвольная власть и управление всеми делами по бо-
жественному праву сосредоточиваются, и должны быть сосредоточены,
в одном человеке, то это наводит на подозрение, что они забывают, в
какой стране рождены и по каким законам живут, и, конечно, поневоле
обязаны объявить Великую хартию2 сущей ересью. Если же под мо-
нархией, согласно jure divino, они разумеют не абсолютную, а ограни-
ченную монархию (что, как я думаю, есть нелепость, если не противо-
речие), то им следует или показать нам ту небесную хартию, где мы
бы прочли, что Бог предоставил правителю власть делать все, что
угодно, кроме единственно необходимого для охранения и благополучия
Его подданных в этой жизни, или же оставить нас свободными думать
как заблагорассудится; ведь никто не связан с властью и не может
48
допустить чужих притязаний на нее в большей мере, чем насколько
простираются его права.

Другие утверждают, что власть и полномочия достаются правителю
с разрешения и согласия народа; таким я говорю: невозможно пред-
положить, чтобы люди могли дать над собой власть одному или не-
скольким из своих собратьев для какой-нибудь иной цели, кроме своего
охранения, или распространить границы их полномочий за пределы этой
жизни.

Приняв за посылку, что правитель должен предпринимать действия
или вмешиваться во что-либо только ради обеспечения гражданского
мира и охранения собственности своих подданных, давайте в даль-
нейшем рассмотрим мнения и поступки (action) людей, которые по от-
ношению к терпимости подразделяются на три разновидности.

Во-первых, все такие мнения и поступки, которые сами по себе не
касаются государства и общества; а такими являются спекулятивные
мнения и вера в Бога.

Во-вторых, такие, которые по своей собственной природе не хороши
и не плохи, но касаются общества и отношений людей друг с другом; а
таковыми являются все практические мнения и поступки по отношению
к безразличным вещам.

В-третьих, такие, которые касаются общества, но в то же время по
своей природе хороши или плохи; таковыми являются нравственные
добродетели и пороки.

I.	Я утверждаю, что только первая разновидность, а именно: спе-
кулятивные мнения и вера в Бога, имеет абсолютное и всеобъем-
лющее право на терпимость.

Во-первых, чисто спекулятивные мнения суть такие, как вера в
Троицу, чистилище, перевоплощение, антиподы, царствие Христово на
земле и т.д.; а что всякий человек располагает в этом случае неог-
раниченной свободой вытекает из того, что чистые спекуляции не
затрагивают моих отношений с другими людьми и не имеют влияния на
мои действия как члена какого-либо общества, но, оставаясь неиз-
менными со всеми своими последствиями, - даже если на свете нет
никого другого, кроме меня, - они никоим образом не могут нарушить
мир государства или доставить неудобство моему ближнему и потому
не входят в введение правителя. Кроме того, ни один человек не в
состоянии дать власть другому человеку (и было бы бессмысленно, если
бы ее дал Бог) над тем, над чем сам он никакой власти не имеет. А что
человек не в состоянии повелевать своим собственным разумением или
положительно определить сегодня, какого мнения он будет завтра, с
очевидностью явствует из опыта и природы разумения, которое не
может постигнуть вещи иначе, чем они ему представляются, как глаз
видит в радуге только те цвета, какие видит, независимо от того, там
ли они на самом деле или нет.

Во-вторых, справедливое притязание на неограниченную терпимость
имеют место, время и способ моего поклонения Богу, потому что сие
происходит всецело между Господом и мной и, принадлежа попечению
вечности, выходит за пределы досягаемости и воздействия политики и
правительства, которые существуют только ради моего благополучия в
этом мире: ибо правитель - это лишь посредник между человеком и
человеком; он может отстоять меня от ближнего, но не может
защитить от Бога. Сколько бы зла я ни терпел, повинуясь правителю в
других делах, он может возместить причиненное мне зло на этом свете;
но, приневолив меня следовать чужой вере, он не способен восполнить
мне ущерба в мире ином. К этому позвольте добавить, что даже в
делах этого мира, на которые распространяется власть правителя, он
никогда не предписывает людям - и было бы несправедливо, если бы
он поступал иначе, - посвящать себя частным гражданским заботам и
не заставляет их отдаваться своим частным интересам больше, чем это
необходимо для блага общества, и лишь предохраняет их от того,
чтобы они не терпели в этих делах препон и вреда от других; а это и
есть самая совершенная терпимость. Поэтому мы вполне можем по-
лагать, что он не имеет никакого отношения к моему частному инте-
ресу в ином мире и не должен ни предписывать, каким способом мне
преследовать благо, которое заботит меня куда больше, нежели все,
что находится в его власти, ни требовать в этом усердия, поскольку он
не наделен более точным или более безошибочным знанием того, как
его достичь, чем я сам, и в этом мы оба одинаково искатели, оба оди-
наково подданные, и он не в состоянии ни поручиться, что я не по-
терплю неудачу, ни возместить мне ущерба, коли это случится. Разум-
но ли, чтобы тот, кто не может принудить меня купить дом, заставлял
меня на свой лад стараться о приобретении царства небесного; чтобы
тот, кто по праву не может предписать мне правил сохранения здо-
ровья, навязывал мне способы спасения души; чтобы тот, кто не может
выбрать для меня жены, выбирал веру. Но случись Богу (что сомни-
тельно) захотеть, чтобы людей силком приваживали к небесам, прави-
телю должно осуществлять это не внешним насилием над телами лю-
дей, а внутренним натиском своего духа на их умы, на которые не
следует воздействовать ни одним из видов принуждения, известных че-
ловеку: ведь путь к спасению - это не какая-то внешняя вынужденная
деятельность, но добровольный и тайный выбор ума. Впрочем, нельзя
и поверить, что Бог скорее не отказался бы от цели, чем стал бы поль-
зоваться средствами, которыми ее нельзя достигнуть. Кроме того, не
надо думать, что люди должны предоставлять правителю власть выби-
рать за них путь к спасению, - власть слишком большую, чтобы ее от-
давали, а то и вовсе не подлежащую передаче; ибо, какое бы пра-
витель ни насаждал богопочитание, люди непременно должны следо-
вать тому, что сами считают за лучшее, поскольку ничто не может
быть достаточной причиной, чтобы принуждать человека к тому или
отвращать от того, что, по его полному убеждению, есть путь к бес-
конечному блаженству или бесконечному страданию. Богослужение,
будучи данью почтения Богу, которому я, по моему мнению, покло-
няюсь угодным ему образом, и таким образом будучи действием или
общением, происходящим только между Богом и мною, по собственной
природе вовсе не касается ни моего правителя, ни моего ближнего и по-
сему поневоле не производит действий, возмущающих покой общества.
Ибо, стою ли я на коленях или сижу, принимая причастие, само по себе
возмущает правительство или вредит моему ближнему не больше, чем
стою ли я или сижу за своим столом; обычай носить в церкви ризу или
стихарь способен создать опасность и угрозу миру государства не боль-
ше, чем обыкновение надевать накидку или плащ, отправляясь на ры-
нок; перекрещение производит в государстве не большую бурю, чем в
реке или чем в них произвело бы простое купание. Соблюдаю ли я пят-
ницу с магометанином, субботу с иудеем, воскресенье с христианином,
молюсь ли я по форме или нет, поклоняюсь ли я Богу, участвуя в
разнообразных и пышных церемониях католиков или соблюдая более
скромные обряды кальвинистов, - во всех этих поступках, когда они
совершаются искренне и по совести, я не усматриваю ничего, что само
по себе может сделать меня худшим подданным моего государя или
худшим ближним моему собрату-подданному, если только из гордыни
или тщеславного упоения собственным мнением и тайной убежденности
в собственной непогрешимости, я, присвоив себе нечто сродни божест-
венной власти, не стану приневоливать других думать заодно со мной
или же порицать либо злословить их, если они не подчинятся. Такое в
самом деле случается часто; но это вина не веры, а людей, не след-
ствие той или иной формы вероисповедания, а результат развра-
щенной, честолюбивой человеческой природы, которая последова-
тельно употребляет в корысть себе всевозможные проявления набож-
ности, подобно тому как для Ахава соблюдение поста было не само-
целью, а средством и уловкой, чтобы отобрать виноградник в
Навуфея3. Такие поступки некоторых верующих подрывают уважение
в какой-либо религии (или подобное случается в каждой из них) не
больше, чем Ахавов грабеж - уважение к посту.

Из этих посылок, как я полагаю, следует, что каждый человек
имеет полную и неограниченную свободу мнений и вероисповедания,
которой он может невозбранно пользоваться без приказа - или вопреки
приказу - правителя, не зная за собой вины или греха, но всегда при
условии, что делает это чистосердечно и по совести перед Богом,
сколько дозволяют его знания и убеждения. Однако если к тому, что он
называет совестью, примешивается сколько-нибудь честолюбия, гор-
дыни, мстительности, партийных интересов или чего-либо подобного, то
соразмерно сему будет и его вина, и в такой мере он ответит в Судный
день.

II.	Я утверждаю, что все практические начала, или мнения, с по-
мощью которых люди считают себя обязанными упорядочивать от-
ношения друг с другом, такие, как, например, что они могут рожать
детей или распоряжаться имуществом по своему усмотрению, что они
могут работать или отдыхать, когда найдут нужным, что полигамия и
развод законны или незаконны и т.д., что такие мнения и вытекающие
из них действия (action), равно как и прочие безразличные вещи, также
имеют право на терпимость, однако лишь в той степени, в какой они не
ведут к беспорядкам в государстве и не приносят обществу больше
вреда, чем пользы. Ибо, за исключением тех из них, которые явно нап-
равлены на разрушение человеческого общества, все эти мнения
являются либо безразличными, либо неясно какими, и притом прави-
тель и подданный, каждый по-своему, грешат ими, а потому первый
должен вникать в них лишь настолько, насколько его законы и вме-
шательство в такие мнения могут способствовать благополучию и бе-
зопасности народа. Однако ни одно из таких мнений не имеет права на
терпимость на том основании, что оно якобы есть дело совести, и кто-
то убежден, будто придерживаться его либо грех, либо долг; ведь со-
весть или убежденность подданного едва ли может быть мерилом, по
которому правитель может или должен отмерять законы, каковые
должны соответствовать благу всех его подданных, а не убеждениям
их части, ибо, зачастую находясь в противоречии одно с другим, они не-
обходимо порождали бы противоречивые законы; а поскольку ничего
безразличного, на что не посовестился бы посягнуть тот или иной, прос-
то нет, терпимость к людям во всем, чему они, как они утверждают, по
совести не могут покориться, приведет к исчезновению всех граждан-
ских законов и всякой власти правителя, так что если будете отрицать
полномочия правителя по отношению к безразличным вещам, над кото-
рыми он, как признано всеми сторонами, обладает юрисдикцией, то ос-
танетесь без закона и правительства. А поэтому заблуждения, угрызе-
ния совести, побуждающие человека совершить некое деяние или,
наоборот, в силу которых он не решается на него, не разрушают влас-
ти правителя и не изменяют природы вещи, которая по-прежнему ос-
тается безразличной; ибо здесь я не поколеблюсь назвать все эти прак-
тические мнения безразличными по отношению к законодателю, хотя,
возможно, они и не таковы сами по себе. Ведь, сколько бы ни был пра-
витель внутренне убежден в разумности или нелепости, необходимости
или незаконности любого из них, в чем он, возможно, и прав, он, не
признавая себя непогрешимым, при создании законов должен смотреть
на них не иначе как на безразличные вещи, с той лишь разницей, что
насаждаемы ли, терпимы ли или запрещаемы, они всегда затрагивают
благо и благосостояние народа, хотя бы одновременно он был обязан
строго подчинять свои действия велениям собственной совести и
убеждениям в тех же самых мнениях. Ибо, сделавшись правителем над
другими, но не став от этого по отношению к ним непогрешимым, он
отныне и впредь как человек будет ответствен за свои действия перед
Богом по тому, как они согласуются с его собственными совестью и
убеждениями; однако как правитель он будет ответствен за свои
законы и управление по тому, служат ли они сколько возможно благу,
охранению и спокойствию всех его подданных в этом мире; это сос-
тавляет правило столь верное и столь ясное, что он едва ли способен в
нем ошибиться, если только не делает это намеренно.

Но прежде чем я перейду к показу пределов ограничения и свободы
в этих вещах, необходимо определить несколько степеней принуж-
' дения, которые применяются или могут быть применены в том, что
касается мнений:

(1)	запрещение опубликовать или огласить мнение;

(2)	принудительный отказ или отречение от мнения;

(3)	вынужденное заявление согласия с противоположным мнением. :
Им соответствуют одинаковые степени терпимости, из чего я за-
ключаю:

1.	Правитель может запретить опубликование любого из тех мне-
ний, которые направлены на подрыв власти правительства, ибо тогда
они подпадают под его ведение и юрисдикцию.

2.	Никого не следует заставлять отказаться от своего мнения или
сменить его на противоположное, потому что на деле такое насилие не
достигает цели, ради которой его применили. Оно не может изменить
образа мыслей людей и способно лишь сделать их лицемерами. На этом
пути правитель весьма далек от того, чтобы люди прониклись правотой
его мнения, и лишь вынуждает их лгать ради их собственного. Мало
того, такое принуждение вовсе не способствует спокойствию или
безопасности правительства; скорее наоборот, потому что тот, кто ему
подвергся, ни на йоту не приближается к образу мыслей правителя, но
становится еще большим его врагом.

3.	Любые действия, вытекающие из любого такого мнения, как и по
отношению ко всем другим безразличным вещам, правитель властен
утвердить или запретить законом в зависимости от того, насколько они
направлены на поддержание спокойствия, целостности или безопасности
народа, и, хотя судить об этом только ему, он должен с величайшей
заботой следить, чтобы единственной причиной принятия таких законов
и наложения ограничений были соображения государственной необхо-
димости и благополучия народа, и, пожалуй, для правителя недо-
статочно просто считать, что принуждения и суровость необходимы или
удобны, если его уверенность не подкрепляется серьезным и беспри-
страстным исследованием, так ли оно на самом деле. Но случись прави-
телю издать неверные законы, а подданному им не подчиниться, то
убежденность первого послужит ему оправданием не в большей степе-
ни, чем для второго будут извинением его совесть или убежденность,
раз уж, рассмотрев и исследовав предмет, и тот и другой могли
составить о нем лучшее суждение. И я думаю, все легко согласятся,
что создание законов в иных целях, кроме обеспечения безопасности
правительства и защиты жизни, имущества и свобод народа, т.е. сохра-
нения целостности, заслужит наисуровейший приговор на великом суди-
лище не только потому, что злоупотребление властью и доверием, ко-
торыми обладает законодатель, наносит человечеству, для чьего блага
единственно и учреждены правительства, более сильный и непоправи-
мый вред, чем что-либо еще, но также потому, что здесь он не подот-
ветствен никакому суду; да и не способен правитель разгневать выш-
него охранителя человечества сильнее, чем тогда, когда власть, дан-
ную ему только для защиты, насколько это осуществимо, всех его под-
данных и каждого из них в отдельности, он употребляет на потворство
своим удовольствиям, тщеславию или страсти и использует ее, чтобы
беспокоить и угнетать таких же людей, как он сам, хотя перед лицом
царя царей между ними и им существует лишь малая и несущественная
разница.

Если этими мнениями или законами и принуждением правитель
попытается ограничить свободу людей или приневолить к тому, что
противно искренним убеждениям их совести, они должны делать то, что
требует от них совесть, насколько могут без насилия, но притом
одновременно обязаны спокойно подчиниться наказанию, какое закон
налагает за подобное неповиновение, так как посредством этого они
обеспечивают себе благодать на том свете и не нарушают спокойствия
этого мира, не согрешают против верности Богу и королю, но обоим
отдают должное, ибо и правитель, и они сами одинаково заин-
тересованы в своей собственной безопасности. И воистину лицемер
тот, - а -лишь прикидывается совестливым, тогда как метит в этом
мире во что-либо иное, - кто по велению совести, но также покоряясь
закону не купит рая для себя и мира для своей страны, пусть даже
ценой имущества, свободы или самой жизни. Здесь частное лицо, равно
как правитель в первом случае, также должно весьма поостеречься,
дабы совесть или мнение не подвели его, побудив к упрямому пресле-
дованию того, что он считает необходимым, или к бегству от того, что
он считает незаконным, тогда как по правде это таковым не является,
а то как бы в силу подобной ошибки или каприза им за равное
неповиновение не понести наказания и в этом и в ином мире; ведь если
свобода совести есть великая привилегия подданного, а право при-
нуждения - великая прерогатива правителя, за ними нужен тем более
пристальный надзор, чтобы они не сбили с толку ни правителя, ни
подданного присущими им претензиями на общее благо, ибо особо опас-
ны, требуют, чтобы их избегали с особым тщанием, и будут особо
сурово наказаны Богом те несправедливости, которые совершаются в
благовидных целях и с видимостью правды.

III. Я утверждаю, что помимо двух первых есть третья разно-
видность действий, которые сами по себе считаются хорошими или
плохими, а именно - обязанности второй таблицы или их нарушения,
т.е. нравственные добродетели философов. Хотя они образуют живую,
действенную часть религии, имеющую к тому же весьма сильное
влияние на совесть людей, я нахожу, что они лишь в малой степени
являются предметом споров о свободе совести. Не знаю, может быть,
если бы люди больше стремились к оным добродетелям, то они бы
меньше препирались о свободе совести. Достоверно лишь, что сочув-
ствие добродетели есть столь необходимая опора государству, а попу-
стительство некоторым порокам приводит общество к столь верным
потрясениям и гибели, что свет еще не знал, и сомнительно, узнает
ли, правителя, который законом утвердил бы порок или запретил бы
отправление добродетели, которая достаточно прочно утверждает себя
повсюду своей собственной властью в силу пользы, приносимой ею
всем правительствам. Однако, какими бы странными ни показались мои
слова, да позволено мне будет сказать, что законодатель не имеет
никакого дела с нравственными добродетелями и пороками и не должен
настаивать на выполнении обязанностей второй таблицы, за исклю-
чением случаев, когда они подчинены благу и охранению человечества
под властью правительства. Ибо будь общества способны прожить, а
люди - наслаждаться миром и безопасностью без того, чтобы эти
обязанности вменялись велениями и карами закона, то законодателю
54
безусловно не пришлось бы предписывать их какими-либо правилами,
так как он мог бы оставить исполнение этих обязанностей целиком на
волю и совесть своего народа. Ведь если бы можно было устранить
связи, которыми даже этих нравственные добродетели и пороки сое-
динены с общественным благом, и сделать так, чтобы они перестали
быть средством устроения или расстройства мира и имущества людей,
они превратились бы только в частное и надполитическое взаимо-
отношение между Богом и душой человека, в которое правитель не
полномочен вторгаться. Бог назначил правителя своим наместником в
этом мире и предоставил ему распорядительную власть; но, подобно
прочим заместителям, он может распоряжаться лишь делами своего
наместничества. Всякий, кто вмешивается в заботы того света, не
имеет иных полномочий, кроме как просить и убеждать.

Правитель не имеет ничего общего с благом человеческих душ или с
заботами людей в иной жизни, но возведен в сан и облечен властью
только для того, чтобы люди спокойно и удобно жили друг с другом в
обществе, чему уже приведено достаточно доказательств. Кроме того,
очевидно, что правитель распоряжается отправлением добродетелей не
потому, что они добродетели и обязывают совесть или составляют долг
человека перед Богом и путь к Его милости и благоволению, но пото-
му, что они придают достоинство человеческому общению, а большин-
ство из них - суть прочные узы и скрепы общества, которые нельзя ос-
лабить, не поколебав всего строения. Правитель никогда не обнажает
меча против некоторых пороков, которые не особенно вредят государ-
ству и все же являются пороками и должны быть признаны таковыми
наравне с прочими, как, например, алчность, непослушание родителям,
неблагодарность, злоба, мстительность и некоторые другие; хотя нель-
зя сказать и того, чтобы их оставляли без внимания из-за невозмож-
ности распознать, уж коли самые потаенные из них, мстительность и
злой умысел, различаются в юриспруденции как непредумышленное и
умышленное убийство. Более того, даже на благотворительность, ко-
торая безусловно является великим долгом всякого человека и христиа-
нина, общепризнанное право на терпимость распространяется пока еще
не во всю свою ширь, так как существуют некоторые ее разновид-
ности и проявления, каковые правитель безоговорочно воспрещает, не
нанося этим, насколько мне доводилось слышать, ни малейшей обиды
людям с самой чувствительной совестью. Ибо кто сомневается, что
облегчить милостыней участь бедных, хотя бы и нищенствующих (если
видишь, что они нуждаются), есть, если оценивать это безотноситель-
но к чему-либо иному, добродетель и долг каждого отдельного челове-
ка. Однако среди нас это запрещено законом под страхом сурового
наказания, и в данном случае никто не жалуется на насилие над со-
вестью или на утрату свободы, что, конечно, будь сие незаконным
стеснением совести, не прошло бы незамеченным столькими чувстви-
тельными и щепетильными людьми. Порою Бог (столь велико его
попечение о сохранении правительства) допускает до того, чтобы Его
законы в некоей степени подчинялись и соответствовали человеческим:
Его закон воспрещает порок, а человеческий закон часто определяет
для него допустимую меру. Существовали государства, где воровство
почиталось законным для тех, кого не хватали с поличным. Так, в
Спарте покража лошади была, пожалуй, таким же безвинным пос-
тупком, как в Англии победа на скачках. Ибо правитель, обладая
властью передавать собственность одного человека другому, может
устанавливать любые законы всеобщие, одинаковые для всех, и
ненасильственные, и приспособленные к интересам и благополучию
данного общества, как то было у спартанцев, которые, будучи воин-
ственным народом, полагали, что совсем не дурно таким образом при-
вивать гражданам бдительность, отвагу и предприимчивость. Это я
отмечаю лишь между прочим, чтобы показать, насколько благо госу-
дарства является мерилом всех человеческих законов, коль скоро оно,
по-видимому, ограничивает и переиначивает обязательность даже не-
которых Божьих законов и изменяет природу порока и добродетели.
Посему правитель, который мог сделать простительным воровство, все
же не мог бы сделать законными клятвопреступление или измену,
поскольку они разрушительны для человеческого общества.

Поэтому из того, что правитель имеет власть над добрыми и
дурными действиями, как я думаю, вытекает:

(1)	что он не обязан наказывать все пороки, т.е. может терпеть не-
которые из них (и хотел бы я знать, какое правительство в мире не
поступает так же?);

(2)	что он не должен внедрять в общество какой-либо порок, потому
что такое деяние не может способствовать благу народа или сохра-
нению правительства;

(3)	что если все-таки допустить, что он отдал распоряжение следо-
вать какому-либо пороку, то совестливый и уязвленный подданный
обязан не подчиниться его предписаниям и покориться наказанию, как в
предыдущем случае.

Таковы, как я полагаю, границы принуждения и свободы, и таковы
три разновидности положений, в какие вовлечена совесть людей, -
положений, имеющих право ровно на такую степень терпимости, как я
установил, и не больше, если рассматривать их по отдельности и
абстрактно. Тем не менее существуют два случая, или обстоятельства,
которые при тех же условиях могут изменить обращение правителя с
людьми, которые требуют для себя права на терпимость.

1.	Поскольку обычно люди принимают свое вероисповедание в це-
лом и усваивают мнения своей партии все сразу, оптом, часто бывает,
что к их религиозным воззрениям и спекулятивным мнениям примеши-
ваются другие учения, совершенно разрушительные для общества, в
котором они живут, как о том свидетельствует пример католиков, кои
являются подданными любого государя, кроме папы. Поэтому, коль
скоро они объединяют со своим вероучением такие мнения, почитают
их за основополагающие истины и повинуются им как догматам своей
веры, правитель не должен быть терпимым к их религии, если он не
может быть уверен, что в состоянии разрешить одно, не допуская рас-
пространения другого, и что насаждение этих мнений можно отделить
от их богослужения, а этого, как я полагаю, достигнуть весьма трудно.
2.	Поскольку дело поверяется опытом и не все люди - святые,
живущие по совести, думаю, что не задену ни одну сторону, сказав, что
большинство людей или по крайности партий, когда они достаточно
сильны, худо ли, добро ли, употребляют свою силу для того, чтобы
нажиться и встать у власти, и мало кто из имеющих возможность
присвоить и удерживать верховенство, пропускает случай за него ухва-
титься. Поэтому, когда люди сбиваются в группы, отмеченные черта-
ми отличия от остального общества и объединяющие их в более
тесный союз с теми, кто принадлежит к их собственному вероиспове-
данию и партии, нежели с другими их собратьями-подданными, - будет
ли это отличие, безразлично, религиозное это отличие или вздорное,
разве что узы религии крепче, а притязания справедливее и она лучше
способна привлекать приверженцев, а потому тем более следует ее
остерегаться и тем более необходимо за ней надзирать, - когда, го-
ворю я, такая обособленная партия столь выросла или вырастает чис-
лом, что начинает казаться правителю опасной и уже зримо угрожает
миру государства, правитель может и должен использовать все сред-
ства, будь то политика или власть, чтобы сократить, раздобрить и
подавить партию и так предотвратить неурядицу. Ибо, даже если эти
люди обособятся ни для чего иного, кроме поклонения Богу, а пра-
витель в качестве крайней меры вынужден будет применить силу и
жестокость против тех, чей проступок состоял лишь в том, что они
поклонялись Богу на свой собственный лад, разве и тогда он под-
вергнет их веру гонениям, а их самих наказаниям большим, нежели за-
воеватель, который в сражении убивает людей не за то, что они носят
белую ленту на шляпе или иной знак на одежде, а потому, что оные
изобличают в них врагов и опасных лиц. Религия, т.е. то или иное
вероисповедание, составляет причину их объединения и сговора, а не
раскольничества и бесчинства. Ведь само по себе то, что люди творят
молитву в той или иной позе, побуждает их к обособлению или к
вражде друг с другом не более, чем ношение шляп или тюрбанов, и
вряд ли заслуживает к себе иного отношения. Тем не менее и то и
другое способны толкнуть их на это, ибо, будучи чертой отличия, дают
им возможность счесть свои силы, осознать мощь, почувствовать уве-
ренность друг в друге и объединиться при первом же удобном случае.
Поэтому их обуздывают не за то, что они держатся того или иного
мнения или верования, но потому, что было бы опасно иметь такое
число инакомыслящих, какому бы мнению они ни следовали. Нечто
подобное случилось бы и тогда, когда мода на одежду, отличную от
той, какую носят правитель и его приверженцы, распространилась бы
среди весьма значительной части народа и стала бы ее отличительной
чертой, вследствие чего люди, ее составляющие, вступили бы друг с
другом в тесные и дружеские отношения. Разве не дало бы это пра-
вителю повод для подозрений и не заставило бы его карами запретить
моду не потому, что она противозаконна, но по причине опасности,
какую она может представлять? Так, мирской плащ может произвести
такое же действие, что и церковная сутана или любая другая рели-
гиозная одежда.
Возможно, будь квакеры достаточно многочисленны, чтобы пред-
ставлять опасность для государства, они заслуживали бы попечения и
надзора со стороны правителя, которому следовало бы подавить их
общину, даже отличайся они от прочих подданных только тем, что
остаются с покрытой головой, а тем более если б имели сложившееся
вероисповедание, отличное от государственного. В этом случае никто
бы и не подумал, что правитель обрушил свою суровость против обы-
чая стоять в шляпе, тогда как она направлена против того, что он
объединяет большое число людей, которые, хотя они и расходятся с
ним в весьма безразличной и пустяковой подробности, все же могли бы
тем самым подвергнуть опасности правительство; а в таком случае он
может попытаться подавить, ослабить или распустить любую партию,
объединенную вероисповеданием или чем угодно еще и явно опасную
для его правительства, используя при этом все те средства, каковые
окажутся наиболее удобными для сей цели, чему он сам есть судья, и
не будет отвечать в ином мире за то, что открыто в меру своего
разумения делает для охранения и спокойствия своего народа.

Здесь я не стану обсуждать, будут ли сила и принуждение верным
средством к достижению этой цели, но смею утверждать, что оно есть
наихудшее и употреблять его следует в последнюю очередь и с
величайшей осторожностью, и вот по каким причинам:

1.	Потому что оно навлекает на человека то, от чего он ищет
освобождения и того ради только и состоит членом государства, а
именно насилие. Ибо, не будь страха перед насилием, на свете не было
бы ни правительств, ни нужды в них.

2.	Потому что, применяя силу, правитель частично перечеркивает
то, ради чего он призван трудиться, а именно всеобщую безопасность.
Поскольку его долгом является сколь можно прилежное охранение
собственности, спокойствия и жизни каждого индивидуума, он обязан не
тревожить или уничтожать некоторых ради спокойствия и безопасности
остальных, пока не дознано, есть ли способы спасти всех. Ибо, сколько-
нибудь подрывая или нарушая безопасность любого из своих подданных
ради защиты остальных, он ровно настолько же вступает в противо-
речие со своим же объявленным наперед намерением, в каковое долж-
на входить только охрана людей, на что имеют право даже самые нич-
тожные. Ведь отнять даже такую малость, как нарвавший, пусть и
угрожающий гангреной, палец ноги, будет немилосердным, равно как и
неумелым, способом лечения, которым никто не стал бы, да и не сог-
ласился бы, пользоваться, пока не выяснится непригодность более ща-
дящих средств, хотя этот член находится у самой земли и весьма далек
от головы. Как мне видится, на это могут сделать лишь одно возраже-
ние, а именно, что применяя более щадящие, т.е. медленные, средства,
вы, может статься, упускаете возможность добиться цели, каковую
вам доставило бы своевременное использование сильных средств, тогда
как при вашем медлительном лечении болезнь разрастается, секта уси-
ливается, поднимает голову и становится господином положения. На
это я отвечу, что партии и секты растут медленно и постепенно, пере-
живают пору младенчества и слабости, равно как пору полного расцве-
58
та и силы, и становятся грозными не вдруг, но оставляют достаточно
времени для опытов с лекарствами иного рода, а такая отсрочка не соз-
дает опасности. Впрочем, случись правителю, паче чаяния, обнару-
жить, что инакомыслящие столь многочисленны, что в состоянии совла-
дать с ним, то я не вижу, чего он может добиться силой и суровостью,
когда тем самым он дает им благовидный повод стакнуться, взяться за
оружие и тем крепче объединиться против него. Но этот предмет, от-
части граничащий с той частью вопроса, которая касается скорее инте-
ресов правителя, нежели его долга, я рассмотрю в более подходящем
месте.

До сих пор я лишь очертил пределы, поставленные Богом власти
правителя и покорности подданного, которые сами являются подданны-
ми великого царя царей и одинаково должны Ему повиноваться, а Он
ожидает от них выполнения обязанностей, возлагаемых на обоих их
местом и положением в обществе, совокупность же таковых следую-
щая:

(1)	существуют некоторые мнения и действия, кои полностью отде-
лены от попечений государства и не оказывают прямого воздействия на
жизнь людей в обществе, - ими являются все спекулятивные мнения и
богопочитание; они явно имеют право на всеобщую терпимость, на
которое не должен покушаться правитель;

(2)	существуют некоторые мнения и действия, которые при естест-
венном ходе вещей грозят человеческому обществу полным разруше-
нием, как то мнение, что можно нарушить обещание, данное еретикам,
что если правитель не реформирует веру, то это могут сделать под-
данные, что всякий обязан излагать и распространять любое мнение, в
какое верит сам, и т.п., а среди действий всевозможные надува-
тельства, несправедливости и т.д.; и все это правитель не должен тер-
петь ни под каким видом;

(3)	существует третий род мнений и действий, которые сами по себе
не приносят человеческому обществу ни вреда, ни пользы, и лишь
характер государства и положение дел могут изменять их воздействие
в добрую или дурную сторону - таковы, например, мнения о том, что
полигамия законна или незаконна, что в определенное время года
следует есть мясо или рыбу или, наоборот, воздерживаться от них, и
другие подобные практические мнения и все действия, касающиеся без-
различных вещей, все они имеют право на терпимость только до тех
пор, пока не посягают на пользу общественности или каким-либо обра-
зом не досаждают правительству.

Пока довольно о терпимости в ее отношении к долгу правителя. По-
казав, что он обязан делать по совести, будет нелишним вкратце рас-
смотреть, что ему следует делать из благоразумия.

Однако, поскольку обязанности людей содержатся в общеустанов-
ленных правилах, когда как их благоразумие отлаживается обстоя-
тельствами, касающимися их, в частности, при рассмотрении того, на-
сколько терпимость входит в интересы правителя, будет необходимо
перейти к частностям.

Поэтому, чтобы обозреть нынешнее состояние Англии, выделим
только один вопрос, а именно: терпимость или принуждение представ-
ляют собой наиболее подходящее средство для обеспечения безопас-
ности и мира и для роста благосостояния королевства?

Что касается обеспечения вашей безопасности и мира, то сущест-
вует только одно средство, а именно, чтобы ваши сторонники внутри
страны были многочисленны и деятельны, а враги малочисленны и
презренны или, по крайней мере, чтобы из-за различия в их численности
нападки на вас были для недовольных делом весьма опасным и
трудным.

Что касается роста благосостояния королевства, каковое слагается
из богатства и власти, то к нему самым непосредственным образом
приводят многочисленность и трудолюбие ваших подданных.

Нельзя хорошо понять, какое влияние оказывает на все это тер-
пимость, если не рассмотреть те различные группировки, которые су-
ществуют ныне у нас, - они же вполне охватываются двумя, а именно
папистами и фанатиками.

Что касается папистов, то, наверное, известно, что не должно тер-
петь распространения их опасных мнений, которые грозят полным раз-
рушением всем правительствам, кроме папского; правитель, чтобы
пресечь их мнения, обязан приструнить сколь надобно всякого, кто
устно или в печати станет проповедовать какое-либо из них. И это
правило распространяется не только на папистов, но также на любых
других людей, живущих среди нас, ибо подобная мера несколько поме-
шает пропаганде таких учений, каковые всегда сулят дурные послед-
ствия и, подобно змеям, никогда не поддадутся на доброе обращение и
не забудут про свой яд.

Паписты не должны пользоваться благом терпимости, потому что
там, где они владеют властью, они считают своей обязанностью отри-
цать ее за другими. Ведь неразумно разрешить свободное отправление
веры всякому, кто не признает за основополагающее начало, что ни-
кому не позволено преследовать и угнетать другого из-за того, что он
расходится с ним в вере. И раз уж правитель постановил, что терпи-
мость есть то основание, на котором зиждутся мир и спокойствие его
народа, то, простирая терпимость на всякого, кто пользуется благом
сей снисходительности и в то же время осуждает ее как незаконную, он
лишь вскармливает тех, которые почитают своим долгом досаждать
его правительству, едва почувствуют себя в силе.

Поскольку ни снисходительностью, ни суровостью невозможно пре-
вратить папистов, покуда они остаются таковыми, в сторонников ва-
шего правительства, ибо они враждебны ему как по своим принципам,
так и по своим интересам, и потому должно рассматривать их как не-
примиримых врагов, в чьей верности вы никогда не можете быть уве-
рены, пока они обязаны слепо повиноваться непогрешимому папе, кото-
рый носит на поясе ключи от их совести и может при случае разрешить
их от всех клятв, обещаний и обязанностей по отношению к государю,
особенно если тот еретик, и вооружить их на волнения против прави-
тельства, то я думаю, они не должны пользоваться благом терпимости.
Потому что в отличие от пресечения терпимость не поможет сократить
60
их численность или хотя бы сдержать ее рост, как это обычно бывает с
последователями всех других мнений, которые от преследований лишь
крепнут и умножаются и в силу невзгод, выпадающих на их долю,
предстают в привлекательном свете перед посторонними, ибо люди
всегда рады сострадать мученикам; религию, способную устоять перед
гонением, почитать безвинной, а исповедующих ее - чистосердечными.
Однако я думаю, что это далеко не так в случае с католиками, кото-
рые менее других умеют возбуждать жалость, потому что получают
только такое обхождение, какое, сколь известно, заслуживает жесто-
кость их собственных принципов и поступков. Большинство людей
считают, что суровости, на которые они сетуют, суть справедливое
наказание, заслуженное ими как врагами государства, а не пресле-
дование людей, беззаветно преданных своей вере, и это на самом деле
так; к тому же никто не подумает, будто те, кто одновременно приз-
нают себя подданными иностранного государя и врага, несут наказание
только за свою приверженность вере. Кроме того, и начала и учения
этой религии в меньшей степени способны увлечь пытливые головы и
нестойкие умы: обычно при добровольной перемене мировоззрения
люди ищут раскрепощения и высоты чувства, рассчитывая оставаться
вольными и располагать сами собой, а не отдаваться во власть и на
произвол других. Наверняка терпимость не побудит их к расколу, а су-
ровое обращение не заставит, подобно другим инаковерующим груп-
пам, слиться с фанатиками, чьи принципы, богопочитание и нрав столь
непоследовательны, и, таким образом, не увеличивая числа сплоченных
воедино недовольных, не усилит опасности. Добавьте к этому, что
папизм, который был навязан истовому и невежественному миру лов-
костью и изобретательностью католического священства и, подпирае-
мый властью и силой, удерживался посредством таких же уловок, бо-
лее, чем прочие религии, расположен к распаду там, где светская
власть обходится с католиками сурово или хотя бы отнимает у них
ободрение и поддержку, получаемые ими от своих священников.

Хотя притеснение папистов и не уменьшает числа наших врагов тем,
что привлекает кого-то из них на нашу сторону, оно увеличивает число
и поднимает силу наших сторонников и еще теснее, нам на подмогу и в
защиту, объединяет протестантскую партию. Ведь от того, что папизм
в нашей среде лишится всякой поддержки, намного выиграют интересы
короля Англии как главы протестантов. Последователи прочих партий
скорее образуют с нами единое содружество, когда увидят, что мы
действительно сторонимся и преследуем тех, кто одинаково враждебен
как нашей церкви, так и остальным протестантским вероисповеданиям;
для них это будет залогом нашей дружбы, равно как и ручательством
того, что их доверие к нам не будет обмануто, а соглашение, в какое
мы с ними входим, - искреннее.

Все остальные диссентеры подпадают под позорное наименование
фанатиков, а это, между прочим, как я думаю, было бы благоразумнее
отвергнуть и забыть; ибо какой понимающий человек, живя в безуряд-
ном государстве, стал бы выискивать и закреплять за сектами черты
различия - этого домогаются разве те, кто стремится к смуте, — или
присваивать общее название различным партиям, чтобы тем самым
подучить объединиться тех, кого ему надлежит разделять и держать на
расстоянии друг от друга?

Но перейдем к более существенному. Я думаю, все стороны
согласны, что от фанатиков надобно добиться пользы, поддержки и как
можно большей верности нынешнему правительству, дабы обезопасить
его от неурядиц дома и защитить от нашествий извне, а этого невоз-
можно достигнуть ничем, кроме средств, способных изменить умона-
строения фанатиков и привлечь их к вашим верованиям, или же, если
они не расстаются со своими мнениями, убедить их оставить вражду и
сделаться друзьями государства, хотя они и не сыны церкви.

Мне хочется, чтобы о том, сколь успешно сила и суровость спо-
собствуют перемене человечеством своих мнений, - пусть даже исто-
рия полна примерами такого рода, и едва ли найдется случай, когда
преследование, изгоняя из мира мнение, не сметало бы заодно и всех
его последователей, - каждый, дабы далеко не ходить, попытал у
своего собственного сердца, опыт которого засвидетельствует, возобла-
дало ли когда насилие над его мнением, не утрачивают ли даже доводы
нечто от своей убедительности, если их приводят с горячностью, и не
стал ли он от того еще более упорствовать в своем мнении; уж так
печется человеческая природа о сохранении свободы той области, что
заключает в себе достоинство человека, подавив которое, вы обратили
бы его в существо, мало чем отличное от скота. Я спрашиваю тех, кто
сам в недавние времена столь твердо противостоял бесплодной силе
гонения и убедился, сколь мало оно затронуло его мнения, а теперь
столь торопится обрушить его на других: могла ли бы даже величай-
шая в мире суровость заставить их подвинуться хоть на шаг ближе к
чистосердечному и искреннему восприятию мнений, которые были в то
время господствующими? И пусть не говорят, это-де оттого, что они
знали, что были правы, ибо всякий человек, покуда верует, убежден,
что он прав. Но сколь мало это упорство или постоянство обусловлено
знанием, становится ясным на примере галерных рабов, возвращаю-
щихся из Турции, которые, хотя и перенесли всевозможные лишения
ради того, чтобы не расстаться со своей религией, однако по их жизни
и принципам можно догадаться, что большинство из них ровно ничего
не знают об учении и делах христианства. Кто станет сомневаться, что
эти несчастные узники, которые за отречение от веры, в коей их не
слишком усердно наставляли и к коей они на воле горели не слишком
большой любовью, могли бы вновь обрести свободу за измену своим
мнениям, не перерезали бы горло жестоким хозяевам, обходившимся с
ними столь сурово, позволь им это их цепи, но не причинили бы им
никакого вреда, если бы те обращались с ними учтиво, как с полно-
правными военнопленными? Из чего мы видим, сколь рискованной была
бы попытка - случись кому замыслить ее - обратить наш остров в
подобие галеры, где большинство будет низведено до состояния рабов,
которых ударами понуждают налегать на весла, но отказывают им и в
малой части груза, в каких-либо льготах или в защите, - уж лучше им
изготовить цепи на всех тех, с кем следует обходиться так же, как это
62
делают турки, и убедить их стоять смирно, покуда эти цепи на них
накладывают. Ибо, сколько б святоши ни проповедовали покорность,
еще не известно случая, чтобы люди смиренно склонялись под гнетом и
подставляли спины под удары, если полагали, что у них довольно сил
постоять за себя.

Я говорю это не для того, чтобы оправдать подобные действия,
которые я, как мне кажется, достаточно осудил в первой части этого
рассуждения, но чтобы показать, каковы природа и нрав человечества
и каковы обычно последствия гонений. Кроме того, насильственное
насаждение мнений мешает людям уяснить их, ибо прививает им неодо-
лимое подозрение насчет того, что те, кто так, силой, вербует прозе-
литов, не несут истины, а лишь преследуют собственные интересы и
ищут власти. Прибегает ли кто к такому способу, чтобы убедить
другого в несомненных истинах математики? Возможно, кто-то скажет,
что от этих истин не зависит мое счастье. Я допускаю это и весьма в
долгу перед человеком, который заботится о моем счастье, но мне
трудно поверить, что действия, заставляющие столь сильно страдать
мое тело, совершаются из попечения о моей душе или что тот, кто ра-
дуется, видя, сколь скверно мне в этом мире, слишком заботится, что-
бы я был счастлив в ином. Я удивляюсь, что те, кто так пылко радеет
о благе других, не обращают чуть больше внимания на помощь бедным
или не считают своей заботой охрану имущества богатых, которое
ведь тоже есть полезная вещь и составляет часть нашего счастья, или
судить по жизни тех, кто говорит нам о радостях небесных, но не менее
других старается приобрести обширные владения на земле.

Однако в конце концов, даже если преследованиями и можно было
бы не только время от времени покорить нетвердого, слабого духом
фанатика (что редко удается, да и то обычно ценой потери двух или
трех правоверных), даже если, говорю я, ими можно было бы разом
загнать всех диссентеров в пределы церкви, то это не устранило бы, а
только усугубило бы угрозу правительству, притом во столько раз, во
сколько опаснее вместо честного и открытого противника иметь лжи-
вого, затаившегося и исступленного врага. Ибо наказание и страх
могут побудить людей к притворству; не убеждая их разума, они едва
ли способны заставить их воспринять мнение, но наверняка вызовут в
них ненависть к особе своего притеснителя и сообщат им тем большее
отвращение к тому и к другому. Таким соглашателям милее оставаться
безнаказанными, нежели высказывать свое мнение, но тем самым они
вовсе не одобряют вашего мнения. Не любовь к вашему правлению, а
страх перед вашей силой стесняют их, и уж если их приковывает к вам
такая цепь, то они сидели бы на ней куда прочнее, когда бы были
явными раскольниками, а не затаившимися порицателями, так как
тогда ее было бы не только легче носить, но и труднее сбросить; во
всяком случае бесспорно, что, склоняя людей к вашему мнению иным
способом, нежели убеждая их в его истинности, вы превращаете их в
ваших друзей не в большей степени, чем насильственное крещение
превратило в христиан бедняг индейцев, стадами загоняемых в реки.

Не сила превозмогает старые и вкладывает новые мнения в сердца
людей, а учтивость, дружелюбие и мягкое обхождение; ибо многие лю-
ди, кому дела или лень мешают вникнуть в суть вещей, принимают
многие мнения на веру, даже в отношении религии, но никогда не по-
заимствуют их от человека, в знаниях, дружелюбии и искренности ко-
торого они не вполне уверены, а тем более от человека, их пресле-
дующего.

Люди же любознательные, хотя и не станут мыслить заодно с кем-
либо единственно по причине его доброты, скорее согласятся, чтобы их
переубедили, и сами будут искать доводы, которые могли бы склонить
их исповедовать одинаковое мнение с тем, кого они обязаны любить.

Как скоро сила - худое средство переубеждения диссентеров, а при-
общив их к своему мнению, вы прочно привязываете их к государству,
- она безусловно еще меньше повлияет на тех, кого следует сделать
вашими друзьями и кто непоколебимо предан своим убеждениям и
придерживается мнения, отличного от вашего. Того, кто имеет иное
мнение, отделяет от вас лишь некоторое расстояние; но если вы ста-
нете обращаться с ним дурно из-за того, что он почитает правильным,
он будет питать к вам настоящую вражду. Первое - самое большее
размолвка, второе — ссора. И этим не исчерпываются все беды, какие
при нынешнем положении вещей породит среди нас суровость, ибо
насилие и жестокое обращение увеличат не только вражду, но и число
врагов. Ведь хотя фанатики, взятые все вместе, многочисленны и,
возможно, их больше, чем чистосердечных друзей государственной
религии, но они раздроблены на различные партии и так же далеки друг
от друга, как и от вас, если только своим обращением с ними вы не
оттолкнете их еще дальше от себя. Ибо, как таковые, их мнения столь
же несовместимы одно с другим, как и с мнением англиканской церкви.
Поэтому от людей, которые распались на множество групп, лучше
всего предохраняться терпимостью, поскольку, если при вас их поло-
жение будет завиднее того, на которое они могут рассчитывать при
любом другом, они едва ли объединятся, чтобы поставить у власти
кого-то еще, ибо у них нет уверенности, что он будет относиться к ним
столь же хорошо. Напротив, гонениями вы заставите их всех спло-
титься против вас в одну партию, одушевленную одним замыслом, и
внушите им соблазн сбросить ваше иго и попытаться создать новое
правительство, при котором каждая группа надеется на верховенство
либо на лучшее обращение под властью других, каковые не могут не
знать, что, начни они по примеру правительства применять жестокость,
в силу которой сами же пришли к власти и собрали своих сторонников,
как желанием и решимостью свергнуть их проникнутся другие; а по-
тому можно ожидать, что они станут пользоваться ею с осторож-
ностью. Но если вы полагаете, что различные партии уже готовы к
соглашению и образовали против вас союз, скрепленный единым замыс-
лом, - притом неважно, были ли причиной этого тяготы, перенесенные
ими при вас, или нет, - если их столь много, что своим числом они
равны вашим приверженцам или превосходят их, как, возможно, и есть
в Англии, то приводить их в покорность силой бесполезно и рискованно.
Если, как утверждают многие, Англии действительно необходимо
64	.
единообразие веры и путь к нему лежит через принуждение, то я
спрашиваю у тех, кто столь за него ратует, намерены ли они в самом
деле установить его силой или нет. Если нет, то под этим предлогом
тревожить и мучить бесплодными наказаниями своих собратьев не
только опрометчиво, но и жестоко. Для того чтобы показать, в сколь
малой, если не в ничтожной, мере преследование способствует установ-
лению единообразия веры, я задам только один простой вопрос: су-
ществовала ли когда в этом королевстве свобода вероисповедания?
Если да, то пусть кто-нибудь из священников, однажды подпавших под
секвестр, расскажет, как их выдворяли из домов и смогли ли притес-
нения и суровость предохранить англиканскую церковь и остановить
рост числа пуритан даже перед войной? Поэтому уж если вводить еди-
нообразие веры насилием, то следует говорить начистоту. Суровость, с
помощью которой оно должно водвориться, не может не повлечь пол-
ное истребление и искоренение всех диссентеров разом. А насколько
это согласуется с христианским учением, началами нашей церкви и
реформацией католицизма, я предоставляю судить тем, кто полагает,
что бойня во Франции достойна подражания4. Я хочу, чтобы они по-
размыслили, установится ли в королевстве спокойствие, укрепится ли
его правительство, если наказанием за неявку на литургию и неучастие
во всех богослужениях нашей церкви будет смерть (ибо ничем иным
единообразия веры не достигнуть).

Римскую религию, которая лишь недавно занесена в Японию и
пустила там неглубокие корни (ибо от своих учителей, почитающих
матерью набожности невежество, бедные новообращенные переняли
весьма мало животворных истин и света христианства и знали не мно-
гим более Ave Maria и Pater noster)5, искоренили там только ценой
гибели многих тысяч людей; да и то их число стало уменьшаться
только после того, как суровые меры распространились за пределы
круга преступников и смерть стала карой не только семье, приютившей
священника, но и целым семьям по ту и другую сторону от ее дома,
пусть они даже ничего не знали о новой религии или были ее врагами.
А в дополнение к этому изобрели изощренные долгие пытки, худшие,
нежели тысяча смертей, которые кому-то и доставало сил выдерживать
четырнадцать дней кряду, но многие отрекались от своей веры, и все
же имена их записывались с тем умыслом, чтобы, уничтожив всех по-
борников христианства, в одночасье забить и этих, ибо японцы пола-
гали, что мнение не искоренено настолько, чтобы не возникнуть вновь,
покуда жив хоть один из тех, кто сколько-нибудь знаком с ним или
даже знает о христианстве понаслышке. Мало того, там до сих пор не
позволяют христианам, торгующим в тех краях, произносить речи,
складывать руки или иным образом обнаруживать отличие своей ре-
лигии. Если же кто думает, что для восстановления единообразия на-
шей церкви годится такой способ, как этот, пусть хорошенько со-
считает, сколько у короля останется подданных к тому времени, когда
это свершится. В этом примере наблюдается еще одна особенность, а
именно - что все это было предпринято не ради утверждения едино-
образия религии (ибо японцы терпят семь или восемь сект, а различия
з. о свободе	65
между иными простираются от веры в бессмертие души до неверия в
нее, да и правитель их не стремится и не желает знать, к какой секте
принадлежат его подданные, и нимало не принуждает их обратиться в
его веру) и вовсе не из отвращения к христианству, которому они
некоторое время позволяли спокойно произрастать у них, покуда уче-
ние папских священников не внушило им подозрения, что религия - это
только предлог, цель же их - власть, и не заставило испугаться за
устои государства; такое опасение сколько могли укрепили в них их
собственные священники, желавшие искоренения этой растущей ре-
лигии.

Но покажем, какова опасность установления единообразия. Дабы
представить этот предмет во всей широте, нам остается обсудить сле-
дующие подробности:

(1)	показать, какое влияние терпимость способна оказать на чис-
ленность и трудолюбие вашего народа, от которых зависят могущество
и богатство королевства;

(2)	если всех в Англии надлежит привести к единообразию насильно,
выяснить, какая партия или партии скорее всего объединятся в силу,
способную понуждать остальных;

(3)	показать, что все, кто высказывается против терпимости, не-
видимому, считают, что суровость и сила суть единственные приемы
правления и средства подавить любую группу, а это есть ошибка;

(4)	что по большей части противоречия и различия между сектами не
составляют, а если и составляют, то весьма незначительные и вто-
ростепенные придатки истинной религии;

(5)	рассмотреть, почему вышло так, что христианство больше, чем
какая-либо другая религия, послужило причиной возникновения столь-
ких сект, войн и беспорядков в гражданских обществах, и могут ли
терпимость и широта взглядов предотвратить эти бедствия;

(6)	что терпимость ведет к упорядочению правительства не чем
иным, как воспитанием в большинстве единомыслия и поощрением во
всех добродетели, которые достигаются посредством принятия и
соблюдения строгих законов о добродетели и пороке и расширения
сколь возможно условий принадлежности к церкви; т.е. догматы спе-
кулятивных мнений должны быть немногочисленны и широки, а обряды
богослужения - немногочисленны и легки, что и есть широта взглядов;

(7)	что разъяснение и попытка доказательства некоторых догм,
которые, по общему признанию, являются непостижимыми и познаются
не иначе как через откровение, равно как требование, чтобы люди
усваивали их в пределах, предлагаемых учителями ваших разных церк-
вей, волей-неволей порождают множество атеистов.

Но об этом, когда у меня будет больше досуга.
Ф.М. Вольтер

ФИЛОСОФСКИЕ ПИСЬМА

ПИСЬМО ВОСЬМОЕ

О парламенте

Члены английского парламента любят сопоставлять себя при каждой
возможности с древними римлянами.

Совсем недавно г-н Шиппинг1 начал свою речь в палате общин
следующими словами: "Величие английского народа было бы попрано"
и т.д. Необычность такого способа выражения вызвала громовой хо-
хот; однако Шиппинг, ничуть не смутившись, твердо повторил те же
слова, и смеха уже не последовало. Признаюсь, я не усматриваю ниче-
го общего между тем и другим правлением; правда, в Лондоне сущест-
вует сенат, членов которого подозревают (несомненно, ошибочно)
в том, что они при случае продают свои голоса точно так же, как это
делалось в Риме. Вот и все сходство, во всем же остальном два этих
народа представляются мне в корне различными, будь то в хорошем
или дурном. Риму была совершенно неведома ужасающая нелепость
религиозных войн, гнусность эта была сохранена для благочестивых
проповедников самоуничижения и терпения. Марий2 и Сулла3, Помпей4
и Цезарь5, Антоний6 и Август7 сражались вовсе не из-за спора о том,
должны ли фламины8 носить свое облачение поверх тоги или под ней, а
священные цыплята, для того чтобы предзнаменования были верны,
есть и пить или же только есть. Англичане, наоборот, готовы повесить
друг друга во имя своих устоев и истребляли друг друга в боевом строю
из-за споров подобного рода. Епископальная церковь и пресвитерианст-
во на определенный период заставили этих серьезных людей потерять
головы. Я представляю себе, что подобных глупостей более там не
случится; горький опыт, кажется мне, их умудрил, и я не замечаю у них
больше ни малейшего желания лезть на рожон из-за силлогизмов.

А вот и еще более существенное различие между Римом и Англией,
полностью говорящее в пользу этой последней, а именно - плодом
гражданских войн в Риме было рабство, плодом английских смут - сво-
бода. Английская нация - единственная на Земле, добившаяся ограни-
чения королевской власти путем сопротивления, а также установившая
с помощью последовательных усилий то мудрое правление, при ко-
тором государь, всемогущий, когда речь идет о благих делах, оказы-
вается связанным по рукам и ногам, если он намеревается совершить

з*

67
зло; при котором вельможи являются грандами без надменности и
вассалов, а народ без смут принимает участие в управлении.

Палата пэров и палата общин являются посредниками нации, ко-
роль - верховным посредником. Этого равновесия недоставало римля-
нам, вельможи и народ постоянно были там между собой разделены,
причем отсутствовала посредническая власть, которая могла бы уста-
навливать между ними согласие. Римский сенат, исполненный неправед-
ного и достойного кары чванства, мешавшего ему хоть чем-нибудь по-
ступиться в пользу плебеев, владел единственным в своем роде секре-
том, помогавшим ему отстранять их от правления, а именно: он посто-
янно занимал плебеев внешними войнами. Сенаторы смотрели на
Народ как на дикого зверя, которого необходимо было натравливать на
соседей, дабы он не пожрал своих господ; так величайший порок прав-
ления римлян сделал из них завоевателей; поскольку они были неудач-
ливы у себя дома, они стали господами мира, пока в конце концов их
раздоры не сделали их рабами.

Правление Англии не создано ни для столь величавого блеска, ни
для столь мрачного конца; цель его вовсе не в блистательной глупости
завоеваний, наоборот, цель эта состоит в том, чтобы такое завоевание
не совершили ее соседи; народ этот ревниво блюдет не только свою
свободу, но и свободу других народов. Англичане ожесточились против
Людовика XIV9 единственно потому, что они приписывали ему често-
любивые чаяния. Они пошли на него войной просто так, без какой бы
то ни было особой заинтересованности.

Без сомнения, установить свободу в Англии стоило недешево. Идол
деспотической власти был потоплен в морях крови; однако англичане
вовсе не считали, что они слишком дорого заплатили за достойное
законодательство. Другие нации пережили не меньше смут и пролили
не меньшее количество крови; но кровь эта, которую они проливали за
дело своей свободы, только крепче сцементировала их рабство.

То, что стало в Англии революцией, в других странах было не более
как мятежом: какой-нибудь город - будь то в Испании, Берберии или
Турции - становится под ружье во имя защиты своих привилегий, и
тотчас же его подавляют наемные солдаты, палачи вершат казни, а
оставшейся в живых части нации остается лишь целовать свои цепи.
Французы считают, что правление на этом острове более бурно, чем
море, омывающее его берега, и это верно; но происходит это лишь
тогда, когда король сам вздымает бурю, когда он хочет стать хозяином
судна, на котором он всего только главный кормчий. Гражданские
войны во Франции были продолжительнее, ожесточеннее и изобильнее
преступлениями, чем такие же войны в Англии; но ни одна из этих
гражданских войн не имела своей целью мудрую свободу.

В гнусные времена Карла IX10 и Генриха III11 речь шла лишь о том,
чтобы выяснить, будут ли французы рабами Гизов12. Что касается
последней Парижской войны13, то она заслуживает лишь того, чтобы
быть ошиканной; мне так и видятся школяры, взбунтовавшиеся против
ректора колледжа, за что в конце концов они и были высечены роз-
гами; кардинал де Рец, исполненный боевого духа, заслуживающего
68
лучшего применения, взбунтовался без всякого видимого повода; он
был мятежником без определенного плана, вождем партии, не имею-
щей армии, заговорщиком ради заговора, и казалось, что он затеял
гражданскую войну лишь ради собственного своего развлечения. Пар-
ламент не понимал ни того, что он хочет, ни того, что ему не угодно.
Он всполошил войска приказом об их аресте, он их разбил, он угрожал,
просил прощения, объявил в качестве награды голову кардинала Ма-
зарини14, а вслед за этим явился приветствовать его во время тор-
жественной церемонии. При Карле IX15 наши гражданские войны были
жестокими, во времена Лиги16 - омерзительными, в период же Фронды
война была просто смешной.

Более всего во Франции ставят в упрек англичанам казнь Карла I17,
хотя его победители поступили с ним так, как поступил бы с ними он
сам, если бы был удачлив.

Наконец, взгляните, с одной стороны, на Карла I, побежденного в
честном бою, взятого в плен, судимого и осужденного в Вестминстере,
а с другой - на императора Генриха VII18, отравленного своим капел-
ланом во время причастия, на Генриха III, убитого монахом - орудием
ярости целой партии, а также на тридцать убийств, замышлявшихся
против Генриха IV19, причем несколько покушений было осуществлено,
и последнее из них лишило, наконец, Францию этого великого короля.
Взвесьте все эти преступления и судите сами.

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ

О правительстве

Счастливое это сочетание в правлении Англии, это согласие, су-
ществующее между общинами, лордами и королем, было не всегда.
Английская земля долго оставалась рабыней - римлян, саксонцев, дат-
чан, французов. Особенно Вильгельм Завоеватель20 правил железной
рукой, он распоряжался жизнью и состоянием своих новых подданных
словно восточный монарх. Он запретил под страхом смерти всем без
исключения англичанам разжигать огонь и освещать свои дома после
восьми часов вечера, и они не смели этого делать, хотя оставалось
непонятным, стремился ли он таким образом предупредить возможность
ночных сборищ или же решил при помощи столь нелепого запрета дока-
зать, как велика может быть власть одного человека над другими.

Правда, до и после Вильгельма Завоевателя англичане имели пар-
ламенты, и они этим похваляются, словно сборища эти, именовавшиеся
и тогда парламентами и состоявшие из церковных тиранов и маро-
деров, называвших себя баронами, были стражами свободы и общест-
венного благополучия.

Варвары, хлынувшие с берегов Балтийского моря на прочую часть
Европы, принесли с собой обычай этих генеральных штатов, или пар-
ламентов, по поводу которого бывает столько шума, но который очень
мало известен. Правда, короли в те времена вовсе не были деспотами,
но народ не меньше от этого изнывал в жалком рабстве. Главари этих
дикарей, опустошивших Францию, Италию, Испанию, Англию, провоз-
гласили себя монархами; их предводители разделили между собой земли
побежденных, откуда и возникли маркграфы, лорды, бароны - все эти
маленькие тираны, зачастую оспаривавшие у своих королей шкуру,
сдиравшуюся ими со своих народов. Это были хищные ястребы,
сражавшиеся с орлом за право пить кровь голубок; таким образом, каж-
дый народ имел сто тиранов вместо одного господина. Священники тот-
час же вошли в долю. Во все времена уделом галлов, германцев, остро-
витян Англии было подчиняться власти своих друидов и сельских
старост - старинной разновидности баронов, однако, с менее тирани-
ческими наклонностями, чем их наследники. Упомянутые друиды назы-
вали себя посредниками между божеством и людьми, они издавали
законы, отлучали от культа, осуждали на казнь. Постепенно в правле-
ние готов и вандалов их власть менилась властью епископов. Во главе
епископов встали папы и с помощью своих бреве, булл и монахов
заставили трепетать королей; они их низлагали, подсылали к ним убийц
и вытягивали из них все деньги, которые можно было получить от
Европы. Слабоумный Инас21, один из тиранов английской гептархии,
был первым, кто во время паломничества в Рим обязался платить
динарий святого Петра (в переводе на нашу монету это было примерно
одно экю) за каждый дом на своей территории. Весь остров тотчас же
последовал этому примеру; Англия мало-помалу превратилась в про-
винцию папы, святой отец посылал туда время от времени своих
легатов, дабы взимать там непомерные подати. Иоанн Безземельный22
в конце концов в приличной форме уступил свое королевство его свя-
тейшеству, который отлучил его от церкви; бароны же, не усмотрев в
этом для себя выгоды, изгнали этого жалкого короля и посадили на его
место Людовика УШ23, отца Людовика Святого, короля Франции; одна-
ко очень скоро они разочаровались в этом новоявленном короле и
заставили его уплыть восвояси.

В то время как бароны, епископы, папы раздирали таким образом на
части английскую землю, на которой все они хотели повелевать, на-
род - самая многочисленная, более того, самая добродетельная, а сле-
довательно, и самая достойная часть человечества, - народ, состоящий
из правоведов и ученых, негоциантов и ремесленников, одним словом,
из всех тех, в ком нет ни капли тиранических устремлений, рассмат-
ривался всеми этими господами как стадо животных, подчиненное
человеку.

Менее всего тогда общины могли участвовать в управлении, они
считались презренной чернью; их труд, их кровь принадлежали их гос-
подам, именовавшим себя знатью. Самая многочисленная часть чело-
вечества была тогда в Европе тем, чем она и посейчас является во
многих северных странах, - крепостными сеньора, неким родом скоти-
ны, продаваемой и покупаемой вместе с землей.

Понадобились столетия, чтобы человечеству была отдана дань
справедливости, чтобы был прочувствован весь ужас того, что малое
число людей пожинает посев большинства, и не явилось ли счастьем
для рода человеческого то, что власть этих мелких грабителей была
подавлена во Франции легитимным владычеством наших королей, а в
Англии - легитимным господством королей и народа?

Счастливым образом в потрясениях, вызванных в империях спорами
королей и вельмож, оружие народов до некоторой степени притупилось;
свобода родилась в Англии из споров тиранов, бароны вынудили
Иоанна Безземельного и Генриха III24 даровать знаменитую Хартию25,
непосредственной целью которой было на самом деле поставить
королей в зависимость от лордов, но согласно которой остальная часть
нации получила некоторые поблажки, с тем чтобы при случае она
приняла сторону своих так называемых покровителей. Эта великая
Хартия, рассматриваемая как священный принцип английских свобод,
сама позволяет понять, сколь мало тогда была знакома свобода. Одно
только ее заглавие доказывает, что король приписывал себе абсолют-
ные правомочия, а бароны и духовенство даже не пытались заставить
его отречься от этого пресловутого "права", поскольку высшее могу-
щество принадлежало им.

Вот как начинается великая Хартия: "Мы жалуем по нашей сво-
бодной воле следующие привилегии архиепископам, епископам, абба-
там, приорам и баронам нашего королевства" и т.д.

В параграфах этой Хартии не сказано ни единого слова о палате
общин - доказательство того, что ее не было еще и в помине или же
что она существовала, не обладая никакими полномочиями. Здесь со-
держатся оговорки в отношении свободных людей Англии - печальное
указание на то, что были среди них и другие. Из параграфа 32 видно,
что эти так называемые "свободные" были обязаны работать на своих
господ. Подобная свобода еще сильно попахивала рабством.

Согласно параграфу 21, король повелевает, чтобы его служащие
впредь не смели насильно и бесплатно отнимать лошадей и повозки у
свободных людей, и это предписание показалось народу воистину сво-
бодой, ибо оно избавляло его от более тяжкого произвола.

Генрих VII26, удачливый узурпатор и великий политик, делавший
вид, что он любит баронов, на самом же деле ненавидевший их и
боявшийся, решил позаботиться об отчуждении их земель. С этого мо-
мента чернь, постепенно составлявшая себе своими трудами состояния,
стала покупать замки знаменитых пэров, разорившихся из-за своих
безумств. Мало-помалу все земли сменили своих хозяев.

Палата общин становилась со дня на день все более могуществен-
ной, древние семьи пэров со временем вымерли, и, поскольку в соот-
ветствии с буквой закона знатью в Англии считаются только пэры, в
этой стране совсем не осталось бы аристократии, если бы короли время
от времени не создавали новых баронов, сохраняя, таким образом, сос-
ловие пэров, которого они некогда так страшились, дабы противопос-
тавить его сословию общинников, ставшему весьма ненадежным.

Все эти новые пэры, составляющие верховную палату, получают от
короля свои титулы и ничего больше: почти ни один из них не владеет
землей, имя которой он носит. Кто-то из них может именоваться гер-
цогом Дорсетским, но не иметь ни пяди земли в Дорсетшире.
Другой является графом какого-либо села, но едва ли даже знает,
где это село расположено. Власть их сильна в парламенте и нигде
больше.

Вы не услышите здесь разговоров о верховном, среднем и низшем
суде, ни равным образом о праве охотиться на своих землях, ибо
гражданин не волен ни в едином выстреле на своем собственном поле.

Человек в силу своей принадлежности к знати или к духовному со-
словию не освобождается от уплаты определенных налогов, причем все
обложения регулируются палатой общин, которая по своему рангу
стоит на втором месте, но по своему влиянию занимает первое.

Правда, вельможи и епископы могут отклонить билль общин о на-
логах, но им не дозволено ничего в нем менять: они должны либо при-
нять его, либо безоговорочно отклонить. Когда билль подписан лордами
и получил одобрение короля, все без исключения обязаны платить,
причем каждый вносит налог не согласно своему титулу (это было бы
нелепо), но в соответствии со своим доходом. В Англии не существует
никаких видов произвольной подушной подати, но только реальный
поземельный налог. При превосходном короле Вильгельме III27 была
произведена денежная оценка всех земель и таким образом установ-
лена их твердая стоимость.

Налог и теперь остается таким же, хотя доходы с земель возросли,
поэтому никто не чувствует себя угнетенным и обиженным. Ноги
крестьянина не стирают деревянные башмаки, он ест белый хлеб, хо-
рошо одевается, не боится увеличить поголовье своего стада или по-
крыть свою крышу черепицей под угрозой повышения налога в сле-
дующем году. Здесь много крестьян, владеющих состоянием, равным
примерно двумстам тысячам франков, и при этом они вовсе не считают
чем-то зазорным для себя продолжать обрабатывать землю, которая
принесла им богатство и на которой они живут свободными людьми.
Ш. Монтескье

О ДУХЕ ЗАКОНОВ

КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ

О законах, устанавливающих
политическую свободу и ее отношении
к государственному устройству

Глава!. ОБЩАЯ ИДЕЯ

Я отличаю те законы, которые определяют политическую свободу в
ее отношениях к государственному устройству, от тех, которые опре-
деляют ее отношения к гражданину. Первые составляют предмет
настоящей книги; о вторых я буду говорить в следующей.

Глава II. РАЗЛИЧНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ,
ПРИДАВАЕМЫЕ СЛОВУ "СВОБОДА"

Нет слова, которое получило бы столько разнообразных значений и
производило бы столь различное впечатление на умы, как слово "свобо-
да". Одни называют свободой легкую возможность низлагать того, ко-
го они наделили тиранической властью; другие - право избирать того,
кому они должны повиноваться; третьи - право носить оружие и совер-
шать насилия; четвертые видят ее в привилегии состоять под управ-
лением человека своей национальности или подчиняться своим соб-
ственным законам. Некий народ долгое время принимал свободу за
обычай носить длинную бороду. Иные соединяют это название с из-
вестной формой правления, исключая все прочие. Люди, вкусившие
блага республиканского правления, отождествили понятие свободы с
этим правлением, а люди, пользовавшиеся благами монархического
правления, - с монархией. Наконец, каждый именовал свободой то
правление, которое наиболее отвечало его обычаям или склонностям.
Так как в республике пороки правления, на которые жалуются люди,
выступают не так заметно и назойливо, причем создается впечатление,
что там более действует закон, чем исполнители закона, то свободу
обыкновенно отождествляют с республиками, отрицая ее в монархиях.
Наконец, ввиду того, что в демократиях народ, по-видимому, может де-
лать все, что хочет, свободу приурочили к этому строю, смешав, таким
образом, власть народа со свободой народа. > , .	к t
ГлаваШ. ЧТО ТАКОЕ СВОБОДА

Действительно, в демократиях народ, по-видимому, делает, что
хочет. Но политическая свобода состоит совсем не в том, чтобы делать
то, что хочется. В государстве, т.е. в обществе, где есть законы, сво-
бода может заключаться лишь в том, чтобы иметь возможность делать
то, чего должно хотеть, и не быть принуждаемым делать то, чего не
должно хотеть.

Необходимо уяснить себе, что такое свобода и что такое независи-
мость. Свобода есть право делать все, что дозволено законами. Если
бы гражданин мог делать то, что этими законами запрещается, то у
него не было бы свободы, так как то же самое могли бы делать и
прочие граждане.

Глава IV. ПРОДОЛЖЕНИЕ ТОЙ ЖЕ ТЕМЫ

Демократия и аристократия не являются государствами, свободными
по самой своей природе. Политическая свобода имеет место лишь при
умеренных правлениях. Однако она не всегда встречается и в умерен-
ных государствах; она бывает в них лишь тогда, когда там не злоупо-
требляют властью. Но известно уже по опыту веков, что всякий чело-
век, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в
этом направлении, пока не достигнет положенного ему предела.
А в пределе - кто бы это мог подумать! - нуждается и сама добро-
детель.

Чтобы не было возможности злоупотреблять властью, необходим
такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно
сдерживать друг друга. Возможен такой государственный строй, при
котором никого не будут понуждать делать то, к чему его не обязы-
вает закон, и не делать того, что закон ему дозволяет.

Глава V. О ЦЕЛИ РАЗЛИЧНЫХ ГОСУДАРСТВ

Хотя у всех государств есть одна общая им всем цель, заключаю-
щаяся в охране своего существования, тем не менее у каждого из них
есть и своя особенная, ему только свойственная цель. Так, у Рима была
цель - расширение пределов государства, у Лакедемона - война, у
законов иудейских - религия, у Марселя - торговля, у Китая - общест-
венное спокойствие, у родосцев - мореплавание; естественная свобода
есть предмет заботы дикарей, цель деспотических государств - наслаж-
дения государя, цель монархий - слава государя и его государства, цель
законов Польши - независимость каждого отдельного лица и вытекаю-
щее отсюда угнетение всех.

Есть также на свете народ, непосредственным предметом государ-
ственного устройства которого является политическая свобода. Обра-
тимся к рассмотрению общих начал, на которых он ее утверждает.
Если они хороши, то свобода отразится в них, как в зеркале.
Нам не потребуется много труда для того, чтобы обнаружить в кон-
ституции политическую свободу. Если можно увидеть ее там, где она
есть, если она уже найдена, то зачем долее искать ее?

Глава VI. О ГОСУДАРСТВЕННОМ УСТРОЙСТВЕ
АНГЛИИ

В каждом государстве есть три рода власти: власть законодатель-
ная, власть исполнительная, ведающая вопросами международного
права, и власть исполнительная, ведающая вопросами права граждан-
ского.

В силу первой власти государь или учреждение создают законы,
временные или постоянные, и исправляют или отменяют существую-
щие законы. В силу второй власти они объявляют войну или заклю-
чают мир, посылают или принимают послов,-обеспечивают безопас-
ность, предотвращают нашествия. В силу третьей власти они карают
преступления и разрешают столкновения частных лиц. Последнюю
власть можно назвать судебной, а вторую - просто исполнительной
властью государства.

Для гражданина политическая свобода есть душевное спокойствие,
основанное на убеждении в своей безопасности. Чтобы обладать этой
свободой, необходимо такое правление, при котором один гражданин
может не бояться другого гражданина.

Если власть законодательная и исполнительная будут соединены в
одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опа-
саться, что этот монарх или сенат станут создавать тиранические
законы для того, чтобы так же тиранически применять их.

Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена
от власти законодательной и исполнительной. Если она соединена с
законодательной властью, то жизнь и свобода граждан окажутся во
власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если судебная
власть соединена с исполнительной, то судья получает возможность
стать угнетателем.

Все погибло бы, если бы в одном и том же лице или учреждении,
составленном из сановников, из дворян или простых людей, были соеди-
нены эти три власти: власть создавать законы, власть приводить в
исполнение постановления общегосударственного характера и власть
судить преступления или тяжбы частных лиц.

В большинстве европейских государств установлен умеренный образ
правления, потому что их государи, обладая двумя первыми властями,
предоставляют своим подданным отправление третьей.

У турок, где эти три власти соединены в лице султана, царствует
Ужасающий деспотизм.

В республиках Италии, где эти три власти также соединены,
свободы меньше, чем в наших монархиях. Поэтому там правительство
нуждается в целях самосохранения в столь же свирепых мерах, как
турецкое, о чем свидетельствуют государственные инквизиторы и
ящик, куда всякий доносчик может в любое время бросить свою
обвинительную записку.

Подумайте, в каком положении находится гражданин такой респуб-
лики. Каждое ведомство обладает там, как исполнитель законов, всею
полнотой власти, которую предоставило себе, как законодатель. Оно
может разрушить государство своей волей, облеченной в форму обще-
обязательных законов; обладая, кроме того судебною властью, оно
имеет возможность погубить каждого гражданина своей волей, обле-
ченной в форму единичного приговора.

Все три проявления власти являются тут в нераздельном единстве; и
хотя там и нет той внешней пышности, которая отличает деспотиче-
ского государя, но дух его чувствуется ежеминутно.

Поэтому государи, стремившиеся к деспотизму, всегда начинали с
того, что объединяли в своем лице все отдельные власти, а многие
короли Европы - с того, что присваивали себе все главные должности в
своем государстве.

Конечно, чистая наследственная аристократия итальянских респуб-
лик не воспроизводит в точности азиатского деспотизма. Многочислен-
ность должностных лиц иногда смягчает там самую должность; там не
все дворяне бывают согласны в своих намерениях; там существуют
различные суды, взаимно ограничивающие друг друга. Так, в Венеции
Большой совет обладает законодательной властью, прегадия - испол-
нительной, а кварантии - судебной. Но дурно то, что все эти различ-
ные трибуналы состоят из должностных лиц одного и того же сословия,
вследствие чего они представляют собою в сущности одну и ту же
власть.

Судебную власть следует поручать не постоянно действующему се-
нату, а лицам, которые в известные времена года по указанному зако-
ном способу привлекаются из народа для образования суда, продолжи-
тельность действия которого определяется требованиями необходи-
мости.

Таким образом, судебная власть, столь страшная для людей, не
будет связана ни с известным положением, ни с известной профессией;
она станет, так сказать, невидимой и как бы несуществующей. Люди
не имеют постоянно перед глазами судей и страшатся уже не судьи, а
суда.

Необходимо даже, чтобы в случае важных обвинений преступник
пользовался по закону правом самому избирать своих судей или по
крайней мере отводить их в числе настолько значительном, чтобы на
остальных можно было бы уже смотреть как на им самим избранных.

Обе же другие власти можно поручить должностным лицам или
постоянным учреждениям ввиду того, что они не касаются никаких
частных лиц, так как одна из них является лишь выражением общей
воли государства, а другая - исполнительным органом этой власти.

Но если состав суда не должен быть неизменным, то в приговорах
его должна царить неизменность, так чтобы они всегда были лишь
точным применением текста закона. Если бы в них выражалось лишь
частное мнение судьи, то людям пришлось бы жить в обществе, не
76
имея определенного понятия об обязанностях, налагаемых на них этим
обществом.

Нужно даже, чтобы судьи были одного общественного положения с
подсудимым, равными ему, чтобы ему не показалось, что он попал в
руки людей, склонных притеснять его.

Если власть законодательная предоставит исполнительной право
заключать в тюрьму граждан, которые могут представить в обеспече-
ние своего поведения поручительство, то свобода будет уничтожена, за
исключением случаев, когда человека арестуют для того, чтобы без
всякой отсрочки привлечь к ответу по обвинению в уголовном преступ-
лении. В этих последних случаях арестованные на самом деле свобод-
ны, так как они подчиняются лишь власти закона.

Но если бы законодательная власть оказалась в опасности вслед-
ствие какого-нибудь тайного заговора против государства или каких-
либо сношений с внешним врагом, то она могла бы разрешить исполни-
тельной власти арестовать на короткое и ограниченное время подозри-
тельных граждан, которые в таком случае утратили бы свободу на
время для того, чтобы сохранить ее навсегда.

И это - единственная сообразная с разумом замена тирании эфо-
ров и столь же деспотической власти государственных инквизиторов
Венеции.

Ввиду того, что в свободном государстве всякий человек, который
считается свободным, должен управлять собою сам, законодательная
власть должна бы принадлежать там всему народу. Но так как в круп-
ных государствах это невозможно, а в малых связано с большими
неудобствами, то необходимо, чтобы народ делал посредством своих
представителей все, чего он не может делать сам.

Люди гораздо лучше знают нужды своего города, чем нужды других
городов; они лучше могут судить о способностях своих соседей, чем о
способностях прочих своих соотечественников. Поэтому членов законо-
дательного собрания не следует избирать из всего населения страны в
целом; жители каждого крупного населенного пункта должны избирать
себе в нем своего представителя.

Большое преимущество избираемых представителей состоит в том,
что они способны обсуждать дела. Народ для этого совсем непригоден,
что и составляет одну из слабейших сторон демократии.

Нет необходимости в том, чтобы представители, получив от своих
избирателей общую инструкцию, получали от них еще и частные указа-
ния по каждому особому делу, как это делается на сеймах в Германии.
Правда, в последнем случае слова депутата были бы более верным
отзвуком голоса нации; но это повело бы к бесконечным проволочкам,
дало бы каждому депутату власть над всеми остальными, и в самых
неотложных случаях вся сила народа могла бы быть парализована
чьим-нибудь капризом.

Сидни1 совершенно прав, говоря, что если депутаты являются пред-
ставителями сословий, как в Голландии, то они должны отчитываться
перед теми, кто их уполномочил; но иное дело, когда они являются
представителями городов и местечек, как в Англии.
Право подавать голос в своем округе для выбора представителей
должны иметь все граждане, исключая тех, положение которых так
низко, что на них смотрят как на людей, неспособных иметь свою
собственную волю.

Большинство древних республик имело один крупный недостаток:
народ имел здесь право принимать активные решения, связанные с
исполнительной деятельностью, к чему он совсем неспособен. Все его
участие в правлении должно быть ограничено избранием представите-
лей. Последнее ему вполне по силам, так как если и мало есть людей,
способных установить точные границы способностей человека, то вся-
кий способен решить в общем, является ли его избранник более способ-
ным и сведущим, чем большинство остальных.

Представительное собрание следует также избирать не для того,
чтобы оно выносило какие-нибудь активные решения, - задача, кото-
рую оно не в состоянии хорошо выполнить, - но для того, чтобы созда-
вать законы или наблюдать за тем, хорошо ли соблюдаются те законы,
которые уже им созданы, - дело, которое оно - и даже только оно -
может очень хорошо выполнить.

Во всяком государстве всегда есть люди, отличающиеся преимуще-
ствами рождения, богатства или почестей; и если бы они были смешаны
с народом, если бы они, как и все прочие, имели только по одному
голосу, то общая свобода стала бы для них рабством и они отнюдь не
были бы заинтересованы в том, чтобы защищать ее, так как большая
часть решений была 'бы направлена против них. Поэтому доля их
участия в законодательстве должна соответствовать прочим преиму-
ществам, которые они имеют в государстве, а это может быть достиг-
нуто в том случае, если они составят особое собрание, которое будет
иметь право отменять решения народа, как и народ имеет право
отменять его решения.

Таким образом, законодательная власть была бы поручена и собра-
нию знатных, и собранию представителей народа, каждое из которых
имело бы свои отдельные от другого совещания, свои отдельные инте-
ресы и цели.

Из трех властей, о которых мы говорили, судебная в известном
смысле вовсе не является властью. Остаются две первые; для того,
чтобы удержать их от крайностей, необходима регулирующая власть;
эту задачу очень хорошо может выполнить та часть законодательного
корпуса, которая состоит из знати.

Законодательный корпус, состоящий из знатных, должен быть
наследственным. Он является таким уже по самой своей природе.
Кроме того, необходимо, чтобы он был очень заинтересован в сох-
ранении своих прерогатив, которые сами по себе ненавистны и в сво-
бодном государстве неизбежно будут находиться в постоянной опас-
ности.

Но так как власть наследственная может быть вовлечена в пре-
следование своих отдельных интересов, забывая об интересах народа,
то необходимо, чтобы во всех случаях, когда можно опасаться, что
имеются важные причины для того, чтобы ее развратить, как, напри-
78
мер, в случае законов о налогах, все ее участие в законодательстве
состояло бы в праве отменять, но не постановлять.

Под правом постановлять я разумею право приказывать самому или
исправлять то, что было приказано другим. Под правом отменять я
разумею право обратить в ничто решение, вынесенное кем-либо
другим, - право, в котором заключалась власть трибунов Рима2. И хотя
тот, кто имеет право отменять, имеет также и право одобрять, однако
это одобрение в данном случае не что иное, как заявление об отказе
пользоваться своим правом отмены, и вытекает из этого права.

Исполнительная власть должна быть в руках монарха, так как эта
сторона правления, почти всегда требующая действия быстрого, лучше
выполняется одним, чем многими; напротив, все, что зависит от законо-
дательной власти, часто лучше устраивается многими, чем одним.

Если бы не было монарха и если бы законодательная власть была
вверена известному количеству лиц из числа членов законодательного
собрания, то свободы уже не было бы: обе власти оказались бы объеди-
ненными, так как одни и те же лица иногда пользовались бы - и всегда
могли бы пользоваться - и тою, и другою властью.

Свободы не было бы и в том случае, если бы законодательное собра-
ние не собиралось в течение значительного промежутка времени, так
как тогда произошло бы одно из двух: либо законодательная деятель-
ность совсем прекратилась бы и государство впало бы в состояние
анархии, либо эту деятельность приняла бы на себя исполнительная
власть, вследствие чего эта власть стала бы абсолютной.

Нет никакой надобности в том, чтобы законодательное собрание
было постоянно в сборе. Это было бы неудобно для представителей и
слишком затруднило бы исполнительную власть, которой в таком
случае пришлось бы заботиться уже не о том, чтобы выполнять свои
обязанности, а лишь о том, чтобы защищать свои прерогативы и свое
право на исполнительную деятельность.

Кроме того, если бы законодательное собрание было в постоянном
сборе, то могло бы случиться, что все изменения в его личном составе
свелись лишь к замещению умершего депутата новым. В таком случае,
если бы законодательное собрание оказалось не соответствующим
своему назначению, этому уже ничем нельзя было бы помочь. При
смене одного состава законодательного собрания другим народ, не
расположенный к данному законодательному собранию, возлагает не
без основания свои надежды на то, которое придет ему на смену,
между тем как при бессменности этого собрания он в случае испорчен-
ности последнего не ожидает уже ничего хорошего от его законов и
впадает в ярость или в равнодушие.

Законодательное собрание должно собираться по собственному
усмотрению, так как всякий политический организм признается
обладающим волею лишь тогда, когда он уже находится в сборе. Если
бы оно собралось не единодушно, то нельзя было бы решить, какая
часть является действительно законодательным собранием: та ли,
которая собралась, или та, которая не собралась. Если же оно имело
бы право само распускать себя, то могло бы случиться, что оно никогда
не постановило бы этого роспуска, что было бы опасно в случае, если
бы оно замыслило какое-нибудь покушение на исполнительную власть.
К тому же одни времена более благоприятны для деятельности зако-
нодательного собрания, чем другие; необходимо поэтому, чтобы вре-
мя созыва и продолжительность заседания этих собраний определя-
ла исполнительная власть, основываясь на известных ей обстоятель-
ствах.

Если исполнительная власть не будет иметь права останавливать
действия законодательного собрания, то последнее станет деспотиче-
ским, так как, имея возможность предоставить себе любую власть,
какую оно только пожелает, оно уничтожит все прочие власти.

Наоборот, законодательная власть не должна иметь права останав-
ливать действия исполнительной власти. Так как исполнительная
власть ограничена по самой своей природе, то нет надобности еще как-
то ограничивать ее; кроме того, предметом ее деятельности являются
вопросы, требующие быстрого решения. Один из главных недостатков
власти римских трибунов состоял в том, что они могли останавливать
деятельность не только законодательной, но даже исполнительной
власти, что причиняло большие бедствия.

Но если в свободном государстве законодательная власть не должна
иметь права останавливать власть исполнительную, то она имеет
право и должна рассматривать, каким образом приводятся в исполнение
созданные ею законы; и в этом состоит преимущество такого правле-
ния над тем, которое было у критян и в Лакедемоне, где космы и
эфоры не отчитывались в своем управлении.

Но к чему бы ни привело это рассмотрение, законодательное собра-
ние не должно иметь власти судить лицо, а следовательно, и поведение
лица, отправляющего исполнительную власть. Личность последнего
должна быть священна, так как она необходима государству для того,
чтобы законодательное собрание не обратилось в тиранию; свобода
исчезла бы с того момента, как исполнительная власть подверглась бы
обвинению или была бы привлечена к суду.

В таком случае государство было бы не монархией, а республикой
без свободы. Но так как тот, кому принадлежит исполнительная
власть, может дурно пользоваться ею только потому, что у него
дурные советники, которые как министры ненавидят законы, хотя и
покровительствуют им как люди, то эти советники могут быть привле-
чены к ответу и наказаны. И в этом заключается преимущество этого
рода правления над правлением Книда, где закон не дозволял привле-
кать к суду амимонов3 даже по окончании срока их управления4, вслед-
ствие чего народ никогда не мог добиться удовлетворения за причинен-
ные ему несправедливости.

Хотя вообще судебную власть не следует соединять ни с какою
частью власти законодательной, это правило допускает три исключе-
ния, основанные на наличии особых интересов у лиц, привлекаемых к
суду.

Люди знатные всегда возбуждают к себе зависть; поэтому если бы
они подлежали суду народа, то им угрожала бы опасность и на них не
80
распространялась бы привилегия, которой пользуется любой гражданин
свободного государства, - привилегия быть судимым равными себе. По-
этому необходимо, чтобы знать судилась не обыкновенными судами на-
ции, а той частью законодательного собрания, которая составлена из
знати.

Возможно, что закон, в одно и то же время дальновидный и слепой,
окажется в некоторых случаях слишком суровым. Но судьи народа, как
мы уже сказали, - не более как уста, произносящие слова закона,
безжизненные существа, которые не могут ни умерить силу закона, ни
смягчить его суровость. Поэтому и в настоящем случае должна взять
на себя обязанности суда та часть законодательного собрания, о кото-
рой мы только что говорили как о необходимом суде в другом случае.
Верховному авторитету этого суда предстоит умерять закон для блага
самого же закона произнесением приговоров, менее суровых, чем те,
которые им предписываются.

Может также случиться, что гражданин нарушит в каком-либо
общественном деле права народа и совершит преступления, которые не
смогут и не пожелают карать назначенные судьи. Но, как правило,
законодательная власть не имеет права судить; тем менее она может
пользоваться этим правом в том особенном случае, когда она представ-
ляет заинтересованную сторону, какой является народ. Итак, за ней
остается только право обвинения. Но перед кем же будет она обви-
нять? Не перед теми ли судами, которые поставлены ниже ее и к тому
же состоят из людей, которые, принадлежа, как и она, к народу, будут
подавлены авторитетом столь высокого обвинителя? Нет: для охране-
ния достоинства народа и безопасности частного лица надо, чтобы
часть законодательного собрания, состоящая из народа, обвиняла перед
тою частью законодательного собрания, которая состоит из знатных и
потому не имеет с первой ни общих интересов, ни одинаковых
страстей.

И в этом заключается преимущество такого рода правления перед
правлением большей части древних республик, имевших тот недос-
таток, что народ там был в одно и то же время и судьей, и обвини-
телем.

Исполнительная власть, как мы сказали, должна принимать участие
в законодательстве своим правом отмены решений, без чего она скоро
лишилась бы своих прерогатив. Но она погибнет и в том случае, если
законодательная власть станет принимать участие в отправлении
исполнительной власти.

Если монарх станет участвовать в законодательстве своим правом
издавать постановления, то свободы уже не будет. Но так как ему все
же надо участвовать в законодательстве ради интересов собственной
защиты, то необходимо, чтобы его участие выражалось только в праве
отмены.

Причина изменения образа правления в Риме заключалась в том, что
сенат, обладавший одною частью исполнительной власти, и судьи, об-
ладавшие другою ее частью, не имели, подобно народу, права отмены
законов.
Итак, вот основные начала образа правления, о котором мы ведем
речь. Законодательное собрание состоит здесь из двух частей, взаимно
сдерживающих друг друга принадлежащим им правом отмены, причем
обе они связываются исполнительной властью, которая в свою очередь
связана законодательной властью.

Казалось бы, эти три власти должны прийти в состояние покоя и
бездействия. Но так как необходимое течение вещей заставит их
действовать, то они будут вынуждены действовать согласованно.

Так как исполнительная власть участвует в законодательстве толь-
ко посредством своего права отмены, она не должна входить в самое
обсуждение дел. Нет даже необходимости, чтобы она вносила свои
предложения; ведь она всегда имеет возможность не одобрить заклю-
чения законодательной власти и потому может отвергнуть любое
решение, состоявшееся по поводу нежелательного для нее предло-
жения.

В некоторых древних республиках, где дела обсуждались всенарод-
но, исполнительная власть, естественно, должна была и вносить пред-
ложения, и обсуждать их вместе с народом, так как иначе получилась
бы необычайная путаница в постановлениях.

Если исполнительная власть станет участвовать в постановлениях о
налогах не одним только изъявлением своего согласия, то свободы уж
не будет, потому что исполнительная власть обратится в законодатель-
ную в одном из самых важных пунктов законодательства.

Если по тому же вопросу законодательная власть будет выносить
свои постановления не на годичный срок, а навсегда, то она рискует
утратить свою свободу, так как исполнительная власть уже не будет
зависеть от нее; а если такое право приобретено навсегда, вопрос о
том, кому мы обязаны этим приобретением - самим ли себе или кому-то
другому, - уже становится безразличным. То же самое произойдет, если
законодательная власть станет выносить такие же бессрочные поста-
новления по вопросам о сухопутных и морских силах, которые она
должна поручать ведению исполнительной власти.

Чтобы тот, кому принадлежит исполнительная власть, не мог
угнетать, надо, чтобы поручаемые ему войска представляли собою
народ и были проникнуты одним духом с народом, как это было в Риме
до времени Мария. А чтобы это было так, необходимо одно из двух:
или те, кто служит в армии, должны иметь достаточные средства,
чтобы отвечать за свое поведение перед прочими гражданами своим
имуществом, причем служба их должна быть ограничена годичным
сроком, как это практиковалось в Риме; или, если имеется в виду
постоянное войско, составленное из подонков народа, законодательной
власти должно быть предоставлено право распустить это войско, когда
ей вздумается; солдаты должны жить вместе с народом; не следует
создавать ни отдельных лагерей, ни казарм, ни крепостей.

Армия, после того как она создана, должна находиться в непосред-
ственной зависимости не от законодательной, а от исполнительной
власти; это вполне согласуется с природой вещей, ибо армии надлежит
более действовать, чем рассуждать.
По свойственному им образу мыслей люди более уважают смелость,
чем осторожность; деятельность, чем благоразумие; силу, чем советы.
Армия всегда будет презирать сенат и уважать своих офицеров. Она
отнесется с пренебрежением к приказам, посылаемым ей от имени
собрания, состоящего из людей, которых она считает робкими и потому
не достойными ею распоряжаться. Таким образом, если армия будет
зависеть единственно от законодательного собрания, правление станет
военным. Если и были где-либо уклонения от этого правила, то лишь
вследствие каких-нибудь чрезвычайных причин: оттого, например, что
армия была изолированна; оттого, что она состояла из нескольких
частей, зависящих от разных провинций; оттого, что главные города
страны были отлично защищены по своему природному положению и
потому не содержали в себе войска.

Голландия еще лучше защищена, чем Венеция. Она может потопить
взбунтовавшиеся войска или уморить их голодом. Там войска размеща-
ются не по городам, которые могли бы снабжать их продовольствием,
поэтому их легко можно лишить этого продовольствия.

Но если в случае непосредственной зависимости армии от законо-
дательного корпуса какие-нибудь особенные обстоятельства и помеша-
ют правлению стать военным правлением, то этим не устраняются
другие неудобства такого положения. Должно будет случиться одно из
двух: или армия разрушит правительство, или правительство ослабит
армию.

И это ослабление явится следствием причины поистине роковой: оно
будет порождено слабостью самого правительства.

Всякий, кто пожелает прочитать великолепное творение Тацита о
нравах германцев, увидит, что свою идею политического правления
англичане заимствовали у германцев. Эта прекрасная система найдена
в лесах.

Все человеческое имеет конец, и государство, о котором мы гово-
рим, утратит свою свободу и погибнет, как погибли Рим, Лакедемон и
Карфаген; погибнет оно тогда, когда законодательная власть окажется
более испорченной, чем исполнительная.

Не мое дело судить о том, пользуются ли в действительности англи-
чане этой свободой или нет. Я довольствуюсь указанием, что они
установили ее посредством своих законов, и не ищу большего.

Я не имею намерения ни унижать другие правления, ни говорить,
что эта крайняя политическая свобода должна служить укором тем,
у которых есть свобода умеренная. Да и как мог бы я сказать это,
когда сам считаю, что в избытке даже разум не всегда желателен и что
люди почти всегда лучше приспосабливаются к середине, чем к
крайностям?

Гаррингтон5 в своей "Океании" стремился выяснить, какова та выс-
шая ступень свободы, которой может достигнуть конституция госу-
дарства. Но можно сказать, что он разыскивал эту свободу, отвернув-
шись от нее, и что он построил Халкедон, имея перед глазами берега
Византии.
Глава VIL ОБ ИЗВЕСТНЫХ НАМ МОНАРХИЯХ

Монархии, которые нам известны6, не имеют своим непосредствен-
ным предметом свободу, подобно той монархии, о которой мы только
что говорили; они стремятся лишь к славе граждан, государства и
государя. Но из этой славы проистекает дух свободы, который может в
этих государствах творить дела столь же великие и, возможно, столько
же способствовать счастью людей, как и сама свобода.

Распределение и соединение трех властей там осуществлено не по
образцу того государственного устройства, о котором мы говорили
выше. Каждая власть распределена там особым образом, который
более или менее приближает ее к свободе, без чего монархия выроди-
лась бы в деспотизм.

Глава VIII. ПОЧЕМУ ДРЕВНИЕ НЕ ИМЕЛИ
ДОСТАТОЧНО ЯСНОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О МОНАРХИИ

Древние совсем не знали правления, основанного на сословии знати,
и тем более правления, основанного на законодательном собрании,
составленном из представителей нации. Республики Греции и Италии
были городами, каждый из которых управлялся по-своему и заключал в
своих стенах всех своих граждан. Прежде чем все эти республики были
поглощены римлянами, королей не были почти нигде; в Италии, Гал-
лии, Испании, Германии - всюду были небольшие народы да маленькие
республики. Даже Африка находилась в подчинении у большой респуб-
лики, а Малая Азия была занята греческими колониями. Городского
представительства и государственных собраний не было нигде, и надо
было добраться до Персии, чтобы найти правление одного лица.

Существовали, правда, федеративные республики; несколько горо-
дов посылали своих представителей на общее собрание. Но монархии,
устроенной по такому образцу, не было.

Вот как возникли первоначальные очертания известных нам монар-
хий. Племена германцев, которые завоевали Римскую империю, как
известно, пользовались очень большой свободой. Стоит только
почитать, что говорит Тацит7 о нравах германцев, чтобы убедиться в
этом. Завоеватели распространились по всей стране; они расселились
по деревням, и очень немногие жили в городах. Пока они жили в
Германии, весь народ мог сходиться на общее собрание. После того как
они рассеялись по завоеванной территории, это уже стало невозмож-
ным. Но так как народ все же должен был совещаться о своих делах,
как он это делал до завоевания, то он стал совещаться посредством
представителей. Вот зародыш готического правления у наших предков.
Первоначально оно представляло собой смесь аристократии с монар-
хией и имело то неудобство, что простой народ был там рабом. Но все
же это было хорошее правление, обладавшее способностью сделаться
лучшим. В нем установился обычай давать освободительные грамоты,
и вскоре гражданская свобода народа, прерогативы знати и духовен-
ства, власть королей были так хорошо согласованы, что я не знаю,
было ли когда-нибудь на земле правление, столь хорошо уравновешен-
ное, как то, которым пользовались все части Европы в то время, когда
оно там существовало. И не поразителен ли тот факт, что самое
разложение правления народа-завоевателя породило лучшее из прав-
лений, которое люди могли только себе вообразить.

Глава IX. ВОЗЗРЕНИЯ АРИСТОТЕЛЯ

Видно, что Аристотель испытывает затруднения, когда он говорит о
монархии. Он устанавливает пять родов ее и различает их не по форме
государственного устройства, а по случайным признакам, каковы добро-
детели или пороки государя, или по признакам внешним, каковы захват
тирании или ее преемственность.

Аристотель причисляет к монархиям и государство персов, и госу-
дарство лакедемонян. Но кто не видит, что первое было деспотическим
государством, а второе республикой?

Не зная распределения трех властей в правлении одного, древние не
могли составить себе верного представления о монархии.

Главах. ВОЗЗРЕНИЯ ДРУГИХ ПОЛИТИКОВ

Аррибас, царь Эпира9, видел в республике средство умерить власть
одного. Молоссы, не зная, как ограничить ту же самую власть, поста-
вили двух царей; этим они более ослабили государство, чем государей;
они думали создать соперников и получили врагов.

Существование двух царей могло быть терпимо лишь в Лакедемоне;
там они были не сущностью государственного устройства, но лишь
одним из его элементов.

ГлаваХ!. О ГРЕЧЕСКИХ ЦАРЯХ
ГЕРОИЧЕСКОЙ ЭПОХИ

У греков в героическую эпоху установилось нечто вроде монархии,
которая продержалась недолго. Лица, которые создавали ремесла, вели
войны за народ, соединяли людей в общества или наделяли их землями,
получали царскую власть и передавали ее своим детям. Они были
царями, жрецами и судьями. Это один из пяти родов монархии, о кото-
рых нам говорит Аристотель, и единственный действительно имеющий
сходство с монархическим строем. Но характер этого строя противо-
положен устройству наших нынешних монархий.

Распределение трех властей было в нем таково, что народ имел
законодательную власть, а царь - исполнительную власть вместе с
судебной; между тем как в известных нам государствах государь
обладает властью исполнительной и законодательной или по крайней
мере частью законодательной, но сам не судит.
В правлении царей героической эпохи распределение трех властей
было проведено очень дурно. Эти монархии были недолговечны, так
как народ, обладая законодательной властью, мог уничтожить их по
малейшему капризу, что он повсюду и сделал.

У народа, свободного и обладающего законодательной властью, у
народа, заключенного в стенах города, где все ненавистное является
еще более ненавистным, высшее искусство законодательства состоит в
умении хорошо распорядиться судебной властью. Но ею нельзя было
распорядиться хуже, чем поручив тому, кто имел уже исполнительную
власть. С этого момента монарх становился страшным. Но так как в то
же время он не участвовал в законодательстве и потому был перед ним
беззащитен, можно сказать, что у него было и слишком много, и слиш-
ком мало власти.

Тогда еще не было обнаружено, что истинная деятельность государя
состоит в том, чтобы назначать судей, а не судить самому. Противо-
положная этому политика сделала власть одного невыносимой. Все эти
цари были изгнаны. Греки не составили себе правильного представле-
ния о распределении трех властей в правление одного; они дошли до
этого представления только в применении к правлению многих и
назвали государственный строй такого рода политией.

Глава XII. О ПРАВЛЕНИИ ЦАРЕЙ РИМА И О ТОМ,
КАК ТАМ БЫЛИ РАСПРЕДЕЛЕНЫ ТРИ ВЛАСТИ

Правление царей Рима в некоторых отношениях сходно с правлени-
ем царей у греков героического периода. Оно пало, как и прочие,
вследствие общего им всем порока, хотя само по себе и по своей при-
роде оно было очень хорошим.

Для ознакомления с этим правлением я разделю его на правление
пяти первых царей, правление Сервия Туллия10 и правление Тарк-
виния11.

Царя избирали, и во времена пяти первых царей сенат играл преоб-
ладающую роль при его избрании.

По смерти царя сенат обсуждал, следует ли сохранить существую-
щую форму правления. Если он находил нужным сохранить ее, то он
назначал из своей среды сановника, который избирал царя; сенат дол-
жен был одобрить избрание, народ - утвердить его, гадания - освя-
тить. Если одного из этих трех условий не было налицо, совершались
новые выборы.

Государственный строй был монархическим, аристократическим и
народным; между властями была установлена такая гармония, что в
период первых царствований не было ни зависти, ни вражды. Царь
предводительствовал войсками и ведал жертвоприношениями; он имел
власть судить дела гражданские и уголовные; он созывал сенат и
собирал народ; некоторые дела он выносил на рассмотрение народа, а
остальные решал совместно с сенатом.

Сенат пользовался большим авторитетом. Цари часто призывали
сенаторов для участия в своем суде и не выносили на рассмотрение
народа ни одного дела, которое не было бы предварительно обсуждено
в сенате.

Народ имел право избирать должностных лиц, изъявлять согласие на
издание новых законов и с дозволения царя объявлять войну и заклю-
чать мир. Но он не имел власти судить; и если Тулл Гостилий12 отдал
на его суд Горация13, то у него были для этого особые причины, кото-
рые приводит Дионисий Галикарнасский14.

Государственный строй изменился при Сервии Туллии. Сенат уже не
участвовал в избрании этого царя; он был провозглашен народом. Он
перестал судить гражданские дела и оставил за собой только уголов-
ные; он выносил все дела на обсуждение народа; он облегчил налоги и
все бремя их возложил на патрициев. Так, ослабляя царскую власть и
авторитет сената, он соответственно этому усиливал власть народа.

Тарквиний не был избран ни сенатом, ни народом. Он видел в
Сервии Туллии узурпатора и занял престол, считая, что имеет на него
наследственное право. Он истребил большую часть сенаторов, а с
оставшимися не совещался и не привлекал их даже к участию в своем
суде. Его власть увеличилась; но все, что было в этой власти ненавист-
ного, стало еще более ненавистным. Он захватил власть народа; он
создавал законы без него и даже против него. Он соединил бы в своем
лице все три власти, но народ, наконец, вспомнил, что законодатель -
он сам, и Тарквиния не стало.

Глава XIII. ОБЩИЕ РАССУЖДЕНИЯ О СОСТОЯНИИ РИМА
ПОСЛЕ ИЗГНАНИЯ ЦАРЕЙ

Расстаться с римлянами невозможно; так еще и теперь в их столице
люди покидают новые дворцы и ищут развалины; так глаз, успокоен-
ный зеленой эмалью лугов, любит созерцать скалы и горы.

Патрицианские фамилии всегда имели большие привилегии. Эти
привилегии, столь значительные в эпоху царей, стали еще значитель-
нее после их изгнания. Это возбудило зависть плебеев, которые
захотели принизить патрициев. Недовольство было направлено против
государственного строя и не ослабляло правления: поскольку учрежде-
ния сохраняли свою власть, было в общем безразлично, к каким семьям
принадлежали должностные лица.

Избирательная монархия, какою был Рим, должна по необходимости
опираться на могущественную аристократию, без которой она превра-
тится в тиранию или народное государство. Но народное государство
не нуждается для своей поддержки в родовых привилегиях. Поэтому
патриции, которые были необходимым элементом государственного
строя во времена царей, стали в нем излишними во времена консулов.
Народ мог принизить патрициев без вреда для себя и преобразовать
строй, не извращая его.

После того как Сервий Туллий унизил патрициев, Рим должен был
перейти из рук царей в руки народа, между тем как народ, принижая
патрициев, не имел основания опасаться снова оказаться под властью
царей.

Природа государства изменяется двумя путями: или потому, что
государственный строй исправляется, или потому, что он разлагается.
Если он изменяется, сохраняя свои принципы, - это значит, что он
исправляется; если же при изменении он утрачивает свои принципы, -
это значит, что он разлагается.

Рим после изгнания царей должен был стать демократией. Народ
уже обладал законодательной властью; цари были изгнаны по его
единодушному решению; и если бы он не настаивал на этом решении,
то Тарквинии могли бы возвратиться ежеминутно. Предполагать, что
он изгнал их для того, чтобы стать рабом нескольких фамилий, было
бы неразумно. Итак, положение вещей требовало, чтобы Рим стал
демократией, и, однако, он не был ею. Надо было умерить власть
главных сановников и изменить законы в сторону демократии.

Часто государства более процветают в период незаметного перехода
от одного строя к другому, чем в период господства того или другого
строя. В такую пору все пружины правления напрягаются, все гражда-
не исполнены честолюбивых стремлений, люди то борются между
собой, то ласкают друг друга, и возникает благородное соревнование
между защитниками падающего государственного строя и сторонни-
ками строя, получающего преобладание.	i

Глава XIV. КАКИМ ОБРАЗОМ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ
ТРЕХ ВЛАСТЕЙ

НАЧАЛО ИЗМЕНЯТЬСЯ ПОСЛЕ ИЗГНАНИЯ ЦАРЕЙ

Четыре обстоятельства более всего нарушали свободу Рима. Все
должности - жреческие, политические, гражданские и военные -
доставались одним патрициям; консулам была дана чрезмерная власть:
народ подвергали оскорблениям и, наконец, ему не оставили почти
никакого влияния на голосование. Эти-то четыре злоупотребления и
исправил сам народ.

1.	Он добился того, чтобы плебеям было предоставлено право зани-
мать некоторые должности, и мало-помалу распространил это право на
все, за исключением должности интеррекса.

2.	Власть консулов была разделена, из нее образовали несколько
должностей. Была создана должность преторов с властью судить граж-
данские дела; были назначены квесторы для суда над преступлениями
против общества; были установлены эдилы, которым поручили поли-
цейские функции; была учреждена должность казначеев для заведения
общественной казной; наконец, посредством создания должности цензо-
ров консулы были лишены той части законодательной власти, которая
следит за нравами граждан и касается временного надзора за различ-
ными государственными сословиями. Главные оставшиеся за ними пре-
рогативы заключались в праве председательствовать на больших
народных собраниях, созывать сенат и предводительствовать войсками.
3.	Священные законы установили должность трибунов, которые мог-
ли в любой момент останавливать действия патрициев и не допускать
не только частных, но и общих несправедливостей.

Наконец, плебеи добились усиления своего влияния в общественных
постановлениях. Римский народ был разделен трояким образом: по
центуриям, по куриям и по трибам; для подачи голосов его собирали и
распределяли по одному из этих трех подразделений.

В центуриях почти вся власть принадлежала патрициям, первым
гражданам, богачам и сенату, что было почти одно и то же; в куриях
они имели менее власти, и еще менее - в трибах.

Деление по центуриям было более делением цензов и достатков, чем
делением лиц. Весь народ был разделен на 193 центурии, причем каж-
дая имела один голос. Первые 98 центурий состояли из патрициев и
первых граждан; остальные граждане были распределены по 95 прочим
центуриям. Таким образом, в этом делении патриции господствовали
при голосовании.

В делении по куриям патриции не имели этих преимуществ. Тем не
менее некоторые преимущества были у них и тут. Здесь надо было
обращаться к гаданиям, которыми ведали патриции, и нельзя было
выносить на рассмотрение плебеев никакого предложения, которое
предварительно не было представлено сенату и одобрено его постанов-
лением. Только в делении по трибам не было речи ни о гаданиях, ни о
сенатских постановлениях, и патриции на эти собрания не допускались.

Но народ всегда добивался того, чтобы собрания, которые обыкно-
венно проводились по центуриям, проводились по куриям, а собрания,
которые проводились по куриям, проводились по трибам, вследствие
чего дела, наконец, и перешли из рук патрициев в руки плебеев.

Поэтому когда плебеи добились права судить патрициев, чего они
домогались со времени дела Кориолана15, то они стали судить их в
собраниях по трибам, а не по центуриям; когда же были установлены в
пользу народа новые должности трибунов и эдилов, то народ добился
права избирать этих должностных лиц в собраниях по куриям; а вслед
затем, когда власть его достаточно упрочилась, он получил право
избирать их в собраниях по трибам.

Глава XV. КАКИМ ОБРАЗОМ ВО ВРЕМЯ
ПРОЦВЕТАНИЯ РЕСПУБЛИКИ

РИМ ВНЕЗАПНО УТРАТИЛ СВОЮ СВОБОДУ

В пылу раздоров между патрициями и плебеями последние потребо-
вали установления определенных законов, дабы приговоры суда
перестали быть следствием произвола или прихотей власти. После
долгого сопротивления сенат дал свое согласие. Для составления этих
законов назначили децемвиров. Полагали, что их необходимо наделить
большой властью, ввиду того, что им предстояло создать законы для
сторон, почти ни в чем не согласных друг с другом. Назначение всех
Должностных лиц было приостановлено; в комициях были избраны
децемвиры, для того чтобы они одни распоряжались всеми делами в
качестве правителей республики. Они были облечены и консульской, и
трибунской властью. Первая давала им право созывать сенат; вторая —
созывать народ; но они не созывали ни сената, ни народа. Десять чело-
век в республике обладали всей полнотой законодательной, исполни-
тельной и судебной власти. Рим оказался во власти тирании, столь же
жестокой, как и тирания Тарквиния. Когда Тарквиний чинил свои наси-
лия, Рим был возмущен властью, которую Тарквиний захватил; когда
чинили свои насилия децемвиры, он был поражен властью, которую сам
вручил им.

Но какова же была система тирании, проводимая людьми, которые
получили политическую и военную власть только потому, что они были
сведущи в гражданских делах, и которым по обстоятельствам того
времени внутри страны было необходимо малодушие граждан, чтобы
они позволили властвовать над собою, а вне ее границ - их мужество,
чтобы они могли защищать своих владык?

Зрелище смерти Виргинии16, закланной своим отцом на алтаре стыда
и свободы, низвергло власть децемвиров. Каждый стал свободным,
потому что каждый был оскорблен; все стали гражданами, потому что
все почувствовали себя отцами. Сенат и народ вновь обрели свободу,
которая была доверена жалким тиранам.

Римский народ более, чем какой-либо другой, был чувствителен к
зрелищам. Зрелище окровавленного тела Лукреции17 положило конец
власти царей. Покрытый ранами должник, появившийся на площади,
заставил изменить форму республики. Образ Виргинии побудил изгнать
децемвиров. Чтобы заставить осудить Манлия18, надо было скрыть от
народа вид Капитолия. Окровавленная тога Цезаря19 снова ввергла
Рим в рабство.

s Глава XVI. О ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ
В РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ

Раздоры были воспрещены при децемвирах, но зависть воскресла
вместе со свободой; пока у патрициев оставались какие-то привилегии,
плебеи не переставали отнимать у них эти привилегии.

Большого зла тут не было бы, если бы плебеи удовлетворились тем,
что лишили патрициев их преимуществ и не оскорбили их еще и как
граждан. В народных собраниях по куриям или по центуриям народ
состоял из сенаторов, патрициев и плебеев. В ходе борьбы плебеи
завоевали себе право создавать законы одни, без участия патрициев и
сената. Эти законы были названы плебисцитами, а комиции, в которых
они создавались, - комициями по трибам. Таким образом, были случаи,
когда патриции не имели никакого участия в законодательной власти и
когда они были подчинены законодательной власти другого государ-
ственного сословия. Это было какое-то опьянение свободой. Во имя
установления демократии народ ниспровергал основы демократии.
Казалось бы, такая чрезмерная власть должна была уничтожить власть
сената; но Рим имел превосходные учреждения. Особенно хороши были
два, из коих одно регулировало законодательную власть народа, а
другое - ограничивало ее.

Цензоры, а до них консулы, каждые пять лет, так сказать, форми-
ровали и создавали политическое тело народа; им принадлежало
законодательство над самой законодательной властью. "Цензор Тибе-
рий Гракх20, - говорит Цицерон21, - переместил вольноотпущенников в
городские трибы не силой своего красноречия, но одним только словом
и жестом; и если бы он не сделал этого, то у нас не было бы этой
республики, которую мы теперь с таким трудом поддерживаем".

С другой стороны, сенат имел власть изъять, так сказать, респуб-
лику из рук народа посредством назначения диктатора, перед которым
преклонял голову самодержавный народ и смолкали самые благоприят-
ные для народа законы.

Глава XVII. ОБ ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ
В ТОЙ ЖЕ РЕСПУБЛИКЕ

Народ, столь ревниво охранявший свою законодательную власть,
менее дорожил своей исполнительной властью. Он отдал ее почти
целиком сенату и консулам, а за собою оставил только право избирать
должностных лиц и утверждать распоряжения сената и полководцев.

Вследствие своей страсти повелевать и честолюбивого стремления
все подчинить своей власти, вследствие узурпаций, которые он всегда
производил и продолжал производить, Рим был постоянно обременен
большими заботами: то против него составляли заговор его враги, то он
сам составлял заговор против своих врагов.

Все это обязывало его действовать, с одной стороны, с героической
отвагой, а с другой - с величайшим благоразумием и создавало такое
положение вещей, которое требовало, чтобы делами его руководил
сенат. Народ оспаривал у сената все отрасли законодательной власти,
потому что дорожил своей свободой. Но он не оспаривал у него ни
одной из отраслей исполнительной власти, потому что дорожил своею
славой.

Доля участия сената в исполнительной власти была так велика, что,
по словам Полибия22, все иностранцы считали Рим аристократией.
Сенат распоряжался общественной казной и отдавал на откуп госу-
дарственные доходы, был третейским судьей в делах между союз-
никами, решал вопросы о войне и мире и руководил в этом отношении
консулами. Он определял численность войск римлян и союзников,
распределял провинции и войска между консулами или преторами и по
истечении их служебного года мог назначать им преемников. Он при-
суждал триумфы, принимал и отправлял послов, возводил на престол
царей, награждал, наказывал, судил их, жаловал им звание союзника
римского народа или лишал их этого звания.

Консулы собирали войска, которые они должны были вести на войну;
они командовали сухопутными и морскими силами, располагали союз-
никами; они имели в провинциях неограниченную власть; они заклю-
чали мир с побежденными народами и предписывали им условия мира
сами или отсылали их для этого к сенату.

Даже в те времена, когда народ принимал некоторое участие в
делах войны, он проявлял при этом более свою законодательную
власть, чем власть исполнительную. Он только утверждал то, что
было сделано царями, а после них - консулами или сенатом. Он не
только не объявлял войны, но мы даже видим, что консулы или сенат
часто вели ее вопреки сопротивлению его трибунов. Но, опьяненный
своим могуществом, народ усилил свою исполнительную власть. Так,
он сам стал назначать военных трибунов, которых ранее назначали
полководцы, и незадолго до первой Пунической войны постановил, что
ему одному принадлежит право объявления войны.

Глава XVIII. О СУДЕБНОЙ ВЛАСТИ
В РИМСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

Судебная власть была предоставлена народу, сенату, государствен-
ным сановникам и судьям. Надо рассмотреть, как она была распре-
делена. Начинаю с дел гражданских.

Консулы судили после царей, а преторы - после консулов. Сервий
Тулий сложил с себя обязанность творить суд по делам гражданским;
консулы тоже не решали этих дел, за исключением очень редких слу-
чаев, которые поэтому получили название чрезвычайных. Они до-
вольствовались тем, что назначали судей и формировали трибуналы,
которые должны были судить. Судя по речи Аппия Клавдия23, пере-
данной Дионисием Галикарнасским, начиная с 259 г. от основания Рима
в этом видели установившийся обычай; и мы не зайдем слишком да-
леко, если отнесем установление этого обычая к Сервию Туллию.

Претор каждый год составлял список, или табель, лиц, которых он
избирал для выполнения обязанности судей в продолжение года отправ-
ления им своей должности. Для каждого дела привлекали достаточное
для его рассмотрения количество судей. Почти то же самое практи-
куется в Англии. Особенно благоприятно для свободы было тут то, что
претор назначал судей с согласия сторон. Значительное количество от-
водов, которое допускается теперь делать в Англии, очень близко под-
ходит к этому обычаю.

Эти судьи должны были только устанавливать факты, например,
была или нет уплачена такая-то сумма, было или не было совершено
такое-то действие. Что же касается вопросов о праве, решение кото-
рых требует некоторых специальных способностей, то они выносились
на обсуждение трибунала центумвиров.

Цари сохранили за собой право суда по делам уголовным; от них это
право перешло к консулам. В силу этой-то судебной власти консул
Брут24 и предал смерти своих детей и всех участников заговора в поль-
зу Тарквиниев. Эта власть была чрезмерна. Консулы уже обладали
военной властью, теперь они стали применять эту власть и к граж-
данским делам, и их судебные решения, не стесняемые никакими фор-
мами судопроизводства, были скорее актами насилия, чем суда.

Этим было вызвано издание закона Валерия25, дозволявшего апел-
лировать к народу по поводу всякого распоряжения консулов, угрожав-
шего жизни гражданина. Консулы уже не могли вынести смертного
приговора римскому гражданину иначе, как по воле народа.

Мы видим, что во время первого заговора в пользу возвращения
Тарквиниев виновных судит консул Брут, во время второго - для суда
над виновными созывают сенат и комиции.

Законы, названные священными, дали народу трибунов, которые
образовали корпорацию, заявившую вначале безмерные притязания.
Трудно сказать, что было сильнее: дерзкая требовательность плебеев
или робкая уступчивость сенаторов. Закон Валерия дозволил апелли-
ровать к народу, т.е. к народу, состоящему из сенаторов, патрициев и
плебеев; но плебеи постановили, что апелляции следует обращать
только к ним одним. Вскоре был поднят вопрос о том, могут ли плебеи
судить патриция, что стало предметом распри, порожденной делом
Кориолана и вместе с этим делом окончившейся. Кориолан, обвинен-
ный трибунами перед народом, утверждал вопреки духу закона Ва-
лерия, что его как патриция могут судить только консулы. Плебеи
также вопреки духу закона решили, что его должны судить только
одни плебеи, и действительно судили его.

Законы двенадцати таблиц все это изменили. Они постановили, что
вопрос о жизни и смерти гражданина должен решаться лишь большими
народными собраниями. Таким образом, плебеи, или, что то же самое,
комиции по трибам, стали судить только преступления, наказуемые
денежным штрафом. Для вынесения смертного приговора нужен был
закон; для присуждения к денежному штрафу достаточно было пле-
бисцита.

Это определение Законов двенадцати таблиц было очень благо-
разумно. Благодаря ему плебеи и сенаторы стали действовать с удиви-
тельным согласием: так как компетенция тех и других была поставлена
в зависимость от строгости наказания и природы преступления, то им
было невозможно обойтись без взаимного соглашения.

Закон Валерия лишил государственный строй Рима, всего, что у него
еще оставалось общего с правлением греческих царей героической
эпохи. Консулы уже не имели власти карать за преступления. Хотя все
преступления имеют публичный характер, тем не менее надо отличать
те из них, которые касаются взаимных отношений граждан, от тех, ко-
торые, скорее, касаются отношений государства к гражданам. Первые
называются преступлениями частными, а вторые - публичными.
Публичные преступления судил сам народ. Что касается частных, то он
поручал специальной комиссии назначать квестора для суда над каж-
дым преступлением этого разряда. В квесторы народ часто избирал
должностное лицо, но иногда и частное. Их называли квесторами отце-
убийства. О них упоминается в Законах двенадцати таблиц.

Квесторы назначали так называемого судью данного дела, который
избирал по жребию судей, составлял суд и председательствовал в нем.
Следует обратить внимание на участие, которое принимал сенат в
назначение квестора, для того чтобы уяснить себе, каким образом были
в этом отношении уравновешены власти. Иногда сенат заставлял
избрать диктатора для отправления должности квестора; иногда он
приказывал, чтобы избрание квестора было поручено народному соб-
ранию, созванному трибуном; наконец, случалось, что народ давал
поручение избранному им для этого должностному лицу сообщить
сенату о каком-нибудь преступлении и просить его назначить квестора,
как это видно из суда над Луцием Сципионом26, о котором говорит Тит
Ливий27.

В 604 году от основания Рима некоторые из этих временных ко-
миссий были обращены в постоянные. Мало-помалу материал преступ-
лений был разделен по вопросам, которые составили предмет по-
стоянных судов. Каждый из этих судов был поручен ведению особого
претора. Власть преторов судить эти преступления была ограничена
годичным сроком, по истечении которого они отправлялись управлять
своими провинциями.

В Карфагене совет ста состоял из пожизненных судей. Но в Риме
преторы назначались на один год, а судьи - даже на более короткий
срок, потому что они назначались для каждого дела особо. Мы уже ска-
зали в VI главе этой книги, насколько такой порядок был в некоторых
государствах благоприятен для свободы.

До Гракхов судей избирали из сословия сенаторов. Тиберий Гракх
заставил избирать их из сословия всадников; эта перемена была на-
столько важной, что сам трибун считал, что он одной этой мерой
подорвал силу сословия сенаторов.

Надо заметить, что распределение трех властей может быть очень
благоприятно для свободы конституции, хотя менее благоприятно для
свободы гражданина. В Риме могущество народа, обладавшего законо-
дательной властью и частью власти исполнительной и судебной, было
так велико, что оно нуждалось в противовесе со стороны другой
власти. Хотя сенат и обладал частью исполнительной власти и неко-
торыми отраслями законодательной, но этого было мало для противо-
веса народу. Нужно было, чтобы он пользовался частью судебной
власти, и он пользовался ею, когда судей выбирали из сенаторов. Но
после того как Гракхи лишили сенаторов участия в суде, сенат уже не
мог противостоять народу. Таким образом, Гракхи поколебали свободу
строя ради усиления свободы народа, но последняя погибла вместе с
первой.

Отсюда произошли бесконечные бедствия. Государственный строй
был изменен в такое время, когда в пылу гражданской борьбы основ-
ные законы уже почти не существовали. Всадники перестали быть тем
средним сословием, которое соединяло народ с сенатом, и узы единения
в государственном строе были порваны.

Существовали и частные причины, в силу которых не следовало
поручать судебную власть всадникам. Государственный строй Рима
был основан на том принципе, что войско его должно было состоять из
лиц, достаточно состоятельных, чтобы отвечать перед республикой за
94
свое поведение своим имуществом. Всадники, как люди самые богатые,
составляли кавалерию легионов. Но после своего возвышения они уже
не захотели служить в этом войске. Надо было образовать новую
кавалерию: Марий28 стал набирать в свои легионы всякий сброд, и
республика погибла.

Кроме того, всадники брали на откуп доходы республики; они были
жданы, они сеяли одно общественное бедствие за другим, одну нужду
за другой. Таких людей не только не следовало делать судьями, но и
самих их надо было бы постоянно держать под надзором судей. К чести
наших старинных французских законов надо сказать, что при заключе-
нии договоров с деловыми люди — они относились к ним с недоверием,
которое, естественно, внушает неприятель. Когда в Риме судебная
власть была передана откупщикам, не стало ни добродетели, ни поряд-
ка, ни законов, ни судов, ни судей.

В некоторых отрывках из Диодора Сицилийского29 и Диона30, встре-
чается довольно наивное изображение такого положения дел. "Муций
Сцевола31, - говорит Диодор, - захотел воскресить нравы старины,
жить честно и воздержанно, только на средства от своего собственного
имущества. Предшественники его, вступив в сообщничество с откуп-
щиками, которые были в это время судьями в Риме, наводнили про-
винцию всякого рода преступлениями. Но Сцевола покарал ростовщи-
ков и посадил в тюрьмы тех, которые сажали туда других".

Дион рассказывает, что наместник Сцеволы Публий Рутилий32 -
человек, не менее Сцеволы ненавистный всадникам, - был обвинен по
своем возвращении из провинции в том, что он получил подарки и
присужден к денежному штрафу. Он тотчас же заявил об уступке
своего имущества. Он доказал свои права на владение им, и его невин-
ность обнаружилась в том, что ценность его имущества оказалась го-
раздо меньше ценности того, в похищении чего его обвиняли. Он не
захотел более жить в одном городе с такими людьми.

Диодор говорит еще, что итальянцы закупали в Сицилии партии
рабов для возделывания своих полей и ухода за своими стадами и не
кормили их, вследствие чего эти несчастные, одетые в шкуры живот-
ных, вооруженные копьями и дубинами и окруженные стаями больших
собак, были вынуждены грабить по большим дорогам. Они опустошали
всю провинцию, так что жители ее могли считать своим только то
имущество, которое находилось под охраной городских стен. И ни один
проконсул, ни один претор не могли или не хотели воспротивиться этим
беспорядкам, не смели наказать этих рабов, потому что они принад-
лежали всадникам, которые обладали судебной властью в Риме. Это
было, однако, одной из причин восстания рабов. Скажу только одно:
людям, занимавшимся профессией, единственная цель которой - нажи-
ва, профессией, которая всегда всего требовала, но от которой никто
ничего не требовал, профессией, неумолимой и глухой ко всему на
свете, - этим людям, которые не только расхищали богатства, но ра-
зоряли и самую бедность, не следовало вручать судебную власть в
Риме. lJii !/tl'	.	... «
Глава XIX. ОБ УПРАВЛЕНИИ РИМСКИМИ ПРОВИНЦИЯМИ

Таково было распределение трех властей в столице, но далеко не
таким было оно в провинциях. В центре царила свобода, а на окраинах
господствовала тирания.

Пока господство Рима простиралось на одну Италию, он управлял ее
народами как союзниками. В каждой республике соблюдались ее
законы. Но когда Рим расширил свои завоевания, когда сенат не мог
уже осуществлять непосредственного надзора за провинциями, когда
должностные лица, находившиеся в Риме, не могли более управлять
империей, — пришлось посылать в провинции преторов и проконсулов. С
этих пор не стало более гармонии между тремя властями. Посылаемый
правитель соединил в своем лице власть всех должностных лиц Рима;
да что я говорил? - даже власть самого сената, даже власть самого
народа. Это были правители деспотические, очень подходящие для тех
отдаленных мест, куда их посылали. Они обладали всеми тремя
властями и были, если можно так выразиться, пашами республики.

Мы уже сказали в другом месте, что в республике соединение в лице
одного и того же гражданина должностей военных и гражданских вы-
текало из природы вещей. Это доказывает, что республика, произво-
дящая завоевания, не может управлять завоеванным государством в
согласии с формой своего собственного государственного строя, не
может передать ему своего образа правления. В самом деле, посылае-
мый ею правитель, имея уже в руках исполнительную власть - и
гражданскую, и военную - должен обладать еще и законодательной
властью, так как кто же без него будет издавать законы? Столь же
необходимо, чтобы он обладал и властью судебной, так как кто же
будет судить независимо от него? Необходимо, следовательно, чтобы
назначаемый республикой правитель обладал всеми тремя властями,
как это и было в римских провинциях.

Монархия может с меньшими затруднениями навязывать свой образ
правления, так как из посылаемых ею для управления чиновников одни
обладают исполнительной властью гражданской, а другие - испол-
нительной властью военной, что не влечет за собой деспотизма.

Право римского гражданина быть подсудным только суду народа
было для него очень важной привилегией, так как иначе, находясь в
провинции, он оказался бы оставленным на произвол проконсула или
пропретора. Рим не ощущал тирании, которая действовала только сре-
ди покоренных народов.

Таким образом, в Риме, как и в Лакедемоне, свободные пользова-
лись крайней свободой, а рабы были в крайнем рабстве.

С граждан налоги собирали со строгой справедливостью. Основой
налогообложения служило постановление Сервия Туллия, который
разделил граждан на шесть классов по степени их богатства и опре-
делил размеры налога, уплачиваемого каждым из этих классов про-
порционально его участию в делах правления. Благодаря этому боль-
шие налоги не возбуждали неудовольствия по причине связанного с
ними большого доверия, а с малым доверием мирились вследствие
связанных с ним малых размеров налога.

Была тут и еще одна прекрасная сторона: так как деление Сервия
Туллия было, так сказать, основным принципом государственного
строя, то, следовательно, справедливость при взимании налогов коре-
нилась в самом основном принципе правления и могла быть нарушена
лишь вместе с ним.

Но между тем как город легко уплачивал налоги или вовсе не платил
их, провинции опустошались всадниками - откупщиками республики.
Мы уже говорили об их насилиях; история сохранила множество рас-
сказов об этом.

"Вся Азия ожидает меня как избавителя, - сказал Митридат33, - до
того возбуждена ненависть к римлянам хищничеством проконсулов,
вымогательствами дельцов и клеветами судей".

Вот почему все, что составляло силу провинций, не только не уси-
лило республику, но, напротив, ослабило ее. Вот почему провинции
видели в утрате Римом его свободы начало своего собственного
освобождения.

Глава XX. КОНЕЦ ЭТОЙ КНИГИ

Я хотел бы рассмотреть способ распределения трех властей во всех
известных нам умеренных правлениях и согласно с этим определить
степень свободы, присущей каждому из них. Но никогда не следует
исчерпывать предмет до того, что уже ничего не остается на долю
читателя. Дело в том, чтобы заставить его читать, а в том, чтобы
заставить его думать.

4.0 СВОБОДЕ
Д.Юм. Эссе

ИДЕЯ СОВЕРШЕННОГО ГОСУДАРСТВА1

С формами правления дело обстоит не так, как с другими искус-
ственными изобретениями, где можно выбросить старую машину, если
мы можем изобрести другую, более точную и удобную, или где можно
спокойно провести испытания, даже если успех сомнителен. Установ-
ленная система правления имеет бесконечное преимущество именно из-
за того обстоятельства, что она уже установлена, ибо основная масса
человечества управляется авторитетом, а не разумом и никогда не
придает вес тому, что не имеет рекомендации прошлого. Поэтому
вмешательство в это дело или проведение экспериментов на основе
всего лишь доверия к каким-либо предположительным соображениям
или к философии никогда не будет признаком мудрого правителя, ко-
торый с почтением относится к тому, что несет на себе следы прошло-
го; и, хотя такой правитель может попытаться предпринять некоторые
усовершенствования на благо общества, все же он приспособит свои
нововведения, насколько это будет возможно, к старому сооружению и
полностью сохранит главные колонны и опоры существующего строя.

Математики Европы резко разделились во мнениях относительно
того, какая форма корабля более всего удобна для плавания; и спра-
ведливо считается, что Гюйгенс2, который наконец решил этот спор,
оказал услугу как ученому, так и торговому миру; хотя Колумб3 и
доплыл до Америки, а сэр Фрэнсис Дрейк4 совершил кругосветное
путешествие, не сделав такого открытия. И если необходимо допус-
тить, что одна форма правления более совершенна, чем другая, незави-
симо от обычаев и склонностей конкретных людей, то почему же мы не
можем спросить, какая форма самая совершенная из всех, хотя со-
временные неуклюже конституированные и плохо действующие прави-
тельства, кажется, служат потребностям общества, и хотя установить
новую систему правления будет не так легко, как построить корабль по
новому чертежу. Эта тема, безусловно, заслуживает наибольшего вни-
мания из всех, которые только может придумать ум человека. И кто
знает, если бы данная проблема была решена благодаря достижению
всеобщего согласия мудрых и просвещенных людей, то, может быть, в
будущем наступил бы такой момент, когда предоставилась бы воз-
можность претворить теорию в практику либо ввиду распада какой-
либо старой системы правления, либо ввиду того, что объединение
людей образовало бы новую систему где-либо в отдаленной части
света. Во всех случаях было бы полезно знать, что есть самое совер-
шенное в этом роде, дабы мы могли как можно больше приблизить к
98
нему какой-либо реально существующий строй или форму правления
путем осторожных изменений и нововведений, с тем чтобы не при-
чинить обществу слишком больших волнений.

Все, что я пытаюсь сделать в данном эссе, сводится к тому, чтобы
вновь ввести в оборот указанную тему для размышления; и поэтому я
изложу свои соображения насколько можно более кратко. Я понимаю,
что длинная диссертация на эту тему окажется не очень-то приемлемой
для публики, которая будет склонна считать такие изыскания и беспо-
лезными, и химерическими.

Все планы государств, которые предполагают осуществление огром-
ных преобразований в нравах людей, основаны только на воображении.
Такой характер носит "Государство" Платона и "Утопия" сэра Томаса
Мора. "Океания" представляет собой единственный ценный образен
государства, который был до сих пор предложен вниманию общества5.

Представляется, что главные недостатки "Океании" следующие. Во-
первых, предложенная ею система чередования неудобна, ибо она пе-
риодически отстраняет людей, независимо от их способностей, от об-
щественной службы. Во-вторых, ее аграрий практически неосущест-
вим. Люди вскоре овладеют практиковавшимся в Древнем Риме искус-
ством скрывать свое имущество под чужим именем, пока в конце кон-
цов злоупотребления не станут столь распространенными, что люди от-
бросят даже видимость ограничения. В-третьих, "Океания" не обеспе-
чивает достаточной гарантии свободы или восстановления справедли-
вости. Сенат должен предлагать, а народ соглашаться; благодаря это-
му методу сенат не только имеет право вето в отношении народа, но
его вето, что имеет гораздо большее значение, действует до голосо-
вания народа. Если бы в государственной системе Англии король об-
ладал правом вето такого же рода и мог предотвратить передачу лю-
бого законопроекта в парламент, он был бы абсолютным монархом. Но
так как его вето следует за голосованием в палатах, то оно не имеет
большого значения. Такое различие получается в зависимости от того,
где поместить одну и ту же вещь. Когда народный законопроект обсуж-
ден в парламенте и доведен до совершенства, все его достоинства и не-
достатки взвешены и уравновешены; если после этого его представят
на одобрение королю, то немногие из монархов осмелятся отвергнуть
единодушное желание народа. Но если бы король мог задушить непри-
ятный ему закон в зародыше, как это делалось в течение некоторого
времени в парламенте Шотландии при помощи лордов по закону (of the
articles), то в английской системе правления не было бы равновесия, а
жалобы никогда не находили бы удовлетворения. И совершенно
очевидно, что чрезмерная власть проистекает при любой системе
правления не столько из новых законов, сколько из того, что забывают
искоренять злоупотребления, которые часто возникают в связи со
старыми. Макиавелли говорит, что любую систему правления следует
чаще возвращать к ее первоначальным принципам. В таком случае,
как нам представляется, можно сказать, что, согласно "Океании", все
законодательство оказывается в руках сената, а это Гаррингтон счел
бы неудобной формой правления, особенно после отмены агрария.

4*	99
Ниже указана та форма правления, против которой я не могу в
пределах теории обнаружить сколько-нибудь серьезных возражений.

Пусть Великобритания и Ирландия или любая другая территория
равных размеров будет разделена на 100 графств, а каждое графство -
на 100 округов, что составит всего 10 000 округов. Если страна, в
которой предполагается образовать республику, занимает меньшую
территорию, мы можем уменьшить число графств, но их должно быть
во всяком случае не менее 30. Если она занимает большую тер-
риторию, лучше будет увеличить округа или объединить больше окру-
гов в одно графство, чем увеличивать число графств.

Пусть все фригольдеры в графстве с доходом в 20 фунтов в год и
все владельцы домов стоимостью в 500 фунтов в городских округах
собираются ежегодно в приходской церкви и избирают путем голосо-
вания какого-нибудь фригольдера графства в качестве своего депу-
тата, которого мы назовем представителем графства.

Пусть 100 представителей графства через два дня после своего из-
брания собираются в столице графства и избирают путем голосования
из своей среды 10 магистратов графства и одного сенатора. Таким
образом, во всей республике окажется 100 сенаторов, 1100 магистратов
графства и 10 000 представителей графства. Ибо мы дадим всем се-
наторам полномочия магистратов графства, а всем магистратам
графства - полномочия представителей графства.

Пусть сенаторы собираются в столице государства и их облекают
всей полнотой исполнительной власти в республике, правом объявлять
войну и заключать мир, отдавать приказы и распоряжения генералам,
адмиралам и послам - короче говоря, всеми прерогативами английского
короля, за исключением права вето.

Пусть представители графств собираются в своих соответствующих
графствах и обладают всей полнотой законодательной власти в рес-
публике; большее число графств, высказавшихся за или против, будет
решать вопросы. Если же их голоса разделяются поровну, пусть сенат
имеет право решающего голоса.

Каждый новый закон должен сначала обсуждаться в сенате; и даже
если он отвергнут, то по настоянию и протесту 10 сенаторов он все
равно должен быть разослан графствам. Сенат, если захочет, может
приложить к тексту закона свои доводы за или против его принятия.

Поскольку было бы слишком хлопотно собирать всех представи-
телей графства по поводу каждого пустячного закона, который может
потребоваться, сенат имеет право по своему усмотрению послать закон
магистратам графства или представителям графства.

Магистраты, даже если закон направлен непосредственно им, могут,
если захотят, созвать представителей графства и представить вопрос
на их решение.

Независимо от того, направил ли сенат закон магистратам графства
или представителям графства, один экземпляр его вместе с доводами
сената должен быть послан каждому представителю за восемь дней до
того дня, на который назначено собрание для его обсуждения. И хотя
сенат может передать вопрос на решение магистратам, однако если
100
пять представителей графства прикажут магистратам созвать заседа-
ние всех представителей и представить вопрос на их решение, то они
должны подчиниться.

И магистраты графства, и представители графства могут дать сена-
тору графства текст закона, который нужно предложить в сенате; и
если 5 графств поддержат один и тот же наказ, то закон, даже если он
отвергнут сенатом, должен быть направлен либо магистратам, либо
представителям графства, как указано в наказе 5 графств.

Любые 20 графств голосованием либо своих представителей, либо
магистратов могут лишить любого человека права занимать какую бы
то ни было общественную должность в течение года; 30 графств могут
сделать то же на срок в три года.

Сенат имеет право изгнать из своих рядов любого члена или не-
скольких членов, которые не подлежат переизбранию в данном году.
Сенат не может изгонять дважды в течение одного и того же года
сенатора от одного и того же графства.

Полномочия старого сената остаются в силе в течение трех недель
после ежегодных выборов представителей графств. Затем все новые
сенаторы, собравшись, уединяются подобно конклавы кардиналов и при
помощи сложной системы голосования вроде той, что применялась в
Венеции или на Мальте, избирают следующих должностных лиц:
протектора, который представляет достоинство республики и председа-
тельствует в сенате; двух государственных секретарей; шесть следую-
щих советов: государственный совет, совет по вопросам религии и
науки, совет по вопросам торговли, юридический совет, военный совет
и совет адмиралтейства, причем каждый из этих советов состоит из
пяти человек; а также шести комиссаров казначейства и одного
первого комиссара. Все они должны быть сенаторами. Сенат также
назначает всех послов при иностранных дворах, которые не обяза-
тельно должны быть сенаторами.

Сенат может продлить полномочия кому-либо из них или всем им, но
должен переизбирать их каждый год.

Протектор и два секретаря имеют право заседать и голосовать в
государственном совете. В компетенцию этого совета входят все во-
просы высшей политики. Члены государственного совета имеют право
заседать и голосовать во всех других советах.

Совет по вопросам религии и науки надзирает за университетами и
духовенством. Совет по вопросам торговли опекает все то, что может
влиять на торговлю. Юридический совет рассматривает все случаи зло-
употребления законами со стороны судебных чиновников, а также
изучает вопрос о том, какие усовершенствования можно внести в граж-
данское право. Военный совет осуществляет надзор за милицией и ее
дисциплиной, складами, запасами и т.п., а когда республика находится в
состоянии войны, обсуждает соответствующие приказы генералам.
Совет адмиралтейства имеет те же полномочия в отношении военно-
морского флота, а также назначает всех офицеров флота от капитанов
и ниже. Ни один из указанных советов не имеет права издавать при-
казы от своего имени, за исключением тех случаев, когда они полу-
чают полномочия на это от сената. В других случаях они должны все
передавать сенату.

Когда у сената каникулы, то любой из указанных советов может
созвать его раньше того дня, на который была назначена его сессия.

Кроме этих советов или судов существует еще один, который назы-
вается судом претендентов и формируется следующим образом. Если
какие-либо кандидаты на должность сенатора получают более одной
трети голосов представителей графства, то тот кандидат, который по-
лучил голосов больше, чем другие, но меньше, чем избранный сенатор,
лишается права в течение года занимать какую-либо общественную
должность, включая даже должности магистрата и представителя,
однако занимает свое место в суде претендентов. Таким образом соз-
дается суд, который может иногда насчитывать 100 членов, а иногда не
иметь их вообще и тем самым оказываться ликвидированным на год.

Суд претендентов не обладает властью в республике. В его ком-
петенцию входит только ревизия государственных финансов и обвине-
ние кого-либо перед сенатом. Если сенат оправдывает соответствую-
щее лицо, суд претендентов может по своему усмотрению апеллиро-
вать к народу, магистратам либо представителям. Получив эту апел-
ляцию, магистраты или представители собираются в день, назначенный
судом претендентов, и избирают в каждом графстве трех человек, в
число которых не может входить сенатор графства. Эти люди в коли-
честве 300 собираются в столице и еще раз судят обвиняемого.

Суд претендентов может внести в сенат любой закон; если таковой
будет отвергнут, суд претендентов может апеллировать к народу, т.е.
к магистратам или представителям, которые рассматривают его в
своих графствах. Каждый сенатор, выведенный из состава сената по
решению суда, занимает свое место в суде претендентов.

Сенат обладает всеми судебными полномочиями палаты лордов, т.е.
рассматривает все апелляции на решения низших судов. Он также
назначает лорда-канцлера и всех судебных чиновников.

Каждое графство само по себе является своего рода республикой, и
его представители могут издавать местные законы, которые вступают
в силу лишь спустя три месяца после их одобрения. Экземпляр закона
посылается сенату и всем остальным графствам. Сенат или любое из
графств может в любое время аннулировать любой местный закон
другого графства.

Представители обладают всеми полномочиями английских мировых
судей во время судебных процессов, исполнения поручений и т.п.

Магистраты назначают всех налоговых инспекторов в каждом
графстве. Все вопросы, касающиеся налогов, решаются окончательно
апелляцией к магистратам. Они утверждают финансовые отчеты всех
чиновников, но их собственные финансовые отчеты должны рассмат-
риваться и утверждаться в конце года представителями.

Магистраты назначают приходских пасторов или священников во все
приходы.

Устанавливается пресвитерская система правления, и высшим цер-
ковным судом является собрание всех пресвитеров графства, или си-
102
нод. Магистраты могут изъять любое дело из этого суда и решить
его сами.

Магистраты могут судить, смещать или отстранять от должности
любого пресвитера.

Утверждается милиция в подражание швейцарской, которая широко
известна, и мы не будем о ней говорить. Целесообразно сделать только
одно добавление, а именно, что ежегодно будет набираться армия
численностью в 20 000 человек с периодически меняющимся составом,
которая будет оплачиваться и содержаться в лагерях в течение шести
недель каждое лето, с тем чтоб не получилось так, что солдаты ока-
жутся совершенно незнакомыми с лагерной жизнью.

Магистраты назначают всех офицеров от полковника и ниже, се-
нат - всех офицеров выше полковника. Во время войны генерал
назначает офицеров от полковника и ниже, и его назначение сохраняет
силу в течение 12 месяцев. Но после этого оно должно быть утверж-
дено магистратами того графства, к которому принадлежит полк.
Магистраты могут уволить любого офицера из полка графства, а сенат
может сделать то же самое в отношении любого офицера, состоящего
на службе. Если магистраты полагают, что нецелесообразно утверж-
дать назначение, сделанное генералом, они могут назначить другого
офицера вместо того, кого они отвергли.

Все преступления рассматриваются внутри графства магистратами и
присяжными. Но сенат может прервать любой процесс и сам рассмот-
реть соответствующее дело.

Любое графство имеет право обвинить любого человека перед се-
натом в любом преступлении.

Протектор, два секретаря, государственный совет вместе с пятью
или более лицами, которых назначит сенат, обладают в случае чрез-
вычайных обстоятельств диктаторской властью на срок до шести
месяцев.

Протектор может помиловать любое лицо, осужденное низшим
судом.

Во время войны ни один офицер, служащий в армии, которая на-
ходится на поле боя, не может занимать какой-либо гражданской долж-
ности в республике.

Столице, которую мы будем называть Лондон, можно предоставить
четыре места в сенате. Поэтому она может быть разделена на четыре
графства. Представители каждого из этих графств избирают одного се-
натора и 10 магистратов. Поэтому в городе имеются четыре сенатора,
44 магистрата и 400 представителей. Магистраты обладают теми же
полномочиями, что и в графствах. Представители имеют такие же
точно полномочия, но они никогда не встречаются в одном общем соб-
рании: они отдают свои голоса в своих отдельных графствах, или сек-
циях ста.

Когда вводится в действие какой-либо местный закон, вопрос реша-
ется большинством графств, или секций ста. Если же они разделились
поровну, магистраты имеют право решающего голоса. s
Магистраты избирают мэра, шерифа, главного уголовного судью и
других должностных лиц города.

Представители, магистраты и сенаторы как таковые жалованья от
республики не получают. Жалованье получают протектор, секретари,
члены совета и послы.

Первый год каждого столетия отводится для исправлений всякого
рода неравенства, которое могло со временем образоваться в предста-
вительстве. Это исправление должно быть осуществлено законодатель-
ным путем.

Следующие краткие тезисы политического характера могут объяс-
нить основания указанных распоряжений.

Люди низкого звания и мелкие собственники достаточно хорошо
судят о тех, кто не очень удален от них по рангу или условиям жизни;
поэтому во время своих окружных собраний они, вероятно, изберут
лучших или почти лучших представителей. Но они совершенно непри-
годны для собраний в графствах и для проведения выборов в высшие
органы республики. Их невежество даст сановникам возможность их
обманывать.

10 000 человек, даже если их не переизбирать ежегодно, составляют
достаточно широкую основу для любого свободного государства.
Правда, в Польше больше 10 000 шляхтичей, и все же они угнетают
народ. Но поскольку власть всегда сохраняется у одних и тех же лиц и
в одних и тех же семьях, это делает их своего рода отличающейся от
народа нацией. Кроме того, шляхтичи там объединяются под руко-
водством нескольких глав семей.

Все свободные системы правления должны состоять из двух советов,
малого и большого, или, другими словами, из сената и народа. Народу,
как замечает Гаррингтон, без сената не хватает мудрости, а сенату без
народа - честности.

Если большому собранию представителей народа, например, 1000
человек, разрешить вести обсуждение, то оно выльется в беспорядок.
Если же обсуждения не разрешить, то сенат будет иметь по отноше-
нию к такому собранию право вето, причем наихудшего вида, т.е. еще
до принятия решения.

В этом заключается один из недостатков, который еще ни одна
система полностью не устранила, но который легче всего в мире
устранить. Если народ занимается обсуждением вопроса, то все прихо-
дит в хаос, если же он этим не занимается, то он может только прини-
мать постановления, сенат же решает за него. Разделите народ на
множество отдельных групп, тогда они смогут спокойно вести обсужде-
ние, и все недостатки, по-видимому, будут предотвращены.

Кардинал де Ретц6 говорит, что все многолюдные собрания, из кого
бы они ни состояли, представляют собой просто толпу и в своих
дебатах подчиняются влиянию самых незначительных доводов. Под-
тверждение этого мы получаем каждый день на практике. Когда какая-
нибудь нелепость приходит в голову одному члену собрания, он пере-
дает ее своему соседу и т.д., пока ею не заражается все собрание. Раз-
делите это огромное целое, и пусть даже каждый представитель будет
самого дюженного ума, однако, маловероятно, чтобы что-либо иное,
кроме разума, смогло овладеть всеми. Когда влияние и пример устра-
нены, здравый смысл всегда одержит верх над неразумием среди не-
которого числа людей7.

В каждом сенате нужно остерегаться двух вещей: его заговора и
раскола внутри него. Его заговор наиболее опасен. И против этого зла
мы предусмотрели следующие средства:

1.	Огромную зависимость сенаторов от народа благодаря ежегодным
выборам, осуществляемым не таким серым стадом, как английские из-
биратели, а людьми, обладающими состоянием и образованием.

2.	Незначительность их власти. Они распоряжаются очень немноги-
ми должностями. Почти все должности раздаются магистратами в
графствах.

3.	Суд претендентов, состоящий из людей, которые являются бли-
жайшими соперниками сенаторов, обладают почти теми же интересами,
занимают неустойчивое положение; эти люди, безусловно, воспользу-
ются всеми возможными средствами против сенаторов.

Раскол сената предотвращается вот чем: 1. Незначительностью его
численного состава. 2. Тем, что поскольку фракция предполагает за-
говор или сепаратные интересы, то ее образованию препятствует
зависимость сенаторов от народа. 3. Тем, что сенат обладает властью
исключить из своего состава любого фракционера. Правда, когда из
графства приходит другой сенатор с таким же настроением, то сена-
торы не имеют права его исключить, и было бы неправильно, если бы
они могли сделать это, ибо данный факт показывает настроение народа
и может иметь место в результате какого-либо неправильного ведения
общественных дел. 4. Тем, что, как можно предполагать, почти каж-
дый член сената, столь регулярно избираемого народом, годен для лю-
бой государственной службы. Поэтому было бы целесообразно, чтобы
сенат принял некоторые общие решения относительно распределения
должностей среди своих членов. Эти решения не свяжут их в кри-
тические моменты, когда в ком-либо из сенаторов могут обнаружиться
необыкновенные способности, с одной стороны, или же из" ряда вон
выходящая глупость — с другой; но их будет достаточно, чтобы пре-
дотвратить интриги и раздоры, сделав распределение должностей рег-
ламентированным делом. Например, пусть будет решено, что ни один
человек не получит должности, пока не пробудет четыре года в сенате,
что, за исключением послов, ни один человек не может занимать
должность два года подряд, что ни один человек не получит высшей
должности, если он не занимал до этого низшей, что ни один человек не
может быть дважды протектором, и т.п. Сенат Венеции руковод-
ствовался подобными решениями.

В вопросах внешней политики интересы сената вряд ли можно
вообще отделить от интересов народа, поэтому целесообразно дать се-
нату полную власть при решении данных вопросов. В противном случае
не может быть секретности или тонкой политики. Кроме того, без де-
нег нельзя заключить ни одного союза; так что сенат все же находится
в достаточно зависимом положении. Я не говорю уже о том, что,
поскольку законодательная власть всегда выше исполнительной, магис-
траты или представители могут вмешаться, как только они сочтут это
нужным.

Главной опорой английской системы правления является противопо-
ставление интересов; но, хотя такое противопоставление в основном
неплохо служит делу, оно порождает бесконечные фракции. В выше-
изложенном же плане оно приносит лишь добро, не причиняя никакого
зла. Претенденты не имеют полномочий контролировать сенат, они
имеют только право обвинять и апеллировать к народу.

Необходимо подобным же образом предотвратить заговоры и раскол
среди 1000 магистратов. Это в достаточной мере обеспечивается раз-
делением мест и интересов.

Но если и этого окажется недостаточно, то зависимость их от 10 000
выбирающих их служит той же цели.

И это еще не все. Ибо эти 10 000 могут взять власть, когда за-
хотят; и не только когда они все захотят, а когда захотят любые пять
из сотни, что произойдет при первом же подозрении о наличии сепа-
ратных интересов.

Эти 10 000 представляют собой слишком большую корпорацию, что-
бы ее можно было объединить или расколоть, если исключить те слу-
чаи, когда они собираются в одном месте и подпадают под руководство
честолюбивых вождей. Мы не говорим уже о том, что они ежегодно
выбираются всеми людьми, имеющими хоть какое-то влияние.

Небольшая республика сама по себе является самым счастливым го-
сударством в мире, потому что все в ней находится перед глазами
правителей, но ее можно покорить извне превосходящими силами. Нам
кажется, что наша схема имеет все преимущества как большой, так и
небольшой республики.

Каждый закон графства может быть аннулирован либо сенатом, ли-
бо другим графством, поскольку тут обнаруживается противополож-
ность интересов. В данном случае ни одна часть не должна решать что-
либо сама по себе. Вопрос должен быть передан на усмотрение целого,
которое лучше определит, что соответствует общим интересам.

Что касается духовенства и милиции, то в отношении их основания
указанных распоряжений очевидны. Без зависимости духовенства от
гражданских магистратов и без милиции напрасно рассчитывать, что
какое-либо свободное государство будет когда-либо обладать безопас-
ностью или устойчивостью.

Во многих государствах низшие должностные лица не получают
никакого вознаграждения, за исключением того, что удовлетворяются
их честолюбие, тщеславие или патриотизм. Жалованье французских
судей не достигает размера процентов на те суммы, которые они пла-
тят за свои конторы. Голландские бургомистры имеют немного больше
прямого дохода, чем тот, которым обладают английские мировые судьи
и которым раньше обладали члены палаты общин. Но чтобы никто не
опасался, что это породит небрежность в управлении (чего вряд ли сле-
дует опасаться, принимая во внимание врожденное честолюбие людей),
106
пусть магистраты получают достаточное жалованье. Сенаторы имеют
доступ к столь многим почетным и доходным должностям, что их
присутствие в сенате оплачивать не нужно. От представителей же
требуется лишь кратковременное присутствие на службе.

Что вышеизложенный план системы правления практически осу-
ществим, никто не может подвергнуть сомнению, принимая во внима-
ние его сходство с республикой Соединенных провинций, этой мудрой и
прославленной системой правления. Изменения в данном плане как
будто произведены явно в сторону улучшения: 1. Представительство
сделано более равным. 2. Неограниченная власть бургомистров в горо-
дах, которая образовывает настоящую аристократию в Голландской
республике, исправлена посредством хорошо отрегулированной демо-
кратии, заключающейся в предоставлении народу права ежегодных
выборов представителей графства. 3. Вето, которое каждая провинция
и город имеют по отношению ко всей Голландской республике по
вопросам, касающимся заключения союзов, мира и войны, а также
введения налогов, здесь устранено. 4. Графства в данном плане не нас-
только независимы друг от друга и не настолько самостоятельны, как
семь провинций, в которых ревность и зависть более мелких провинций
и городов к более крупным, особенно к Голландии и Амстердаму, часто
волновали государство. 5. Сенату даны более обширные полномочия,
хотя и более безопасного характера, чем те, которыми обладают Ге-
неральные штаты; при помощи этого средства первый может более
быстро принимать решения и сохранять их в тайне, чем последние.

Главными изменениями, которые могут быть сделаны в английской
системе правления с целью приблизить ее к наиболее совершенному
образцу ограниченной монархии, как я полагаю, являются следующие.
Во-первых, надо восстановить план кромвелевского парламента, сделав
представительство равным и разрешив голосовать на выборах в
графствах только тем, кто владеет собственностью на сумму не менее
200 фунтов8. Во-вторых, поскольку такая палата общин была бы слиш-
ком тяжеловесной для хрупкой палаты лордов, подобной ныне сущест-
вующей, то епископы и шотландские пэры должны быть удалены;
число членов верхней палаты должно быть увеличено до 300 или 400,
их места должны быть не наследственными, но пожизненными; они
должны проводить выборы членов своей палаты; и ни один член
палаты общин не должен располагать правом отказаться от места,
которое будет ему предложено. В результате палата лордов будет сос-
тоять полностью из людей очень влиятельных, способных и заинте-
ресованных в развитии нации; любой беспокойный лидер палаты общин
может быть изъят оттуда и связан узами интереса с палатой пэров.
Такая аристократия будет отличной защитой как для монархии, так и
от нее. В настоящее же время равновесие нашей системы до некоторой
степени зависит от способностей и поведения монарха, которые явля-
ются изменчивыми и неустойчивыми факторами.

Этот план ограниченной монархии, как бы он ни был исправлен, все
же обладает, по-видимому, тремя очень серьезными недостатками. Во-
первых, он не устраняет полностью, хотя и может смягчить, партии
107
двора и нации. Во-вторых, личный характер короля все же должен
оказывать большое влияние на правление. В-третьих, меч находится в
руках одного человека, который всегда будет пренебрегать обучением
милиции, дабы иметь предлог для содержания постоянной армии9.

Мы закончим рассмотрение данного вопроса замечанием о неправи-
льности распространенного мнения о том, что ни одно крупное госу-
дарство наподобие Франции или Великобритании вообще не может
быть преобразовано в республику, но что такая форма правления мо-
жет иметь место только в рамках города или небольшой территории.
Представляется вероятным противоположное. Хотя образовать респуб-
ликанскую систему правления в обширной стране и труднее, чем в
городе, зато, когда она уже образована, есть больше возможностей со-
хранять ее постоянно и неколебимо без каких-либо мятежей и раз-
доров. Отдаленным частям большого государства нелегко объединить-
ся при осуществлении плана свободной системы правления, но они
легко объединяются на основе уважения и веры в авторитет какого-
либо одного лица, которое, используя это расположение народа, может
захватить власть и, заставив более упрямых покориться, установить
монархическую систему правления. С другой стороны, город легко
вырабатывает одни и те же понятия о системе правления, естественное
равенство собственности благоприятствует здесь свободе, а близкое
соседство позволяет горожанам помогать друг другу. Даже при абсо-
лютных монархах подчиненное им городское управление обычно быва-
ет республиканским, в то время как в графствах и провинциях оно но-
сит монархический характер. Но те же обстоятельства, которые облег-
чают создание республик в городах, делают их строй более хрупким и
неустойчивым. Демократии приводят к волнениям. Ибо, как бы ни
были разделены на небольшие партии или отделены друг от друга
люди во время голосования или выборов, их близкое соседство в городе
всегда будет делать весьма ощутимой силу народных приливов и отли-
вов. Аристократии лучше приспособлены к миру и порядку, и соответ-
ственно ими больше всего восхищались античные писатели; однако они
ревнивы и деспотичны. В системе правления большого государства,
которая построена с мастерским умением, есть достаточно простора
для того, чтобы совершенствовать демократию от людей низшего
звания, которых можно допустить к первым выборам или к первому
формированию республики, до высших правителей, которые направ-
ляют весь процесс. В то же время части настолько удалены и отдалены
друг от друга, что их очень трудно, используя интриги, предубеждения
или страсти, побудить к осуществлению каких-либо мер, направленных
против интересов общества в целом.
Ч. Беккариа

О ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ

К тому, кто читает

Обрывки законов древнего народа-завоевателя, собранные повеле-
нием государя, царствовавшего в Константинополе двенадцать веков
тому назад, перемешанные впоследствии с обычаями лонгобардов л
скрытые в груде фолиантов, наполненных запутанными толкованиями
частных лиц, составляют собрание преданий, в значительной части Ев-
ропы именуемых, однако, законами. И поныне всюду - как это ни
печально - мнение Карпцовиуса1, древний обычай, отмеченный Клару-
сом2, род пытки, подсказанный с злобной угодливостью Фаринацием, -
считаются законами, хладнокровно применяемыми теми, кто должен
был бы с трепетом решать о жизни и судьбе людей. Эти законы -
наследие самых варварских веков - и рассматриваются в настоящей
книге, насколько они составляют уголовную систему. Недостатки их я
осмеливаюсь изложить перед теми, от кого зависит общественное
счастье, языком, отдаляющим от них непросвещенное и нетерпеливое
простонародье. Откровенное изыскание истины и независимость от при-
нятых мнений, с которой написан этот труд, возможны лишь при снис-
ходительном и просвещенном правительстве, под властью которого жи-
вет автор. Великие монархи, благодетели человечества, правящие на-
ми, любят истины, высказываемые скромным философом с силой, но
без фанатизма, свойственного тем, кто неразумно готов прибегать к на-
силию или обману. И каждый, вникнув в суть описываемых непоряд-
ков, поймет, что указание на них — укор и насмешка не над нынешним
веком и его законодателями, а над прошедшими временами.

Желающий почтить меня своей критикой должен поэтому прежде
всего хорошо понять цель, с которой написана эта работа: цель ее — не
ослабить, а усилить законную власть, если только убеждение неотра-
зимее действует на душу, чем насилие, и если это убеждение в глазах
всех оправдано своей умеренностью и человечностью. Смысл моего
сочинения был с другими намерениями искажен появившейся в печати
критикой. Это заставляет меня прервать на время рассуждения, обра-
щенные к просвещенным читателям, чтобы раз навсегда закрыть вся-
кий доступ заблуждениям, вызванным трусливым усердием, и клевете,
порожденной злобной завистью.

Существуют три источника нравственных и политических начал, уп-
равляющих людьми: Божественное откровение, естественные законы и
добровольные общественные соглашения. По своей основной цели пер-
вый источник отличается от других, но сходство заключается в том,
что все они ведут к достижению счастья в этой земной жизни. Рассмат-
ривать отношения, возникающие из общественных соглашений, не зна-
чит еще отвергать отношения, вытекающие из первых двух источни-
ков. Но даже представления об откровении и естественном законе, нес-
мотря на их Божественность и неизменность, искажались тысячи раз по
вине людей ложными религиями и произвольными понятиями развра-
щенных умов о пороке и добродетели. Поэтому необходимо, независи-
мо от всяких других соображений, рассмотреть последствия, вытекаю-
щие только из общественных соглашений, или прямо заключенных, или
же подразумеваемых по необходимости и в интересах общей пользы.
Любая секта и любая нравственная система должны признать необхо-
димость такого исследования; всегда будет достойна похвалы попытка
заставить даже самых упорных и самых неверующих сообразоваться с
началами, побуждающими людей жить в обществе. Существуют, сле-
довательно, три различных рода добродетелей и пороков: религиозный,
естественный и политический. Эти три рода никогда не должны нахо-
диться в противоречии между собой; но не все последствия и обязаннос-
ти, вытекающие из одного рода, могут быть выведены из остальных.
Не все, чего требует Божественное откровение, требуется и естест-
венным законом, и не все, что требует последний, требуется и общест-
венным чисто законом. Но чрезвычайно важно выделить то, что следу-
ет из этого общественного соглашения, т.е. из заключенных или подра-
зумеваемых людских договоров, потому что они составляют пределы
той власти, которая по праву может действовать между людьми, без
особого поручения высшего существа. Таким образом, идею политичес-
кой добродетели не умаляя ее значения, можно считать изменчивой;
идея добродетели естественной была бы всегда ясной и очевидной, если
бы она не затемнялась людским невежеством и страстями; идея добро-
детели религиозной, возвещенная и охраненная самим Богом, всегда
остается единой и неизменной.

Следовательно, было бы ошибкой приписывать говорящему об об-
щественных соглашениях и об их последствиях начала, противореча-
щие естественному закону или Божественному откровению, на том
основании, что он ничего не говорит о них. Было бы ошибкой утверж-
дать, что говорящий о состоянии войны, предшествовавшем образова-
нию общества, понимает это состояние как и Гоббс, т.е., вместо того,
чтобы рассматривать это состояние как порожденное порчей чело-
веческой природы и отсутствием каких бы то ни было положительных
законов, полагает, что тогда не существовало ни долга, ни обязан-
ностей. Было бы ошибкой обвинять писателя, изучающего последствия
общественного договора, в том, что он не допускает наличия их до
заключения самого договора.

Справедливость Божественная и справедливость естественная, по
сущности своей, неизменны и постоянны, потому что отношение между
одними и теми же предметами всегда одно и то же. Напротив, спра-
ведливость человеческая, будучи ни чем иным, как отношением между
тем или другим действием и меняющимся состоянием общества, может
изменяться в зависимости от того, насколько это действие становится
необходимым или полезным для общества. Нельзя правильно познать
ее без изучения сложных и чрезвычайно изменчивых отношений граж-
данственного бытия. Нельзя правильно рассуждать о политических воп-
росах, если будут смешаны эти существенно различные начала. Пусть
богослов устанавливает границу между справедливым и несправед-
ливым в смысле внутреннего зла или добра того или другого действия;
установить границы справедливого или несправедливого в смысле поли-
тическом, т.е. с точки зрения пользы или вреда для общества, - задача
публициста. Одна задача не предрешает другую, потому что каждому
ясно, насколько добродетель политическая уступает неизменной, исхо-
дящей от Бога, добродетели.

Кто, повторяю, желал бы почтить меня своей критикой, не должен,
прежде всего, приписывать мне начал, разрушающих добродетель или
религию, так как я показал, что это не мои начала. И вместо того,
чтобы изображать меня неверующим или бунтовщиком, пусть лучше
докажет, что я плохой мыслитель или недалекий политик; ему нечего
впадать в страх от любого предложения, выдвигаемого в интересах
человечества; пусть он убедит меня в бесполезности или в политиче-
ской опасности высказанных мною начал; пусть он докажет мне пре-
имущества принятых порядков. Я публично засвидетельствовал свою
религиозность и покорность моему суверену ответом на Заметки и за-
мечания. Было бы излишне отвечать на последующие подобные же
писания. Но каждый, кто будет писать с пристойностью, подобающей
честным людям, и со знанием, которое избавит меня от доказывания
первоначал, какового бы характера они ни были, найдет во мне скорее
мирно настроенного любителя истины, чем человека, стремящегося во
что бы то ни стало ответить.

О преступлениях и наказаниях

ВВЕДЕНИЕ

Люди почти всегда предоставляют установление важнейших правил
или обыденному рассудку, или усмотрению тех, в чьих интересах
противиться введению наиболее мудрых законов, т.е. таких, которые
по своей природе распространяют благоденствие на всех и не допус-
кают, чтобы оно стало достоянием немногих - когда на одной стороне
все могущество и счастье, а на другой - лишь одно бессилие и нищета.
Вот почему, только пройдя через тысячи заблуждений в наиболее важ-
ных для жизни и свободы вопросах, только истомившись от страданий,
достигших крайних пределов, люди берутся за устранение угнетающих
их непорядков и начинают понимать самые очевидные истины. Именно
вследствие своей простоты эти истины ускользают от невежественных
умов, не привыкших рассматривать предметы в отдельности и воспри-
нимающих все впечатления сразу, полагаясь больше на общепринятые
мнения, дошедшие по преданию, чем на собственное уразумение.
Откроем историю - и мы увидим, что законы, которые все же
являются или должны являться договорами свободных людей, почти
всегда служат только орудием страстей незначительного меньшинства
или порождаются случайной и мимолетной необходимостью. Нигде еще
законы не написаны бесстрастным исследователем человеческой при-
роды, который направил бы деятельность людей массы к единой цели и
постоянно имел бы ее в виду, а именно - возможно большее счастье
для возможно большего числа людей. Счастливы те немногие нации,
которые не дожидались, чтобы медленный ход событий и перемен во
взаимоотношениях людей начал пробивать путь к лучшему лишь после
того, как бедствия достигли крайних пределов, но ускоряли этот пере-
ход мудрыми законами; и заслуживает признательности людей тот фи-
лософ, который из своего скромного и уединенного кабинета осмелился
бросить в массы первые, долго не всходившие семена полезных истин.

В наше время познаны истинные отношения, связывающие как су-
верена и подданных, так и различные нации между собой; сношения
оживились под влиянием философических истин, ставших благодаря
книгопечатанию общим достоянием; между нациями ведется молчали-
вая война трудолюбия, самая гуманная и наиболее достойная разумных
людей. Таковы плоды, принесенные нашим просвещенным веком. Но
только совсем немногие приметили и осудили жестокость наказаний и
беспорядочность уголовного судопроизводства — эту столь важную и
столь заброшенную во всей почти Европе часть законодательства;
только совсем немногие, восходя до общих начал, рассеивали заблуж-
дения, сдерживая хотя бы одной только силой познанных истин слиш-
ком широкий произвол власти, которая до сих пор подавала длительный
и властный пример холодной жестокости. А между тем, стоны слабых,
приносимых в жертву свирепому невежеству и изнеженному богатству,
варварские истязания, расточаемые с бесполезной жестокостью за
преступления, недоказанные или воображаемые, мрак и ужас темниц,
усиленный неизвестностью, - этим наиболее жестким палачом не-
счастных, - должны были бы, казалось, потрясти тот род магистратов,
которые руководят общественным мнением.

Бессмертный президент Монтескье3 только бегло коснулся этого
предмета. Истина всегда едина, она-то и заставила меня пойти по свет-
лым следам этого великого человека; но мыслящие люди, для которых
я пишу, сумеют отличить его шаги от моих. Я был бы счастлив, если
бы мог, как и он, заслужить признательность скромных и мирных
последователей разума и вызвать тот сладостный трепет, с которым
чувствительные сердца откликаются на призыв защитника интересов
человечества.

§ I.	ПРОИСХОЖДЕНИЕ НАКАЗАНИЙ

Законы являются условиями, на которых люди, до того независимые
и жившие в одиночку, объединились в общество, утомясь от посто-
янной войны и свободы, бесполезной, потому что не обеспеченной. Они
пожертвовали лишь долей своей свободы, чтобы зато спокойно и в
112
безопасности наслаждаться остальной ее частью. Из суммы всех частиц
свободы, пожертвованных на общее благо, составилась верховная
власть нации, и суверен стал законным их хранителем и управителем.
Но недостаточно было создать такое хранилище свобод, нужно было
охранить его от расхищения, так как каждый стремился не только
взять обратно свою часть, но и захватить доли других. Потребовались
чувственные побуждения, которые могли бы остановить деспотические
устремления людей к ниспровержению законов общества и к возвраще-
нию первобытного хаоса. Этими чувственными побуждениями и явля-
ются наказания, установленные против нарушителей законов. Говорю:
чувственные побуждения, потому что, как показал опыт, массы не мо-
гут усвоить твердых правил поведения и избежать действия всемирного
начала разложения, проявляющегося как в мире физическом, так и мо-
ральном, иначе как при помощи побуждений, которые, непосредственно
поражая чувства и длительно запечатлеваясь в уме, уравновешивают
силу впечатлений, порождаемых той или другой страстью, противо-
борствующей общему благу. Ни доводы разума, ни красноречие, ни да-
же величайшие истины не в силах надолго удержать от взрыва страсти,
возбужденные живыми впечатлениями окружающего мира.

§ II.	ПРАВО НАКАЗАНИЯ

Всякое наказание, не вытекающее из абсолютной необходимости,
является, как говорит великий Монтескье, тираническим. Это положе-
ние может быть выражено более общим образом: всякое проявление
власти человека над человеком, не вытекающее из абсолютной необ-
ходимости, является тираническим. Таким образом, вот на чем основы-
вается право суверена карать за преступления: на необходимости защи-
щать хранилище общего блага от посягательств отдельных лиц. И чем
более священна и неприкосновенна безопасность, чем больше свободы
сохраняет суверен за поддаными, тем справедливее наказание. Загля-
нем в сердце человеческое, - в нем мы найдем те начала, на которых
зиждется истинное право суверена наказывать за преступления, так
как моральная политики только тогда может принести длительную
пользу, если она будет основана на неизменных чувствах человека.
Всякий закон, уклоняющийся от этого начала, всегда натолкнется на
противодействие, которое в конце концов и одержит над ним верх. Так,
самая малая, но постоянно действующая в каком-либо теле сила прео-
долевает наибольшее движение, извне сообщенное этому телу.

Ни один человек не пожертвовал частью своей свободы единственно
ради общего блага, - подобные химеры существуют только в романах.
Напротив, всякий из нас желал бы, если бы это только было возможно,
чтобы договоры связывали других, но не нас; всякий видит в себе центр
земных отношений.

Размножение рода человеческого, незначительное само по себе, но
слишком превышающее те средства, которыми скудная и не возделы-
ваемая природа могла удовлетворить возраставшие потребности, объе-
динила первых дикарей. В целях противодействия первым объеди-
нениям, по необходимости, образовались и другие, и таким образом в
состоянии войны стали находиться уже не отдельные лица, а нации.

Следовательно, только одна необходимость заставила людей усту-
пить часть своей собственной свободы; отсюда очевидно, что всякий
желал отдать в общее хранилище возможно меньшую долю ее, - ровно
столько, сколько требовалось, чтобы обязать других оказывать ему
защиту. Совокупность этих самых малых частиц свободы образует пра-
во наказания. Все, что сверх этого, - злоупотребление, а не правосу-
дие, факт, но не право. Заметьте, что слово право не противоположно
слову сила, первое является скорее видоизменением второго, а именно
видоизменением, наиболее полезным большинству. Под справедли-
востью я пониманию не что иное, как связь, необходимую для объеди-
нения частных интересов, без которой восстановилось бы прежнее вне-
общественное состояние. Всякое наказание, не вызываемое необходи-
мостью сохранить эту связь, несправедливо по своей природе. Не нуж-
но связывать, далее, со словом справедливость идею о чем-то вещест-
венном - вроде физической силы или какого-то существа. Справед-
ливость - это просто понятие, но имеющее бесконечное влияние на
счастье всех людей. Я не говорю здесь о той справедливости, которая
исходит от Бога и относится непосредственно к наказаниям и наградам
в будущей жизни.

§ш. ВЫВОДЫ

Первым выводом из указанных начал является положение, что
только законы могут устанавливать наказания за преступления и что
власть их издания может принадлежать только законодателю, как
представителю всего общества, объединенного общественным догово-
ром. Никакой судья (являющийся только частью общества) не может,
не нарушая справедливости, устанавливать наказания для других чле-
нов общества. Несправедливо наказание, выходящее за пределы за-
кона, так как оно явилось бы другим наказанием, не установленным
законом. Поэтому ни под каким предлогом и ни по каким соображениям
общественного блага судья не может повысить наказание, установ-
ленное законом за преступления.

Второй вывод. Если каждый член общества связан с ним, то равным
образом и общество связано с каждым из своих членов посредством
договора, по самой своей природе налагающего обязательство на обе
стороны. Наличие этого обязательства, связывающего одинаково и
дворец, и хижину, и самого знатного, и самого убогого, доказывает, что
в интересах всех соблюдать договоры, полезные для большинства.
Нарушение хотя бы одного из них повело бы к утверждению анархии*.

* Слово обязательство является одним из тех, которое чаще употребляется в
моральных, чем в других науках, и является сокращенным обозначением не какой-либо
идеи, а... умозаключения. Попробуйте отыскать идею в слове обязательство, вы не
найдете ее; сделайте умозаключение - и вы сами поймете, и будете поняты.
Как представитель всего общества суверен может издавать только
общие законы, обязывающие всех, но не может сам судить, нарушил
ли кто общественный договор или нет, так как в таком случае нация
разделилась бы на две части. Одна, представленная сувереном, стала
бы утверждать, что договор нарушен, а другая - обвиняемый - отри-
цала бы это. Поэтому необходимо, чтобы кто-либо третий рассудил их,
необходим судья, приговоры которого не подлежали бы обжалованию и
заключались бы в простом утверждении или отрицании отдельных
фактов.

Третий вывод. Пусть будет доказано, что жестокость наказаний не
противоречит непосредственно общему благу и не мешает предупреж-
дению преступлений, но что она только бесполезна. И в таком случае
эта жестокость была бы не только далека от плодотворных добро-
детелей, порождаемых просвещенным разумом, предпочитающим
властвовать над свободными людьми, а не над стадом рабов, самая
запуганность которых постоянно сочетается с жестокостью, - но была
бы далека и от справедливости и от природы самого общественного
договора.

§ IV.	ТОЛКОВАНИЕ ЗАКОНОВ

Четвертый вывод. Власть толковать уголовные законы не может
принадлежать судьям по одному тому, что они не законодатели. За-
коны не перешли к судьям от наших предков в качестве семейного
предания или завещания, предоставляющего потомкам одну заботу -
повиноваться. Судьи получают их от живого общества или от суве-
рена, как его представителя, как хранителя наличной общей воли.
Законы получены судьями не как обязательства, вытекающие из
древнего соглашения. Такое соглашение, связывая несуществующие
воли, было бы недействительно, низводя людей от общественного со-
стояния к состоянию стада, оно было бы несправедливо. Законы полу-
чены как последствие молчаливого или явного общего соглашения жи-
вущих подданных с сувереном, как узы, необходимые, чтобы сдержи-
вать и подавлять столкновения частных интересов. Вот на чем поко-
ится физическая и действительная сила законов. Кто же является за-
конным их истолкователем? Суверен, т.е. хранитель наличной воли
всех, или же судья, должность которого состоит только в том, чтобы
исследовать: совершил ли тот или другой человек деяние, противное
законам, или не совершил?

По поводу каждого преступления судья должен построить правиль-
ное умозаключение. Большая посылка - общий закон, малая - деяние,
противное или согласное с законом; заключение — свобода или наказа-
ние. Если судья по принуждению или по своей воле сделает, вместо
одного, хотя бы только два умозаключения, то ни в чем нельзя быть
уверенным.

Нет ничего опаснее общепринятой аксиомы, что следует руководст-
воваться духом закона. Это все равно, что уничтожить плотину, сдер-
живающую бурный поток произвольных мнений. Для меня эта истина
представляется доказанной. Умам обыденным, которых мелкие затруд-
нения настоящей минуты поражают более, чем гибельные, но отда-
ленные последствия ложного начала, укоренившиеся в нации, она пред-
ставляется парадоксом. Все наши знания, все наши идеи связаны
между собой, и чем более они сложны, тем больше путей к ним и от
них. У каждого человека своя точка зрения, у каждого в разное время
она различна. Дух закона зависел бы, следовательно, от хорошей или
дурной логики судьи, от хорошего или дурного его пищеварения, он
зависел бы от силы его страстей, от его слабостей, от его отношения к
потерпевшему и от всех малейших причин, изменяющих в непостоян-
ном уме человека образ каждого предмета. Вот почему судьба граж-
данина решается не одинаково при прохождении дела через различные
суды, а жизнь несчастных становится жертвой ложных умозаключений
или минутных настроений судьи, принимающего за справедливое тол-
кование шаткий вывод из смутных представлений, волновавших его ум.
Вот почему один и тот же суд за одни и те же преступления в
различное время назначает различные наказания: он руководствуется
не словом закона, точным и неизменным, а допускает обманчивое не-
постоянство толкований.

Невыгоды от строгого соблюдения буквы уголовного закона незна-
чительны по сравнению с невыгодами, порождаемыми его толкованием.
Неясные слова закона необходимо исправить, но это можно сделать
легко и быстро. Зато строгое соблюдение буквы закона не допускает
роковой свободы рассуждений, порождающих произвольные и корыст-
ные споры. Когда Уложение содержит законы, подлежащие букваль-
ному применению, и возлагает на суд единственно обязанность разоб-
рать действия граждан и решить, соответствуют они писаному закону
или нет, - когда правила о том, что справедливо и что несправедливо,
чем должны руководствоваться все граждане - от самого непросве-
щенного до философа, - являются бесспорными, тогда подданные бу-
дут избавлены от мелкой тирании многих, тем более жестокой, чем
ближе она к угнетаемым, тем более ужасной, что на смену ей может
придти лишь тирания одного, а жестокость одного деспота пропорцио-
нальна не силе его, а противодействию, которое он встречает. Тогда
граждане обретут личную безопасность, что является справедливым,
потому что ради этого люди соединились в общество, и полезным,
потому что каждый может точно подсчитать неприятные последствия
дурных своих поступков. Правда, граждане приобретают при этом
известный дух независимости, но это не тот дух, что колеблет законы и
вызывает неповиновение высшим властям. Они откажут в повиновении
только тем, которые священным именем добродетели осмеливаются
называть покорность их корыстным или прихотливым желаниям. Выс-
казанные мною начала не понравятся, конечно, тем, которые, подвер-
гаясь ударам тирания сверху, считают себя вправе переносить их на
ниже себя стоящих. Мне пришлось бы всегда страшиться, если бы
любовь к чтению была совместима с духом тирании.
§ V.	ТЕМНОТА ЗАКОНОВ

Если толкование законов зло, то злом, очевидно, является и темнота
их, заставляющая прибегать к толкованию. Это зло достигнет крайних
пределов, если законы написаны на чуждом народу языке, превращаю-
щем книгу законов из общего и публичного в частное и домашнее
достояние и ставящем народ, лишенный возможности судить о границах
его свободы и свободы отдельных граждан, в зависимость от немногих
лиц. Что должны мы думать о людях, зная, что такой устарелый обы-
чай продолжает существовать до сих пор в значительной части обра-
зованной и просвещенной Европы! Чем больше лиц, понимающих свя-
щенное Уложение законов и хранящих его у себя, тем меньше будет
преступлений: незнание и неточное представление о наказаниях, вне
сомнения, усиливают красноречие страстей.

Отсюда следует, что без письменности общество никогда не сможет
достигнуть твердого образа правления, при котором власть исходит от
всего общества, а не от отдельных его частей, при котором законы
изменяются не иначе, как по общей воле, и не могут быть искажены в
угоду частным интересам. Опыт и разум свидетельствуют, что досто-
верность и несомненность преданий слабеют по мере удаления от
своего источника. Могут ли устоять законы перед неизбежной силой
времени и страстей, если не будет постоянного памятника, напоми-
нающего об общественном договоре?

Понятно поэтому, какую пользу принесло книгопечатание. Благо-
даря ему, хранителем законов стало все общество, а не только немно-
гие лица. Оно рассеяло дух кабалы и интриг, который исчезает при све-
те наук, страшась их, но притворяясь, что он их будто бы презирает.
Благодаря книгопечатанию, уменьшилась в Европе жестокость пре-
ступлений, заставлявших дрожать наших предков, бывших по очереди
то тиранами, то рабами. Кто сравнит историю последних двух-трех
веков с современной - увидит, как роскошь и изнеженность порождают
самые кроткие добродетели: человеколюбие, благотворительность,
терпимость к людским заблуждениям. Он увидит, к чему приводила
прославленная простота и добрые нравы предков: человечество сто-
нало под игом неумолимого суеверия, жадность и честолюбие немногих
заливали человеческой кровью кладовые богачей и престолы царей,
повсюду тайная измена и открытая резня, каждый аристократ - тиран
для плебеев, служители евангельской истины, воздевающие ежедневно
к Богу милосердия руки, обагренные кровью, - все это дела не нашего
просвещенного века, который некоторыми называется развращенным.

§ VI.	СОРАЗМЕРНОСТЬ МЕЖДУ ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ
И НАКАЗАНИЯМИ

Общая польза требует, чтобы преступления не совершались и в осо-
бенности чтобы не совершались преступления, наиболее вредные для
общества. Поэтому препятствия, сдерживающие людей от преступ-

ит
лений, должны быть тем сильнее, чем важнее нарушаемое благо и чем
сильнее побуждения к совершению преступлений. Следовательно,
должна быть соразмерность между преступлениями и наказаниями.

Невозможно предупредить все зло, порождаемое всеобщей борьбой
человеческих страстей. Оно увеличивается соразмерно росту населения
и возрастающим отсюда столкновениям частных интересов, потому что
эти интересы нельзя согласовать и направлять к общему благу по
правилам геометрии. В политической арифметике приходится матема-
тическую точность заменять вычислением вероятности. Бросив взгляд
на историю, мы увидим, что с расширением границ государства растет
и его неустройство, что в такой же степени ослабляется национальное
чувство, что побуждения к преступлениям увеличиваются соразмерно
выгодам, которые каждый извлекает для себя из общественного неуст-
ройства. Поэтому усиление наказаний становится по указанным сообра-
жениям все более и более необходимым.

Сила, подобная тяжести, заставляющая нас стремиться к личному
благополучию, сдерживается только противополагаемыми ей препятст-
виями. Эта сила проявляется в сложном ряду человеческих действий, и
наказания, которые я назвал бы политическими препятствиями, предот-
вращают возможные вредные последствия от взаимного столкновения
этих действий, не уничтожая порождающей их причины, т.е. неизменно
присущей человеку чувствительности. Действуя так, законодатель по-
ступает подобно искусному зодчему, обязанность которого - устранять
вредное влияние силы тяжести, и использовать ее там, где это спо-
собствует прочности здания.

Если мы признаем, что объединение людей необходимо, что име-
ются договоры, необходимо следующие из самой противоположности
частных интересов, то может быть установлена и лестница нарушений
порядка. Высшую ступень ее составляют те из них, которые разру-
шают непосредственно само общество, низшую - самое незначитель-
ное, какое только может быть, нарушение прав частного лица. Между
этими крайними ступенями расположены в нисходящем порядке, от
самого большего до самого малого, все действия, противные общему
благу, называемые преступлениями. Если бы геометрия была прило-
жима к бесчисленным и неясным сочетаниям человеческих поступков,
то должна была бы существовать и соответствующая лестница на-
казаний, от наиболее тяжкого до наиболее легкого. Но мудрому зако-
нодателю достаточно указать только основные начала, не нарушая
порядка назначением за преступления первой степени таких наказаний,
которые соответствуют преступлениям последней степени. Если бы
существовала точная и всеобщая лестница преступлений и наказаний,
мы имели бы довольно верное общее мерило степени тирании и сво-
боды, человеколюбия и жестокости различных наций.

Действие, которое не включено в указанную лестницу, не может
называться преступлением и облагается наказанием только теми, кому
выгодно его так называть. Неопределенность границ преступного поро-
дила в нациях нравственность, находящуюся в противоречии с зако-
нами, привела к тому, что одни законы противоречат другим, что
наиболее мудрый подвергается наиболее суровому наказанию. Понятие
порока и добродетели становится неопределенным и колеблющимся,
наступает неуверенность в своем существовании, влекущая за собой
для политических тел летаргию и гибельный сон. Кто как философ
будет изучать законы и летописи наций, тот увидит, что почти всегда
смысл таких слов как добродетель и порок, хороший гражданин и
преступник изменялся в течение столетий не вследствие изменения
условий страны, соответствующего общим интересам, но в силу страс-
тей и заблуждений, овладевавших одно за другим различными законо-
дателями. Он увидит, что довольно часто страсти одного века образу-
ют основу нравственности будущих веков, что сильные страсти, порож-
денные изуверством и воодушевлением, ослабленные и смягченные
временем, приводящим в равновесие все физические и моральные яв-
ления, становятся мало-помалу мудростью века и орудием, полезным в
руках ловкого и сильного. Вот каким образом произошли понятия о
чести, добродетели, понятия наиболее смутные и теперь, потому что
они изменяются под влиянием времени, оставляющего от вещей одни
названия, потому что они изменяются в зависимости от рек и гор,
являющихся очень часто границами не только в физической, но и в
моральной географии.

Если наслаждение и страдание — движущее начало существ, ода-
ренных чувствами, если среди побуждений, направляющих людей даже
к самым возвышенным действиям, невидимый законодатель установил
награды и наказания, то несомненно, что из неправильного распре-
деления тех и других возникает противоречие, мало замечаемое, но
тем более распространенное, заключающееся в том, что сами на-
казания порождают преступления. Если за два преступления, нано-
сящие различный вред обществу, назначено одинаковое наказание, то
отсутствуют побуждения, препятствующие совершению более зна-
чительного преступления, раз оно соединено с более значительной вы-
годой.

§ VII.	ОШИБКИ ПРИ УСТАНОВЛЕНИИ
МЕРИЛА НАКАЗАНИЙ

Предшествующие размышления дают мне право утверждать, что
единственным и истинным мерилом преступлений является вред, ко-
торый они приносят нации. Заблуждались поэтому те, кто считал истин-
ным мерилом преступлений намерение лица, их совершающего. Наме-
рение зависит от впечатлений настоящей минуты и от предшествую-
щих настроений, меняющихся у всех и каждого вместе с чрезвычайно
быстрой сменой идей, страстей и обстоятельств. Пришлось бы поэтому
составлять не только особое Уложение для каждого гражданина, но и
Для каждого преступления издавать новый закон. Иногда люди в самых
лучших намерениях наносят обществу чрезвычайно большой вред,
иногда же, действуя под влиянием самого низкого желания, приносят
ему огромную пользу.

Иные измеряют важность преступлений больше по достоинству по-
терпевшего лица, чем по их значению для общественного блага. Если
бы это было истинным мерилом, то непочтительность к существу
существ следовало бы наказывать строже, чем убийство монарха,
потому что величие природы бесконечно перевешивает различие в раз-
мерах причиненного вреда.

Некоторые думали, наконец, что мерилом преступлений является
тяжесть греха. Ошибочность этого мнения очевидна для каждого, кто
беспристрастно исследует отношения человека к человеку и человека к
Богу. Первые являются отношениями равенства. Только столкновение
страстей и противоположность интересов породили идею общей поль-
зы, являющуюся основой человеческой справедливости. Вторые явля-
ются отношениями зависимости от совершенного существа и Творца,
который только за собой оставил право быть одновременно и зако-
нодателем и судьей, так как только Он может вместить это без вся-
кого вреда. Если Он определил вечные наказания неповинующимся Его
всемогущей власти, то какое насекомое осмелится дополнять Бо-
жественное правосудие, мстить за существо, которое само себе дов-
леет, которому чужды все земные радости и скорби, и которое только
одно не встречает противодействия? Тяжесть греха зависит от злобы
сердца, глубину которой без Божественного откровения не дано по-
знать ограниченным существам. Каким же образом измерять преступ-
ления тяжестью греха? Люди стали бы наказывать там, где Бог
прощает, и прощать там, где Он наказывает. Если люди могут про-
гневить Всемогущего, оскорбляя Его, то, наказывая оскорбляющих
Его, они равным образом могут нарушить Его волю.

V)

§ VIII.	ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Мы видели уже, что истинным мерилом преступлений является вред,
наносимый ими обществу. Это одна из тех очередных истин, для откры-
тия которых не потребуется ни квадрантов, ни телескопов и которые
доступны любому среднему уму. Но по странному стечению обстоя-
тельств такого рода истины всегда и у всех наций сознавались ясно
только немногими мыслящими людьми. Азиатские воззрения, страсти,
прикрытые авторитетом и властью, заглушили простые понятия, сос-
тавлявшие, быть может, философию только что возникавших обществ.
Этого удалось достигнуть большею частью незаметными средствами,
частью воздействуя сильными впечатлениями на робкую доверчивость
людей. Но просвещение настоящего века возвращает нас, по-видимо-
му, к этим истинам, получающим тем большую силу, что они подкреп-
лены геометрически точным исследованием, печальным опытом, повто-
рявшимся тысячу раз, и самим противодействием, которое они встре-
чали. Теперь следовало бы изучить и установить различие между всеми
родами преступлений и их наказанием. Но изменяющаяся в зависимости
от времени и места природа их заставила бы войти в бесконечные и
утомительные подробности. Я ограничусь разъяснением основных на-
чал, указанием наиболее вредних и распространенных заблуждений.
Этого будет достаточно, чтобы удержать от ошибок и тех, которые из
дурно понятой любви к свободе хотели бы ввести анархию, и тех,
которые предпочли бы подчинить жизнь людей однообразию монас-
тырских правил.

Некоторые преступления разрушают непосредственно само общест-
во или вызывают гибель того, кто является его представителем,
другие нарушают личную безопасность граждан, посягая на их жизнь,
имущество и честь, третьи являются действиями, которые противо-
речат тому, что ввиду общественного блага закон предписывает каж-
дому гражданину делать или не делать. Наиболее вредными, а потому
и наиболее тяжкими, являются первые преступления, именуемые
оскорблением величества. Только невежество и тирания, смешивая и
слова и самые ясные понятия, могут применять это название, а следо-
вательно, и самое тяжкое наказание, к преступлениям совсем другого
рода, делая таким образом людей, как и в тысяче других случаев,
жертвою одного слова. Всякое преступление, хотя бы и направленное
против частных лиц, приносит вред обществу, но не всякое преступ-
ление направлено непосредственно на разрушение общества. Прояв-
лению как физических, так и моральных действий поставлены, подобно
всем движениям природы, пределы, различно обусловленные и вре-
менем, и пространством. Только придирчивое толкование, являющееся
обычно философией рабства, может поэтому смешивать то, что сама
вечная истина навсегда разграничила.

За этими преступлениями следуют преступления против безопас-
ности частных лиц. Так как эта безопасность и явилась главной целью
каждого законного объединения, то нарушение права на безопасность,
приобретенного каждым гражданином, должно влечь за собой одно из
наиболее значительных, установленных законом наказаний.

Мнение, что каждый гражданин вправе делать все, что не противно
законам, не опасаясь никаких последствий, кроме тех, которые могут
быть порождены самим действием, является политическим догматом, в
который народы должны верить и который высшие власти должны
исповедывать путем ненарушимого соблюдения законов. Это священ-
ный догмат, без которого не может существовать законное общество,
справедливое вознаграждение - за принесенную в жертву свободу по
отношению ко всей природе, присущую всем существам, одаренным
чувствами, и находящую предел только в своих собственных силах.
Этот догмат создает в людях дух свободный и сильный, ум - просве-
щенный, порождает в них добродетель мужества, а не податливого
благоразумия, достойного только тех, кто способен переносить жалкую
и необеспеченную жизнь. Посягательства на безопасность и свободу
граждан являются поэтому одними из важнейших преступлений. К ним
относятся убийства и кражи, совершаемые не только плебеями, но и
вельможами и власть имущими, так как их пример, оказывая сильное
влияние на многих, разрушает в подданных понятия о справедливости и
долге и устанавливает вместо них право сильного, одинаково опасное
как для тех, кто им пользуется, так и для тех, кто от него страдает.

§ IX.	О ЧЕСТИ

Существует замечательное противоречие между гражданскими зако-
нами, охраняющими личность и имущество граждан более ревниво, чем
что-любое другое, и законами так называемой чести, для которой
общественное мнение дороже всего. Честь принадлежит к числу тех
слов, которые послужили основанием для длинных и блестящих рассуж-
дений, не давших, однако, твердого и точного понятия о предмете. Пе-
чальное положение человеческого ума: менее важные представления о
круговращении отдаленнейших небесных тел для него более ясны, чем
близкие и самые важные нравственные понятия, всегда меняющиеся,
колеблемые ветром страстей, подхватываемые и распространяемые
невежеством, которому покровительствуют. Но это не покажется уди-
вительным, если вспомним, что предметы, слишком приближенные к
глазам, кажутся неясными. Нравственные идеи слишком близко каса-
ются нас. Это приводит к тому, что многочисленные простые идеи,
составляющие их, перепутываются и стираются пограничные линии,
необходимые для геометрического ума, желающего измерить прояв-
ления человеческой чувствительности. Беспристрастный наблюдатель
человеческих дел перестанет вообще поражаться, если поймет, что для
своего счастья и безопасности люди не нуждаются в таком множестве
моральных правил и запретов. Честь является одной из сложных идей,
составленных не только из простых, но и сложных в свою очередь
идей. Такого рода идеи, различно представляясь уму, то обнаружи-
вают, то отбрасывают некоторые из своих элементов и сохраняют
лишь немногое общее, подобно тому, как несколько сложных ал-
гебраических величин имеют общего делителя. Чтобы найти этот
общий делитель для различных идей, создаваемых людьми о чести,
необходимо бросить беглый взгляд на происхождение общества. Пер-
вые законы и первые власти возникли из необходимости устранить зло,
проистекающее от естественного деспотизма всех и каждого. Это было
целью учреждения общества, и эта первоначальная цель всегда ста-
вилась, в действительности или для виду, во главу всех Уложений, хотя
бы и пагубных. Но большее сближение людей, успехи в познаниях
породили бесконечный ряд взаимных отношений и потребностей, кото-
рые никак не могли предусмотреть законы и удовлетворить которые
было не по силам для каждого в отдельности. С этого времени и ус-
танавливается деспотизм общественного мнения, - единственного сред-
ства получить от других добро и отвратить от себя зло в тех случаях,
когда законы не могли этого обеспечить. Это общественное мнение
является мучителем и для мудреца, и для невежды, это оно выдает
видимость добродетели за саму добродетель и превращает злодея, если
это ему выгодно, в проповедника. Поэтому уважение людей стало не
только полезным, но и необходимым, чтобы не упасть ниже общего
уровня. Поэтому, если честолюбивый добивается уважения по сооб-
ражениям пользы, если тщеславный испрашивает его как награду за
свои заслуги, то человек чести требует его, потому что оно ему необ-
ходимо. Эта честь является для очень многих условием их существо-
вания. Так как честь возникла после образования общества и не могла
быть предметом общественного договора, то она знаменует внезапное
возвращение к естественному состоянию и временному освобождению
себя из-под власти тех законов, которые в данном случае недостаточно
защищают гражданина.

Поэтому идеи чести при крайней политической свободе и при край-
ней зависимости исчезают или совершенно сливаются с другими
идеями: в первом случае потому, что при деспотизме законов излишне
добиваться уважения других, во втором - потому, что деспотизм людей
уничтожает гражданское существование и делает жизнь каждого жал-
кой и необеспеченной. Честь является поэтому одним из основных
начал тех монархий, в которых господствует умеренный деспотизм и в
которых она составляет то же, что в деспотических государствах рево-
люция: возвращение на время в первобытное состояние и напоминание
властителю о древнем равенстве.

§Х.	О ПОЕДИНКАХ

Необходимость пользоваться уважением со стороны других - при
анархии законов - породила частные поединки. Утверждают, что
поединки не были известны в древности. Возможно потому, что древ-
ние без всякого опасения собирались без оружия в храмах, в театрах, у
друзей. Возможно потому, что поединки являлись обычным и общест-
венным зрелищем, которое давалось для народа гладиаторами - рабами
и презираемыми людьми, - так что свободные люди опасались, как бы
их не принимали за гладиаторов, если они будут устраивать поединки.
Тщетно пытались законы, угрожая смертью принявшему вызов на
поединок, искоренить обычай, объясняемый страхом перед тем, чего
некоторые боятся больше смерти. Человек чести знает, что, лишаясь
уважения других, он будет обречен на совершенное одиночество -
состояние, невыносимое для общественного человека, или же станет
мишенью для насмешек и оскорблений, повторение которых пересилит
страх перед наказанием. Почему среди простого народа обычай поедин-
ка не распространен так, как среди высших сословий? Не только
потому, что он обезоружен, но и оттого, что плебеи не так нуждаются
в уважении других, как выше стоящие, которые с большим подо-
зрением и завистью относятся друг к другу.

Не бесполезно повторить уже сказанное другими авторами, которые
Указывали, что лучшим средством предупредить это преступление яв-
ляется наказание зачинщика, подавшего повод к поединку, и объяв-
ление невинным того, кто не по своей вине вынужден защищать то,
что существующими законами не обеспечивается, иными словами, свою
честь, и кто должен был показать согражданам, что он боится только
законов, но не людей.

§ XI.	ОБ ОБЩЕСТВЕННОМ СПОКОЙСТВИИ

Наконец, к третьему роду преступлений относятся в особенности
нарушения общественного и личного спокойствия граждан, как-то: шум
и драки на общественных улицах, предназначенных для торговли и
прохода граждан, фанатические проповеди, легко возбуждающие страс-
ти любопытной толпы, и тем легче, чем многочисленнее слушатели. На
большую массу людей никогда не действуют ясные и разумные до-
воды. Тем сильнее влияет на нее темное и загадочное иступление
проповедников.

Ночное освещение за общественный счет, стража, распределенная
по различным кварталам города, простые и нравственные беседы о
религии в безмолвной и священной тишине храмов, поставленных под
общественную охрану, речи в защиту частных и общественных
интересов в народных собраниях, парламентах или там, где пребыва-
ет величество суверена, - все это действительные средства для
предупреждения опасного нарастания народных страстей. Наблюдение
за ними составляет главную отрасль деятельности той власти, которую
французы называют полицией. Но если эта власть будет действовать
по произволу, а не по установленным, находящимся в руках у всех
граждан, законам, то тогда будет открыт путь для тирании, которая
всегда кружит на всех гранях политической свободы. Я не допускаю
никаких исключений из общего правила, что каждый гражданин должен
знать, когда он виновен и когда невинен. Если в каком-либо госу-
дарстве необходимы цензоры или вообше власти, действующие по
произволу, то это вызывается слабостью его устройства, а не является
свойством хорошо устроенного правления. Неуверенность в своей
участи дала для тирании, действующей тайно, больше жертв, чем их
потребовала открыто и торжественно выступающая тирания. Послед-
няя не столько унижает, сколько возмущает людей. Настоящий тиран
начинает всегда с того, что порабощает общественное мнение. Вслед-
ствие этого обессиливается мужество, которое может блистать един-
ственно при ясном свете истины, или в огне страстей, или в неведении
опасности.

Но какие наказания соответствуют этим преступлениям? Является
ли смертная казнь действительно полезной и необходимой для безопас-
ности и общественного порядка? Справедливы ли пытки и мучения и
достигают ли они цели, предполагаемой законами? Как лучше всего
предупреждать преступления? Одинаковую ли пользу приносят одни и
те же наказания во все времена? Какое влияние оказывают они на
нравы? Все эти вопросы заслуживали бы геометрически точного
решения, перед которым были бы бессильны все туманные софизмы,
соблазняющие красноречие и боязливое сомнение. Если бы у меня не
было иной заслуги, кроме той, что я первый представил Италии с
большей ясностью то, что другие нации осмелились написать и начи-
нают проводить в жизнь, - я считал бы себя счастливым. Но если, за-
щищая права людей и непобедимой истины, я мог бы спасти от стра-
даний и предсмертной тоски хотя бы одну несчастную жертву тирании
или столь же беспощадного невежества, то благословения и слезы
радости одного невинного вознаградили бы меня за людское презрение.

§ XII.	ЦЕЛЬ НАКАЗАНИЙ

Простое рассмотрение изложенных до сих пор истин с очевидностью
показывает, что цель наказаний заключается не в истязании и мучении
человека и не в том, чтобы сделать несуществующим уже совер-
шенное преступление. Может ли политическое тело, которое не только
само не руководствуется страстями, но умеряет страсти частных лиц,
может ли оно давать приют такой бесполезной жестокости, орудию
злобы и фанатизма и слабых тиранов? Разве могут стоны несчастного
сделать не бывшим то, что совершено в прошлом? Следовательно,
цель наказания заключается только в том, чтобы воспрепятствовать
виновному вновь нанести вред обществу и удержать других от совер-
шения того же. Поэтому следует употреблять только такие наказания,
которые при сохранении соразмерности с преступлениями производили
бы наиболее сильное и наиболее длительное впечатление на душу
людей и были бы наименее мучительными для тела преступника.

§ХШ. О СВИДЕТЕЛЯХ

Весьма важно для всякого хорошего законодательства точно опре-
делить достоверность свидетелей и доказательства виновности. Всякий
разумный человек, т.е. всякий, кто обладает способностью связно
мыслить и такими же чувствами, как и у других людей, может быть
свидетелем. Истинным мерилом достоверности является не что иное,
как заинтересованность человека говорить или не говорить правду.
Вздорным поэтому является соображение о слабости женщин, ребя-
ческим - приравнивание гражданской смерти к смерти естественной, не
имеющей значения является ссылка на бесчестье лиц, у которых нет
никакого расчета лгать. Достоверность свидетеля должна уменьшаться
поэтому в зависимости от враждебных, дружеских или иных отношений
свидетеля к обвиняемому. Одного свидетеля недостаточно, потому что,
если один утверждает, а другой отрицает, то нет ничего достоверного,
и в таком случае каждый имеет право считаться невинным. Досто-
верность свидетеля тем более уменьшается, чем ужаснее преступ-
ление* или чем более оно невероятно, как например, колдовство и
бесцельная жестокость. При обвинении в колдовстве более вероятно,
что несколько человек по невежеству или по злобе говорят неправду, и
менее вероятно, что один человек обладает силой, которой Бог никому
не давал или которой он лишил всех созданных им существ. Точно так
же обстоит дело при втором обвинении, потому что человек бывает
жесток лишь поскольку это вызывается его личным интересом, его
ненавистью или страхом. Чувства человека всегда соответствуют
полученным впечатлениям, так что ни одно чувство не может возник-
нуть без причины. Равным образом достоверность свидетеля может
уменьшиться, если он является членом какого-нибудь частного общест-
ва, обычаи и правила которого или мало известны или отличны от
общепринятых. Такой человек находится под влиянием не только
своих, но и чужих страстей.

Наконец, когда из слова делается преступление, то достоверность
свидетеля равняется почти нулю, потому что оттенки голоса, телодви-
жения, все, что предшествует или сопровождает различные идеи, ко-
торые выражаются одними и теми же словами, так изменяет сказанное,
что почти невозможно с точностью воспроизвести его. Кроме того,
насильственные и необычные действия, каковыми и являются настоя-
щие преступления, оставляют по себе многочисленные следы и послед-
ствия. Слова же остаются только в памяти слышавших их, большею
частью неверной и часто введенной в заблуждение. Поэтому гораздо
легче оклеветать человека, ссылаясь не на действия, а на слова его,
так как чем больше обстоятельств приводится в качестве доказа-
тельств, тем больше средств предоставляется обвиняемому для своего
оправдания.

§XIV	. УЛИКИ И ФОРМЫ СУДА

Имеется общая теорема, весьма полезная для исчисления достовер-
ности какого-либо события, для исчисления, например, силы улик ка-

Криминалисты считают, что достоверность свидетеля тем более возрастает, чем
более ужасным является преступление. Вот железное правило, внушенное самым жес-
токим безумием: In atrocissimis leviores cnjuncturae sufficiunt, et licet ludici jura transgredi.
Переведем это на простой язык, и европейцы узнают одно из многочисленнейших н
одинаково неразумных правил: при обвинении в наиболее ужасных преступлениях, т.е.
наименее вероятных, достаточно самых слабых предположений и судье предоставляется
право не считаться с законом. Нелепые законодательные положения являются часто
следствием страха, этого главного источника человеческих противоречий. Законодатели
(а таковыми являются юристы, которые после своей смерти сделались оракулами и
превратились из пристрастных и продажных писателей в законодателей и вершителей
человеческих судеб), напуганные осуждением нескольких невинных, перегружают зако-
новедение чрезмерными формальностями и исключениями, точное исполнение которых
возвело бы на престол правосудия анархическую безнаказанность; напуганные несколь-
кими ужасными н трудно доказуемыми преступлениями, они сочли необходимым пре-
небречь формальностями, ими же самими установленными, и превратили таким образом,
действуя то из деспотического нетерпения, то из женской робости, важное дело право-
судия в какую-то игру, в которой случай и плутовство исполняют главную роль.
кого-нибудь преступления. Если доказательства какого-нибудь события
зависят одно от другого, т.е. если одна улика доказывается только
другой, то чем многочисленнее доказательства, тем меньше вероят-
ность события, потому что в тех случаях, где будет опровергнуто пред-
шествующее доказательство, потеряют свое значение и последующие.
Когда все доказательства какого-нибудь события одинаково зависят
только от одного из них, то от числа их вероятность события не уве-
личивается и не уменьшается, потому что вся сила их заключается в
силе того одного доказательства, от которого они зависят. Если дока-
зательства не зависят одно от другого, т.е. если улики доказываются
не взаимно, не одна с помощью другой, а иным путем, то чем больше
приводится доказательств, тем больше вероятность события, потому
что недействительность одного доказательства не влияет на другое.
Я говорю о вероятности, имея в виду преступления, которые могут
подлежать наказанию лишь при условии их достоверности. Но это не
покажется странным для того, кто примет во внимание, что моральная
достоверность является, строго говоря, ничем иным, как вероятностью.
Эта вероятность называется достоверностью, потому что каждый бла-
горазумный человек неизбежно признает ее таковой в силу навыков,
сложившихся под влиянием необходимости действовать, навыков, пред-
шествующих всякому отвлеченному рассуждению. Для признания че-
ловека виновным требуется, следовательно, такая достоверность, ко-
торой руководствуется каждый в важнейших делах своей жизни.
Доказательства преступления могут быть разделены на совершенные и
несовершенные. Я называю совершенными те, которые исключают
возможность невиновности; называю несовершенными те, которые эту
возможность не исключают. Даже одного совершенного доказатель-
ства достаточно для обвинения, тогда как несовершенных нужно иметь
столько, чтобы вместе они могли составить совершенное доказа-
тельство. Другими словами: если каждое из них в отдельности допуска-
ет возможность невиновности, то совокупность их исключает эту воз-
можность. Нужно заметить, что несовершенные доказательства, если
обвиняемый их мог и должен был опровергнуть, но этого не сделал,
становятся совершенными. Но эту моральную достоверность доказа-
тельств легче почувствовать, чем точно определить. Поэтому я счи-
таю лучшими те законы, по которым к главному судье придаются
заседатели, по жребию, а не по выбору, потому что в этом случае
незнание, судящее по чувству, является надежнее учености, судящей
по предвзятому мнению. Где законы ясны и точны, обязанность судьи
состоит единственно в установлении события. Если для отыскания до-
казательств необходимы опытность и находчивость, если в представ-
лении выводов из доказательств нужны ясность и точность, то для
вынесения решения на основании этих выводов необходим лишь прос-
той здравый смысл, менее обманчивый, чем знания судьи, склонного
всюду видеть виновных и подводящего все под искусственную систему,
вынесенную им из школы. Счастлива та нация, где знание законов не
составляет науки. Наиболее полезным является закон, требующий,
чтобы каждый был судим равными себе, потому что там, где речь идет
о свободе и благополучии граждан, должны умолкнуть чувства, вну-
шаемые неравенством; в таком суде нет места ни высокомерию, с
которым счастливый смотрит на несчастного, ни озлоблению, с кото-
рым низший смотрит на высшего. Но если преступление нанесло вред
третьему лицу, то одна половина судей должна быть взята из сословия
подсудимого, а другая - из сословия потерпевшего. Когда таким обра-
зом будут уравновешены частные интересы, невольно изменяющие
представления о предметах, то слово будут иметь только законы и
истина. Было бы тоже справедливо, чтобы обвиняемый мог в извест-
ных пределах отводить судей, которые ему кажутся подозрительными.
Если это будет ему беспрепятственно предоставлено в течение из-
вестного времени, то осуждение представится как бы его собственным
приговором над самим собой. Суды должны быть публичны, публично
должны представляться и доказательства преступления, чтобы общест-
венное мнение, которое является, быть может, единственным связы-
вающим общество началом, могло обуздать насилие и страсти, чтобы
народ мог сказать: мы не рабы, мы имеем защиту — сознание, вну-
шающее мужество, равноценное дани суверену, понимающему истин-
ную свою пользу. Я не буду вдаваться в подробности и указывать
условия, которых требуют подобные учреждения. Ничего я не мог бы
сказать, если бы нужно было сказать все.

§XV	. ТАЙНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

Тайные обвинения являются очевидным, но священным злом, и у
многих наций вследствие слабости их государственного устройства они
стали необходимостью. Этот обычай делает людей лживыми и скрыт-
ными. Кто может подозревать в другом доносчика, тот видит в нем
своего врага. Люди привыкают тогда скрывать свои настоящие чув-
ства, а привыкнув притворяться перед другими, кончают тем, что при-
творяются перед собой. Несчастны люди, дошедшие до такого со-
стояния: лишенные ясных и твердых начал, которые указывали бы им
путь, они блуждают, потерянные и колеблемые, по обширному морю
сомнений, поглощенные заботой спастись от чудовищ, им угрожающих;
их настоящее всегда отравлено неизвестностью будущего; они лишены
длительных наслаждений, доставляемых спокойствием и безопас-
ностью; немногие наслаждения, выпадающие на их долю и за которые
они хватаются жадно и беспорядочно, едва ли утешат их в том, что
они жили на свете. Можно ли из таких людей создать бесстрашных
воинов, защитников отечества или престола? Можно ли среди таких
людей найти неподкупных служителей власти, которые свободно и с
красноречием, вызванным любовью к отечеству, разъясняли и поддер-
живали бы истинные интересы суверена, которые несли бы к престолу
вместе с данью любовь и благословение ото всех сословий, а от него —
к дворцам и хижинам мир, безопасность и надежду на лучшее будущее,
являющиеся полезным бродилом и жизненной силой государства?

Кто может защититься от клеветы, когда она вооружена самым
128
сильным щитом тирании - тайной? Что же это за правление, где
правитель в каждом подданном подозревает врага и вынужден ради
общественного спокойствия лишать спокойствия каждого из граждан?

Чем оправдываются тайные обвинения и наказания? Общественным
благом, безопасностью и поддержанием существующего образа
правления? Но что же это за государственное устройство, при котором
имеющий за собой власть и - что еще более важно - общественное
мнение, боится каждого гражданина? Безопасностью обвинителя? Зако-
ны, следовательно, недостаточно защищают его: подданные, таким
образом, оказываются сильнее суверена! Бесчестием для доносителя?
Значит, дозволяется тайная клевета, а наказывается только открытая!
Свойством преступления? Если действия безразличные и даже полез-
ные для общества наказываются преступлениями, то ни обвинение, ни
суд не будут достаточно тайными. Но существуют ли преступления,
т.е. действия, приносящие вред обществу, которые для установления
примера не требовали бы публичного суда? Я уважаю все правления и
не говорю ни об одном из них в частности. Иногда обстоятельства
бывают таковы, что искоренение зла, неразрывно связанного с госу-
дарственным устройством, может привести к гибели нации. Но если бы
в каком-нибудь заброшенном уголке земли мне пришлось бы писать
новые законы, то перед моими глазами предстало бы грядущее
потомство - и дрогнувшая рука отказалась бы узаконить такой обычай.

Еще господин де Монтескье сказал, что публичное обвинение более
свойственно республике, где стремление к общему благу должно
составлять самую сильную страсть граждан. В монархии же, где по
самой природе правления это чувство представляется весьма слабым,
лучше всего было бы назначить особых комиссаров, которые от имени
общества обвиняли бы нарушителей законов. Но при всяком
правлении, и республиканском и монархическом, клеветник должен
подлежать наказанию, которому мог бы подвергнуться обвиненный.

§XVI	. О ПЫТКЕ

Пытка обвиняемого во время суда над ним является жестокостью,
освященной обычаем. Обвиняемого пытают, чтобы вынудить его при-
знание или потому, что в его показаниях имеются противоречия. Его
пытают, чтобы обнаружить соучастников или ради какого-то метафи-
зического и непонятного очищения. Его пытают, наконец, с целью
раскрытия других преступлений, в которых он хотя не обвиняется, но
может быть виновным.

Никто не может быть назван преступником, пока не вынесен обви-
нительный приговор, и общество не может лишить обвиняемого своего
покровительства до того, как будет решено, что он нарушил условия,
при соблюдении которых ему и обеспечивалось это покровительство.
Следовательно, только право силы может дать судье власть наказы-
вать гражданина, когда существует еще сомнение, является ли он
виновным или нет. Не новой является следующая дилемма: преступ-
ление доказано или не доказано. Если доказано, то за него можно
назначить только то наказание, которое установлено законом, и пытка
является бесполезной, потому что сознание преступника излишне. Если
же преступление не доказано, то нельзя истязать невинного, которым
по закону должен считаться всякий, чье преступление не доказано.
Прибавлю к этому, что требовать от человека, чтобы он был в одно и
то же время и обвинителем и обвиняемым, думать, что боль является
горнилом истины, как будто бы последняя измеряется силой мускулов и
жил несчастного, — значит, спутывать все отношения. Это верное
средство оправдать злодея с крепким телосложением и осудить невин-
ного, но слабосильного. Вот роковые недостатки этого мнимого оселка
истины, достойного людоедов, который римляне, сами варвары во
многих отношениях, применяли только к рабам, жертвам их дикой и не
в меру превознесенной добродетели.

Какова политическая цель наказаний? Устрашение других. Но какой
же приговор должны мы вынести о тайных и скрытых избиениях,
устраиваемых тиранией по установившемуся обычаю и над виновными
и над невиновными? Важно, чтобы ни одно преступление, сделавшееся
известным, не осталось безнаказанным, но бесполезно отыскивать того,
чье преступление скрыто во мраке. Общество может наказывать зло
уже совершенное и потому непоправимое лишь в том случае, если оно
возбуждает в других надежду на безнаказанность. Если верно, что
людей, по страху или по добродетели исполняющих законы, больше,
чем людей, нарушающих их, то опасность подвергнуть мучениям
человека невинного должна возрастать тем больше, чем вероятнее,
что при одинаковых обстоятельствах каждый скорее исполнит, чем
нарушит закон.

Другим нелепым основанием пытки является очищение от бесчестья.
Поэтому признаваемый по закону бесчестным должен подтверждать
показание вывихом своих костей. Подобное злоупотребление нетер-
пимо в восемнадцатом веке. Верят, что боль, т.е. ощущение, очищает
от бесчестья, являющегося чисто моральным состоянием. Но разве
боль - горнило, а бесчестье - тело с нечистой примесью? Нетрудно ус-
тановить происхождение этого бессмысленного закона. Даже нелепос-
ти, усвоенные нацией, всегда имеют некоторую связь с другими идея-
ми, которые распространены в той же нации и уважаются ею. По-ви-
димому, этот обычай возник из религиозных и духовных идей, имевших
такое сильное влияние на умы людей, на нации и на века. Непогре-
шимый догмат учит нас, что грехи, порожденные человеческой сла-
бостью, но не заслуживающие вечного гнева высшего существа, долж-
ны быть очищены каким-то непостижимым огнем чистилища. Но бес-
честье является гражданским пятном, и если страдания и огонь удаля-
ют духовные и бесплотные пятна, то почему же мучениям пытки не
удалить гражданского пятна - бесчестья? Я думаю, что признание об-
виняемого, которое в некоторых судах считается необходимым усло-
вием для осуждения, имеет подобное происхождение, потому что перед
таинственным судилищем, где люди приносят покаяние, признание сво-
их грехов является существенной частью таинства. Вот до чего люди
130 :
злоупотребляют надежнейшим светом Божественного откровения. А
так как во времена невежества только он один и светит, то к нему и
прибегает послушное человечество и делает из него самое нелепое и
неподходящее применение. Но бесчестье является чувством, не зави-
сящим ни от закона, ни от разума, а от общественного мнения. Сама
пытка наносит бесчестье тому, кто делается ее жертвой. Таким обра-
зом, бесчестье смывается новым бесчестьем.

Третьим основанием для применения пытки к подозреваемым в
преступлении служат противоречия в их показаниях. Как будто бы
страх наказания, неизвестность приговора, обстановка и торжест-
венность суда, невежество, присущее почти всем подсудимым, - как
злодеям, так и невинным, — не являются вероятной причиной проти-
воречий и в показаниях невинного подсудимого, который трепещет, и
виновного, который старается спасти себя. Как будто бы противоречия,
свойственные людям в спокойном состоянии, не должны умножиться,
когда их душа взволнована и полностью поглощена мыслью о спасении
от угрожающей опасности.

Этот бесчестный способ открытия истины является поныне сохра-
нившимся памятником древнего и дикого законодательства, когда
испытание огнем и кипятком, а также неверный исход поединка назы-
вались судом Божиим. Как будто бы звенья вечной цепи, покоящейся в
недрах Первопричины, должны приходить в беспорядок и разрываться
в любую минуту ради ничтожных человеческих учреждений. Единст-
венное различие между пыткой и испытанием огнем или кипятком
заключается по видимости в том, что исход первой зависит от воли
обвиняемого, а исход второго - от чисто физического и внешнего собы-
тия. Но это различие только кажущееся, его нет в действительности.
Свобода сказать или не сказать правду среди мучений пытки так же
ничтожна, как когда-то ничтожна была возможность, не прибегая к
обману, избегнуть действия огня и кипятка. Всякое проявление нашей
воли всегда соразмерно силе чувственных впечатлений, являющихся
его источником, чувствительность же всех людей имеет свои пределы.
Следовательно, ощущение боли может достигнуть такой степени, что,
овладев всем человеком, оно оставит Подвергнутому пытке только
свободу избрать наиболее краткий в данную минуту путь, который
избавил бы его от мучений. И ответ обвиняемого будет столь же неиз-
бежным, как и действие огня и кипятка. Таким образом, обвиняемый,
не вынесший боли, признает себя виновным в надежде прекратить
страдания. Всякое различие между виновным и невиновным исчезает
благодаря тому самому средству, которое считается предназначенным
именно для установления этого различия. Излишне более подробно
освещать этот вопрос, приводя бесчисленные примеры того, как
невинные признавали себя в муках пытки виновными. Нет такой нации,
нет такого века, где бы не было таких примеров. Но люди не меня-
ются и не делают соответствующих выводов. Нет человека с кругом
идей, выходящих за пределы житейских нужд, который не пытался бы
время от времени отозваться на таинственный и смутный зов природы,
но обычай - этот тиран ума - застращивает и удерживает его. Исход
5*	131
пытки зависит, таким образом, от темперамента и расчета, который у
каждого человека различен в зависимости от его силы и чувстви-
тельности, так что математик лучше, чем судья, мог бы разрешить
следующую задачу: при данной силе мускулов и данной чувстви-
тельности нервов невинного определить ту степень боли, которая
заставит его признать себя виновным в данном преступлении.

Допрос обвиняемого производится в целях раскрытия истины. Но
если эта истина с трудом распознается по наружному виду, по телодви-
жениям, по выражению лица у человека, находящегося в спокойном
состоянии, то еще труднее распознать ее, когда страдания искажают
все черты лица, по которым у людей, вопреки их желанию, иной раз
можно разгадать истину. Всякое насилие спутывает и стирает у пред-
метов те мельчайшие различия, по которым иногда можно отделить
правду от лжи.

Эти истины были известны еще римским законодателям, применяв-
шим пытку только к рабам, которые были лишены каких бы то ни
было прав личности. Эти истины признаны Англией. Превосходство
законов этой нации свидетельствуют ее успехи в науках, торговле, ее
богатство, а равно и примеры добродетели и храбрости. Пытка
отменена в Швеции. Ее отменил один из мудрейших монархов Европы,
возведший философию на престол и ставший для своих подданных
законодателем-другом. Подчинив их только законам, он сделал их сво-
бодными и равными - единственная свобода и единственное равенство,
которые разумные люди могут требовать при настоящем положении
вещей. Пытка не признается необходимой и по военным законам,
несмотря на то, что войска в большей своей части состоят из подонков
наций, и потому войско должно бы, казалось, ею больше пользоваться,
чем какое-либо другое сословие. Странным покажется для человека, не
принимающего в расчет тиранической власти обычая, что законы для
мирных граждан должны учиться более человечным судебным
порядкам у людей, очерствелых от резни и крови.

Смутно, но все же эта истина чувствуется и теми, кто от нее от-
вращается. Сознание во время пытки не считается действительным,
если оно не подтверждено присягой после пытки. Но если обвиняемый
не подтвердит своего сознания, то он вновь подвергается пытке. Неко-
торыми учеными и нациями такое бессчетное повторение пытки допус-
кается до трех раз, другие ничем не ограничивают произвол судьи. Та-
ким образом, из двух людей, одинаково невинных или одинаково винов-
ных, сильный и мужественный будет оправдан, а слабый и робкий бу-
дет осужден буквально на основании следующего рассуждения: мне,
судье, необходимо доказать, что вы виновны в таком-то преступлении;
ты, сильный, сумел выдержать боль, и поэтому я тебя оправдываю, ты
же, слабый, не устоял, и поэтому я тебя осуждаю. Чувствую, что соз-
нание, вырвавшееся среди мучений, не имеет никакой силы, но если вы
не подтвердите того, в чем признались, то я заново подвергну вас му-
чениям.

Как это ни странно, но применение пытки приводит к тому, что не-
винный находится в худших условиях, чем виновный. Если оба подверг-
132
нуты пытке, то невинный находится в тяжелом положении: если он
признается в преступлении, то будет осужден, если же не признается,
то будет оправдан только после того, как вынесет незаслуженное нака-
зание. Но для виновного исход пытки может быть и благоприятным.
Если он с твердостью выдержит пытку, то он должен быть оправдан,
как невиновный. Тем самым он отделается меньшим наказанием. Таким
образом, невинный может только проиграть, виновный же может и
выиграть.

Закон, предписывающий пытку, как бы говорит: Люди, не подда-
вайтесь боли. Я знаю, что неизгладимое чувство самосохранения зало-
жено в вас природой, что она дала вам неотъемлемое право на само-
защиту. Но я порождаю в вас совершенно противоположное чувство -
героическую ненависть к самому себе. Я приказываю вам обвинять
самих себя, говоря правду даже и тогда, когда вам будут рвать мус-
кулы и ломать кости.

Пытка применяется, чтобы открыть, не совершил ли обвиняемый
преступлений, помимо тех, в которых он обвиняется. Это равносильно
следующему рассуждению: ты виновен в одном преступлении, следо-
вательно, возможно, что ты виновен и в сотне других; это сомнение
тягостно мне и я хочу рассеять его с помощью моего мерила истины.
Законы разрешают тебя мучить, потому что ты виновен, потому что
ты можешь быть виновен, потому что я хочу, чтобы ты был виновен.

Наконец, обвиняемого пытают, чтобы открыть соучастников его
преступления. Но если доказано, что пытка не является средством,
пригодным для установления истины, то каким же образом можно с ее
помощью раскрыть соучастников? Ведь это тоже истина, подлежащая
раскрытию. Как будто бы человеку, обвиняющему самого себя, не
легче обвинить других. И справедливо ли мучить людей за преступ-
ления, совершенные другими? Разве нельзя раскрыть соучастников
путем допроса свидетелей, обвиняемого, при помощи вещественных и
иных доказательств и вообще с помощью всех тех же средств, кото-
рыми доказывается виновность обвиняемого? В большинстве случаев
соучастники бегут, как только их товарищ задержан. Уже одна неиз-
вестность судьбы осуждает их на изгнание. Это освобождает нацию от
опасности новых преступлений. В то же время наказание задержанного
виновного достигает единственной своей цели — путем устрашения
удержать других от совершения подобного же преступления.

§	XVII. О ГОСУДАРСТВЕННОЙ КАЗНЕ

Было время, когда почти все наказания были денежными. Преступ-
ления считались вотчиной государя. Посягательства против общест-
венной безопасности являлись источником дохода: лица, на которых
возлагалась охрана этой безопасности, были заинтересованы в том,
чтобы она нарушалась. Наказание составляло, таким образом, предмет
спора между казной - сборщиком денежных взысканий - и обвиняемым.
Дело было гражданским, спорным, скорее частным, нежели общест-
венным. Казна получала иные права, чем это требовалось для защиты
общества, для виновного наступали неприятные последствия иные, чем
те, которым он должен был бы подвергнуться в назидание другим.
Судья был, следовательно, скорее стряпчим казны, чем бесприст-
растным исследователем истины, скорее сборщиком казначейства, чем
охранителем и слугой законов. Но так как при этом порядке признать
себя преступником означало признать себя должником казны, что и
составляло главную цель уголовного суда того времени, то и признание
в преступлении, направляемое на пользу, а не во вред казны,
составляло и продолжает составлять до настоящего времени (послед-
ствия всегда намного переживают причины, породившие их) центр,
вокруг которого обращается весь уголовный судебный порядок. При
отсутствии сознания подсудимый, хотя и уличенный несомненными
доказательствами, будет подвергнут меньшему наказанию, чем это
установлено, и не будет подвергнут пытке за иные преступления того
же рода, которые могли быть им совершены. С получением сознания
судья завладевает телом обвиняемого и истязует его по всем правилам,
чтобы извлечь из него, как из благоприобретенной недвижимости, всю
возможную пользу. При доказанности самого преступления сознание
является убедительным доказательством. Чтобы оно было менее
подозрительным, его добывают с помощью мучений и страданий, дово-
дящих до отчаяния, в то время как внесудебное сознание, спокойное и
бесстрастное, не омраченное страхом перед орудиями судебной пытки,
считается недостаточным для осуждения. Исключаются исследования и
доказательства, хотя и выясняющие преступление, но нарушающие
интересы казны. Если иногда обвиняемый и освобождается от пытки,
то это делается не из внимания к его несчастью и слабости, а в
интересах казны, этого воображаемого и непонятного существа. Судья
становится врагом обвиняемого, человека, закованного в цепи, отдан-
ного в жертву мучениям, тоске и самому ужасному будущему. Он не
стремится установить истинность самого события, он ищет преступ-
ление в самом узнике. Он расставляет ему ловушки и прй неудаче
считает, что он проиграл и что пострадала та непогрешимость,
которую человек всегда любит себе приписывать. От судьи зависит
признать улики достаточными для предварительного заключения.
Чтобы доказать, свою невиновность, человек должен быть сперва
объявлен виновным. Это называется обвинительным процессом, и
такой порядок производства уголовных дел существует в восемнад-
цатом веке почти во всех частях просвещенной Европы. Правильное
судопроизводство - следственное, т.е. беспристрастное исследование
события, требуемое разумом, принятое военными законами и допускае-
мое даже азиатским деспотизмом в делах обыденных и маловажных,
почти не применяется в европейских судах. Какое сложное сплетение
странных нелепостей, которым едва ли поверит более счастливое
потомство! Только философы того времени смогут, изучая природу
человека, объяснить возможность существования подобной системы.
. § XVIII. О ПРИСЯГЕ

Присяга, требующая от обвиняемого, чтобы он говорил правду
тогда, когда для него важнее всего быть лживым, порождает противо-
речие между законами и естественными чувствами человека. Как будто
человек может правдиво присягать на свою погибель, как будто
религия не молчит у большинства людей, когда дело касается их
интересов. Опыт всех веков показал, что этим драгоценным даром
неба люди злоупотребляли более, нежели чем-либо другим. И по каким
побуждениям будут уважать религию злодеи, если люди, считавшиеся
наиболее мудрыми, зачастую оскорбляли ее? Не воздействуя непос-
редственно на чувства, побуждения, которые религия противопостав-
ляет волнениям страха и любви к жизни, оказываются для боль-
шинства слишком слабыми. Дела небесные управляются по совершенно
иным законам, чем дела человеческие. Зачем же подрывать одними
законами уважение к другим? Зачем же ставить человека в ужасное
положение: или согрешить перед Богом, или помочь собственной ги-
бели? Закон, предписывающий подобную присягу, требует, таким об-
разом, от обвиняемого, чтобы он стал либо плохим христианином, либо
мучеником. Присяга превращается мало-помалу в пустую обрядность, а
это ослабляет религиозные чувства - единственный для большинства
людей залог честности. Опыт показал бесполезность присяги, так как
каждый судья можем мне засвидетельствовать, что ни одного еще
обвиняемого присяга не заставила сказать правду. В этом убеждает и
разум, объявляющий бесполезными, а следовательно, и вредными все
законы, противоречащие естественным чувствам человека. Такого
рода законы подобны плотинам, воздвигнутым прямо против течения
реки: они сразу разрушаются и уносятся водой, или же образовавшийся
благодаря им самим водоворот незаметно разъедает и подтачивает их.

§Х1Х. НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНОСТЬ НАКАЗАНИЙ

Чем скорее следует наказание за преступлением, чем ближе к нему,
тем оно справедливее, тем оно полезнее. Справедливое - потому, что
избавляет виновного от излишних и жестоких мучений, которые вызы-
ваются неизвестностью и возрастают от силы воображения и от
ощущения своей слабости. Справедливее и потому, что, будучи нака-
занием, лишение свободы не должно предшествовать приговору, если
это не вызывается необходимостью. Предварительное заключение
является, следовательно, только простым задержанием гражданина до
признания его виновным. Но так как это задержание по существу есть
наказание, то оно должно быть как можно менее продолжительно и как
можно менее сурово. Наименьшая продолжительность должна опре-
деляться временем, требуемым для расследования дела, и очеред-
ностью; задержанный раньше имеет право на то, чтобы его и судили
прежде других. Предварительное заключение должно быть суровым
лишь настолько, насколько это необходимо для воспрепятствования
побегу или сокрытию доказательств преступления. Само производство
дела должно быть закончено в возможно краткое время. Может ли
какая-нибудь противоположность быть более жестокой, чем беспеч-
ность судьи и страдания обвиняемого? С одной стороны, удобства и
наслаждения жизни для бесчувственного судьи, с другой - тоска и слезы
для заключенного. Вообще, тяжесть наказания и последствия преступ-
ления должны производить наиболее сильное впечатление на других и
быть как можно менее чувствительными для того, кто их переносит: не
может называться законным общество, не признающее в качестве
непоколебимого начала желания людей подвергать себя как можно
меньшим страданиям.

Я сказал, что наказание тем полезнее, чем скорее оно следует, по-
тому что чем меньше прошло времени между преступлением и нака-
занием, тем более сильной и длительной будет в уме человека связь
этих двух идей: преступления и наказания, так что они непроизвольно
будут представляться - одно как причина, а другое - как необходимое
и неизбежное следствие. Доказано, что связь идей является цементом,
скрепляющим все здание человеческого ума, без которого наслаждение
и страдание были бы ощущениями обособленными и не вызывающими
никакого действия. Чем дальше люди от общих идей и от общих начал,
т.е. чем они невежественнее, тем больше действуют они под влиянием
непосредственной или более близкой связи идей, оставляя без внимания
более отдаленную и сложную связь их. Последняя сознается только
теми, кто страстно стремится к какой-либо цели, так как тогда лишь
луч внимания освещает один определенный предмет, оставляя во мраке
другие. Равным образом отдаленная связь идей осознается и более
развитыми умами, привыкшими быстро и сразу охватывать взглядом
многочисленные предметы и легко сопоставлять различные отдельные
ощущения^так что вывод, к которому они приходят, т.е. их поведение,
является менее опасным и менее ошибочным. Чрезвычайно важное
поэтому имеет значение быстрое следование наказания за преступле-
нием, если хотят, чтобы в грубых и невежественных умах вслед за
обольстительной картиной какого-либо преступления, сулящего выгоду,
непосредственно возникала связанная с ним идея наказания. Промед-
ление приводит только к тому, что эти две идеи все более и более
разъединяются друг от друга, и какое бы впечатление ни производи-
лось исполнением наказания - оно будет скорее впечатлением от зрели-
ща, чем впечатлением от наказания, оно будет приводиться в исполне-
ние тогда, когда в душе зрителей чувство ужаса перед преступлением
ослабло, а это чувство могло бы усилить впечатление от наказания.

Есть и другое замечательное средство, еще более укрепляющее
важную связь между преступлением и наказанием: наказание должно
по возможности быть сходным с самой природой преступления. Это
сходство замечательно помогает противопоставить побуждению совер-
шить преступление устрашающее действие наказания. Таким образом,
это сходство отдаляет ум от преступления и направляет его к цели,
противоположной той, к которой его увлекала соблазнительная идея
нарушить закон.
§ XX. НАСИЛИЯ

Одни преступления направлены против личности, другие - против
имущества. Первые должны непременно подлежать личным нака-
заниям: ни знатный, ни богатый не должны иметь права откупиться
деньгами за преступления против слабых и бедных. В противном случае
богатство, являющееся благодаря покровительству законов наградой
за трудолюбие, стало бы опорой тирании. Там нет свободы, где законы
допускают, что в известных случаях человек перестает быть лич-
ностью и рассматривается как вещь. В таком случае вы бы увидели,
что сильные прилагают все свое старание, чтобы использовать те
положения, которые закон установил в их интересах. Эта лазейка
является волшебной палочкой, превращающей граждан в рабочий скот,
она является в руках сильного цепью, которой он связывает действия
непредусмотрительных и слабых. Вот почему при некоторых прав-
лениях, имеющих всю видимость свободы,, скрытно господствует ти-
рания или же она непредвиденно проникает в какой-либо забытый зако-
нодателем уголок и там незаметно усиливается и распространяется.
Против явной тирании люди воздвигают обычно самые прочные
преграды. Но они не обращают внимания на незаметного червя, подта-
чивающего плотину и открывающего разрушительному потоку путь,
тем более надежный, чем более он сокрыт.

§ XXI.	НАКАЗАНИЯ ДЛЯ ДВОРЯН

Какие же наказания следует назначать за преступления дворянам,
привилегии которых составляют значительную часть законов различ-
ных наций? Я не стану останавливаться здесь на вопросах: полезно ли
при каком-нибудь образе правления это наследственное деление на
дворян и плебеев и является ли оно необходимым для монархии; правда
ли, что дворянство составляет среднюю власть, сдерживающую злоу-
потребления двух крайних; или же не является оно скорее сословием,
рабом самого себя и других, небольшим кругом, замкнувшим в себе все
преимущества жизни, подобно цветущим и плодородным оазисам в
обширных песчаных пустынях Аравии; и если справедливо, что нера-
венство является неизбежным или полезным для общества, то справед-
ливо ли, чтобы оно проявлялось между сословиями, а не между от-
дельными лицами; чтобы оно оставалось в одной части политического
тела, вместо того, чтобы менять свое положение, чтобы оно длилось
вечно, вместо того, чтобы непрестанно то возникать, то исчезать? Я
ограничусь только вопросом о наказаниях для этого сословия, утверж-
дая, что они должны быть одни и те же, что для первого, что для пос-
леднего гражданина. Чтобы быть законным, всякое различие предпо-
лагает предшествующее равенство, основанное на законе, одинаковом
для всех ему подвластных. Необходимо предположить, что, отказы-
ваясь от естественного своего самовластия, люди сказали: Более тру-
долюбивый да получит и большую часть, и слава его да перейдет на
его потомков. Более счастливый и более почитаемый может надеяться
на большее, но пусть он не менее других страшится нарушить те
договоры, благодаря которым он возвысился над другими. Правда, та-
кого рода постановления не исходили от какого-либо законодательного
собрания человечества, но они следуют из неизменной природы вещей.
Они не устраняют выгод, связанных, как думают, с существованием
дворянства, но благодаря им не могут проявиться плохие его стороны.
Преграждая все пути к безнаказанности, они заставляют бояться зако-
нов. Тому, кто мне скажет, что одно и то же наказание, назначенное и
дворянину, и плебею, не является в действительности одинаковым
благодаря различию в воспитании и бесчестью, падающему на знатную
семью, я отвечу: мерой наказания является не чувствительность
виновного, а вред, нанесенный обществу, а этот вред больше, если он
причинен лицом, более взысканным судьбой; равенство наказаний
может быть только внешним, в действительности же оно восприни-
мается каждым по-разному. Бесчестье, падающее на семью, может
снять суверен, оказав публично невинной семье свое благоволение. И
кто же не знает, что доверчивому и впечатлительному народу обряды,
действующие на чувства, заменяют доводы разума.

§ XXII.	КРАЖИ

Кражи без насилия следовало бы наказывать денежной пеней: кто
хочет обогатиться за счет другого, должен претерпеть ущерб в Своем
имуществе. Но кража является обычно преступлением нищеты и
отчаяния, преступлением той несчастной части человечества, которой
право собственности (ужасное и, может быть, не необходимое право)
оставило возможность одного лишь голого существования. И так как
денежные наказания падают на большее число людей, чем было
совершено преступления, и отнимают хлеб у невинных, чтобы отдать
его злодеям, было бы лучше всего наказывать кражу тем единст-
венным видом рабства, который можно назвать справедливым. Это
рабство заключается в передаче лица и его рабочей силы в исклю-
чительное распоряжение всего общества, чтобы вознаградить пос-
леднее за несправедливое самовольство, проявленное к общественному
договору. Но если кража соединена с насилием, то равным образом и
рабство должно быть соединено с телесным наказанием. И раньше
меня другие писатели указывали на очевидный вред одинакового нака-
зания кражи с насилием и кражи при помощи хитрости, потому нелепо
приравнивать жизнь к сумме денег, хотя бы и большой. Но нйкогда не
мешает указать на то, что почти никогда не выполнялось. Полити-
ческие машины долее всяких других сохраняют приданное им движение
и медленнее всех перестраивают свой ход. Оба указанные вида кражи
различны по своей природе, а к политике, несомненно, приложима ма-
тематическая аксиома, что разнородные величины отделяются друг от
друга бесконечностью.
§ ХХШ. БЕСЧЕСТЬЕ

Личные обиды, затрагивающие честь, т.е. ту справедливую долю
уважения, которую гражданин имеет право требовать от других,
должны наказываться бесчестьем. Это бесчестье является знаком об-
щественного порицания, лишающим виновного общественного уваже-
ния, доверия отечества, и братского, так сказать, отношения, которое
внушается обществом. Бесчестье не зависит от произвола закона.
Необходимо, поэтому, чтобы бесчестье, устанавливаемое законом,
следовало бы из природы вещей и соответствовало бы общечело-
веческой нравственности или же той, которая зависит от особенных
условий, влияющих на народные воззрения и на нацию, в которой эти
воззрения утвердились. В противном случае будет утеряно обществен-
ное уважение к закону или исчезнут представления о нравственности и
честности, которым, несмотря ни на какое красноречие, никогда не
удастся побороть влияние примеров. Кто объявляет бесчестными
действия, сами по себе безразличные, уменьшает бесчестящее значе-
ние действий воистину бесчестных. Нельзя, далее, наказывать бес-
честьем слишком часто, ни подвергать ему одновременно большое
число лиц: слишком частое обращение к общественному мнению осла-
бит его силу, а бесчестье, падающее на многих, не падает ни на кого.

Не следует наказания телесные и болезненные назначать за прес-
тупления, порождаемые высокомерием, так как сами страдания только
питают эти преступления и увенчивают их славой. Здесь уместны
осмеяние и бесчестье - наказания, которые смиряют высокомерие
изуверов высокомерием зрителей и оказывают влияние, которое сама
истина едва может побороть, и то с большим трудом и не скоро. Так,
противопоставляя силу силе, а мнение мнению, мудрый законодатель
искореняет в народе удивление и восхищение перед ложными нача-
лами, бессмысленное происхождение которых обычно скрыто от прос-
того народа умелыми выводами из этих начал.

Вот средство избегнуть противоречия с неизменной природой вещей.
Не ограниченная временем и действующая постоянно, она ниспро-
вергает и уничтожает все постановления, несогласные с ней. Этому
всеобщему правилу подчинены не только одни изящные искусства,
руководящим началом для которых является верное подражание
природе. Ему подчинена и сама политика, по крайней мере истинная и
долговременная, потому что она является не чем иным, как искусством
наилучше управлять и примирять неизменные чувства людей.

§ XXIV.	ТУНЕЯДЦЫ

Кто возмущает общественное спокойствие, кто не повинуется
законам, т.е. условиям, на которых люди и теряют и выигрывают,
должен быть исключен из общества, т.е. изгнан. Вот почему мудрые
правительства не терпят, чтобы среди труда и деятельности процветал
тот род политического тунеядства, который суровые проповедники
отождествляют с праздностью, проистекающей от созданного приле-
жанием богатства, праздностью, необходимой и полезной по мере роста
общества и предоставления ему большей свободы. Я называю поли-
тическим то тунеядство, которое не приносит обществу пользы ни
трудом, ни богатством, которое выигрывает, никогда не теряя, на
которое простой народ взирает с бессмысленным благоговением, а муд-
рец - с презрительным состраданием к его жертвам. Это тунеядство не
побуждает к деятельности, необходимой в целях сохранения и
умножения жизненных удобств, и предоставляет разыгрываться страс-
тям, порождаемым разногласиями, не менее сильным, чем другие
страсти. Тот не политический тунеядец, кто наслаждается плодами по-
роков или добродетелей своих предков, кто за получаемые удо-
вольствия дает хлеб и средства к существованию трудолюбивой бед-
ности, ведущей мирно молчаливую войну с богатством, вместо неопре-
деленной по исходу кровавой войны с властью. Поэтому не суровая и
ограниченная добродетель блюстителей нравов, а сам закон должен
определять, какое тунеядство подлежит наказанию. По-видимому,
изгнанию должны подвергаться обвиненные в наиболее тяжких прес-
туплениях, виновность которых весьма вероятна, но не доказана без-
условно. Но для этого необходим закон, исключающий всякий произ-
вол и возможно более точный. Этот закон осуждал бы на изгнание
того, кто поставит нацию перед роковым выбором: или ей испытывать
страх перед ним, или же заставить его самого страдать, не лишая,
однако, священного права доказывать свою невиновность. Должны
быть более важные основания для изгнания соотечественника, чем
иностранца, для изгнания впервые обвиненного, чем обвиняющегося
несколько раз.

\

§ XXV.	ИЗГНАНИЕ И КОНФИСКАЦИЯ

; Но следует ли лишать имущества подвергнутого изгнанию, исклю-
ченного навсегда из общества, членом которого он состоял? Такой воп-
рос может быть рассмотрен с различных точек зрения. Потеря иму-
щества является более тяжелым наказанием, чем изгнание. Следова-
тельно, в одних случаях должно соразмерно с преступлением назна-
чаться лишение всего или части имущества, в других - нет. Потеря
имущества наступает, когда налагаемое законом изгнание уничтожает
все отношения между обществом и преступным гражданином. Тогда
умирает гражданин, остается человек, и уважение к государству тре-
бует, чтобы наступили те же последствия, что и при естественной смер-
ти. Казалось бы поэтому, что имущество, отнятое у преступника,
должно перейти скорее к законным его наследникам, чем к государю,
ибо смерть и подобное изгнание имеют одинаковое значение для го-
сударства. Но я высказываюсь против конфискации имущества не по
этим тонким соображениям. Некоторые утверждали, что конфискация
сдерживает месть и чрезмерное могущество частных лиц: но они не
принимали во внимание, что, если наказание и приносит какую-нибудь
пользу, то не всегда тем самым оно является справедливым. Чтобы
быть таковым, оно должно быть необходимым. Полезная несправед-
ливость не может быть терпима законодателем, который желает зак-
рыть все пути для недремлющей тирании, соблазняющей мимолетным
благом и счастьем немногих знатных, презирающей вместе с тем
будущую гибель и слезы безвестного множества людей. Конфискация
заставляет неимущих отвечать своей головой, заставляет невинных,
наряду с виновными, претерпевать наказание и доводит их до необ-
ходимости совершать с отчаяния преступления. Что может быть пе-
чальнее вида семьи, повергнутой в бесчестье и нищету преступлениями
ее главы, тогда как послушание, предписываемое законом семье, не
позволяет ей предупреждать их, если бы даже и была к тому воз-
можность!

§ XXVI.	О ДУХЕ СЕМЕЙСТВЕННОМ

Эти печальные, освященные обычаем несправедливости одобрялись
даже наиболее просвещенными людьми и допускались даже в наиболее
свободных республиках благодаря тому, что общество рассматривалось
скорее как союз семейств, чем союз отдельных лиц. Представим себе
сто тысяч человек или двадцать тысяч семейств, каждое из пяти
человек, включая и представителя его, его главу. Если общество
считается союзом семейств, то в нем двадцать тысяч семейств и во-
семьдесят тысяч рабов. Если это союз отдельных лиц, то в нем сто
тысяч граждан и ни одного раба. В первом случае будет республика,
состоящая из двадцати тысяч маленьких монархий. Во втором респуб-
ликанский дух будет оживлять не только площади и собрания нации, но
и домашние стены, где люди находят большую часть своего счастья
или несчастья. В первом случае, в самой республике установится мало-
помалу монархический дух, так как законы и нравы определяются
привычными чувствами членов республики, т.е. главами семейств. Его
проявления будут сдерживаться не чувством свободы и равенства, а
противоположностью интересов каждого в отдельности. Дух семейст-
венный - дух мелочей и незначительных событий. Дух же, управляю-
щий республиками, покровительствующий общим началам, созерцает
события и выделяет главнейшее, имеющее значение для общего блага.
В республике семейств сыновья пребывают под властью главы, пока
он жив, и вынуждены рассчитывать на его смерть, чтобы вести су-
ществование, зависящее исключительно от законов. Привыкнув бояз-
ливо повиноваться в самом цветущем и сильном возрасте, когда чувст-
ва не столь изменились еще под влиянием страха, порождаемого опы-
том, - что называется умеренностью, - смогут ли они устоять против
пороков, всегда враждебных добродетели, в том возрасте, когда силы
слабеют и угасают, когда к тому же отсутствие надежды увидеть пло-
ды своих трудов удерживает от смелых замыслов.

Но если в республике каждый человек - гражданин, то подчинение в
семье основывается не на приказе, а на договоре. Как только сыновья
по возрасту выйдут из естественной зависимости, в которой держали их
слабость и необходимость защиты и воспитания, они становятся свобод-
ными гражданами государства. Они подчиняются главе семейства,
дабы участвовать в выгодах семейного союза, подобно тому, как сво-
бодные граждане поступают по отношению к более обширному союзу.
В первом случае сыновья, составляющие самую большую и самую
полезную часть нации, зависят от произвола отцов. Во втором - нет
иной предписанной связи, кроме той священной и нерушимой, что обя-
зывает оказывать взаимную помощь, и той, что следует из благодар-
ности за полученные благодеяния. Такая связь порывается не столько
вследствие испорченности человеческого сердца, сколько благодаря
злосчастному подчинению, предписываемому законом.

Такие противоречия между законами семьи и основами общества
являются вторым источником других противоречий между семейной и
общественной нравственностью и порождают поэтому вечную борьбу в
душе каждого человека. Первая внушает покорность и страх, вторая -
мужество и свободу. Та учит ограничивать свои благие дела небольшим
числом лиц, без свободного выбора, эта учит распространять их на все
классы людей. Семейная нравственность требует постоянного принесе-
ния себя в жертву пустому кумиру, именуемому благом семьи, и
которое часто не является благом ни для кого из ее членов. Об-
щественная нравственность учит заботиться о личном благосостоянии,
не нарушая законов, или побуждает принести его в жертву отечеству,
награждая тем чувством воодушевления, которое предшествует под-
вигу. Такого рода противоречия ослабляют стремление людей к добро-
детели, которая представляется им чем-то неопределенным и смутным,
и в том отдалении, которое порождается неясностью как физических,
так и моральных предметов. Как часто человек, вспоминая свои преж-
ние дела, находит с удивлением, что он поступал бесчестно! По мере
расширения общества, каждый член его становится все меньшей
частью целого и в той же мере ослабляется и республиканский дух,
если только закон не позаботится о его укреплении. Обществу, как и
человеческому телу, поставлены известные пределы, превышение ко-
торых необходимо нарушает равновесие его сил. По-видимому, вели-
чина государства должна быть в обратном отношении к восприим-
чивости его граждан. В противном случае при одинаковом росте и той и
другой хорошие законы встретят препятствия на пути предупреждения
преступлений в том самом благе, которое создано этими законами.
Слишком обширная республика может спастись от деспотизма, только
разделясь на несколько объединенных в один союз федеративных
республик. Но как достигнуть этого? Это мог бы сделать деспоти-
ческий диктатор, обладающий мужеством Суллы4 и гением созидания,
равным его разрушительному гению. Если такой человек будет чес-
толюбив, то его ожидает вечная слава; если он будет философ, то
благословения сограждан примирят его с потерей власти, если он во-
обще не равнодушен к их неблагодарности. По мере того как слабеют
чувства, связывающие нас с нацией, усиливаются чувства к предметам,
нас окружающим. Вот почему при наиболее тяжелом деспотизме
142 '
дружба является наиболее длительной, а семейные добродетели, всегда
посредственные, становятся наиболее распространенными или скорее
единственными. Каждый может на основании этого судить, насколько
ограничены были взгляды у большинства законодателей.

' § XXVII. МЯГКОСТЬ НАКАЗАНИЙ

Ход моих мыслей отвлек меня, однако, от предмета моего иссле-
дования, к чему я и должен поспешить. Одно из самых действительных
средств, сдерживающих преступления, заключается не в жестокости
наказаний, а в их неизбежности и, следовательно, в бдительности
властей и в той суровости неумолимого судьи, которая только тогда
становится полезной добродетелью, когда он применяет кроткие зако-
ны. Уверенность в неизбежности хотя бы и умеренного наказания про-
изведет всегда большее впечатление, чем страх перед другим, более
жестоким, но сопровождаемый надеждой.на безнаказанность. Даже
самое незначительное, но неизбежное зло всегда внушает страх людям,
тогда как надежда - этот дар неба, часто заменяющий все, - всегда
отдаляет мысль о более жестоких наказаниях, в особенности когда ее
усиливает безнаказанность, вызываемая часто корыстолюбием и сла-
бостью. Самая жестокость наказания приводит к тому, что тем более
прилагается стараний избежать его, чем больше угрожающее зло; она
приводит к тому, что для избежания наказания за одно преступление
совершается множество преступлений. В те времена и в тех странах,
где были наиболее жестокие наказания, совершались и наиболее
кровавые и бесчеловечные действия, ибо тот же самый дух зверства,
который водил рукой законодателя, управлял рукой и отцеубийцы, и
разбойника. На престоле он диктовал железные законы жестоким, но
послушным рабам, а в темных недрах частной жизни он побуждал
истреблять тиранов, чтобы на место их создавать новых.

Чем более жестокими становятся наказания, тем более ожесто-
чаются души людей, всегда подобно жидкостям стремящиеся стать на
один уровень с предметами, их окружающими, и всегда живая сила
страстей приводит к тому, что по истечении сотни лет жестоких на-
казаний колесование внушает не больше страха, чем прежде внушала
тюрьма. Для достижения цели наказания достаточно, чтобы зло нака-
зания превышало выгоду, достигаемую преступлением, и в этот изли-
шек зла должны входить также неизбежность наказания и потеря вы-
год, которые могло бы доставить преступление. Все, что свыше этого,
является излишним и, следовательно, тираническим. Поведение людей
определяется повторными представлениями о зле известном, а не о том
зле, которого они не знают. Представим себе две нации. У одной из них
в лестнице наказаний, которая соответствует лестнице преступлений,
высшим наказанием является вечное рабство, а у другой - колесо-
вание: я утверждаю, что в первой будет испытываться такой же страх
перед высшим наказанием, как и во второй. И если бы имелось какое-
нибудь основание установить для первой нации высшие наказания,
имеющиеся во второй, то по тому же самому основанию пришлось бы
усилить наказания и для последней и перейти постепенно от колесо-
" вания к более длительным и изысканным мучениям, вплоть до высших
тонкостей той науки, которая слишком хорошо известна тиранам.

Жестокость наказаний влечет за собой два других гибельных
последствия, которые противоречат самой цели предупреждения прес-
туплений. Первое состоит в том, что нелегко сохранить необходимую
соразмерность между преступлением и наказанием, потому что как бы
изобретательная жестокость ни разнообразила виды наказаний, все же
нельзя перейти пределы, поставленные чувствительности челове-
ческого тела. Если будет достигнут этот предел, то для преступлений,
еще более вредных и более ужасных, не нашлось бы соответст-
вующего наказания, которое было бы необходимым для их предупреж-
дения. Второе последствие состоит в том, что жестокость наказаний
порождает даже безнаказанность преступлений. Как в добре, так и в
зле людям поставлены известные границы. Зрелище, слишком жесто-
кое для человечества, может быть проявлением преходящей ярости, но
не постоянной системой, как это подобает быть законам. Если законы
действительно жестоки, то они или изменяются или же ими самими
порождается роковая безнаказанность.

Кто не содрогнется от ужаса, читая в истории о варварских и бес-
полезных мучениях, которые хладнокровно изобретались и применялись
людьми, называвшими себя мудрыми? Кто не будет возмущен до
глубины души, видя, как бедствия, сознательно вызываемые или терпи-
мые законами, всегда благоволившими немногим и притеснявшими мно-
гих, принуждают тысячи несчастных возвращаться с отчаяния в перво-
бытное состояние природы, видя, как их обвиняют в невозможных
преступлениях, созданных трусливым невежеством, или только за то,
что они остались верными своим убеждениям, видя, как люди, одарен-
ные такими же чувствами и, следовательно, такими же страстями, пре-
дают этих несчастных с соблюдением измышленных обрядностей мед-
ленным мучениям на потеху фанатической толпы?

§ XXVIII.	О СМЕРТНОЙ КАЗНИ

Эта бесцельная расточительность наказаний, никогда не делавшая
людей лучшими, побудила меня исследовать, является ли смертная
казнь действительно полезной и справедливой в хорошо устроенном
правлении. Что это за право убивать себе подобных, присвоенное
людьми? Оно несомненно не является тем правом, на котором осно-
ваны верховная власть и законы. Они не что иное, как сумма самых
малых частиц личной свободы каждого, они представляют общую во-
лю, являющуюся объединением всех отдельных воль. Но кто захотел
бы предоставить другим распоряжаться его жизнью? Возможно ли, что-
бы, жертвуя самой малой частицей своей свободы, тем самым приноси-
ли в жертву величайшее из всех благ - жизнь? Но если бы это и было
так, то как это согласовать с тем, что человек не вправе сам лишить
себя жизни? А он должен был иметь это право, если мог передать его
другому лицу или целому обществу.

Следовательно, смертная казнь не может, как я показал, быть
правом и не является поэтому таковым. Она является войной нации с
гражданином, считающей необходимым или полезным уничтожить его
жизнь. Но если я докажу, что эта смерть ни полезна, ни необходима, то
я выиграю дело человечества.

Смерть гражданина может считаться необходимой по двум только
причинам: во-первых, когда, даже лишенный свободы, он обладает
такими связями и таким могуществом, что это угрожает безопасности
нации и его существование может вызвать переворот, опасный для
установленного образа правления. Следовательно, смерть гражданина
является необходимой, когда нация возвращает или теряет свою
свободу, или во время анархии, когда беспорядок заменяет законы. Но
при спокойном господстве законов, при таком образе правления, ко-
торый соответствует желаниям всей нации, который и вовне и внутри
опирается на силу и на общественное мнение, имеющее быть может
большее значение, чем сама сила, там, где власть принадлежит только
истинному суверену, где богатством покупаются только удовольствия,
а не полномочия, — я не вижу никакой необходимости уничтожать граж-
данина, если только смерть его не будет действительным и единствен-
ным средством удержать других от совершения преступления. Вот
второе основание, по которому смертная казнь может считаться спра-
ведливой и необходимой.

Если опыт всех веков, в течение которых высшее наказание никогда
не останавливало людей, решившихся посягнуть на общество, если
пример римских граждан и двадцать лет царствования императрицы
Московии Елизаветы5, подавшей отцам народов знаменитый пример,
равный по меньшей мере многим победам, купленным кровью сынов
отечества, не убедят людей, для которых язык разума всегда подозри-
телен, а действителен только язык власти, - то достаточно будет обра-
титься к природе человека, чтобы почувствовать истину моих ут-
верждений.

Не суровость, а продолжительность наказания производит наиболь-
шее влияние на душу неловка, потому что на чувства наши легче и ус-
тойчивее воздействуют более слабые, но повторяющиеся впечатления,
чем сильные, но быстро преходящие потрясения. Привычке подвластны
все существа, одаренные чувствами. И подобно тому, как в силу при-
вычки человек говорит, ходит и действует, так и нравственные идеи
закрепляются в душе только благодаря длительным и повторяющимся
впечатлениям. Наиболее крепкой уздой, сдерживающей от преступле-
ний, является не ужасное, но мимолетное зрелище казни злодея, а дли-
тельный и бедственный пример, - когда человек, лишенный свободы и
превращенный в рабочее животное, своим трудом возмещает вред, на-
несенный им обществу. Такое частное, а потому и действующее напо-
минание - я сам буду так долго влачить столь жалкое существование,
если совершу подобное преступление, - гораздо сильнее, чем мысль о
смерти, всегда представляющейся людям в туманном отдалении.
Как ни сильно впечатление, производимое смертной казнью, оно
подлежит быстрому забвению, свойственному человеку даже в наибо-
лее важных делах, в особенности под влиянием страстей. Общее
правило: сильные страсти овладевают людьми, но не надолго, и могут
поэтому обыкновенных людей превратить и в изнеженных персов, и в
спартанцев. Но при свободном и спокойном правлении впечатления
скорее должны быть более частыми, чем сильными.

Смертная казнь для большинства является зрелищем, у некоторых
она вызывает чувство сострадания, смешанное с негодованием. Оба
эти чувства больше занимают душу зрителей, чем спасительный ужас,
на который рассчитывает закон. Но при умеренных и длящихся нака-
заниях господствует последнее чувство, так как оно является един-
ственным. Предел, который законодатель должен поставить суровости
наказания, по-видимому, находится там, где сострадание начинает пре-
обладать над всеми другими чувствами зрителей казни, совершаемой
скорее для них, чем для преступника.

Чтобы быть справедливым, наказание не должно превышать меру
строгости, достаточную для удержания людей от преступлений. Нет
такого человека, который обдуманно согласился бы на полную и
вечную потерю своей свободы, - какие бы выгоды ни сулило ему
преступление. Пожизненное рабство, заменяющее смертную казнь,
явилось бы поэтому достаточно суровым наказанием, чтобы удержать
от преступления и самого решительного человека. Прибавлю: оно даже
страшнее, чем смертная казнь. Очень многие взирают на смерть с
твердостью и спокойствием: кто из фанатизма, кто из тщеславия,
почти всегда сопровождающего человека за порог могилы, кто делая
последнюю отчаянную попытку - или погибнуть или прекратить свои
бедствия. Но ни фанатизм, ни тщеславие 'не устоят перед цепями и
кандалами, перед ударами, палки, перед ярмом и железной клеткой;
при этом отчаявшийся на преступление увидит, что его страдания не
кончатся, а только начнутся. Наш дух способен скорее выдержать
насилие и самые крайние, но преходящие страдания, чем длительное и
непрерывное томление, потому что он может в первом случае напрячь
себя, так сказать, на одно мгновение, но всей его упругой силы не
хватит, чтобы перенести второе. Каждый урок, который преподается
народу выполнением смертной казни, предполагает новое преступ-
ление. При пожизненном рабстве достаточно одного преступления,
чтобы дать многочисленнейшие и длящиеся примеры. И если важно,
чтобы люди часто видели проявление могущества законов, то смертная
казнь должна применяться через небольшие промежутки времени.
Следовательно, преступления должны совершаться часто; следова-
тельно, чтобы это наказание было полезно, необходимо, чтобы оно не
производило на людей всего того впечатления, которое оно должно
было бы произвести, т.е. оно должно быть одновременно и полезным и
бесполезным. Мне скажут, что вечное рабство столь же мучительно,
как и смертная казнь, и поэтому одинаково жестоко. На это я отвечу,
что если сложить все злосчастные минуты рабства, то последнее, быть
может, окажется даже более жестоким. Но эти минуты распылены на
146
пространство целой жизни, тогда как вся сила воздействия смертной
казни проявляется в одно мгновение. В том и заключается преиму-
щество рабства как наказания, что оно более ужасает того, кто его
наблюдает, чем того, кто ему подвергнут. Первому все злосчастные
переживания представляются во всей их совокупности; несчастья
настоящей минуты отвлекают второго от мыслей о будущих страда-
ниях. Первому воображению рисует все страдания в увеличенном виде,
переносящий эти страдания находит и силу и утешение, которые
неведомы зрителям, в которые они не верят, наделяя окрепший дух
несчастного своей чувствительностью.

Вот, приблизительно, как рассуждает разбойник или убийца, для
которых противовесом, удерживающим от нарушения законов, служат
лишь виселица или колеса. Знаю, что способность выражать свои
чувства является искусством, которое дается только воспитанием. Но
если разбойник и не в состоянии хорошо выразить правила своего
поведения, из этого не следует, чтобы он имй не руководствовался. —
Что это за законы, которые я должен уважать и которые целой
пропастью отделяют меня от богатого? Он отказывается подать мне
грош, который я у него прошу, и оправдывает себя тем, что посылает
меня на работу, которой сам не знает. Кто создал эти законы? Сильные
и богатые, которые никогда не удостоили своим посещением печаль-
ную хижину бедняка, которым никогда не приходилось делить кусок
заплесневелого хлеба под крик нн в чем неповинных голодных детей и
слезы жены. Порвем эти узы, гибельные для большинства и выгодные
немногим праздным тиранам. Поразим несправедливость в самых ее
корнях. Я возвращусь в состояние естественной независимости, буду
жить свободным и счастливым, пользуясь плодами своей храбрости и
ловкости. Наступит, быть может, день скорби и раскаяния, но это не
будет долго продолжаться, и одним днем мучений я расплачусь за
многие годы свободы и наслаждения. Став предводителем немногих, я
исправлю ошибки судьбы, и тираны будут бледнеть и дрожать перед
тем, кого они в оскорбительном высокомерии считали ниже своих ло-
шадей, ниже своих собак. Злодей, употребляющий все во зло, вспомнит
тут и религию. Предоставляя ему легкую возможность покаяния и
почти несомненное вечное блаженство, она намного ослабляет ужас
последней трагедии.

Но тот, кто представит себе, что ему придется провести долгие го-
ды, а может быть и всю жизнь, в рабстве, в страданиях на виду своих
сограждан, в общении с которыми он жил свободным, кто представит
себя рабом законов, которые его охраняли, - тот не без пользы для се-
бя сравнит все эти несчастья с неизвестностью исхода своих преступле-
ний и с краткостью времени, в течение которого он мог бы воспользо-
ваться их плодами. Длительный пример тех, которые представляются
ему сейчас жертвами своей собственной непредусмотрительности,
производит на него более сильное впечатление, чем зрелище казни, ко-
торое его скорее ожесточит, чем исправит.

Смертная казнь не может быть полезна, потому что она подает лю-
дям пример жестокости. Если страсти или необходимость воевать
научили проливать человеческую кровь, то законы, задача которых
смягчать нравы людей, не должны были бы подавать лишний пример
жестокости, тем более печальный, что убийство в силу закона совер-
шается хладнокровно и с соблюдением формальностей. Мне кажется
нелепым, что законы, которые являются выражением общей воли,
которые запрещают и карают убийство, сами совершают его и для
отвращения граждан от убийства сами предписывают совершать его
публично. Какие законы являются истинными и наиболее полезными?
Те договоры и те условия, которые каждый готов был бы соблюдать и
предлагать в то время, когда смолкает голос частного интереса, кото-
рому всегда повинуются, или же когда последний сочетается с обще-
ственным интересом. Какие чувства внушает к себе смертная казнь?
Мы познаем их в той враждебности и презрении, с которыми каждый
смотрит на палача. А ведь палач - только невинный исполнитель
общественной воли, добрый гражданин, содействующий общему благу,
необходимое орудие общественной безопасности внутри страны,
подобно доблестным солдатам, охраняющим ее во вне. В чем источник
этого противоречия? И почему неискоренимо в людях, к стыду разума,
это чувство? Потому что в той сокровеннейшей части души, в которой
более чем где-либо живы еще начала первобытной природы, люди
всегда сохраняли веру, что над их собственной жизнью никто не
властен, за исключением той необходимости, которая своим железным
скипетром управляет вселенной.

Что должны думать люди, видя, как мудрые власти и величествен-
ные жрецы правосудия с равнодушным спокойствием заставляют прес-
тупника медленно шествовать на место казни? Что они должны думать,
видя, как несчастный содрогается в последнем ужасе, ожидая рокового
удара, а судья с бесчувственной холодностью, а может быть и с тайной
радостью от сознания своей власти, удаляется наслаждаться удовольст-
виями и приятностями жизни? Увы, скажут они, эти законы служат
только для прикрытия насилия. Обдуманные и жестокие обрядности,
являющиеся только условным языком, помогают с большей безопас-
ностью уничтожать нас, принося в жертву ненасытному идолу дес-
потизма.

Нам проповедывали, что убийство - ужасное злодеяние, а мы видим,
что оно совершается хладнокровно и без отвращения. Воспользуемся
этим примером. Насильственная смерть казалась нам по тому, как ее
нам описывали, ужасным зрелищем, а мы видим, что это дело минуты.
Насколько же она будет легче для того, кто, не ожидая ее, будет
избавлен почти от всего, что есть в ней мучительного? Таковы пагуб-
ные и ложные выводы, к которым, хотя бы только смутно сознавая их,
приходят люди, склонные к преступлениям; люди, для которых зло-
употребление религией больше значит, чем сама религия.

Если в опровержение мне укажут, что почти во все времена и почти
у всех наций устанавливалась смертная казнь за некоторые преступ-
ления - отвечу, что эти примеры ничего не значат перед лицом исти-
ны, которая не погашается никакой давностью. Я отвечу, что история
человечества вызывает представление о необозримом море заблужде-
148
ний, среди которых встречаются немногие, разделенные большими
пространствами, неясные истины. Человеческие жертвоприношения бы-
ли в обычае почти у всех наций, но кто же осмелится оправдывать их?
Если только немногие общественные союзы и только на короткое вре-
мя воздерживались от смертной казни, то это скорее говорит в мою
пользу, такова участь великих истин - подобно молнии, озаряющей
лишь на один миг мрачную ночь, которая окружает человечество. Не
пришло еще то счастливое время, когда истина, как до сей поры заб-
луждение, станет достоянием наибольшего числа людей. От этого все-
общего закона изъяты были до сих пор только те истины, которые бес-
конечная мудрость пожелала выделить из других, открыв их нам путем
откровения.

Голос философа слишком слаб, чтобы возвыситься над воплями и
криком того множества людей, поводырем которых является слепая
привычка. Но немногие мудрецы, рассеянные по лицу земли, в глубине
своего сердца откликнутся мне. И если бы истина, несмотря на бес-
конечные препятствия, преграждающие ей путь к монархам, вопреки
их желаниям, все же достигла бы престола, - пусть знают, что она
появляется, сопутствуемая тайными пожеланиями всех людей. Пусть
знают, что перед лицом ее померкнет слава завоевателей и что спра-
ведливое потомство отведет ей первое место среди мирных трофеев:
Титов6, Антонинов7 и Траянов8.

Счастливо было бы человечество, если бы впервые для него законы
издавались теперь, когда мы видим восседающими на престолах Евро-
пы благодетельных монархов, покровительствующих мирным доброде-
телям, наукам и искусствам, отцов своего народа, увенчанных граждан.
Умножение их власти составляет счастье подданных, устраняя деспо-
тизм, тем более жестокий, чем менее в себе он уверен, подавляющий
пожелания народа, всегда чистосердечные и всегда плодотворные,
когда они смогут дойти до престола. Если - замечу - они и оставляют в
силе обветшалые законы, то это происходит от того, что бесконечно
трудно удалить ставшую почтенной вековую ржавчину заблуждений.
Вот почему просвещенные граждане должны еще более желать
постоянного усиления их власти.

§ XXIX.	О ВЗЯТИИ ПОД СТРАЖУ

Существует заблуждение, столь же распространенное, сколь и про-
тиворечивое цели существования общества, т.е. личной безопасности -
заключающееся в том, что от усмотрения судьи, который является
лишь исполнителем закона, зависит заключить гражданина в тюрьму,
под ничтожным предлогом лишить свободы недруга и оставить безна-
казанным друга, невзирая на самые тяжкие улики его виновности. Тю-
ремное заключение является наказанием, которое по необходимости в
отличие от всех других наказаний должно предшествовать установ-
лению преступления. Но этот отличительный признак не лишает его
149
другого существенного свойства наказания, т.е., что только закон
должен определять случаи, в которых человек заслуживает наказания.
Следовательно, должны быть в законе указаны те улики преступления,
которые оправдывают задержание обвиняемого, его допрос и нака-
зание. Народная молва, побег, внесудебное признание, признание сооб-
щника в преступлении, угрозы и постоянная вражда с потерпевшим,
вещественные доказательства и тому подобные улики являются
1 достаточным основанием, чтобы подвергнуть гражданина задержанию.

Но эти основания должны быть установлены законом, а не судьями,
решения которых, если они только не являются частными положениями
! общего правила, содержащегося в общественном уложении, всегда
направлены против личной свободы. По мере того, как наказания будут
смягчены, по мере того, как мрак и голод покинут тюрьму, а состра-
дание и человечность проникнут за железные двери и будут властво-
'• вать над неумолимыми и ожесточенными служителями правосудия,
законы могут довольствоваться все более слабыми уликами для задер-
жания. На обвинявшегося в преступлении, заключенного в тюрьму и
затем оправданного, не должно падать какое-либо бесчестье. Не мало
было римлян, которые обвинялись в тягчайших преступлениях и кото-
1 рым затем, после признания их невинными, народ оказывал почет из-
бранием на высшие должности. Но почему же столь различны судьбы
обвиняемых в наше время? По-видимому оттого, что в теперешней
уголовной системе идея силы и власти господствует, по общему
мнению, над идеей справедливости; оттого, что в одну и ту же яму
бросают без разбору и обвиняемых и осужденных, оттого, что тюрьма
является скорее местом наказания, чем содержания обвиняемых под
стражей, и оттого, что внутренняя сила, охраняющая законы, отделена
от внешней, защищающей престол и нацию, вместо того чтобы быть
объединенной. В таком случае первая, имея общую опору в законах,
сочеталась бы с судебной властью, но не зависела бы от последней
непосредственно, а слава, сопровождающая блеск и пышность военного
сословия, смывала бы бесчестье, связываемое - как и все другие чувс-
тва народа - скорее с внешностью, чем с существом. Доказано, что в
общественном мнении военные тюрьмы не приносят столько бесчестья,
как судебные. Продолжают еще жить в народе, в обычаях и в законах,
отставая на века от теперешнего просвещения нации, продолжают еще
жить варварские чувства и дикие идеи наших предков - диких зве-
роловов.

Некоторые высказывали мнение, что преступление, т.е. действие,
противное законам, где бы оно ни было совершено, должно быть нака-
зано. Как будто бы состояние подданства неизменно, то есть равно-
сильно и даже хуже состояния рабства. Как будто бы можно оставаться
подданным одного государства, живя в другом, и одновременно
подчиняться двум суверенам, двум законам, часто противоречащим
друг другу. Некоторые равным образом думают, что злодеяние, совер-
шенное, например, в Константинополе, может быть наказано в Пари-
же, по тому отвлеченному основанию, что оскорбивший человечество
заслуживает ненависть всего человечества и всеобщее отвращение.
150
Как будто бы судьи не являются скорее мстителями за нарушение
договоров, связывающих людей, чем за оскорбление их чувствитель-
ности. Местом наказания является только место совершения преступ-
ления, ибо только там и нигде иначе принуждены люди причинять зло
одному человеку, чтобы предотвратить зло от всего общества. Злодей,
не нарушивший договоров того общества, членом которого он не яв-
ляется, может вызывать к себе страх. Он может быть поэтому исклю-
чен и изгнан высшей властью этого общества. Но он не может быть
формально наказан по законам, карающим человека за нарушение
договоров, а не за его внутреннюю испорченность.

Обычно за более легкие преступления виновные наказываются
мраком тюрьмы. Или же их наказывают рабством в отдаленной мест-
ности, почти бесполезным, потому что они должны служить примером
для той нации, против которой они ничего не совершили. Поскольку
люди не так легко решаются на совершение наиболее тяжких престу-
плений, публичное наказание за тяжкое злодеяние будет рассматри-
ваться большей частью их как нечто необычное, что с ними не может
случиться. Но публичное наказание более легких преступлений, к ко-
торым люди скорее склонны, произведет впечатление, которое, отвра-
щая их от более легких преступлений, удержит их от более тяжких.
Наказания должны соразмеряться с преступлениями не только в от-
ношении своей тяжести, но и способа их выполнения. Некоторые осво-
бождают от наказания за маловажные преступления, если потерпевший
простит виновного. Такого рода действия соответствуют требованиям
милосердия и человечности, но противны общественному благу. От-
дельный гражданин может отказаться от возмещения вреда, нанесен-
ного ему, но его прощение не устраняет необходимости показать дру-
гим пример. Право наказания не является правом одного, а всех граж-
дан или суверена. Отдельный гражданин может отказаться только от
принадлежащей ему части права, но он не может сделать недействи-
тельной ту его часть, которая принадлежит другим.

§ XXX.	ПРОЦЕСС И ДАВНОСТЬ

Когда доказательства собраны и достоверность преступления уста-
новлена, необходимо предоставить обвиняемому срок и средства, при-
годные, чтобы оправдать себя. Но срок должен быть настолько не-
продолжителен, чтобы не пострадала незамедлительность наказания,
что, как мы видели, является одним из главнейших средств обуздания
преступлений. Неправильно понимаемая любовь к человечеству не
мирится как будто с этой краткостью сроков; всякое сомнение исчез-
нет, однако, если мы вспомним, что опасности, которым подвергается
невинность, возрастают от недостатков законодательства.

Но определенные сроки как для защиты, так и для доказывания
преступлений должны быть указаны законом. Судья превратился бы в
законодателя, если бы ему было предоставлено устанавливать срок,
необходимый для доказывания преступлений. Тяжкие преступления,
память о которых долго сохраняется, при доказанности не должны
покрываться никакой давностью в пользу скрывшегося преступника.
Но в меньших преступлениях, оставшихся неизвестными, давность
должна положить конец неопределенному состоянию гражданина.
Мрак, которым долгое время было окутано преступление, устраняет
опасность примера безнаказанности и предоставляет, между тем,
преступнику возможность исправиться. Мне достаточно указать лишь
на эти положения, потому что точные пределы могут быть установ-
лены только законодательством, с учетом условий данного общества.
Добавлю только: если доказано, что умеренность в наказаниях полезна
нациям, то законы, которые уменьшают или увеличивают сроки
давности или расследования в соответствии с тяжестью преступлений,
засчитывая самое содержание под стражей или добровольное удаление
из страны в наказание, могли бы легко распределить немногие
умеренные наказания на большое число преступлений.

Но эти сроки не должны возрастать в точном соответствии с
тяжестью преступлений, потому что вероятность совершения преступ-
ления обратно пропорциональна их жестокости. Для расследования
сроки должны, следовательно, сокращаться, а для давности увеличи-
ваться. Это, по-видимому, противоречит высказанному, так как может
получиться, что если время, проведенное под стражей, или давность,
протекшая до приговора, будут зачитываться в наказание, то неоди-
наковые преступления будут наказываться одинаково. Чтобы разъяс-
нить читателю мою мысль, я разделю преступления на два рода. К
первому относятся убийство и все другие тяжкие злодеяния, ко второму
- меньшие преступления. Такое разделение имеет основание в самой
природе преступлений. Безопасность жизни является естественным
правом, безопасность имущества - общественным правом. Число по-
буждений, заставляющих людей идти против природного чувства сос-
традания, значительно меньше числа побуждений, заставляющих их в
силу естественного стремления к счастью нарушать права, покоящиеся
не в глубине сердца, а в общественных условиях. Так как вероятность
совершения этих двух родов преступлений в высшей степени различна,
необходимо к каждому из них применять различные правила. Для более
тяжких, а потому и более редких преступлений сроки расследования,
вследствие большей вероятности невинности обвиняемого, должны
быть сокращены. Срок же давности должен быть увеличен, потому что
только с окончательным приговором о виновности или невиновности
кого-либо утрачивается надежда на безнаказанность, вред от которой
тем больше, чем тяжелее преступление. А в менее важных преступ-
лениях, при которых уменьшается вероятность невиновности обви-
няемого, сроки расследования должны быть увеличены, но сроки дав-
ности, так как вред от безнаказанности уменьшается, должны быть
сокращены. Подобное деление преступлений на два рода было бы
недопустимо, если бы вред, проистекающий от безнаказанности, умень-
шался в той же степени, с какой увеличивается вероятность совер-
шений преступлений. Следует заметить, что подсудимый, виновность
или невиновность которого не доказаны, хотя и освобождается за
152
недостатком доказательств, может в течение срока давности, установ-
ленного законом, если откроются новые улики, предусмотренные в
законе, вновь подвергнуться задержанию и расследованию за то же
самое преступление. Вот средство, которое, как мне кажется, пригодно
для ограждения и безопасности, и свободы граждан. Слишком легко
отдать предпочтение одной за счет другой, если оба эти блага, сос-
тавляющие неотъемлемое и одинаковое достояние каждого граждани-
на, не будут защищены - одно от явного или скрытого деспотизма,
другое - от буйной народной анархии.

§ XXXI.	ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ТРУДНО ДОКАЗУЕМЫЕ

Тому, кто вдумается в эти начала, но упустит из виду, что разум
почти никогда не был законодателем наций, странным покажется,
почему для наиболее жестоких или наиболее сокровенных, или химери-
ческих, т.е. наиболее невероятных, преступлений довольствуются
предположениями и наиболее слабыми и сомнительными доказатель-
ствами. Как будто законы и судьи заинтересованы не в том, чтобы
отыскать истину, но в том, чтобы доказать преступление. Как будто
опасность осудить невинного не возрастает, когда вероятность неви-
новности выше, чем вероятность виновности. У большинства людей
отсутствует мужество, одинаково необходимое как для великих прес-
туплений, так и для великих подвигов. Видимо, по этой причине и те и
другие наблюдаются одновременно у тех наций, которые сохраняют
свое существование скорее благодаря деятельности правительства и
страстям, направленным к общественному благу, чем благодаря своей
величине, или в силу того, что их законы всегда отличны. У наций
последнего рода ослабленные страсти, по-видимому, способствуют
скорее сохранению, чем улучшению образа правления. Отсюда следует
одно важное заключение: крупные преступления, совершающиеся в
какой-либо нации, не всегда служат доказательством ее упадка.

Имеются преступления, часто повторяющиеся в обществе, но ко-
торые трудно доказать. В этих преступлениях трудность доказывания
рассматривается как вероятность невиновности. Поскольку же вред,
проистекающий от безнаказанности, тем менее может иметь значение,
что распространенность этих преступлений зависит не столько от
безнаказанности, сколько от других причин, то должны быть одинаково
уменьшены сроки как для расследования, так и для давности. Между
тем прелюбодеяние, греческая любовь, с трудом доказуемые, являют-
ся преступлениями, к которым, согласно установившимся правилам,
применяются тиранические презумпции, как бы доказательства и
полудоказательства (как будто человек может быть наполовину не-
виновен, наполовину виновен, т.е. наполовину наказан, а наполовину
оправдан). Именно по этим преступлениям пытка проявляет свою
жестокую власть над подсудимым, свидетелями и даже над семьей
несчастного, как тому учат с возмутительным хладнокровием ученые,
являющиеся для судей правилом и законом.
С точки зрения политической прелюбодеяние является преступ-
лением, которое порождается и направляется двумя причинами - из-
менчивыми законами людей и могущественнейшим влечением одного
пола к другому. Влечение это во многом сходно с всемирной силой
тяготения, оно уменьшается с увеличением расстояния. И подобно
тому, как сила тяготения изменяет все движения тел, так и влечение,
покуда оно продолжается, изменяет почти все движения души. Разли-
чие между ними в том, что тяготение уравновешивается препят-
ствиями, влечение же по общему правилу с ростом их усиливается.

Если бы я обращался к нациям, не озаренным светом религии, то я
указал бы еще на одно важное различие между этим и другими
преступлениями. Оно порождается от злоупотребления постоянной и
общей всему человечеству потребностью, потребностью, предшество-
вавшей обществу и даже вызвавшей его образование. Другие же
преступления, разрушающие общество, вызываются скорее мимолет-
ными страстями, чем естественной потребностью. Для знающего
историю и людей эта потребность представляется - поскольку речь
идет об одном и том же климате - всегда равной определенной пос-
тоянной величине. Если это верно, то следует считать бесполезными и
даже вредными законы и обычаи, пытающиеся уменьшить эту общую
сумму, потому что их действие сказалось бы в том, что одна часть
граждан была бы обременена и своими и чужими потребностями.
Напротив, были бы мудрыми те законы, которые, следуя, так сказать,
легкому склону равнины, разложили и разветвили бы общее действие
этой потребности на столько равных малых частей, что одновременно
предупредили бы как засуху, так и наводнение. Супружеская верность
всегда пропорциональна количеству браков и свободе их заключения.
Там, где господствуют наследственные предрассудки, где родительская
власть заключает или не допускает браки, там волокитство нарушает
их тайно, не обращая внимания на обычную мораль, которой пола-
гается возмущаться последствиями, снисходительно относясь к их при-
чинам. Но эти соображения излишни для тех, кто, исповедуя истинную
религию, следует более высоким побуждениям, сдерживающим силу
естественных влечений. Подобное преступление совершается так быс-
тротечно и таинственно, оно так прикрыто наброшенным на него самим
законом покрывалом - необходимым, но прозрачным, и вместо того,
чтобы уменьшать, увеличивающим ценность предмета, - поводы к не-
му так легки, а последствия так неопределенны, что во власти законо-
дателя скорее предупредить, чем исправить его действие. Общее пра-
вило: для всех преступлений, которые по своей природе должны боль-
шею частью оставаться безнаказанными, само наказание становится
подстрекательством. Особенность нашего воображения заключается в
том, что если препятствия не непреодолимы, если они не чрезмерны по
сравнению с леностью духа, присущей каждому человеку, то они еще
больше распаляют воображение и увеличивают значение предмета,
потому что являются столькими же преградами, мешающими блуждаю-
щему и непостоянному воображению отвлечься от предмета. Понуж-
даемое охватить все соотношения воображение задерживается на бо-
154

’	.а
лее приятном, к которому, естественно, душа наша устремляется ско-
рее, чем к мрачному и печальному, чего она избегает и от чего уда-
ляется.

Аттическая любовь, наказуемая столь сурово и за которую так
легко подвергают пытке, торжествующей над невинностью, вызыва-
ется не столько потребностями одинокого свободного человека, сколько
страстями человека, живущего в обществе и рабстве. Это преступле-
ние черпает свою силу не столько в пресыщении удовольствиями,
сколько в том воспитании, которое, желая сделать людей полезными
для других, начинает с того, что делает их бесполезными для самих
себя, которое проводится в домах, куда собирают пылкую молодежь.
Не находя никакого другого выхода, все развивающиеся природные
силы растрачиваются без пользы для человечества, вызывая тем
самым даже преждевременную старость.

Детоубийство является также следствием неизбежного противоре-
чия, в которое поставлена женщина, ставшая жертвой своей слабости
или насилия. Ей нужно выбрать позор или смерть существа, неспо-
собного чувствовать свое несчастье. Как ей не предпочесть эту смерть
неизбежным страданиям, ожидающим ее и ее несчастный плод?
Лучшим средством предупредить это преступление были бы законы,
действительно охраняющие слабость от тирания, ополчающейся
против пороков, если их нельзя прикрывать плащом добродетели.

Я не хочу ослаблять справедливый ужас, которого заслуживают эти
преступления. Но, указывая на их причины, я считаю себя вправе
сделать следующий общий вывод: наказание за преступление не может
быть признано справедливым (или, что то же, необходимым), пока для
предотвращения последнего закон не употребил наилучшие средства,
доступные нации при данных условиях.

§ XXXII.	САМОУБИЙСТВО

Самоубийство является преступлением, к которому, казалось бы, не
может применяться наказание в собственном смысле, потому что оно
поражает или невинных или холодное и бесчувственное тело. Если в
последнем случае наказание производит на живых людей такое же
впечатление, как бичевание статуи, то в первом оно является неспра-
ведливым и тираническим, так как политическая свобода необходимо
предполагает, что наказание бывает только личным. Люди слишком
любят жизнь, и все, что их окружает, укрепляет в них эту любовь. Их
слишком привлекает обольстительное представление о наслаждении
и сладчайшее заблуждение смертных - надежда, благодаря которой
люди жадно пьют чашу зла, если к нему примешано несколько капель
добра. Нечего поэтому опасаться, что неминуемая безнаказанность
самоубийства окажется на людей какое-либо влияние. Кто боится стра-
даний, повинуется законам, но смерть уничтожает в теле все источники
страдания. Что же тогда может удержать отчаявшуюся руку са-
моубийцы?
Лишающий себя жизни наносит меньший вред обществу, чем
покидающий навсегда его пределы, потому что тот оставляет ему все
свое достояние, этот же уносит часть его с собой. Поскольку, далее,
сила общества зависит от числа граждан, то покидающий его и
переселяющийся к соседней нации, наносит своему обществу двойной
вред по сравнению с тем, кто устраняет себя из него своей смертью.
Вопрос сводится, таким образом, к тому, полезно или вредно для нации
предоставлять своим членам постоянную свободу покинуть ее.

Не должны издаваться законы, не вооруженные силой, ни законы,
несостоятельность которых вызывается природой обстоятельств. Так
как над умами царит общественное мнение, которое воспринимает
лишь длительное и косвенное воздействие законодателя, противясь
непосредственному и насильственному, то бесполезные и презираемые
людьми законы заражают своей слабостью и более благодетельные
законы. Они рассматриваются тогда не как хранилище общественного
блага, а скорее как препятствия, подлежащие устранению. Если же,
как это указывалось, нашим чувствам поставлены пределы, то чем
больше уважения питают люди к предметам, чуждым закону, тем
меньше его остается на долю самого закона. Мудрый устроитель
общественного счастья может из этого положения сделать несколько
полезных выводов. Если бы я стал их излагать, то это слишком уда-
лило бы меня от моей задачи - доказать бесполезность превращения
государства в тюрьму. Такой закон бесполезен: если только страна не
отделена от всех других недоступными горами или несудоходными
морями, то возможно ли закрыть доступ ко всем точкам ее окружности
и усторожить всех ее сторожей? Успевший взять с собой все свое
достояние не может быть наказан. Раз такое преступление совершено,
оно не может уже быть наказано; наказывать же его раньше, значило
бы наказывать волю людей, а не их действия, повелевать их наме-
рениями - этой наиболее свободной от власти человеческих законов
частью человека. Наказывать отсутствующего отобранием оставше-
гося имущества значило бы приостановить всякую торговлю между
нациями, причем нельзя предотвратить неизбежные и легко совершае-
мые уловки, не относясь тиранически к договорам. Наказывать винов-
ного по возвращении значило бы препятствовать исправлению зла,
причиненного обществу, и повело бы к тому, что покинувшие общество
никогда бы в него не возвращались. Само запрещение оставлять стра-
ну только усиливает желание членов нации покинуть ее и удерживать
иностранцев от приезда в нее.

Что должны мы думать о правительстве, у которого кроме страха
нет других средств удержать в отечестве людей, естественно привя-
занных к нему первыми впечатлениями своего детства? Самое верное
средство удержать граждан в отечестве заключается в улучшении
благоденствия каждого из них. Подобно тому, как прилагаются все
усилия, чтобы торговый баланс был в нашу пользу, так и главнейшая
забота суверена и нации заключается в том, чтобы сумма счастья, по
сравнению с окружающими ее нациями, были бы больше, чем где бы
то ни было. Удовольствия, доставляемые роскошью, не являются глав-
156
ними условиями этого счастья, хотя роскошь - и необходимое средст-
во против неравенства, возрастающего с успехами нации и без
которого богатство скопилось бы в одних руках. Так, где размеры
страны растут в большей степени, чем ее население, роскошь
благоприятствует деспотизму, потому что чем население реже, тем
слабее промышленность, а чем слабее промышленность, тем больше
бедность зависит от богатства, тем труднее и тем менее опасно
объединение угнетаемых против угнетателей. Она благоприятствует
деспотизму и потому, что почести, должности, отличия, зависимость,
делающие более чувствительным расстояние, отделяющее слабого от
сильного, легче достаются малому, чем большому числу людей,
поскольку люди тем более зависимы, чем менее за ними наблюдают, а
этого наблюдения тем меньше, чем больше их число. Там же, где на-
селение страны растет быстрее, чем ее границы, роскошь становится
преградой деспотизму, потому что она оживляет промышленность и
деятельность людей, а удовлетворение потребностей доставляет так
много наслаждений и удобств богатому, что меньшее место занимает
показная роскошь, которая именно и увеличивает чувство зависимости.
Можно заметить поэтому, что в обширных, но слабых и малона-
селенных государствах, преобладает, если тому не воспрепятствуют
иные причины, роскошь, внушенная тщеславием, над роскошью, нап-
равленной к увеличению удобств жизни. Но в государствах, более на-
селенных, чем пространных, показная роскошь неизменно вытесняется
роскошью удобств. Однако наслаждения роскошью связаны с тем не-
достатком, что хотя в предоставлении их и в торговле предметами
роскоши участвуют многие, значительной долей их пользуется только
ничтожнейшая часть населения. Благодаря этому не ослабляется чув-
ство нищеты, вызываемое скорее сравнением, чем действительностью.
Но только безопасность и свобода, ограниченные одними законами,
составляют главную основу счастья нации. При них наслаждения
роскошью приносят пользу населению, без них же становятся орудием
тирании. Подобно тому, как благороднейшие дикие животные и наи-
более свободолюбивые птицы удаляются в пустые и непроходимые
леса, оставляя плодородные и веселые долины преследующему их че-
ловеку, так и люди избегают наслаждений, распределяемых тира-
нией.

Доказано, таким образом, что закон, превращающий страну в
тюрьму для подданных, бесполезен и несправедлив. Таким же будет
поэтому и наказание за самоубийство. Оно является виной, караемой
Богом, потому что только Он может наказывать и после смерти, но не
преступлением перед людьми, потому что вместо того, чтобы падать
на самого виновного, наказание падает на его семью. Если мне кто-
либо возразит, что такое наказание может тем не менее удержать
человека, решившегося убить себя, я отвечу: кто спокойно отказы-
вается от блага жизни, кто ненавидит земное существование настоль-
ко, что предпочитает ему несчастную вечность, того никак не могут
поколебать менее действительные и более отдаленные соображения о
детях и родителях.
§ХХХШ. КОНТРАБАНДА

Контрабанда является настоящим преступлением, наносящим вред
суверену и нации; наказание не должно быть, однако, бесчестящим,
потому что это преступление не влечет за собой бесчестья в
общественном мнении. Когда бесчестье назначается за преступления,
не почитаемые таковыми, то ослабляется его значение и для преступ-
лений, его заслуживающих. Если смертная казнь будет установлена,
например, за убийство фазана и за умерщевление человека или за
подлог важного документа, то утратится разница между этими тремя
преступлениями. Тем самым будут утрачены нравственные чувства,
крайне медленно и с трудом развивавшиеся в течение веков в душе
человека, стоившие много крови, - чувства, для порождения которых
считалось необходимым прибегать к помощи самых возвышенных
побуждений и великого множества важных обрядностей.

Это преступление порождается самим законом, потому что с увели-
чением пошлины всегда растет и прибыль от преступления, и тем
самым соблазн совершить его. Облегчается же контрабанда как благо-
даря увеличению окружности, подлежащей охране, так и уменьшению
объема самого товара. Наиболее справедливым является наказание,
состоящее в отобрании запрещенного товара и всего провозимого
вместе с ним. И оно будет тем действительнее, чем ниже будет
пошлина, так как люди рискуют только в соответствии с той выгодой,
которую они могли бы получить при счастливом исходе предпринятого.

Но почему же это преступление, являясь кражей у государя, а
следовательно и у самой нации, не влечет бесчестья для совершившего
его? Отвечу на это, что преступления, которые, по мнению людей, не
могут затронуть их лично, не настолько волнуют их, чтобы вызвать
общественное негодование против виновных. Таким преступлением
является контрабанда. Люди, на которых отдаленные последствия
производят самое слабое впечатление, не замечают вреда, который
может быть им причинен контрабандой; к тому же нередко они в
настоящем извлекают из нее для себя выгоду. Они замечают только
вред, причиняемый государю, они не заинтересованы поэтому в том,
чтобы лишить уважения тех, кто тайно провозит товары, в против-
ность тому, как они поступают в отношении совершающих кражу
частного имущества, подлог важных документов и другие преступ-
ления, которые могут их затронуть. Очевидным является положение,
что каждое одаренное чувствительностью существо думает только о
том зле, которое ему известно.

Но можно ли оставлять безнаказанным подобное преступление, если
у совершившего его отсутствует имущество? Никоим образом: бывает
контрабанда, настолько задевающая систему податей, составляющую
столь существенную и трудную часть благоустроенного законода-
тельства, что преступление заслуживает значительного наказания,
вплоть даже до тюрьмы, вплоть до рабства. Но эта тюрьма и рабство
должны соответствовать природе самого преступления. Так, в тюрьме,
назначаемой за тайный провоз табака, не должны содержаться убийцы
или разбойники. Труд, заключающийся в работе на казну, которую
виновный хотел обмануть, наиболее соответствовал бы природе
наказаний за это преступление.

§ XXXIV.	О ДОЛЖНИКАХ

Для поддержания доверия к деловым договорам и для безопасности
торговли законодатель принужден обеспечить кредиторов правом рас-
поряжаться личностью несостоятельных должников. Но мне представ-
ляется важным, чтобы отличали злостного несостоятельного от невин-
ного. Первый должен подвергаться наказанию, установленному за под-
делку монеты, потому что подделка куска клейменого металла, являю-
щегося залогом обязательства граждан, составляет не большее прес-
тупление, чем подделка самих обязательств. Но если впавший невинно
в несостоятельность докажет своим судьям после строгого расследова-
ния, что он лишился своего имущества вследствие коварства или не-
счастья других или же вследствие событий, которые никакая челове-
ческая мудрость не в состоянии предусмотреть? В силу каких варварс-
ких соображений следует тогда бросать его в тюрьму и лишать един-
ственного и печального блага - голой свободы? Зачем переживать ему
страдания виновных и с отчаянием угнетенной честности сожалеть,
быть может, о том, что он жил спокойно, не будучи виновным, под опе-
кой тех законов, которые были продиктованы корыстолюбием сильных,
которые терпелись слабыми благодаря надежде, почти всегда сверкаю-
щей в душе человека, заставляющей верить, что несчастные случай-
ности предназначены для других, а счастливые для нас! Казалось бы, в
интересах каждого, чтобы законы были умеренными, но люди, следуя
своим непосредственным чувствам, любят жестокие законы, несмотря
на то, что они им подчинены. Это объясняется тем, что боязнь потер-
петь обиду от других сильнее желания обидеть самому. Возвращаюсь к
несчастному несостоятельному. Если его обязательства погашаются
только при полной уплате долга, если он сможет только с согласия
кредиторов оставить страну и использовать свою предприимчивость
под властью других законов, а плоды ее, под страхом наказания, долж-
ны в соответствии с удачей поступать на удовлетворение кредиторов,
то спрашивается: какие законные предлоги, будь то устойчивость тор-
говли или священная собственность на имущества, могут оправдать ли-
шение свободы, бесполезное, за исключением того случая, когда жела-
ют мучениями рабства раскрыть тайны несостоятельного, предполагае-
мого невинным? Редчайший случай, если будет производиться строгое
расследование. Я утверждаю, что законодательство вообще должно ру-
ководствоваться следующим основным положением: неблагоприятные
политические последствия находятся в прямом отношении к размерам
вреда, наносимого обществу и в обратном - к трудности его установ-
ления. Следовало бы различать умысел от грубой неосторожности,
эту - от легкой, а последнюю - от полной невиновности. В первом слу-
чае следовало бы назначать наказания как за подлог, во втором - мень-
шее, но состоящее в лишении свободы, в последнем - предоставлять
должнику свободный выбор средств, которые помогли бы ему вос-
становить свое положение, в третьем случае предоставлять этот выбор
кредиторам. Но различие между грубой и легкой неосторожностью
должно быть установлено слепым и беспристрастным законом, а не
опасной и произвольной мудростью судей. Точное разграничение так же
необходимо в политике, как и в математике, столь же при измерении
общественного блага, сколько и при измерении величин*. С какой
легкостью мог бы заботливый законодатель предупредить значитель-
ную часть неосторожных несостоятельностей и спасти от несчастья не-
винного прилежного человека! Публичная и точная запись всех догово-
ров и свобода для всех граждан справляться в документах, хранящихся
в порядке. Общественный банк, основанный на взносы, разумно отчис-
ляемые от удачной торговли, задачей которого была бы выдача соот-
ветствующих сумм несчастным и невинным купцам. От этого не прои-
зошло бы никаких вредных последствий, а выгоды могли быть неис-
числимы. О снисходительных, простых и возвышенных законах, ожи-
дающих только мановения законодателя, чтобы пролить на лоно нации
изобилие и силу, о законах, творцы которых прославлялись бы из по-
коления в поколение в бессмертных благодарственных гимнах, - о та-
ких законах меньше всего думают или их меньше всего желают. Бес-
покойный мелочный дух, робкая мудрость, думающая о настоящем,
осторожная недоверчивость к новому властвуют над чувствами тех,
которые распоряжаются деятельностью слабых смертных.

§XXXV.	УБЕЖИЩА

Мне остается рассмотреть еще два вопроса: первый состоит в том,
справедливы ли убежища и полезны или нет договоры между нациями о
взаимной выдаче преступников. В пределах страны не должно быть
места, независимого от законов. Сила их должна следовать за граж-
данином, как тень за телом. Безнаказанность и убежища мало чем раз-
личаются между собой. Так как впечатление производит не столько
строгость наказания, сколько его неизбежность, то убежища вызывают
преступления в большей мере, чем от них удерживает наказание. Уве-
личивать число убежищ означало бы создание такого же числа ма-
леньких независимых государств, потому что там, где законы не
повелевают, могут создаваться новые законы, противоречащие обще-

Торговля и собственность на имущество не являются целью общественного дого-
вора, но могут служить средством к ее достижению. Подвергать каждого из членов
общества бедствиям, которые могут быть порождены таким множеством случайностей,
значило бы подчинять цель средствам, что явилось бы ложным заключением во всех
науках, в особенности же в политике. В такую же ошибку впал я в предыдущих
изданиях, где говорил, что невинный несостоятельный должен содержаться под стражей в
виде залога для кредиторов или же быть отдан им в работу. Стыжусь, что писал это.
Меня обвинили в безбожии, но я этого не заслужил. Меня обвинили в мятежных
подстрекательствах, но я этого не заслужил. Я оскорбил права человека, и никто не
упрекнул меня в этом.
принятым, и тем самым может развиться дух, враждебный духу всего
общества. Вся история показывает, что убежища являлись колыбелью
великих переворотов в государствах и в мнениях людей. Но полезна ли
взаимная выдача нациями преступников? Я не осмелюсь разрешить
этот вопрос до тех пор, пока законы, более соответствующие тре-
бованиям человечества, более мягкие наказания и устранение зависи-
мости от произвола и от мнений не обеспечат безопасность угнетенной
невинности и ненавидимой добродетели, пока тирания без остатка не
будет изгнана в обширные равнины Азии всемирным разумом, все
более объединяющим интересы престола и подданных. Хотя сознание,
что нет ни одной пяди земли, где прощались бы истинные преступ-
ления, было бы самым действительным средством их предупреждения.

§ XXXVI.	О НАЗНАЧЕНИИ ЦЕНЫ
ЗА ГОЛОВУ ПРЕСТУПНИКА

Другой вопрос - полезно ли назначать цену за голову человека и
превращать в палача каждого гражданина, вкладывая в его руку ору-
жие. Преступник находится за пределами или в пределах своей страны.
В первом случае суверен подстрекает граждан к совершению пре-
ступления и навлекает на них наказание. Таким образом, он наносит
обиду и присваивает себе власть в чужих владениях, он уполнома-
чивает тем самым другие нации одинаково поступать и с ним. Во
втором случае он обнаруживает свою собственную слабость: не станет
покупать помощь тот, кто сам себя в состоянии защитить. Кроме того,
подобный указ спутывает все понятия о нравственности и добродетели,
исчезающие от малейшего дуновения ветра. Законы то призывают к
измене, то наказывают за нее. Одной рукой законодатель скрепляет
узы семьи, родства и дружбы, другой награждает тех, кто их ломает и
разрывает. Постоянно находясь в противоречии с самим собой, он то
призывает к доверчивости подозрительный ум людей, то сеет во всех
сердцах недоверие. Вместо предупреждения одного преступления он
порождает сотню их. К таким средствам прибегают слабые нации,
законы которых все равно, что временные исправления здания, расша-
танного со всех сторон и готового рухнуть. По мере распространения в
нации просвещения честность и взаимное доверие становятся необхо-
димыми, и ими все более проникает истинная политика. Хитрость,
коварство, темные и непрямые пути будут вообще избегаться и
чувствительность всех одержит верх над чувствительностью каждого в
отдельности. Даже века невежества, в течение которых общественная
нравственность побуждала людей повиноваться нравственности
частной, служат поучением и уроком для веков просвещенных. Но
законы, вознаграждающие измену, возбуждающие, сея взаимное недо-
верие среди граждан, тайную войну, препятствуют столь необходимому
соединению нравственности с политикой, которое могло бы доставить
людям счастье, нации - мир, а вселенной - возможно более длительный
покой и отдых от всех переживаемых зол.
§ XXXVII.	ПОКУШЕНИЯ, СООБЩНИКИ, БЕЗНАКАЗАННОСТЬ

Из того, что законы не наказывают намерение, не следует еще,
чтобы преступление, начинающееся каким-либо действием, которым
обнаруживается желание довести его до конца, не заслуживало бы
наказания, хотя и меньшего, чем преступление. Применение наказания
оправдывается важностью предупреждения покушений. Но поскольку
между покушением и окончанием преступления может пройти извест-
ное время, назначение большего наказания за оконченное преступление
может вызвать раскаяние. То же относится и к случаю, когда имеется
несколько сообщников в преступлении, но не все являются непосред-
ственными исполнителями, а участвуют в нем по-разному. Если не-
сколько человек вместе идут на риск, то чем он больше, тем сильнее
они стремятся сделать его равным для всех. Поэтому труднее найти
желающего быть исполнителем, раз он должен нести больший риск,
чем остальные сообщники. Единственным иключением был бы тот слу-
чай, когда исполнителю предназначалось бы особое вознаграждение.
Так как больший риск в этом случае возмещается, то наказание долж-
но быть равным. Эти рассуждения могут показаться слишком метафи-
зическими не думающему о том, насколько важно, чтобы законы как
можно меньше способствовали согласию сообщников между собой.

Некоторые суды обещают безнаказанность сообщнику тяжкого
преступления, если он назовет своих товарищей. С такой мерой
связаны невыгоды и выгоды. Невыгоды состоят в том, что нация
однобряет измену, презираемую даже среди злодеев. При этом
преступления, требующие храбрости, менее опасны для нации, чем
порождаемые низостью. Первая встречается не часто и нуждается
только в благодетельной силе, которая направила бы ее на общее
благо, вторая же встречается чаще; она заразительна и всегда свое-
корыстна. Кроме того, суд обнаруживает свою собственную неуверен-
ность и слабость закона, взывающего к его нарушителю о помощи.
Выгоды заключаются в предупреждении важных преступлений,
устрашающих народ, когда последствия их явны, а виновники неизвест-
ны. Эта мера полезна также, так как показывает, что нарушающий
верность законам, т.е. обществу, способен нарушить ее и по отно-
шению к отдельным лицам. Мне представляется более предпочти-
тельным издать общий закон, устанавливающий безнаказанность со-
общнику, раскрывшему любое преступление, чем обещать ее в
отдельных случаях. Такой закон предупреждал бы соединение преступ-
ников, вселяя в каждого сообщника взаимный страх, что только он сам
подвергается опасности, и суд не придавал бы смелости злодеям, ви-
дящим, что в отдельных случаях обращаются к ним за помощью. Без-
наказанность доносчика по такому закону должна все же сопровож-
даться его изгнанием... Но тщетно стараюсь я заглушить угрызения
совести, которые переживаю, уполномачивая закон — этот священный
и неприкосновенный памятник общественного доверия, эту основу
человечекой морали - на коварство и измену. И какой пример для
нации, если обещание безнаказанности не выполнено, если, насмехаясь
над общественным доверием, влекут при помощи ученого крючкот-
ворства на казнь того, кто ответил на призыв закона! Такие примеры
нередки среди наций. Поэтому нередки люди, думающие о нации
только как о сложной машине, которой по своему усмотрению управ-
ляют наиболее ловкие и сильные. Бесчувственные и равнодушные ко
всему, что составляет отраду нежных и возвышенных душ, они подоб-
но музыкантам, извлекающим звуки из инструмента, с неизменной лов-
костью возбуждают, смотря по тому, что считают для себя полезным,
то самые дорогие чувства, то самые сильные страсти.

§ XXXVIII.	НАВОДЯЩИЕ ВОПРОСЫ; ПОКАЗАНИЯ

Наши законы запрещают при расследовании дела наводящие воп-
росы, т.е. вопросы, которые, как говорят ученые, касаются не прес-
тупления вообще, а отдельных его обстоятельств, и, будучи непо-
средственно связаны с преступлением, наводят подсудимого на прямой
ответ. Допрос, по мнению криминалистов, должен, как спираль, кру-
житься вокруг события преступления, но никоим образом не идти к
нему по прямой линии. Это правило вызвано тем соображением, чтобы
не навести подсудимого на ответ, который освободил бы его от обви-
нения, или, может быть, тем, что признание преступником себя винов-
ным представляется всегда противным природе. Но и в том и в другом
случае явно противоречие законов, допускающих пытку одновременно
с этим правилом. И действительно, какой же другой допрос является
более наводящим, чем связанный с причинением боли? Первое сообра-
жение находит свое подтверждение в пытке, потому что боль внушит
сильному упорное молчание, благодаря которому большее наказание
заменится меньшим, слабому же внушит признание, чтобы избавиться
от переживаемых мучений, более действительных, чем страдания в
будущем. Второе соображение, вне сомнения, такого же рода. Если
допрос, направленный на установление отдельных обстоятельств прес-
тупления, заставляет обвиняемого сознаться вопреки законам природы,
то мучения пытки приведут к этому с еще большей легкостью. Но
люди обращают больше внимания на различие названий, чем самих ве-
щей. Замечательным примером такого рода злоупотребления словами
является признание ничтожным и недействительным показания осуж-
денного уже преступника. Он является граждански мертвым, говорят с
важным видом юристы-перипатетики, а мертвый не способен ни к ка-
ким действиям. В жертву этой пустой метафоры принесено множество
людей, и очень часто самым серьезным образом спорили о том, должна
или нет истина уступать место судебным формулам. Если только по-
казания осужденного не направлены на то, чтобы задержать ход пра-
восудия, то почему же нельзя предоставить преступнику, хотя бы после
осуждения, из внимания к его крайнему несчастью и в интересах исти-
ны возможность указать на новые обстоятельства, которые изменяют
природу дела и могут оправдать его или других при новом судебном
процессе? Формальность и торжественность необходимы при
отправлении правосудия, чтобы ничего не оставлять на произвол судьи,
чтобы народ знал, что суд творится на основании твердых правил, а не
беспорядочно и пристрастно, наконец, и потому, что на людей, склон-
ных к подражанию, рабов привычки, впечатления воздействуют силь-
нее, чем рассуждения. Истина бывает слишком простой или слишком
сложной и, чтобы примирить с собой невежественный народ, нуждается
в известной внешней торжественности. Но во избежание роковой
опасности не следует придавать формальностям такой характер, чтобы
от этого пострадала истина. В заключение скажу, что упорно отка-
зывающийся отвечать на допросах заслуживает наказания, указанного
законом, и притом наказания, наиболее строгого из установленных за-
коном, чтобы посредством молчания люди не уклонялись от необхо-
димости послужить должным примером для народа. Но такое наказание
не является необходимым, когда очевидно, что данное преступление
совершено данным преступником, подобно тому, как излишне призна-
ние, когда виновность устанавливается другими доказательствами.
Последнее встречается чаще всего, так как опыт показывает, что в
большинстве процессов подсудимый отрицает свою виновность.

§ XXXIX.	ОБ ОСОБОМ РОДЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Читающий это сочинение заметит, что я не коснулся одного рода
преступлений. Из-за него Европа была залита человеческой кровью и
были воздвигнуты костры, где пищей для пламени служили живые
человеческие тела. Эти костры являлись веселым зрелищем, они
услаждали слух слепой толпы, когда до нее сквозь клубы черного
дыма, - дыма от человеческого тела, - среди треска обуглившихся
костей и шипения еще трепещущих внутренностей доносились глухие,
невнятные стоны несчастных. Но рассудительные люди поймут, что ни
место, ни время, ни предмет не позволяют мне исследовать природу
этого преступления. Выходило бы за пределы моего труда и было бы
слишком долго доказывать, что в государстве необходимо совершенное
единообразие мыслей, несмотря на пример многих наций; что мнения,
отличающиеся между собой только тончайшими, неясными, слишком
далекими для человеческого понимания чертами, могут тем не менее
потрясти общественное благополучие, если одному из них не будет
отдано предпочтения перед другими; что раз природа мнений такова,
что одни, благодаря брожению и взаимной борьбе, проясняются: истин-
ные побеждают, а ложные тонут в забвении - то другие, не имеющие
опоры, если будут предоставлены самим себе, должны быть облечены
авторитетом и силой. Слишком долго было бы доказывать, что господ-
ство силы над умами людей нужно и необходимо, хотя оно и представ-
ляется ненавистным, порождающим одно лицемерие, а отсюда и
низость, противоречащим духу кротости и братства, предписанному
разумом и авторитетом, более всего нами почитаемым. Все это следует
считать до очевидности доказанным и согласным с истинными интере-
сами людей, раз это господство осуществляется имеющими признанный
авторитет. Я говорю только о преступлениях, вытекающих из челове-
ческой природы и общественного договора, а не о грехах, наказания за
которые, даже временные, должны быть основаны на иных началах,
чем начала ограниченной философии.

§ XL.	ЛОЖНЫЕ ПОНЯТИЯ О ПОЛЬЗЕ

Одним из источников ошибок и несправедливостей являются ложные
понятия о пользе, которые создают себе законодатели. Ложно понятие
о пользе, когда отдельные неудобства считаются более важными, чем
общие, когда чувствам приказывают вместо того, чтобы их возбуж-
дать, когда говорят логике: служи! Ложно понятие о пользе, когда ради
воображаемого или незначительного неудобства приносится в жертву
тысяча действительных выгод; когда отнимают от людей огонь,
потому что от него пожары, и воду, потому что в ней тонут; когда зло
исправляется только путем разрушения. Законы, запрещающие ноше-
ние оружия, принадлежат к такого рода законам. Они обезоруживают
только тех, кто не склонен и не решится на преступление. Но люди, не
боящиеся нарушить самые священные законы человечества, самые
важные постановления Уложения, станут ли уважать менее важные и
совершенно произвольные законы, которые так легко нарушить и
остаться безнаказанным, точное следование которым лишает человека
личной свободы, самой дорогой для него и для просвещенного законо-
дателя, и подвергает невинного всем тем бедствиям, которые должны
падать на виновного? Эти законы ухудшают положение тех, кто
подвергается нападению, и улучшают его тем, кто нападает. Они не
уменьшают, а увеличивают число убийств, потому что увереннее
можно напасть на безоружного, чем на вооруженного. Такие законы не
предупреждают преступлений, а боятся их, они возникают под шумным
впечатлением отдельных событий, а не вследствие разумного обсужде-
ния выгод и невыгод, которые может породить закон, имеющий общее
значение. Ложно понятие о пользе, когда среди множества чувствую-
щих существ хотят установить симметрию и порядок, свойственный
грубой и неодушевленной материи, когда, пренебрегая побуждениями
ближайшими, которые только и действуют на людей постоянно и с
силой, предпочитают побуждения отдаленные. А эти производят самое
мимолетное и слабое впечатление, если сила воображения, редко встре-
чающаяся у людей, не восполнит отдаленность предмета его увеличе-
нием. Ложным, наконец, является понятие о пользе, когда, принося
существо дела в жертву словам, противопоставляют благо обществен-
ное благу всех частных лиц. Между жизнью в обществе и естествен-
ным состоянием различие состоит в том, что человек дикий наносит
вред другим, поскольку это полезно для него самого, тогда как дурные
законы побуждают иногда человека, живущего в обществе, причинять
обиду другим без всякой пользы для себя. Деспот вселяет страх и
уныние в души своих рабов, но этот страх и уныние отражаются на
нем самом с еще большей силой. Чем более ограниченному, составляю-
щему семью, числу лиц внушается страх, тем меньшей опасности под-
вергается вызывающий его и находящий в этом свое счастье. Но чем
публичнее действует страх, чем большее число людей охватывается
им, тем скорее найдется неразумный, или отчаянный, или осторожно-
смелый человек, который использует других в своих целях. Он про-
будит в них наиболее дорогие чувства, тем более соблазнительные, чем
на большее число лиц распространяется опасность предприятия и чем
меньше, в соответствии с их жалким положением, ценят несчастные
свое собственное существование. Одна обида порождает другую,
потому что ненависть является чувством более длительным, чем
любовь. В то время как первая черпает свою силу в продолжении дей-
ствий, вторая теряет ее от этого.

§ XLI.	КАК ПРЕДУПРЕЖДАТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Лучше предупреждать преступления, чем наказывать. В этом -
главная цель всякого хорошего законодательства, которое является
искусством вести людей к возможно большему счастью или к возможно
меньшему несчастью, если говорить об общем итоге добра и зла в
жизни. Но употреблявшиеся до сих пор средства по большей части
были неверными и противоречащими поставленной цели. Невозможно
привести беспокойную деятельность людей к геометрическому поряд-
ку, исключающему неправильность и запутанность. Подобно тому, как
неизменные и простейшие законы природы не препятствуют наруше-
нию движения планет, так и человеческие законы не смогут — при
бесконечных и самых противоположных силах притяжения, наслажде-
ния и печали - предупредить столкновения и нарушения порядка.
И, однако, именно эта нелепая мечта присуща ограниченным людям,
когда они получают власть в свои руки. Запрещать множество безраз-
личных действий не значит предупреждать преступления, которые ими
и не могут быть рождены, а значит создавать из этих действий новые
преступления, значит определять по своему желанию добродетель и
порок, которые провозглашаются вечными и непоколебимыми. До чего
были бы мы доведены, если бы было необходимо запретить нам все,
что может привести к преступлению? Нужно было бы лишить человека
возможности пользоваться своими чувствами. На одно побуждение,
толкающее людей к совершению действительного преступления, при-
ходятся тысячи, толкающие их к совершению тех безразличных дейст-
вий, которые в дурных законах называются преступлениями. Таким
образом, если вероятность преступлений пропорциональна числу побуж-
дений, то расширение круга преступлений увеличивает вероятность их
совершения. Большая часть законов - не что иное, как привилегия,
т.е. подать, наложенная на всех в пользу немногих.

Хотите предупредить преступления? Сделайте так, чтобы законы
были ясными, простыми, чтобы вся сила нации была сосредоточена на
их защите и чтобы ни одна часть этой силы не направлялась на их
уничтожение. Сделайте так, чтобы законы меньше покровительство-
вали сословиям, чем самим людям. Сделайте так, чтобы люди боялись
их и только их. Страх перед законами благодетелен, но страх человека
перед человеком гибелен и порождает преступления. Порабощенные
люди всегда более сластолюбивы, распутны и жестоки, чем свободные
люди. Эти думают о науках, об интересах нации, видят великое и
подражают ему. Те, довольные настоящим, стараются забыть свое
унизительное положение в шумном беспутстве. Для них, привыкших к
неопределенности исхода всех событий, исход их преступлений пред-
ставляется загадочным, что еще более благоприятствует страстям,
вызывающим преступления. В нации, склонной под влиянием климата к
лени, неопределенность законов поддерживает и усиливает лень и
глупость. Силы нации, склонной к наслаждениям, но деятельной, благо-
даря таким законам растрачиваются на мелкие козни и плутни, сеящие
во всех сердцах недоверие, обращающие измену и притворство в
основу мудрости. В нации сильной и мужественной такие законы будут
в конце концов уничтожены, но только после многих колебаний от
свободы к рабству и от рабства к свободе.

§ XLII.	О НАУКАХ

Хотите предупредить преступления? Сделайте так, чтобы просвеще-
ние шло рука об руку со свободой. Зло, порождаемое знаниями,
находится в обратном отношении к их распространенности, а добро -
в прямом. Невежественный народ преклоняется перед ловким обман-
щиком, который никогда не бывает обыкновенным человеком, а про-
свещенный народ освистывает его. Облегчая сравнение предметов,
показывая их с разных точек зрения, знания противополагают многие
ощущения друг другу. Эти ощущения проверяются взаимно и с тем
большей легкостью, чем чаще у других встречаются такие же взгляды
и такие же сомнения. Перед лицом просвещения, широко распростра-
ненного среди нации, смолкает клевещущее невежество и трепещет
авторитет, лишенный доводов разума, тогда как непоколебимой пре-
бывает могущественная сила законов. Нет поэтому ни одного просве-
щенного человека, который не любил бы публичных, ясных и полезных
договоров об общественной безопасности, сравнивая пожертвованную
им малую частицу бесполезной свободы с суммой всей свободы, пожерт-
вованной другими, которые при отсутствии законов могли бы замыш-
лять против него. Если человек с чувствительной душой бросит взгляд
на Уложение хорошо составленных законов и найдет, что он потерял
только печальную свободу причинять другим зло, то он будет принуж-
ден благословить престол и того, кто его занимает.

Неверно, что науки всегда приносили вред человечеству. Когда так
происходило, это было неизбежным для людей злом. Размножение
человеческого рода по лицу земли вызвало войну, искусства, самые
грубые и первые законы, которые являлись временными договорами,
порождаемыми необходимостью и вместе с нею исчезавшими. Это
была первая философия, немногочисленные положения которой были
справедливы, потому что беспечность и малая умудренность предохра-
няли людей от заблуждений. Но с умножением числа людей всегда ум-
ножались и их потребности. Понадобились, следовательно, более силь-
ные и более длительные впечатления, которые удерживали бы людей
от неоднократного возвращения к первобытному, дообщественному
состоянию, становившемуся все более гибельным. Первоначальные
заблуждения, населившие землю ложными божествами и создавшие
невидимый мир, управляющий нами, явились поэтому великим благом
для человечества (говорю о великом благе политическом). Благодете-
лями людей оказались те, кто поразили людей удивлением и притащили
послушное невежество к алтарям. Они говорили о предметах, не-
доступных чувствам, ускользавшим от людей, чем больше они верили,
что они в руках у них, о предметах, которые никогда не презирались,
потому что никогда не были хорошо известны. Благодаря этому они
объединили и сосредоточили страсти людей на одном, сильно их пора-
зившем предмете. Таков был жребий всех наций, образовавшихся боль-
ших обществ, такова была необходимая и, может быть, единственная
их связь. Я не говорю об избранном Богом народе, которому необы-
чайные чудеса и знамения милости заменили человеческую политику.
Но так как заблуждению присуще свойство делимости до бесконеч-
ности, то порожденные им науки превратили людей в фанатическую
толпу слепых, которые так теснились и сталкивались в замкнутом лаби-
ринте, что некоторые чувствительные философы сожалели даже о
древнем диком состоянии. Вот первая эпоха, в которой знания, вернее,
мнения приносили вред.

Вторую эпоху составляет переход от заблуждений к истине, от
мрака, которого не сознавали, к свету. Страшное столкновение заблуж-
дений, полезных немногим сильным, сближение и волнение пробужден-
ных при этом страстей приносят бесконечные страдания несчастному
человечеству. Кто вдумается в историю, которая повторяется в своих
главных эпохах через известные промежутки времени, тот увидит, что
часто ради последующих поколений приносится в жертву целое поколе-
ние во время печального, но необходимого перехода, приводящего от
мрака невежества к свету философии и от тирании к свободе. Но когда
улягутся страсти, когда погаснет пожар, очистивший нацию от зол, ее
угнетавших, когда истина, сперва медленно, а затем все быстрее идя к
торжеству, воссядет на престолах рядом с монархами и когда ее будут
почитать и воздвигнут алтари в парламентах республик, кто может
тогда утверждать, что свет, просвещающий массы, вреднее тьмы и что
истинные и простые отношения, хорошо познанные людьми, гибельны
для них?

Если слепое невежество является менее роковым, чем посредствен-
ное и путаное знание, потому что последнее к недостаткам первого
прибавляет заблуждения, неизбежные у того, чей кругозор не дости-
гает границ истинного, то суверен принесет драгоценнейший дар и
нации и самому себе, если назначит просвещенного человека храните-
лем и стражем священных законов. Привыкший бесстрашно взирать на
истину, лишенный большинства надуманных потребностей, никогда
168
достаточно не удовлетворяемых, но которыми искушается добродетель
большинства людей, привыкшей смотреть на человечество с более
возвышенной точки зрения, он видит в своей нации семью людей-
братьев, расстояние между знатными и народом будет для него тем
меньшим, чем больше масса человечества, находящаяся перед его
очами. Философам свойственны потребности и интересы, неведомые
обыкновенным людям; они не отказываются при свете публичности от
тех начал, которые они проповедовали втайне, им свойственна любовь
к истине ради нее самой. Выбор таких людей составляет счастье нации,
но счастье кратковременное, если хорошими законами их число не
будет умножено настолько, что уменьшится вероятность другого
выбора, как бы вообще она ни была велика.

§ XLIII. ВЛАСТИ

Другое средство предупреждения преступлений заключается в том,
чтобы коллегия, являющаяся исполнителем законов, была больше
заинтересована в их соблюдении, чем в нарушении. Чем значительнее
число членов ее, тем меньше опасность злоупотребления законами,
потому что труднее подкупить лиц, наблюдающих друг за другом, и
они тем меньше заинтересованы в усилении своей власти, чем меньшая
доля ее приходится на каждого, в особенности по сравнению с опас-
ностью предприятия. Если суверен, придавая властям внешнюю пыш-
ность, допуская суровые указы, запрещая как справедливые, так и
несправедливые жалобы со стороны считающих себя угнетенными,
приучит подданных больше бояться властей, чем законов, то от этого
больше выиграют власти, чем личная и общественная безопасность.

; u	. § XLIV. НАГРАДЫ

Другое средство предупреждения преступлений заключается в
награждении добродетели. По этому вопросу я замечаю полное молча-
ние в законах всех ныне существующих наций. Если награды, устанав-
ливаемые академиями лицам, открывающим полезные истины, умно-
жили и знания и хорошие книги, то разве награды, раздаваемые благо-
детельной рукой суверена, не умножат число добродетельных поступ-
ков? Монета чести всегда неисчерпаема и плодоносна в руках мудрого
раздателя.     

§ XLV.	ВОСПИТАНИЕ

Наконец, самое верное, но и самое трудное средство предупреж-
дения преступлений заключается в усовершенствовании воспитания, -
вопрос слишком обширный, выходящий за поставленные мной пределы.
Этот вопрос, смею также сказать, слишком тесно связан с природой
правления, так что вплоть до самых отдаленных веков всеобщего
счастья он останется бесплодным полем, изредка только обрабатывае-
мым немногими мудрецами. Один великий человек, просвещающий
человечество, его преследующее, изложил подробно главные правила
воспитания, действительно полезного людям. Оно должно заключаться
не в бесплодном множестве предметов, а в точном выборе их, оно
должно знакомить в подлинниках, а не в копиях, с явлениями как
моральными, так и физическими, которые случайно или намеренно
являются перед неиспорченной душой юноши. Оно должно вести их к
добродетели, пользуясь легкой дорогой чувств, оно должно отвращать
их от зла не сбивчивым путем приказаний, за которыми следует лишь
притворное и мимолетное послушание, а безошибочным путем убежде-
ния в неизбежности вредных последствий.

§ XLVI. О ПОМИЛОВАНИИ

По мере смягчения наказаний милосердие и прощение становятся
менее необходимыми. Счастлива нация, в которой они считаются вред-
ными! Милосердие - эта добродетель, являвшаяся иногда дополнением
обязанностей суверена, должна быть исключена из хорошего законода-
тельства, при котором наказания должны быть кроткими, а суд
правильным и скорым. Эта истина покажется суровой тому, кто живет
при беспорядочной уголовной системе, когда прощение и милость тем
более необходимы, чем нелепее законы и чем жестче осуждения.
Прощение и милость являются лучшей прерогативой престола, наи-
более желанным атрибутом верховной власти. Но в них проявляется и
молчаливое неодобрение, выражаемое благодетельными устроителями
общественного счастья Уложению, которое со всеми своими недостат-
ками опирается на предрассудки веков, на многотомное сооружение
бесчисленных комментаторов, на тяжелый аппарат вечных формаль-
ностей и на сочувствие более пронырливых и менее внушающих страх
полуученых. Но нужно помнить, что милосердие - добродетель законо-
дателя, а не исполнителя законов, что она должна блистать в Уложе-
нии, а не в отдельных решениях. Показывать людям, что можно про-
щать преступления, что наказание не является необходимым их послед-
ствием, значит питать в них надежду на безнаказанность и заставлять
думать, что, раз может быть дано прощение, исполнение наказания над
теми, кого не простили, является скорее злоупотреблением силы, чем
проявлением правосудия. Что могут сказать, если государь дарует
прощение, т.е. жертвует общественной безопасностью в пользу от-
дельного лица и частным постановлением создает общее представление
о безнаказанности! Пусть будут непреклонны законы и их исполнители,
но пусть будет кроток, снисходителен и человеколюбив законодатель.
Мудрый строитель, он должен воздвигать свое здание на основе любви
каждого к самому себе, и пусть общее благо будет итогом частных ин-
тересов. Тогда ему не придется особыми законами и беспорядочными
поправками каждый раз отделять общественное благо от частного и на
страхе и недоверии создавать призрак общественного благоденствия.
Пусть он, как глубокий и мудрый философ, предоставит людям, своим
братьям, мирно наслаждаться той малой частицей блаженства, которую
неизмеримая система, установленная первопричиной всего существую-
щего, дала им в удел в этом уголке вселенной.

§ XLVIL ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Кончаю следующим размышлением. Суровость наказаний должна
соответствовать состоянию самой нации. На грубые души народа, едва
вышедшего из состояния дикости, необходимо действовать более силь-
ными и более чувствительными впечатлениями. Нужна молния, чтобы
сразить свирепого льва, выстрел из ружья только раздражит его. Но по
мере того, как душа людей, живущих в обществе, смягчается, воз-
растает их чувствительность, а с ростом последней, если желают сох-
ранить отношение между предметом и ощущением, должна уменьшать-
ся сила наказания.

Из всего, что мы до сих пор видели, можно вывести одну общую
теорему, весьма полезную, но мало соответствующую общепринятой
традиции - этому обычному законодателю наций - чтобы наказание не
являлось насилием одного или многих над отдельным гражданином, оно
должно непременно быть публичным, незамедлительным, необходи-
мым, наименьшим из возможных при данных обстоятельствах, сораз-
мерным преступлению, установленным в законах.
И. Кант

ОСНОВЫ МЕТАФИЗИКИ
НРАВСТВЕННОСТИ

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ

Переход от метафизики нравственности
к критике чистого практического разума

ПОНЯТИЕ СВОБОДЫ ЕСТЬ КЛЮЧ
К ОБЪЯСНЕНИЮ АВТОНОМИИ ВОЛИ

Воля есть вид причинности живых существ, поскольку они разумны,
а свобода была бы таким свойством этой причинности, когда она может
действовать независимо от посторонних определяющих ее причин, по-
добно тому как естественная необходимость была бы свойством при-
чинности всех лишенных разума существ определяться к деятельности
влиянием посторонних причин.

Приведенная дефиниция свободы негативная, и поэтому она ничего
не дает для проникновения в ее сущность; однако из этой дефиниции
вытекает положительное понятие свободы, которое более богато со-
держанием и плодотворно. Так как понятие причинности заключает в
себе понятие законов, по которым в силу чего-то, что мы называем
причиной, должно быть дано нечто другое, а именно — следствие, то хо-
тя свобода и не есть свойство воли по законам природы, тем не менее
нельзя на этом основании утверждать, что она совсем свободна от за-
кона; скорее, она должна быть причинностью по неизменным законам,
но только особого рода; ведь в противном случае свободная воля была
бы бессмыслицей. Естественная необходимость была гетерономией
действующих причин, так как каждый результат был возможен только
по тому закону, что нечто другое определяло действующую причину к
причинности; а чем же другим может быть свобода воли, как не авто-
номией, т.е. свойством воли быть самой для себя законом? Но поло-
жение воля есть во всех поступках сама для себя закон означает лишь
принцип поступать только согласно такой максиме, которая может
иметь предметом самое себя также в качестве всеобщего закона. Но
это есть как раз формула категорического императива и принцип нрав-
ственности; следовательно, свободная воля и воля, подчиненная нравст-
венным законам, - это одно и то же.
Если, таким образом, предполагают свободу воли, то достаточно
расчленить понятие свободы, чтобы отсюда следовала нравственность
вместе с ее принципом. Между тем этот принцип есть все же синтети-
ческое положение: безусловно добрая воля - это та, максима которой
всегда может содержать в себе самое себя, рассматриваемую как
всеобщий закон; в самом деле, путем расчленения понятия безусловно
доброй воли нельзя найти это свойство максимы. Но такие синтетиче-
ские положения возможны только потому, что и то, и другое познания
соединяются друг с другом через связь с некоторым третьим, в котором
они находятся. Положительное понятие свободы создает это третье,
которое в отличие от того, что бывает при физических причинах, не
может быть природой чувственно воспринимаемого мира (в понятии
которой сходятся понятия чего-то как причины в отношении чего-то
другого как действия). Что такое это третье, на что нам указывает
свобода и о чем мы a priori имеет идею, пока еще невозможно здесь
показать; необходима еще некоторая подготовка, чтобы сделать понят-
ной дедукцию понятия свободы из чистого практического разума, а
вместе с ней также и возможность категорического императива.

СВОБОДУ ДОЛЖНО ПРЕДПОЛАГАТЬ

КАК СВОЙСТВО ВОЛИ ВСЕХ РАЗУМНЫХ СУЩЕСТВ

Мы не можем удовлетвориться тем, что приписываем нашей воле
свободу - безразлично, на каком основании, если у нас нет достаточ-
ного основания приписать свободу также и всем разумным существам.
В самом деле, так как нравственность служит законом для нас только
как для разумных существ, то она должна быть значима и для всех
разумных существ, и так как она должна быть выведена исключитель-
но из свойства свободы, то и свобода должна быть показана как свой-
ство воли всех разумных существ; при этом недостаточно доказать ее
какими-нибудь мнимыми данными опыта о человеческой природе (хотя
это безусловно невозможно и может быть доказано исключительно
a priori), нужно показать ее вообще принадлежащей к деятельности
разумных и наделенных волей существ. Итак, я говорю: каждое суще-
ство, которое не может поступать иначе, как руководствуясь идеей
свободы, именно поэтому в практическом отношении действительно
свободно, т.е. для него имеют силу все законы, неразрывно связанные
со свободой, точно так же как если бы его воля, значимая и сама
по себе, и в теоретической философии была признана свободной*.

Этот способ - считать достаточным для нашей цели признание свободы только как
полагаемой разумными существами в основу их поступков лишь в идее - я выбираю для
того, чтобы избавиться от обязанности доказывать свободу также и с теоретической
точки зрения. В самом деле, если даже такое доказательство и остается необоснованным,
то все же для существа, которое не может поступать иначе, как руководствуясь идеей
своей собственной свободы, имеют силу те же законы, которые обязывали бы действи-
тельно свободное существо. Мы можем, следовательно, избавить себя здесь от гнетущей
тяжести теории.
Я утверждаю, таким образом, что каждому разумному существу,
обладающему волей, мы необходимо должны приписать также идею
свободы и что оно действует, только руководствуясь этой идеей. В са-
мом деле, в таком существе мы мыслим себе практический разум, т.е.
имеющий причинность в отношении своих объектов. Не можем же мы
мыслить себе разум, который со своим собственным сознанием направ-
лялся бы в отношении своих суждений чем-то извне, так как в таком
случае субъект приписал бы определение способности суждения не
своему разуму, а какому-то влечению. Разум должен рассматривать
себя как творца своих принципов независимо от посторонних влияний;
следовательно, как практический разум или как воля разумного суще-
ства он сам должен считать себя свободным, т.е. воля разумного суще-
ства может быть его собственной волей, только если она руководству-
ется идеей свободы, и, следовательно, с практической точки зрения мы
должны ее приписать всем разумным существам.
И. Кант

КРИТИКА ПРАКТИЧЕСКОГО РАЗУМА.
ПРЕДИСЛОВИЕ

В настоящем исследовании будет достаточно объяснено, почему
эта критика называется критикой не чистого практического разума, а
просто практического разума вообще, хотя, казалось, больше под-
ходило бы первое заглавие ввиду параллелизма между практическим и
спекулятивным разумом. Это исследование должно доказать только то,
что чистый практический разум существует, и с этой целью оно
критикует всю его практическую способность. Если это ему удастся,
то нет надобности критиковать саму чистую способность, чтобы уз-
нать, не выходит ли здесь разум с этой способностью как одной лишь
претензией за свои границы (как это случается со спекулятивным ра-
зумом). В самом деле, если он как чистый разум действительно есть
практический разум, то он на деле доказывает свою реальность и ре-
альность своих понятий, и тогда ни к чему всякое умствование против
возможности для него быть таковым.

С допущением этой способности твердое основание приобретает и
трансцендентальная свобода, и именно в том ее абсолютном значении,
в каком нуждался спекулятивный разум при применении понятия при-
чинности, чтобы спасаться от антиномии, в которую он неизбежно за-
путывается, когда в ряду причинной связи хочет мыслить себе безу-
словное', но там он мог установить это понятие только как проблема-
тическое, как невозможное, не будучи в состоянии подтвердить объек-
тивную реальность его, и лишь с той целью, чтобы из-за мнимой
невозможности того, что он должен признать по крайней мере мысли-
мым, не быть оспариваемым по существу и не быть ввергнутым в безд-
ну скептицизма.

Понятие свободы, поскольку его реальность доказана некоторым
аподиктическим законом практического разума, составляет опору
(Schlusstein) всего здания системы чистого, даже спекулятивного, ра-
зума, и все другие понятия (о Боге и бессмертии), которые как одни
лишь идеи не имеют в этой системе опоры, присовокупляются к нему,
и с ним и благодаря ему приобретают прочность и объективную реаль-
ность, т.е. возможность их доказывается тем, что свобода действи-
тельна, так как эта идея проявляется через моральный закон.

Но свобода - единственная из всех идей спекулятивного разума, воз-
можность которой хотя мы и не постигаем, но знаем a priori, так как
она есть условие* морального закона, который мы знаем. Идеи же о
Боге и бессмертии - не условия морального закона, а только условия
необходимого объекта воли, определенной этим законом, т.е. (условия)
одного лишь практического применения нашего чистого разума; стало
быть, мы не можем даже утверждать, что познаем и усматриваем
возможность этих идей, не говоря уже об их действительности. Но все ,
же они - условия применения морально определенной воли к ее объек-
ту, данному ей a priori (высшему благу). Следовательно, можно и
должно допустить их возможность в этом практическом отношении,
хотя мы и не можем теоретически познать и усмотреть ее. Для послед-
него требования в практическом отношении достаточно того, что они
не заключают в себе внутренней невозможности (противоречия). Здесь
есть одно (в сравнении со спекулятивным разумом только субъектив-
ное) основание убеждения, которое, впрочем, для столь же чистого, но
практического разума объективно значимо и которое посредством по-
нятия свободы дает идеям о Боге и бессмертии объективную реаль-
ность и право, более того, субъективную необходимость (потребность
чистого разума) допустить их, хотя этим разум в своем теоретическом
познании еще не расширяется, а только дается возможность, которая
прежде была проблемой, а здесь становится утверждением, и таким
образом практическое применение разума связывается с элементами
его теоретического применения. И эта потребность не есть какая-то
гипотетическая потребность, проистекающая из произвольного намере-
ния спекуляции, согласно которому необходимо нечто допустить, если
хотят дойти до завершения применения разума в спекуляции; это
законная потребность допустить что-то, без чего не может иметь место
и то, что мы неукоснительно должны полагать для целей нашего по-
ведения.

Конечно, нашему спекулятивному разуму было бы более угодно ре-
шать эти задачи самому не таким окольным путем и сохранить их как
воззрения, необходимые для практического применения. Но с нашей
способностью спекуляции дело обстоит не так уж хорошо. Те, кто
хвастается столь возвышенным познанием, должны не скрывать его, а
представить для публичной проверки и высокой оценки. Они хотят
доказать — прекрасно! Так пусть они докажут это, и тогда критика по-
ложит к ногам победителей все свое оружие. Quid statis? Nolint.
Atquilicet esse beads1. А так как они на самом деле не хотят доказать
это, по всей вероятности, потому, что не могут, то мы снова должны
взяться за оружие, чтобы понятия о Боге, свободе и бессмертии, для *

Для того чтобы не усмотрели непоследовательности в том, что теперь я называю
свободу условием морального закона, а потом - в самом исследовании - утверждаю, что
моральный закон есть условие, лишь при котором мы можем осознать свободу, я хочу
напомнить только то, что свобода есть, конечно, ratio essendi морального закона, а
моральный закон есть ratio cognosced) свободы. В самом деле, если бы моральный закон
ясно не мыслился в нашем разуме раньше, то мы не считали бы себя вправе допустить
нечто такое, как свобода (хотя она себе и не противоречит). Но если бы не было
свободы, то не было бы в нас и морального закона.
которых спекуляция не находит достаточного доказательства их воз-
можности, поискать в моральном применении разума и основать их на
этом применении.

Только здесь и разгадывается загадка критики, как можно отри-
цать объективную реальность сверхчувственного применения катего-
рий в спекуляции и тем не менее признавать за ними эту реальность
Цо отношению к объектам чистого практического разума. Это неизбеж-
но должно казаться непоследовательным, до тех пор пока такое прак-
тическое применение знают только по названию. Но как только на ос-
новании полного анализа последнего убеждаются, что мыслимая здесь
реальность вовсе не сводится к теоретическому определению категорий
и расширению познания до сверхчувственного, а этим только имеют в
виду, что в практическом отношении им всегда присущ какой-то
объект, так как они или a priori содержатся в необходимом определе-
нии воли, или неразрывно связаны с его предметом, - то эта непосле-
довательность исчезает, так как применение этих понятий не такое, в
каком нуждается спекулятивный разум. Но здесь обнаруживается
почти неожиданное и удовлетворяющее (нас) подтверждение последо-
вательного образа мыслей спекулятивной критики; а именно, ввиду то-
го, что она предметы опыта, как таковые, в том числе и наш собствен-
ный субъект, признает только явлениями и тем не менее в основу их
полагает вещи сами по себе, следовательно, внушает, чтобы не счита-
ли все сверхчувственное вымыслом и понятие его - лишенным содер-
жания, практический разум теперь сам по себе и без соглашения со
спекулятивным разумом дает сверхчувственному предмету категории
причинности, а именно свободе, реальность (хотя только как практичес-
кому понятию и только для практического применения), следовательно,
на деле подтверждает то, что там можно было только мыслить. И в то
же время странное, хотя и бесспорное, положение спекулятивной
критики, что даже мыслящий субъект для себя самого во внутреннем
созерцании есть только явление, в критике практического разума на-
ходит свое столь полное подтверждение, что необходимо додуматься до
него, если бы даже критика чистого разума и не доказала этого по-
ложения*.

Благодаря этому я понимаю, почему самые серьезные возражения
против критики, которые мне до сих пор встречались, вертятся глав-
ным образом вокруг этих двух пунктов, а именно: с одной стороны, в
теоретическом познании отрицаемая, а в практическом - утверждаемая
объективная реальность применяемых к ноуменам категорий, а с дру-
гой - парадоксальное требование считать себя как субъект свободы

Соединение причинности как свободы с причинностью как механизмом природы, где
первая приобретает твердое основание для человека в силу нравственного закона, а
вторая - в силу закона природы, и притом в одном и том же субъекте, невозможно, если
не представлять себе человека по отношению к первой существом самим по себе, а по
отношению ко второй - явлением, в первом случае в чистом, а во втором - в эмпири-
ческом сознании. Без этого противоречие разума с самим собой неизбежно.
ноуменом и вместе с тем - в своем собственном эмпирическом созна-
нии — феноменом по отношению к природе. В самом деле, до тех пор
пока нет еще определенного понятия о нравственности и свободе,
нельзя и угадать, что, с одной стороны, хотят полагать как ноумен в
основу мнимого явления, а с другой - возможно ли вообще составить
себе о нем понятие, если прежде все понятия чистого рассудка в теоре-
тическом применении посвящались исключительно лишь явлениям.
Только обстоятельная критика практического разума может устранить
все эти превратные толкования и осветить ярким светом тот последо-
вательный образ мышления, который и составляет ее величайшее
преимущество.

Этого достаточно для оправдания того, почему в нашем сочинении
понятия в основоположения чистого спекулятивного разума, которые
уже были предметом особой критики, кое-где еще раз подвергаются
исследованию, что вообще не очень-то подобает систематическому раз-
витию воздвигаемой науки (так как на уже рассмотренные вещи
следует ссылаться, однако не надо их снова исследовать), но что здесь
было дозволительно и даже необходимо; дело в том, что разум вместе с
этими понятиями рассматривается здесь в момент, когда он переходит
к совершенно другому применению, чем то, которое они имели у него
там. Но такой переход делает необходимым сравнение прежнего при-
менения с новым, чтобы точно отличить новый путь от старого и в то
же время указать их связь между собой. Поэтому на такого рода
рассуждения, в том числе и на те, которые еще раз имеют своим пред-
метом понятие свободы, но в практическом применении чистого разума,
нельзя смотреть как на вставки, которые служат только для того,
чтобы восполнять пробелы критической системы спекулятивного
разума (ведь по своему замыслу эта система в своей сфере полная) и,
как это часто бывает при спешной стройке, сзади подставлять еще
стойки и подпорки. Нет, они, как настоящие звенья, которые делают
заметной связность системы, служат для того, чтобы реально показать
те понятия, которые там могли быть представлены только как пробле-
матические. Это напоминание касается главным образом понятия
свободы, о котором необходимо с удивлением заметить, что еще очень
многие хвастаются тем, что они его очень хорошо понимают и могут
объяснить его возможность, между тем как они рссматривают его
только в психологическом отношении; но если бы они до этого точно
исследовали его в трансцендентальном отношении, они признали бы и
его необходимость как проблематического понятия в законченном
применении спекулятивного разума, и полную непостижимость его;
если бы они затем перешли с ним к практическому применению, они
сами собой должны были бы дойти именно до определения этого при-
менения к его основоположениям, до которого они вообще-то никак не
хотят снизойти. Понятие свободы - это камень преткновения для всех
эмпириков и в то же время ключ к самым возвышенным практическим
основоположениям для критических моралистов, которые видят благо-
даря ему, что они необходимо должны поступать рационально. Ввиду
этого я прошу читателя внимательно просмотреть то, что говорится об
этом понятии в заключительной части аналитики.

Пусть знатоки подобного рода работ сами судят о том, сколько
(усилий стоило такой системе чистого практического разума, какая
развивается здесь из его критики, прийти прежде всего к истинной
точке зрения, с которой можно верно указать ее целое. Правда, она
предполагает уже "Основы метафизики нравственности", но лишь
постольку, поскольку эти "Основы" предварительно знакомят нас с
принципом долга и дают и обосновывают определенную формулу
долга*; в остальном же она обходится без посторонней помощи (besteht
es durch sish selbst). To, что здесь деление всех практических наук не
доведено до завершения так, как это сделала критика спекулятивного
разума, кроется в природе этой способности практического разума.
В самом деле, если мы хотим классифицировать обязанности как обя-
занности человека, то частное их определение возможно только тогда,
когда мы до этого познаем субъект этого определения (человека), ис-
ходя из его действительной природы, хотя бы лишь постольку, по-
скольку это необходимо по отношению к обязанности вообще; но это
уже не относится к критике практического разума вообще, которая
должна только показать принципы его возможности, объема и границ
полностью без особого отношения к человеческой природе. Это деле-
ние относится, следовательно, к системе науки, а не к системе критики.

Во второй главе аналитики я, надеюсь, дал удовлетворительный
ответ одному правдимому и резкому, но достойному уважения рецен-
зенту указанных "Основ метафизики нравственности" на его упрек
относительно того, что понятие блага не установлено там до мораль-
ного принципа** (как это было бы, по его мнению, необходимо); в ней

Один рецензент, который хотел сказать что-то неодобрительное об этом сочинении,
угадал более верно, чем сам мог предположить, сказав, что в этом сочинении не уста-
навливается новый принцип моральности, а только дается новая формула. Но кто решил-
ся бы вводить новое основоположение всякой нравственности и как бы впервые изобре-
тать такое основоположение, как будто до него мир не знал, что такое долг, или имел
совершенно неправильное представление о долге? Но тот, кто знает, что значит для
математика формула, которая совершенно точно и безошибочно определяет то, что надо
сделать для решения задачи, не будет считать чем-то незначительным и излишним
формулу, которая делает это по отношению ко всякому долгу вообще.

Мне можно сделать еще один упрек, а именно - почему я заранее не дал дефи-
ниции понятия способности желания или чувства удовольствия, хотя этот упрек был бы
несправедлив, так как такую дефиницию по всей справедливости можно уже пред-
полагать как данную в психологии. Но конечно, дефиниция могла бы быть построена и
так, что чувство удовольствия полагалось бы в основу определения способности желания
(как это действительно обычно и делается); но тогда высший принцип практической
философии по необходимости должен стать эмпирическим, что еще надо было бы
доказать и что совершенно опровергается в настоящей критике. Поэтому свою
дефиницию я хочу здесь дать такой, какой она и должна быть, чтобы этот спорный
пункт, как и полагается, вначале оставить нерешенным. Жизнь есть способность
существа поступать по законам способности желания. Способность желания - это
способность существа через свои представления быть причиной действительности пред-
метов этих представлений. Удовольствие есть представление о соответствии предмета
или поступка с субъективными условиями жизни, т.е. со способностью причинности,
которой обладает представление в отношении действительности его объекта (или
приняты во внимание и некоторые другие возражения, которые дошли
до меня от людей, доказывающих, что им дороги поиски истины (ведь
те, кто видят только свою старую систему и уже заранее решили, что
должно быть одобрено, не желают никакого обсуждения, которое
могло бы быть препятствием для их частных целей); так я буду посту-
пать и впредь.

Когда дело идет об определении особой способности человеческой
души по ее источникам, содержанию и границам, то исходя из природы
человеческого познания это, конечно, возможно только в том случае,
если точное и (поскольку это возможно при нынешнем положении уже
приобретенных нами элементов его) полное изложение его начать с его
частей. Но здесь надо обратить внимание еще на нечто другое, имею-
щее более философский и архитектонический характер, а именно - на
необходимость правильно постичь идею целого и из нее - в чистой
способности разума обратить пристальное внимание на все части в их
отношении друг к другу, выводя их из понятия этого целого. Подобное
исследование и подтверждение возможны только после самого близкого
знакомства с системой, и те, кто был недоволен первым изысканием,
следовательно, считал бесполезным приобрести это знакомство, не
дойдут и до второй ступени, а именно - до (общего) обзора, который
представляет собой синтетическое возвращение к тому, что прежде
было дано аналитически; и неудивительно, что они везде находят не-
последовательность, хотя пробелы, которые они предполагают, имеют-
ся не в самой системе, а только в их собственном нелогичном мыш-
лении,

В этом исследовании я не опасаюсь упрека в том, что хочу вводить
новый язык, так как способ познания здесь сам собой становится близ-
ким к популярности. С этим упреком не согласится никто и в отноше-
нии первой критики, если он не только перелистывал книгу, но и
продумал ее. Выдумывать новые слова там, где в языке нет недостат-
ка в терминах для данных понятий, - это ребяческое стремление вы-
деляться из толпы если не новыми и верными мыслями, то новыми
заплатами на старом платье. Если поэтому читатели указанной книги
знают более популярные термины, которые столь же соответствуют
мысли, как соответствовали, по моему мнению, употребляемые мною
термины, или надеются доказать ничтожность самих этих мыслей, а

определения сил субъекта к деятельности для того, чтобы создать его). Большего мне и
не надо для критики понятий, которые заимствованы из психологии; остальное сделает
сама критика. Легко заметить, что при такой дефиниции остается нерешенным вопрос,
всегда ли удовольствие должно быть положено в основу способности желания или же при
известных условиях оио следует только за его определением; ведь эта дефиниция состав-
лена из одних только признаков чистого рассудка, т.е. из категорий, не содержащих
ничего эмпирического. Такая осмотрительность очень желательна во всей философии, и
тем не менее о ней часто забывают, а именно - на основе рискованной дефиниции
высказывают свои суждения еще до полного анализа понятия, который часто достигается
только весьма поздно. Во всей критике (как теоретического, так и практического разума)
дан не один повод восполнить некоторые пробелы в старом догматическом развитии
философии и исправить ошибки, которые можно заметить лишь тогда, когда мы делаем
из понятий такое применение разума, которое направлено на разум как целое. t
значит, и каждого обозначающего их термина, то в первом случае я
буду им очень обязан: ведь я хочу только одного - быть понятым, а во
втором они окажут услугу философии. Но пока те мысли еще суще-
ствуют, я очень сомневаюсь, чтобы было возможно найти для них
|Соответствующие и, однако, более употребимые термины*.

Так были бы теперь найдены априорные принципы двух способнос-
тей души - познавательной способности и способности желания - и
определены по условиям, сфере и границам своего применения, а этим
было бы положено прочное основание для систематической и теорети-
ческой, и практической философии как науки.

Самое худшее, с чем могли бы столкнуться все эти усилия, - это
если бы кто-нибудь сделал неожиданное открытие, будто вообще нет и
не может быть априорного познания. Но этого нечего опасаться. Это
было бы равносильно тому, как если бы кто-нибудь при помощи разума
захотел доказать, что разума нет. В самом деле, мы говорим лишь, что
мы нечто познаем разумом, когда сознаем, что мы могли бы знать это и
в том случае, если бы это даже не встречалось в опыте; стало быть,
познание разумом и априорное познание - суть одно и то же. Было бы
явным противоречием пытаться выжать из основанного на опыте

Больше (чем неприятности) я здесь иногда опасаюсь превратного толкования
некоторых терминов, которые я выбрал с величайшей тщательностью, чтобы правильно
усвоили понятие, на которое они указывают. Так, в таблице категорий практического
разума под рубрикой модальности дозволенное и недозволенное (практически объективно
возможное и невозможное) в обычном словоупотреблении имеют почти тот же самый
смысл, что следующие за ними категории долга и противного долгу; но здесь первое
должно обозначать то, что находится в соответствии или противоречии с только воз-
можным практическим предписанием (как и при решении всех проблем геометрии и меха-
ники), а второе - то, что находится в таком отношении к закону, действительно заклю-
чающемуся в разуме вообще; и это различие в значении не совсем чуждо и обычному
словоупотреблению, хотя и несколько непривычно. Так, например, оратору, как тако-
вому, недозволительно создавать новые слова и словосочетания; поэту же это до извест-
ной степени позволительно. Но ни в одном из этих случаев нет мысли о долге. В самом
деле, тому, кто хочет обесславить оратора, никто помешать не может. Здесь дело идет
только о различии императивов при проблематических, ассерторических и аподикти-
ческих основаниях определения. Точно так же в примечании, где я сопоставляю мораль-
ные идеи практического совершенства в различных философских школах, я отличаю
идею мудрости от идеи святости, хотя я объявил их в самой основе и объективно одним
и тем же. Но в данном месте я подразумеваю под этим только ту мудрость, которую
приписывает себе человек (стоик), следовательно, субъективно как свойство, измышлен-
ное для человека (может быть, термин добродетель, которым стоики так щеголяли,
лучше обозначает характерные черты их школы). Но термин постулат чистого разума2
может вызвать больше всего превратных толкований, если его путают с тем значением,
которое имеют постулаты чистой математики и которое заключает в себе аподик-
тическую достоверность. Однако в математике постулируют возможность действия,
предмет которого a priori теоретически стал заранее известен как возможный с полной
достоверностью. А здесь постулируется возможность предмета (Бога или бессмертия
души) из самих аподиктических практических законов, следовательно, только для прак-
тического разума; ведь эта достоверность постулируемой возможности не есть теорети-
ческая, стало быть и не аподиктическая необходимость, т.е. познанная в отношении
объекта, а необходимое предположение, стало быть, только необходимая гипотеза в
отношении субъекта для исполнения ее объективных, но практических законов. Для этой
субъективной, но все же истинной и безусловной необходимости разума я не сумел иайти
лучшего термина.
суждения необходимость (ex pumice aquam)*, а вместе с ней придать
этому суждению истинную всеобщность (без которой нет умозаключе-
ния, стало быть, и вывода по аналогии, которая представляет собой по
крайней мере предполагаемую всеобщность и объективную необходи-
мость и, следовательно, всегда имеет их предпосылкой). А подменять
субъективную необходимость, т.е. привычку, объективной, которая
имеет место только в априорных суждениях, - значит отрицать способ-
ность разума судить о предмете, т.е. познавать этот предмет и то, что
ему присуще; тогда о том, что бывает часто и всегда следует за опре-
деленным предшествующим состоянием, мы не могли бы сказать, что
от этого состояния можно заключать к другому (ведь это означало бы
уже объективную необходимость и понятие об априорной связи); мы
могли бы только ожидать таких случаев (наподобие животных), т.е.
должны были бы отвергать понятие о причине по существу как ложное
и как чистый обман мысли. Если бы мы попытались восполнить такое
отсутствие объективной и вытекающей из нее всеобщей значимости
тем, что мы не нашли бы никаких оснований приписывать другим
разумным существам другой способ представлений, и это было бы
законным выводом, - то наше неведение принесло бы больше пользы
расширению нашего познания, чем всякое размышление. В самом деле,
только потому, что мы не знаем других разумных существ, кроме чело-
века, мы имели бы право предполагать, что эти существа созданы
такими, какими мы познаем себя, т.е. тогда мы их действительно знали
бы. Я здесь уже не говорю о том, что не всеобщность признания (des
Fiiwahrhaltens) доказывает объективную значимость суждения (т.е. зна-
чимость его как познания); если бы эта всеобщность даже случайно
имела место, то это суждение еще не могло бы дать доказательство
соответствия с объектом; скорее, одна только объективная значимость
и составляет основу необходимого всеобщего согласия.

Юм чувствовал бы себя очень хорошо при такой системе всеобщего
эмпиризма в основоположениях; ведь он, как известно, требовал лишь,
чтобы в понятии причины вместо всякого объективного значения необ-
ходимости признавали только субъективное, а именно - привычку,
дабы отрицать право разума на какое бы то ни было суждение о Боге,
свободе и бессмертии; и он прекрасно умел, если только признают его
принципы, делать из них выводы со всей логической убедительностью.
Но и сам Юм понимал эмпиризм не настолько общо, чтобы включать в
него и математику3. Он считал положения математики аналитическими;
если бы он в этом случае был прав, они действительно были бы
аподиктическими, хотя отсюда нельзя было бы сделать никакого
вывода о способности разума также и в философии строить аподиктиче-
ские суждения, а именно такие, которые были бы синтетическими (как
закон причинности). Но если бы допускали всеобщий эмпиризм принци-
пов, то сюда бы была включена и математика.

Но если математика впадает в противоречие с разумом, который
допускает только эмпирические основоположения, как это неизбежно в

* Из пемзы воду (лат.).	'	г  > .
антиномии, так как математика неопровержимо доказывает бесконеч-
ную делимость пространства, чего эмпиризм допустить не может, — то
величайшая возможная очевидность демонстрации оказывается в
прямом противоречии с мнимыми выводами из эмпирических принципов;
и тогда можно спросить, как спрашивает слепой Чеслдена4: что меня
обманывает, зрение или чувство? (Ведь эмпиризм основывается на
чувствуемой, а рационализм - на усматриваемой необходимости). Таким
образом, общий эмпиризм оказывается истинным скептицизмом, кото-
рый в таком неограниченном значении ошибочно приписывали Юму*,
так как он оставил в математике по крайней мере надежный критерий
опыта; скептицизм же безусловно не допускает никакого критерия
опыта (такой критерий всегда может быть только в априорных прин-
ципах), хотя опыт состоит не только из чувств, но и из суждений.

Но так как в наш философский и критический век вряд ли можно
относиться к этому эмпиризму серьезно и он, надо полагать, выдвига-
ется только ради упражнения в способности суждения и для того, чтобы
через контраст показать более отчетливо необходимость рациональных
априорных принципов, - то можно поблагодарить и тех, кто желает
заниматься этой вообще-то малопоучительной работой.

Имена, указывающие на принадлежность к секте, во все времена заключали в себе
много искажений смысла; примерно так, как если бы сказали: N - идеалист. В самом деле,
хотя он не только обязательно допускает, но даже настаивает на том, что нашим пред-
ставлениям о внешних вещах соответствуют действительные предметы внешних вещей,
он все же утверждает, что форма созерцания их присуща не им, а только человеческой
душе.
В.Ф. Гумбольдт

ИДЕИ КОНСТИТУЦИОННОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА

В СВЯЗИ С НОВОЙ
ФРАНЦУЗСКОЙ КОНСТИТУЦИЕЙ

(из письма к другу, август 1791 гд1	;

В моем одиночестве я больше занимаюсь теперь политическими
предметами, чем делал бы это в связи с теми поводами, которые дает
сему деловая жизнь2. Я более регулярно, чем прежде, читаю полити-
ческие газеты; хотя в то же время не могу сказать, что они вызывают
во мне большой интерес. Больше всего меня привлекают французские
дела. При этом мне вспоминаются все те умные и наивные суждения,
которые я в течение двух лет слышал об этом; и, в конце концов,
обычно я возвращаюсь к Вам, дорогой ..., и к тому живому участию, с
которым Вы относились к этим предметам. Мое собственное мнение,
когда я, чтобы отчитаться перед сами собой, заставляют себя его
высказать, вообще не совпадает с каким-либо другим; оно может даже
показаться парадоксальным. Но Вы знакомы с моими парадоксами и,
вряд ли не усмотрите в этом последнем связи с прежними.

Что я чаще всего и - я не могу этого отрицать - с наибольшим ин-
тересом выслушивал о Национальном собрании и его законодательстве,
было порицанием, но, к сожалению, порицанием, от которого всегда
можно было довольно легко отделаться. Указывалось то на недоста-
точное знание предмета, то на предубеждения, то на малодушный
страх перед всем новым и непривычным и, кто знает, на какие еще
легко преодолимые ошибки; и если даже какой-либо недостаток оказы-
вался неподдающимся исправлению, все же оставался аргумент, что
1200 депутатов являются, хотя и мудрыми, но все же только людьми.
С порицанием, как и вообще с оценкой отдельных постановлений, дело,
следовательно, обстоит не так-то просто. Однако как мне кажется,
есть один, совершенно ясный, лаконичный и признанный всеми факт,
который, безусловно, полностью содержит в себе все данные для осно-
вательного изучения всего предприятия.

Конституционное Национальное собрание предприняло попытку
соорудить совершенно новое государственное здание в соответствии с
принципами чистого разума. Этот факт должен оценить каждый. Но не
может удасться ни одна государственная конституция, которая (пред-
положив, что она обладает неограниченной властью для воплощения
своих проектов в жизнь) создает разумное государство по заранее наме-
ченному плану как бы с самого начала; может удасться только такая
конституция, которая возникает в результате борьбы более мощного
случая с противостоящим ему разумом. Это положение кажется мне
\ настолько очевидным, что я мог бы его не ограничивать только го-
 сударственными конституциями, а распространить на любые практи-
: ческие мероприятия. Однако для такого, столь ревностного защитника
разума, каким являетесь Вы, оно, пожалуй, не будет иметь такой оче-

< видности. Поэтому я остановлюсь на нем подробнее.

Но прежде, чем перейти к обоснованию этого положения, следует
сказать несколько слов с целью его более конкретного определения.
Как Вы видите, я допускаю, что проект Национального собрания, ка-
сающийся законодательства, является проектом самого разума. Я не
хочу также сказать, что принципы его системы являются спекулятив-
ными, не рассчитанными на осуществление. Я могу даже предполо-
жить, что все законодатели самым наглядным образом имели перед со-
бой действительное положение Франции и ее населения; и что прин-
ципы разума соответствуют этому положению настолько, насколько
это вообще возможно без ущерба для самого идеала. Наконец, я не
говорю о трудностях его осуществления. Как бы истинно и разумно это
ни было - qu'il ne fant pas donner des lemons d'anatomie sur un corps vivant*.
Поэтому только успех должен показать, станет ли это предприятие,
несмотря ни на что, долговечным, и стоит ли предпочитать твердо
установленное благо целого преходящим бедам отдельных индивидов.
Я, следовательно, исхожу только из простых положений: 1) Националь-
ное собрание намерено создать совершенно новую государственную
конституцию; 2) оно хотело бы разработать ее во всех ее отдельных
частях в соответствии с чистыми принципами разума, соответствую-
щими своеобразному положению Франции. Я принимаю эту кон-
ституцию в качестве (для данного момента) полностью осуществимой,
или, если хотите, в качестве уже действующей. Все же, говорю я, та-
кая государственная конституция не может удасться.

Новая конституция должна основываться на предыдущей. На место
системы, которая была рассчитана только на то, чтобы выкачивать из
нации как можно больше средств для удовлетворения эгоистического
честолюбия и расточительных страстей одного единственного чело-
века, должна придти система, которая имеет своей единственной целью
свободу, спокойствие и счастье каждого отдельного человека. Это зна-
чит, что два совершенно противоположных состояния должны следо-
вать друг за другом. Но где же то звено, которое их соединит? Кто
рискнет, проявить достаточно изобретательства и умения, чтобы соз-
дать его? Даже если еще более детально изучить современное положе-
ние и в соответствии с этим еще более точно рассчитать то, что может
за ним последовать, все же этого окажется недостаточно. Все наше
знание - если мы говорим о предметах опыта - основывается на общих,
несовершенных и наполовину истинных идеях; индивидуальное мы в
состоянии постигать лишь в малой степени. Здесь же все зависит от ин-
дивидуальных сил, индивидуального действия, страдания и наслаж-
дения.

Совершенно иначе обстоит дело, если действует случайность, а

Нельзя давать уроки анатомии на живом теле.
разум лишь стремится направлять ее. Тогда следствие вытекает из
всех индивидуальных качеств настоящего, - ибо эти, непознанные
силы, определяются нами как случайность. Проекты, которые разум
намеревается осуществить, получают, если его усилия имеют успех,
форму и модификацию от самого предмета, на который направлены.
Благодаря этому проекты приобретают действенность, приносят
пользу. Иначе, даже если осуществляются, они остаются навеки непло-
дотворными. То, что должно утвердиться в человеке, должно происте-
кать из его внутренних побуждений, а не навязываться ему извне; а
что такое государство, как не сумма человеческих, действующих и
страждующих сил? Кроме того, любое действие требует такого же
сильного противодействия, любое творчество - такого же активного
восприятия. Настоящее уже должно быть ориентировано на будущее.
Поэтому так мощно действует случайность. Настоящее как бы
захватывает будущее. Там, где будущее остается ему чуждым, там все
становится мертвым и застывшим. Так происходит там, где действует
одно лишь намерение. Хотя разум обладает способностью преобразо-
вывать имеющийся материал, он не располагает силой создавать но-
вый. Эта сила покоится лишь в сущности вещей: именно они действу-
ют; подлинно мудрый разум лишь побуждает их к деятельности,
стремится управлять ими. Сам же он скромно остается в стороне.
Государственные конституции нельзя навешивать на людей, как побеги
на деревья, там, где предварительно не поработали время и природа.
Это все равно, что опутывать волокном цветы: первое полуденное
солнце опалит их.

Кроме того, все время возникает вопрос: является ли французская
нация достаточно подготовленной, чтобы принять новую государствен-
ную конституцию? Никогда никакая нация не может быть достаточно
зрелой для государственной конституции, систематически разработан-
ной только по принципам разума. Разум требует единого и равномер-
ного действия всех сил. Кроме степени совершенства каждого от-
дельного индивида, он рассчитывает еще на устойчивость объединения
индивидов и на самое рациональное отношение каждого из них к
остальным. Но если, с одной стороны, разум может удовлетвориться
только наиболее многосторонним действием, то, с другой, судьбой чело-
века становится односторонность. В каждый момент действует лишь
одна единственная сила в одном-единственном виде своего выражения.
Частое повторение переходит в привычку, и это одно единственное
выражение одной-единственной силы становится теперь, в большей или
меньшей степени, дольше или короче, характером человека. И как бы
ни стремился человек к тому, чтобы модифицировать отдельную,
действующую в данный момент силу посредством действия всех ос-
тальных, - он никогда этого не достигнет: то, что он отнимает от од-
, носторонности, он теряет в силе. Тот, кто распространяет свою силу на
многие предметы, воздействует на них слабее. Поэтому сила и твор-
чество всегда находятся в противоположном отношении. Умный чело-
век не отдает предпочтения ни одной из сил; каждая является для него
слишком привлекательной, чтобы полностью пожертвовать ею в поль-
186
зу других. Даже в высшем идеале человеческой природы, созданном
пылкой фантазией, каждый момент настоящего, будучи прекрасным
моментом, все же является лишь одним из многих. Венок в состоянии
сплести лишь память, соединяющая прошлое с настоящим.

Как обстоит дело с отдельным человеком, так обстоит оно и с
целыми нациями. В каждый данный момент они выбирают лишь один
единственный путь. Отсюда их различия между собой; отсюда и разли-
чия в них самих в разные эпохи. Что же делает умный законодатель?
Он изучает современное направление; затем, в зависимости от того,
каким он его находит, содействует ему или же противодействует; бла-
годаря этому настоящее приобретает иную модификацию, последняя
снова подправляется и так далее. Так законодатель удовлетворяется
тем, что приближает современность к совершенству как искомой цели.
Но что возникает, если действительность хотят переделать сразу по
плану чистого разума, в соответствии с идеалом, если терпеливо не
преследуют какой-либо одной цели, а стремятся одновременно ко мно-
гим? Расслабленность и бездеятельность! Все, за что мы беремся с жа-
ром и энтузиазмом, является проявлением чувства любви. Если же ду-
шу больше не наполняет какой-либо идеал, тогда возникает холодность
там, где когда-то пылал огонь. Никогда не сможет энергично действо-
вать тот, кто хочет сразу пользоваться всеми силами равномерно. Но
вместе с энергией исчезает и всякая добродетель. Без нее человек
становится машиной. Можно восхищаться тем, что он совершает, но
презирать то, чем он является.

Давайте бросим взгляд на историю государственных конституций.
Ни в одной из них мы не найдем достаточно высокую степень общего
совершенства; но то или иное преимущество, которые должен был бы
объединить в себе идеал государства, мы всегда встретим даже в самой
плохой из них. Первоначально потребность в нем создала господство.
Никогда люди не повиновались дольше, чем они нуждались в повели-
теле или могли обойтись без него. Такова история всех, даже самых
процветающих древних государств. Крайняя опасность вынуждала на-
цию повиноваться повелителю. Проходила опасность, и нация стреми-
лась освободиться от подчинения. Однако часто повелитель обосновы-
вался слишком прочно, и борьба становилась безуспешной. Такое раз-
витие событий полностью соответствует человеческой природе. Чело-
век может действовать вне себя и преобразовываться внутренне. В
первом случае речь идет только о силе и ее целесообразном направ-
лении, во втором - о самодеятельности. Поэтому, если в последнем
случае необходима свобода, то в первом - покорность, так как не-
сколько сил никогда не действуют лучше, чем если бы они не направ-
лялись единой волей. Это чувство заставляло людей подчиняться гос-
подству, как только они желали действовать; но когда эта цель дости-
галась, просыпалось более высокое чувство их внутреннего достоин-
ства. Без этого соображения никогда нельзя было бы понять, почему
один и тот же римлянин в самом городе предписывал Сенату законы, а
в военном лагере смотрел сквозь пальцы на выходки центурионов. Из
этого свойства древних государств вытекает, что, если под системами
понимать преднамеренную плановость, то они, собственно, вообще не
имели никакой политической системы; и что, если бы мы хотели
указать на философские или политические основы государстввенных
учреждений, то в древних государствах мы могли бы выявить лишь
исторические.

Такие конституции существовали вплоть до средневековья. В это
время, так как везде господствовало глубочайшее варварство, должен
был возникнуть, поскольку власть объединилась с этим варварством,
самый грубый деспотизм - и свободе чуть было не пришел полный
конец. Однако борьба страждущих господства между собой сохранила
ее. Конечно, при таком насильственном положении вещей никто не мог
быть свободен сам по себе, не будучи одновременно угнетателем
свободы других: это была ленная система, в которой непосредственно
сосуществовали грубое рабство и безудержная свобода, ибо вассал
сопротивлялся власти сюзерена не меньше, чем бесчеловечно угнетал
своих подданных. Ревность правителя к власти вассалов создала
последним противовес в лице городов и народа; и, наконец, правителю
удалось подчинить их себе. Вместо того, чтобы, как раньше, одно
единственное сословие было Depot* свободы, теперь все стали рабами:
все служили прихотям одного властителя.

Все же выиграла свобода. Так как народ сильнее был подчинен пра-
вителю, чем дворянству, то отдаление от последнего создавало больше
свободного пространства. Теперь желания правителя могли осущест-
вляться не в столь покорной форме, как раньше, непосредственно
через физические усилия подданных, - из чего, прежде всего, возникало
личное рабство. Необходимо было средство: деньги. Все усилия на-
правлялись на то, чтобы добыть из нации как можно больше денег. Но
возможность для этого основывалась на двух вещах. Нация должна
иметь деньги, и нужно получать их от нее. Не теряя из виду пос-
леднюю цель, нужно было создать возможность для промышленного
развития; чтобы лучше всего этого достигнуть, можно идти различ-
ными путями: отчасти, чтобы не вызвать возмущения в результате
изъятия средств; отчасти, чтобы уменьшить издержки, которых тре-
бует сам подъем. На этом, собственно, основываются все наши тепе-
решние политические системы. Чтобы достигнуть главной цели - полу-
чить от нации больше денег - необходимо увеличить (в качестве под-
чиненного средства) благосостояние нации, а неизбежное условие этого
благосостояния - более высокая степень свободы нации; затем благо-
душные люди, преимущественно, писатели, перевернули дело: назвали
благосостояние целью, а увеличение расходов - лишь необходимым для
этого средством. Кое-где эта идея могла придти в голову и правителю;
так, возник принцип, что правительство должно обеспечивать счастье и
физическое и моральное благосостояние нации. Именно это - самый
грубый и самый угнетающий деспотизм! Так как средства угнетения
были столь сокрыты и запутаны, то люди полагали, что они свободны,
будучи связанными в своих самых благородных силах.

* Хранилище (франц.).
Однако эта беда вновь принесла исцеление. Сокровище знаний, соз-
данное на данном пути, распространившееся просвещение снова заста-
вили людей впомнить о своих правах, снова вызвали страсть к свободе.
С другой стороны, управление стало настолько искусным, что требова-
ло изворотливого ума и осторожности. Именно в той стране, где про-
свещение превратило нацию в самую ужасную для деспотизма, управ-
лением более всего пренебрегали, и оно самым опасным образом разо-
блачило себя. Здесь, следовательно, и должна была прежде всего прои-
зойти революция; и нельзя было - при определенной неспособности лю-
дей найти средний путь, учитывая, в особенности, живой и вспыль-
чивый характер нации - ожидать какой-либо иной системы, кроме той,
в которой достигалась наиболее возможная свобода: система разума,
идеала государственной конституции. Человечество страдало от одной
крайности, теперь оно должно было искать свое спасение в другой.

Будет ли иметь успех эта государственная конституция? По ана-
логии с историей: нет! Но она заново прояснит идеи, заново оживит
любую деятельную добродетель, распространит свое благотворное
влияние далеко за пределы Франции. Благодаря этому она обеспечит
такое развитие человеческих событий, когда любое из них никогда не
оказывает позитивного воздействия в том месте, где происходит, а на
большом пространственном или временном удалении, и когда оно в
свою очередь воспринимает позитивное действие другого события,
также удаленного от него.
В.Ф. Гумбольдт

ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ЗЕМЕЛЬНЫХ
СОСЛОВНЫХ КОНСТИТУЦИЙ

В ПРУССКИХ ГОСУДАРСТВАХ3

Государственному министру фон Штейну,
Франкфурт-на-Майне, 4 февраля 1819 г.

§ 1.	Переданные мне бумаги4 содержат столь различные сочинения,
что было бы одинаково затруднительно как распространяться обо всех,
так и выбрать одно для более детального рассмотрения, тем более, что
некоторые особенно требуют последнего в силу своих внутренних до-
стоинств и основательности мыслей. Но так как речь здесь идет лишь о
том, чтобы или указать на согласие с основными идеями, содержа-
щимися во всех предложениях, или выразить возможные сомнения в
отношении них, то лучше всего вкратце остановиться на основных
моментах, которые могут возникнуть при учреждении земельных сос-
ловных конституций в прусских государствах, и выяснить, как их сле-
довало бы рассматривать. Можно было бы также затронуть те из них,
которые остались вне внимания в указанных бумагах, и так получить
повод для нового обсуждения в устной или письменной форме.

§ 2.	В соответствии с этим методом далее последовательно будет
говориться:

1)	о цели и круге обязанностей земельных сословных учреждений
(последнее слово берется в самом широком смысле);

2)	об их образовании и деятельности;

3)	о том, каким образом их следует постепенно вводить.

§	3. В качестве основных целей учреждения земельной сословной
конституции в настоящих бумагах совершенно правильно указываются
следующие:

1.	Объективная, заключающаяся в том, что благодаря этому управ-
ление со стороны правительства становится:

а)	лучше - в большей степени исходя из точного знания истинного
положения дел, чем из абстрактной теории;

б)	устойчивее - в меньшей степени перескакивая от одной системы к
Другой;

в)	проще и дешевле - в результате передачи многих отраслей
управления местным органам;

г)	справедливее и правильнее - в результате твердого следования
установленным нормам и предотвращения какого-либо вмешательства
со стороны.

2.	Субъективная, состоящая в том, что каждый человек, участвуя в
законодательной, контролирующей и управляющей деятельности, при-
190
обретает больше гражданского смысла и гражданских навыков, стано-
вится в личном отношении более нравственным, придает своим заняти-
ям и всей своей жизни большее значение, соединяя их с благом своих
сограждан.

К этим двум целям можно добавить третью, не менее важную:

3.	Открывается более удобный путь, чем это имело место до сих
пор, для ведения жалоб со стороны каждого гражданина, а обще-
ственное мнение оказывается в состоянии с большей серьезностью и
ответственностью высказываться по поводу интересов страны и дея-
тельности правительства.

§	4. Если представлять себе земельно-сословную конституцию в ка-
честве антагонизма, а земельные сословия как оппозицию, что вполне
допустимо, то в нашей стране конституция будет действовать не про-
тив посягательств короны (которых, как показывает длительный опыт,
следует опасаться в столь малой степени, что по этой причине не было
бы вообще необходимости в такой конституции), а, главным образом, в
силу

а)	неприемлемой и нецелесообразной организации и соответствую-
щего образа действия верховных органов управления;

б)	расширения и всеобщего распространения власти государственных
органов, имеющего, кроме всего прочего, и тот недостаток, что из-за
падающего авторитета дворянства государственное чиновничество
приобретает все больший вес, и поэтому каждый человек стремится
попасть в его ряды.

§ 5.	Непоследовательность в управлении не сможет сохраниться пе-
ред лицом сословного собрания, ибо последнее будет заставлять и при-
учать верховные органы управления действовать по твердым принци-
пам, остающимся постоянными при смене лиц и изменяемым лишь с
большой осторожностью, - а это является единственной внутренней га-
рантией (так же, как строгая ответственность - единственной внешней
гарантией качественной работы министерства). Ответственность воз-
растает двойственным образом, во-первых, по отношению к земельным
сословиям, во-вторых, по отношению к королю, который приобретает в
лице первых в качестве собственного помощника в управлении строгого
и компетентного советника своих министров. Наконец, слабо выражен-
ные формы конституции накладывают благодетельную узду на по-
требность создавать новые законы и учреждения, которые, в против-
ном случае, легко вырождаются в пустые фантазии; в результате
благо-даря земельно-сословным учреждениям многократно выигрывает
стабильность, которая является главной задачей любого управления и
роль которой намного превосходит значение его проницательности и ге-
ниальности.

§ 6.	Само сословное собрание может стать элементом неожиданных
новаций, а это значит, что главное внимание должно быть уделено то-
му, чтобы этому воспрепятствовать. Последнее станет возможным, ес-
ли будет точно обозначен круг деятельности этого собрания, и если оно
не будет строиться непосредственно на основе участия всей народной
массы (как это имеет место во Франции), а создаваться постепенно,
начиная от управления небольшими объединениями граждан, и, пройдя
опосредующие звенья, подойдет к рассмотрению вопросов, затрагиваю-
щих интересы государств в целом.

§ 7.	Права, которые народ получает в результате конституции,
носят двойственный характер - одни из них возникают опосредованно,
исходя из существования и деятельности земельных сословий; другие,
будучи частью конституции, содержатся в ней непосредственно.

§ 8.	Последние необходимо должны заключать в себе:

1)	индивидуальную, личную безопасность, гарантированную зако-
ном;

2)	защиту собственности;

3)	свободу совести;

4)	свободу печати.

Можно утверждать, что за немногими, редкими и, возможно, вполне
объясними исключениями, первые три права в прусском государстве на
деле фактически существуют. Однако они не зафиксированы, а эта,
т.е. формальная сторона, столь же необходима, как и содержательная
не только с точки зрения непосредственной цели, но и, главным об-
разом, для обратного воздействия на характер народа, которому, чтобы
он нерушимо и принципиально повиновался закону, следует предос-
тавить в качестве нерушимого принципа право, вытекающее из закона.

§ 9.	Многие конституции добавляют сюда еще право государ-
ственных чиновников освобождаться от своих должностей только по
приговору суда и в соответствии с законом. Но это право, пожалуй,
следует ограничить исключительно чиновниками юридических ве-
домств, ибо оно касается безопасности личности и собственности. Рас-
ширение его на всех государственных служащих заключает в себе тот
недостаток, что приучает рассматривать государственные должности в
качестве доходных мест, и поэтому в высшей степени неприемлемо по
отношению к некоторым должностям, требующим особого таланта, -
кроме того, государство может иногда и ошибаться в своих оценках.
Все же необходимо изучить, не следует ли распространить эти права на
некоторые другие государственные должности, кроме тех, которые
связаны с защитой справедливости. Английская конституция, безус-
ловно, не знает ничего подобного. Наоборот, большинство высших
должностей обычно меняют своих чиновников вместе со сменой кабине-
та министров, что, однако, связано с условиями, которых у нас нет.

§ 10.	Главная цель - упрощение процесса управления. Но оно, соб-
ственно, не состоит только в одной передаче определенных отраслей
управления.

Поскольку имеются иные, чем государственные, органы, занятые
подлинно конкретной деятельностью, то они само собой (даже если их
не сделали распоряжающими) становятся контролирующими и реко-
мендующими и частично ограничивают деятельность государственных
органов. Однако чтобы это осуществилось, эти органы не должны
контролировать и рекомендовать только по вертикали вверх и в проти-
воположность государственным органам, а, главным образом, на своем
уровне - по вертикали вниз и в единстве с последними. Если некоторые
192
из этих органов не будут одновременно являться управляющими, то их
контролирующая и рекомендующая функции никогда не примут под-
линно практического характера, вытекая из потребностей и действи-
тельного положения вещей, а столь естественно возникающая охота, к
контролю и рекомендациям никогда не найдет своего надлежащего
противовеса в более точном знании дела и правильном понимании труд-
ностей управления. Но все это снова ведет к тому, что общее собрание
сословий должно строиться начиная снизу, на все более суживающихся
кверху ступенях других подобных учреждений, и что его живительным
принципом должно быть не желание участвовать в управлении целым,
а подлинный дух общности, направленный на то, чтобы сделать из-
лишними многие звенья управления путем целесообразной организации
отдельных отношений - единственная подлинная основа внутреннего
благополучия любого государства.

§11.	При осуществлении этой цели необходимо устранить одно,
довольно заурядное недоразумение. Часто слышишь, а еще больше
читаешь о жалобах на то, что народ не принимает достаточного учас-
тия в рассмотрении вопросов внешней и внутренней политики, и что
следует пробуждать, поддерживать и сохранять соответствующий ин-
терес. Но можно смело утверждать, что, если этот интерес, - каким
он, к сожалению, обычно бывает или каким его желают видеть, -
будучи выраженным в общем виде и без твердой практической основы,
как бы повисает в воздухе, он приносит слишком мало пользы. Может
даже возникнуть вопрос, не следует ли вообще считать его вредным.
Слишком часто этот интерес, основываясь на успешной, но ограни-
ченной деятельности, приводит к неудачным опытам в более высоких
сферах. В том виде, в каком обычно выражается участие в государст-
венной жизни, отсутствует самое необходимое условие, а именно то,
что это участие должно начинаться снизу, там, где непосредственно
соприкосновение с обстоятельствами делает возможным истинное по-
нимание и успешное вмешательство; именно с этой низшей точки
участие народа, поскольку оно не будет перепрыгивать необходимые
ступени, может подняться до уровня самых высоких и общих сфер.

§ 12.	Участие в жизнедеятельности государства имеет три вида, или,
если хотите, три ранга: пассивное повиновение установленному по-
рядку, что должен делать любой житель, даже тот, кто, не имея
соответствующего подданства, пользуется особым статусом пребы-
вания в стране, или иностранец; участие в установлении и поддержании
общественного порядка, исходя из обязанности быть деятельным чле-
ном государственного союза, что является подлинным делом гражда-
нина государства; участие в силу профессиональной обязанности как
государственного чиновника.

§ 13.	Именно средняя степень в течение долгой череды лет оказы-
валась особенно заброшенной в прусском государстве, хотя, возможно,
не в большинстве его провинций; тот, кто руководствовался честолю-
бием и тщеславием, стремился к высшей степени; тот, кто находился в
плену инертности,чувственных влечений и эгоизма оказывался на низ-
шей. В результате этого возникло в высшей степени погубное рав-
7. о свободе	193
нодушие к виду и процедуре управления и вместе с ним - так как оп-
ределенные правительственные распоряжения были все же не безраз-
личны для личности и собственности, - стремление избавиться от пос-
ледствий применения законов посредством незаконных мер; сетование
по этому поводу, хотя и часто неправильно понимаемое, само по себе
настолько обоснованно, что каждый человек, любящий отечество, дол-
жен был неизбежно его разделять. Одновременно - и это естественное
следствие, которое отчасти, возникнув по другим причинам, становится
и основой равнодушия, - становились менее прочными узы, благодаря
которым каждый гражданин, помимо общего союза, является членом
небольших объединений.

Когда в результате Французской революции и связанных с нею со-
бытий человеческие умы были неожиданно разбужены к политической
деятельности, они обратились, перепрыгнув все опосредующие звенья,
к непосредственному участию в самых высших и общих правительст-
венных распоряжениях. В силу этого возникли и продолжают возникать
те моменты, которые следует подвергнуть открытому неодобрению, от
которых следует отказаться и, где это возможно, - устранить.

§ 14.	Необходимо осуществлять постепенное соединение общего
государственного интереса с отдельными небольшими объединениями
граждан, пробуждать последних к государственной деятельности, при-
давая соответствующее направление всем интересам, которые прояв-
ляются по отношению к государственным делам.

§ 15.	То, что смысл и сущность вводимой у нас конституции, дол-
жны быть именно такими, как здесь описано, и никакими другими, -
становится ясно благодаря указанию причин, которые побуждают и
приводят к самому ее введению. Никто не может отрицать, что пос-
леднее, каким бы мягким и постепенным оно ни было, все же вызовет
почти полное преобразование существующего теперь монархического
управления. Подобное преобразование может быть вызвано только та-
кой причиной, которая заключает в себе внутреннюю необходимость;
последняя - вообще гораздо более верный поводырь при государствен-
ных новациях, чем одна лишь полезность. Нельзя отрицать, что вве-
дение сословной конституции отчуждает часть королевских прав; но
также нельзя утверждать, что они являются только незаконно приоб-
ретенными правами в результате подчинения бывших сословий; неко-
торые провинции в настоящее время вообще не располагают какими-
либо сословными правами; очевидно, что теперь все они, в соответ-
ствии со словом и делом, приобретут более последовательное и более
полное влияние на дела всей нации, чем то, каким располагали когда-
либо раньше. Такое очуждение прав нельзя рассматривать как вынуж-
денное у правительства народом, что было бы фактически неверной и
недостойной идеей; как неотложное требование духа времени, что яв-
ляется порочной и, в сущности, бессмысленной фразой, так как можно
следовать лишь разумному духу времени и лучше поставить на место
этого неопределенного слова те разумные причины, которые лежат в
его основе; как вознаграждение народа за его усилия по освобождению
отечества, поскольку мотивированное одобрение этих действий таким
194
образом противоречит обязанностям короля, и нация имела бы право
отказаться от столь опасного подарка; как заявление о достаточной
зрелости нации для представительства своих собственных прав, ибо
зрелость к обладанию сословными учреждениями могла проявиться ког-
да-либо раньше в большей степени, чем теперь, так как наверняка во
многих местностях когда-либо господствовал более мощный и более
деятельный дух общности; как наконец-то высказанное обещание, пос-
кольку оно не опирается на прочные и сами за себя говорящие при-
чины. Не может мотивировать введение сословной конституции ни со
стороны короля, ни со стороны его министров, ни даже со стороны на-
рода, а только внутреннее убеждение в том, что оно приведет к созда-
нию в лице возросшей нравственной силы нации и ее живого участия
более значительной опоры государству и более твердого ручательства
его внешней целостности и внутреннего прогрессивного развития. Этот
мотив становится решающим, если можно будет показать, что сослов-
ные учреждения в такой же степени являются неизбежными для осу-
ществления этой цели, в какой последняя действительно вытекает: из
необходимости создать среди различных провинций единство и прочную
связь, не уничтожая их своеобразия; из опасения предоставить госу-
дарство в несчастных случаях, которые всегда могут повториться, в
известной степени защите одних только физических сил, без расчета на
регулярно сотрудничающую с правительством нравственную силу на-
рода, которая весьма существенно отличается от одной только доброй
воли; из наглядной уверенности, что одно лишь управление посредст-
вом государства (так как оно создает одни дела из других) с течением
времени должно само себя разрушить, должно становиться в своих
средствах все более абсолютным, в своих формах - все более ничтож-
ным, в своих отношениях к действительности, к подлинным потреб-
ностям и убеждениям народа - все менее соответствующим.

s§ 16. Необходимо осуществить введение сословных учреждений. Не
следует считать их создание противовесом правительству, а последнее,
в свою очередь, рассматривать как орган, ограничивающий влияние
первых, и вследствие этого иметь в виду равновесие властей, что часто
наоборот приводит к непрочному и вредному балансированию. Законо-
дательная, контролирующая и, некоторым образом, также администра-
тивная деятельность правительства должны разделяться между органа-
ми государства и органами народа, выбранными в различных политичес-
ких подразделениях, чтобы те и другие, находясь всегда под верховным
надзором правительства, но имея точное разграничение прав, сходились
на всех ступенях своего положения в общей работе, чтобы с каждой
стороны в верховный орган совещения об общих делах государства
вносились предложения, только в таком порядке рассмотренные, взаим-
но сближенные, взятые из самой жизни нации и истинно практические.
Речь идет не только об учреждении выборных собраний и совещатель-
ных палат, а обо всей политической организации самого народа.

§ 17.	Согласно естественному ходу вещей у сословий будет домини-
ровать принцип сохранения, у правительства - стремление к улучше-
нию, так как всегда затруднительно, чтобы сталкивающиеся интересы
7*	195
отдельных людей, касающиеся изменений, пришли бы к общему заклю-
чению, а чисто теоретические принципы большую поддержку находят у
государственных чиновников. Если в новейшие времена часто происхо-
дило противоположное, и самые насильственные нововведения исходи-
ли именно от народных органов, то это объясняется лишь тем, что или
имели место очень большие злоупотребления, которые громко взывали
об их устранении, или народные органы не были избраны таким об-
разом и настроены на то, чтобы подлинный гражданский интерес на-
ходил в них свой истинный рупор. Сословные органы, учрежденные
указанным способом, не могут действовать иначе, чем в направлении
сохранения существующего порядка, хотя неизбежное устранение
действительных злоупотреблений в начальный период может вызвать
некоторую неустойчивость. Но сохранение стабильности должно оста-
ваться первой и главной целью всех политических мероприятий.

§ 18.	Есть старое и мудрое правило, что новые мероприятия и уч-
реждения в государстве должны примыкать к существующим для того,
чтобы укорениться в качестве родных и отечественных.

§ 19.	Между конституциями, существовавшими в большинстве евро-
пейских государств до Французской революции, и недавно созданными,
проявляется резкое различие. Первые (их из-за примеси ленных инсти-
тутов можно назвать сословными) основывались на существовании мно-
гих, когда-то бывших почти самостоятельными, небольших политичес-
ких образований, которые добровольно присоединялись к более круп-
ным образованиям, жертвуя определенными правами или сливались
воедино, сохраняя известные права. Новейшие конституции, по сути,
имели своим образом (кроме внешней формы Английской, так как ее
внутреннюю сущность невозможно копировать) Американскую, кото-
рая вообще не имела перед собой ничего традиционного, и Француз-
скую, которая разрушила все традиции.

§ 20.	Этот образец не следует использовать, если действительно хо-
тят оживить и пробудить гражданский дух. В Германии еще продолжа-
ет сохраняться много старого, что не нуждается в упразднении и что
даже не может быть упразднено без значительной утраты при этом
глубокого нравственного смысла. Что именно из этого должно быть
сохранено, следует определять в каждом конкретном случае. Можно
лишь наверняка констатировать - смысл традиционного устройства в
целом должен быть не только сохранен, но и, собственно, восстанов-
лен, а именно: политическая организация целого составляется из равно-
мерно организованных частей. Только благодаря этому можно умень-
шить старые злоупотребления и воспрепятствовать тому, чтобы эти
части незаконно применяли насилие по отношению друг к другу. Нахо-
дясь друг с другом в противоречии или, по крайней мере, резко разде-
ляясь друг с другом, части целого сливаются в единство, предоставляя
личности возможность свободного развития и не слишком затрудняя
распоряжение собственностью.

С таким примыканием к традиционному согласуется высказанная вы-
ше идея о конституции, которая должна быть введена.

§ 21.	Круг деятельности сословных органов в целом (ибо каждый из
них, естественно, определяется пространством его собственной дея-
тельности) заключает в себе следующее:

1)	Выполнение таких обязанностей, которые, в качестве интересов
отдельных политических частей нации, не относятся, собственно, к
ведению правительства, а должны находиться лишь под его верховным
надзором.

2)	Обязанность направлять правительству требуемые рекомендации
и правомочность представлять предложения, когда они не требуются.
Границы последней также могут быть рассмотрены только в даль-
нейшем.

3)	Выражение одобрения или отказ от него.

4)	Право обжалования.

§ 22. Третий пункт явно требует самого тщательного рассмотрения и
определения, ибо в нем речь идет, собственно, о том, насколько
властитель страны может отказаться от своих, до сих пор единолично
осуществляемых прав, или, другими словами, насколько менее
конституция может стать чисто монархической.
Б. Констан

ОБ УЗУРПАЦИИ

ГЛАВА I

Основная цель сравнения узурпации
и монархии

В данной работе я не ставлю себе целью изучить различные формы
правления.

Я не хочу сравнивать между собой различные правильные формы
правления, но попытаюсь противопоставить правильное правление
неправильному. Мы живем в такое время, когда монархия не считается
уже чем-то противоестественным, и пишу я в стране, где более не
предписывают считать республику антисоциальным институтом.

20 лет тому назад человек, чье имя не должно осквернить никакие
письменные свидетельства, поскольку смерть воздала должное его лич-
ности, говорил, анализируя английскую конституцию: "Я вижу короля,
я в ужасе отступаю"1. 10 лет назад некий аноним произносил анафему
республиканскому правлению. Но как бы то ни было, факт остается
фактом: существуют такие эпохи, когда для того, чтобы обрести
разум, нужно пройти до конца весь путь безумства*.

В попытке свести весь вопрос о республике и монархии к нескольким простым
понятиям - есть нечто абсурдное, во всяком случае в этом коренится глубокое непони-
мание сути вопроса, представляющее республику лишь как правление многих, а монарх-
ию - как единоличное правление. Редуцированная к этим понятиям республика не гаран-
тирует общественного спокойствия, а монархия - свободы. Какое спокойствие было в
Риме при Нероие, Домициане? В Сиракузах при Дионисии? Во Франции при Людовике XI
или Карле IX? Была ли свобода при децемвирах, Длинном Парламенте, Конвенте или
Директории? Можно понять народ, управляемый людьми, которых, казалось бы, он сам
избрал и которые, казалось бы, не имеют никакой свободы, однако образуют как бы
заговор в государстве и пользуются неограниченной властью. Можно также понять
народ, подчиненный одному правителю и ие знающий никакого спокойствия, если этот
правитель ие подчинен ни закону, ни общественному мнению. С другой стороны, респуб-
лика может быть организована таким образом, что власть в ней будет достаточно
крепкой, чтобы поддерживать необходимый порядок. Что же касается монархии, то при-
ведем лишь один пример: кто будет отрицать, что в Англии в последние 120 лет люди
пользовались гораздо большей личной безопасностью и большими правами, чем во Фран-
ции, где несовершенство и уродливость республиканских институтов порождали произвол
и множили тиранов?

Здесь возникают вопросы, требующие уточнения, и на каждый необходимо дать от-
вет. Зависит ли сущность монархии от того, когда эта монархия установилась -
несколько веков назад или совсем недавно? От того, находится ли иа троне правящая
198
Что касается меня, то я никогда не присоединюсь к хулителям
республики. Античные республики, в которых имелось обширное поле
для развития человеческих способностей, были сильны своим соб-
ственным могуществом, обладали энергией, особым глубоким чувством
достоинства, наполнявшим все души, имевшие хоть какую-либо цен-
ность. При этих воспоминаниях в нас просыпаются чувства особой при-
роды, предшествовавшей, так сказать, нашей. Современные респуб-
лики, менее блистательные и более миролюбивые, способствовали
развитию иных способностей, создали иные добродетели. Швейцария
будит в нас воспоминания о пяти веках личного спокойствия граждан и
общественной честности. Голландия - о трех веках неутомимой дея-
тельности, здравого смысла, верности, честности и добропорядочности
даже в гражданских распрях, даже под властью чузеземцев. Крохотная
Женева, в свою очередь, подарила истории науки, философии и морали
такую плеяду деятелей, которой не знали и в сотни раз более обшир-
ные и могущественные империи.

С другой стороны, имея перед глазами пример современных монар-
хий - монархий, в которых народы и правители объединены взаимным
доверием и искренним союзом2, мы должны воздать им должное
уважение. Но этого уважения, конечно, недостаточно, чтобы оценить
по достоинству человеческую природу, которая была бы способна хо-
лодно взирать на исступленный восторг народов при возвращении их
прежних правителей и которая оставалась бы бессмертным свидетелем
стремления к добропорядочности, представляющейся для человека
благородной утехой.

Наконец, когда мы вспоминаем, что Англия - тоже монархия, что
гражданские права в ней незыблемы, а политическая жизнь поддер-
живается народным выбором, несмотря на некоторые злоупотребления,
впрочем, скорее кажущиеся, чем реальные; что там гарантирована
свобода прессы, таланту обеспечен успех, а любому индивиду, вне
зависимости от того, к какому классу он принадлежит, - безопасность,
т.е. чувство гордости и спокойствия человека, защищенного законом
своего отечества, безопасность, даже последние воспоминания о ко-
торой мы утратили на нашем презренном континенте, - как можем мы
не воздать должной справедливости институтам, гарантирующим по-
добное счастье? Всего лишь неколько месяцев назад каждый из нас,
оглядываясь вокруг, спрашивал себя, где, в каком укромном убежище
можно было бы свободно писать, говорить, мыслить, дышать, если бы
Англия была покорена.

фамилия с незапамятных времен подобно потомкам Гуго Капета, или она имеет
чужестранное происхождение и призвана для правления по воле народа, как это было в
Англии в 1688 г., или имеет совсем недавнее происхождение и вышла из среды равных
себе? Зависит ли ее сущность от того, окружен ли моиарх наследственным дворянством,
как почти во всех европейских странах, или порожден восшествием на престол одной
семьи, вынужденной в спешке создавать новую знать, не имеющую родовых корней?
Зависит ли характер монархии от того, является ли дворянство феодальным как в
Германии, или оно есть лишь почетное звание как во Франции, или оио образует своего
рода магистраты подобно палате лордов и т.д.?
Узурпация не дает народу ни преимуществ монархии, ни преиму-
ществ республики: узурпация - это не монархия. К непониманию дан-
ной истины приводит тот факт, что как в узурпации, так и в монархии
видят один момент - единоличное обладание властью - и не замечают
различий, скрывающихся за этим сходством. i--:. .и 	• <

ГЛАВА II

Различия между узурпацией и монархией*

Монархия, существующая в большинстве европейских стран, пред-
ставляет собой общественный институт, измененный временем, смяг-
ченный силой привычек. Она окружена опосредующими звеньями, Ко-
торые одновременно ее поддерживают и ограничивают; постепенная
эвоюция монархии делает подчинение более легким, а власть - менее
яростной. Монарх - в некотором роде абстрактное существо. Мы ви-
дим в нем не индивида, но целую расу королей, многовековую тра-
дицию.

Узурпация есть сила, ничем не измененная и ничем не смягченная.
Она необходимо несет на себе отпечаток личности узурпатора, и эта
личность в силу противоположности, существующей между ней и всеми
предшествующими интересами, должна находиться в постоянном сос-
тоянии недоверия и враждебности.

Монархия вовсе не является предпочтением одного человека в
ущерб другим. Это верховная власть, изначально освященная: она
обескураживает амбиции, но не оскорбляет тщеславия. Узурпация тре-
бует от всех непосредственного отречения в пользу одного; она про-
буждает все претензии, питает честолюбивые мечты. Когда слова
Педарета касаются 300 человек, произнести их гораздо легче, нежели
когда они имеют отношение лишь к одному* **.

Провозгласить наследственный характер монархии - это еще не все.
Наследственной монархию делает не трон, который хотят передать, но
трон, который наследуют. Монархия обретает наследственный харак-
тер во втором поколении. Для этого узурпация может присвоить себе
имя монархии, но она еще несет в себе дух породившей ее революции:
так называемые новые династии яростны, сколь и тайные заговорщики,
они такие же угнетатели, как и тираны. Это польская анархия или
деспотизм Константинополя. А часто - то и другое одновременно.

По поводу моего, например, определения узурпации было сделано много замечаний:
я недостаточно ясно обозначил, что должно рассматривать как узурпацию и что отличает
ее от явления, ии в коей мере ие заслуживающего этого имени. В результате одни
писатель счел возможным противопоставить моим утверждением о мрачных последствиях
захвата власти пример Гийома III. В конце данной работы я даю необходимые
разъяснения, дабы восполнить пробел, который имел неосторожность оставить.

** Педарет3, покидая собрание, которое напрасно призывал к голосованию, сказал: "Я
молю богов, чтобы в моем отечестве нашлось 300 граждан, которые были бы лучше
меня".	 '  » =	u-‘-' S.‘  -	.
Монарх, восходящий на трон, занимаемый его предками, следует
путем, на который вступил не по своей воле. Ему не нужно создавать
себе репутацию, он - единственный в своем роде, его нельзя ни с кем
сравнивать. Узурпатора есть с кем сравнить, и это сравнение всегда
вызывает лишь сожаление, ревность и надежды; он вынужден оп-
равдывать свое возвышение, ибо заключил негласное соглашение до-
биться больших результатов при таких же исходных данных, - он
вынужден обмануть общественные чаяния, им же самим порожденные.
Самое разумное, самое мотивированное бездействие представляет для
него серьезную опасность. Как говорил один человек, который в этом
хорошо разбирался4, каждые три месяца французам нужно дать что-
то новое. И он сдержал свое слово.

Можно считать большой удачей причастность к великим делам,
когда того требует всеобщее благо. Но это и великое зло - быть
принужденным свершать великие дела своими личными убеждениями,
когда всеобщее благо того не требует. Много говорилось против ко-
ролей-празднолюбцев. Но пусть уж лучше Господь наградит нас такой
праздностью, чем деятельностью узурпатора!

К общей сложности ситуации добавьте еще и пороки самого узур-
патора, поскольку наряду с пороками, сопутствующими факту узурпа-
ции, существуют еще и пороки его личности.

Сколько хитрости, сколько насилия, сколько вероломства узурпация
с необходимостью привносит в жизнь общества! Ведь нужно ссылаться
на принципы, которые собираешься попрать, брать обязательства, ко-
торые собираешься нарушить, играть на доверчивости одних, пользо-
ваться слабостью других, пробуждать дремлющую жадность, поощ-
рять таящуюся несправедливость, разврат. Одним словом, нужно по-
местить все порочные страсти в тепличные условия, чтобы созревание
их было более быстрым, а жатва - обильной.

Монарх торжественно восходит на трон, узурпатор занимает его,
пройдя через грязь и кровь, и мантия его несет на себе следы этого
пути.

Вы считаете, что успех придет по мановению волшебной палочки и
очистит узурпатора от прошлых грехов? Совсем наоборот: даже если
узурпатор не испорчен изначально, одного только успеха достаточно,
чтобы его развратить.

Каким бы недостаточным во многих отношениях ни было воспитание
наследников престола, оно имеет то преимущество, что готовит их если
и не к тому, чтобы достойно выполнять функции высшего порядка, то
по крайней мере к тому, чтобы не быть ослепленным их блеском. Сын
короля, приходящий к власти, не попадает в новую для себя атмосфе-
ру. Он спокойно пользуется всем тем, что имел с рождения, считая это
своим уделом. Высота, на которую он возносится, не вызывает у него
головокружения. Но голова узурпатора не настолько крепка, чтобы
спокойно перенести внезапное возвышение. Его разум не способен
противиться такому резкому изменению положения. Давно замечено,
что даже люди, внезапно ставшие обладателями огромного богатства,
возымели самые необузданные желания, капризы, фантазии. Излишек
богатства пьянит их, поскольку роскошь - такая же сила, как и власть.
Как же может не случиться подобного с тем, кто незаконно стал
обладателем всех сил, незаконно присвоил себе все сокровища? Я го-
ворю "незаконно", так как есть что-то сверхъестественное в понимании
законности. И наш век, столь богатый на всякого рода эксперименты,
дает тому замечательное подтверждение. Взгляните хотя бы на двух
этих людей, одного из которых возвысили к власти народные чаяния и
выбор кроля, другой же бросился в борьбу за власть, опираясь только
на собственную волю и на согласие, вырванное при помощи террора5.
Первый, доверчивый и спокойный, имел своим союзником прошлое, он
не боится славы своих предков, которую укрепляет своею собственной
славою. Второй, беспокойный и мятежный, не верит в права, которые
себе присвоил, хотя и принуждает всех признавать их. Беззаконие
преследует его как фантом - напрасно он пытается спрятаться за по-
ражением или победой. Призрак преследует его и в мирской суете, и на
поле брани. Он издает законы - и изменяет их; основывает империи - и
разрушает их. Его никогда не удовлетворяет собственный замок, по-
строенный на песке.

Если мы обратимся к деталям внутреннего и внешнего управления,
то везде увидим различия, демонстрирующие преимущества монархии
над узурпацией. Королю нет нужды командовать своими армиями.
Другие могут сражаться за него, тогда как королевское миролюбие в
почете у народа. Узурпатор же всегда должен быть во главе своих
преторианцев. Его будут презирать, если он не будет идолом.

Люди, подорвавшие устои греческих республик, говорил Монтескье,
не обязательно были тиранами. Просто они питали большую склон-
ность к витийству, нежели к военному искусству. Но в наших многочис-
ленных собраниях красноречие бессильно, узурпация может опереться
только на вооруженную силу. Эта сила нужна как для основания
узурпации, так и для ее дальнейшего поддержания.

Отсюда ясно, почему при узурпаторе беспрестанно начинаются вой-
ны: это предлог, чтобы окружить себя стражниками; это повод, чтобы
приучить стражников к послушанию. Все это - способы ослепить умы и
заменить престиж прошлого престижем нынешнех побед. Узурпация
дает нам военизированную систему и влечет за собой все неудобства, с
ней связанные.

Слава законного монарха возрастает благодаря славе его прибли-
женных. Он выигрывает, если много внимания уделяет своим минист-
рам. Ему не нужно опасаться соперничества. Узурпатор же, чаще всего
равный, но иногда и низший по отношению к своим приспешникам,
вынужден их унижать, чтобы они не стали соперниками. Он оскорбляет
их, чтобы суметь использовать. Поэтому, если присмотреться, то мож-
но заметить, что все гордые сердца узурпатора сторонятся; а если ухо-
дят гордые сердца, то кто же остается? Люди, способные пресмыкать-
ся, но не способные защищать, люди, которые первыми примутся ос-
корблять своего хозяина после его падения*.

Эти слова писались за шесть месяцев до падения Бонапарта.
Все это делает узурпацию более дорогостоящей, чем монархия.
Прежде всего нужно оплачивать агентов, чтобы развращать их; затем
нужно оплачивать этих развращенных агентов, чтобы сделать их по-
слушными. Деньги должны заменять одновременно общественное
мнение и почести. Но приспешники узурпатора, сколь бы старатель-
ными и коррумпированными они ни были, не умеют управлять госу-
дарством. Ни у них, ни у их хозяина, такого же новичка в государст-
венных делах, нет навыка в преодолении препятствий. При каждой
трудности, с которой им приходится сталкиваться, им удобнее исполь-
зовать силу, и это входит в привычку и становится необходимостью.
Они были бы тиранами по неведению, если бы не были таковыми по
намерению.

В монархии одни и те же институты сосуществуют на протяжении
веков. Но вы не увидите узурпатора, который бы не изменил 20 раз
свои же собственные законы, не ставил бы под сомнение формы, кото-
рые сам же институировал; он подобен новичку-рабочему, который от
нетерпения ломает свои орудия.

Наследственный монарх спокойно существует рядом, а точнее ска-
зать, во главе древнего и блестящего дворянства; так же как у дворян-
ства, у него есть история. Но там, где монарх видит поддержку и опо-
ру, узурпатор видит лишь опасность и врагов. Всякое дворянство, пред-
шествовавшее его появлению, затеняет его. Основателю новой динас-
тии нужно новое дворянство.

Но у тех, кто из преимуществ уже признанной системы наследст-
венного правления выводит возможность создания новой наследствен-
ной власти, большая путаница в идеях. По отношению к человеку и
его потомкам дворянство означает уважение не только к будущим, но и
к современным поколениям. Этот последний момент представляется са-
мым сложным. Можно еще допустить существование некоего соглаше-
ния, заключенного до вашего рождения. Но совершенно невозможно,
чтобы это соглашение заключалось в вашем присутствии, если ваша
партия ие является здесь выигрышной.

Наследственная система власти зарождалась во времена просто нра-
вов и завоеваний, но ее введение в эпоху цивилизации невозможно. Ее
можно лишь поддерживать, но не устанавливать заново. Все общест-
венные институты, имеющие некую привлекательность, никогда не яв-
ляются порождением воли — они плод случайности. Все разграничения -
порождение геометрии, природа дает нам только пейзажи и живопис-
ные эффекты.

Наследственная система власти, не опирающаяся на давнюю и
почти таинственную традицию, никогда бы не смогла поразить наше
воображение. Она не смогла бы притушить страсти - они восстали бы с
еще большей силой против нового неравенства, возникшего на основе
прежних страстей и направленного против них. Когда Кромвель возна-
мерился создать в Парламенте палату, куда входили бы люди самого
высокого происхождения, в английском общественном мнении вспыхнул
всеобщий бунт. Бывшие английские пэры отказались войти в эту
палату, а весь народ, со своей стороны, отказался считать пэрами тех,
кто принял приглашение*.

Тем не менее новая знать все-таки создается. И в этой новой знати
отражается новый создаваемый общественный порядок. Но если мы
одновременно создаем и новое общество, и новые социальные разде-
ления, то где же источник этого отражения?

Рассуждения подобного рода очень часто воспроизводятся в тех ас-
самблеях, которые в некоторых монархиях защищают или представ-
ляют интересы народа. К королю Англии с почтением относятся в
Парламенте, но это происходит потому, что он не простой человек, а
представляет длинную вереницу предшествующих королей и при этом
не затмевает представителей народа. Но простой человек, вышедший
из толпы, обладает слишком малым весом в обществе, и чтобы урав-
новесить значимость собственной личности с личностью короля, он
должен прибегнуть к террору. При узурпации представители народа
должны стать рабами узурпаторства, иначе они превратятся в его
властителей. Таким образом, из всех политических несчастий самым
ужасным является ассамблея, превращающаяся в инструмент в руках
одного человека. Нито не осмелится пожелать от своего имени то, что
узурпатор приказывает проводникам своей воли, называющими себя
свободными выразителями народных чаяний. Вспомните о сенате
Тиберия, о парламенте времен Генриха VIII6.

Все, что я говорил о дворянстве, в равной степени касается и собст-
венности. Прежние земледельцы были естественной опорой законного
монарха; они становятся врагами узурпатора.

Таким образом, для того, чтобы правление было мирным, власть и
собственность должны находиться в согласии. Если их разделить,
начнется война, в результате которой либо собственность перейдет в
другие руки, либо власть будет опрокинута.

Казалось бы, создать новых собственников гораздо проще, чем но-
вую знать. Но, оказывается, далеко не так просто наделить богатст-
вом людей, обретших власть, как наделить властью людей, рожденных
богатыми. Богатство не обладает обратным действием. Будучи скоро-
палительно пожалованным нескольким людям, оно не дает им ни безо-
пасности, ни отсутствия узких интересов, ни хорошего образования, что
составляет главные преимущества находящихся у власти. Дух собст-
венника не обретается столь же легко, как самая собственность. Со-
храни меня Господь думать, что богатство должно представлять собой
некую привилегию! Все естественные способности, равно как и общес-
твенные привилегии должны найти свое место в политической организа-
ции, и талант представляет не меньшее сокровище, нежели достаток.
Но в хорошо организованном обществе талант всегда ведет к достат-
- ку. Когорта прежних собственников пополняется новыми членами -

* Замечательным свидетельством неспособности властей установить такие институты
явился памфлет времен Кромвеля, направленный против создания предполагаемой выс-
шей палаты парламента: "A reasonable speech made by a worthy Member of Parliament in the
house of Commons, Concerning the other house" (1659). (Благоразумная речь, произнесенная
достойным членом парламента в палате общин, касающаяся другой палаты.)
таков единственный путь развития, развития прогрессивного, неулови -
мого, включающего в себя частичные изменения. Постепенное и мед-
ленное обогащение - совсем иное дело, нежели насильственный захват
собственности. Человек, обогащающийся за счет своего производства
или своих способностей, учится ценить то, что он приобретает. Тот, кто
богатеет за счет грабежа, становится недостойным того, что награбил.

Уже не раз во всех наших смутах властители на день, слыша повсе-
местные сожаления о прежней власти собственников, имели искушение
стать богатыми, чтобы быть более достойными власти. Но когда за
несколько часов они превращались в богачей благодаря одной лишь
воле, называемой ими законом, народ, да и сами они начинали думать:
то, что закон пожаловал, тот же закон может и отнять. В результате
собственность, вместо того, чтобы защищать создаваемые институты,
сама постоянно нуждалась в защите. В богатстве, как и во всем ином,
ничто не заменит естественного течения времени, все сглаживающего.

Впрочем, чтобы обогатить одних, нужно обездолить других, чтобы
создать новых собственников, нужно разорить прежних. Узурпатор дол-
жен окружать себя отдельными мелкими узурпаторами, которые бы его
защищали. За одного человека, чьи желания он удовлетворяет, 10 че-
ловек восстают против него.

Таким образом, вопреки обманчивому сходству между монархией и
узурпацией, являющимися властью одного человека над многими, они
совершенно различны по своей сути. Все, что укрепляет монархию,
представляет угрозу для узурпатора. Все, что в монархии порождает
единство, гармонию, спокойствие, при узурпации сеет сопротивление,
ненависть, потрясения.

Наши рассуждения с неменьшей силой свидетельствуют и в пользу
республик, имеющих давнюю историю. Как и монархии, они обретают
груз традиций, обычаев, привычек. Одна только узурпация, лишенная
этого почетного груза, шествует наугад с мечом в руках, оглядываясь
по сторонам, чтобы прикрыть свой стыд в поисках каких-либо лохмо-
тий, которые тут же сама и рвет, обагряя при этом кровью.

ГЛАВА HI

О том, что узурпация является
более страшным злом, чем абсолютный
деспотизм

Я не являюсь, конечно, сторонником деспотизма. Но если нужно
выбирать между узурпацией и абсолютным деспотизмом, я не уверен,
что последний не является предпочтительнее.

Деспотизм проклинает все формы свободы. Узурпация, чтобы моти-
вировать уничтожение заменяемого ею порядка, нуждается во всех
этих формах. Но овладевая ими, она их профанирует. Поскольку су-
ществование общественного мнения представляет опасность, но в то
же время его видимость для узурпации необходима, она одной рукой
пытается задушить реальное мнение, а другой - сформировать тень
мнения противоположного.

Когда господин7 посылает шелковый шнурок одному из провинив-
шихся министров, палач молчит, равно как и жертва. Когда узурпатор
осуждает на смерть невиновного, он приказывает его оклеветать,
чтобы клевета походила на приговор народа. Деспот запрещает дискус-
сии и требует лишь подчинения. Узурпатор предписывает шутовское
расследование в качестве предисловия ко всеобщему одобрению.

Такая имитация свободы объединяет в себе все зло анархии и
рабства. Нет пределов тирании, стремящейся вырвать у народа хотя
бы симптомы всеобщего согласия. Она одинаково преследует и мирных
граждан, и тех, кто к ней безразличен; людей энергичных, и тех, кто
представляет для нее опасность. Раболепие не знает отдыха, тревоги -
удовлетворения, поскольку они так же похожи на моральную жизнь,
как на жизнь физическую - жуткие конвульсии, вызываемые отталки-
вающим искусством колдуна в трупе, не оживляя его.

Именно узурпаторы изобрели так называемые санкции, обращения,
монотонные поздравления - обычная дань, которую во все времена
расточают одни и те же люди в тех же словах и при помощи мер,
противоположных ожидаемому результату: страх в этих случаях
гримасничает под маской отваги, чтобы возрадоваться над стыдом и
отблагодарить за принесенные несчастия. Обычное коварство, которым
никого не одурачишь! Слаженная комедия, которая никого не может
ввести в заблуждение и которая давно уже должна была бы пасть под
уколами смеха! Но смех атакует все, не разрушая ничего. Каждый
считает, что при помощи насмешек обрел независимость и довольный
тем, что лишил смысла свои действия при помощи своих же слов, в
состоянии только разоблачить свои слова своими действиями.

Кто не понимает, что чем большим притеснителем выступает госу-
дарство, тем в большей степени напуганные граждане поспешат воз-
дать ему хвалу за его энтузиазм командования! Неужели вы не видите
рядом со списками, которые каждый подписывает дрожащей рукой,
этих доносчиков и солдат? Неужели вы не читали прокламаций,
провозглашающих крамольными и мятежными тех, за кого прого-
лосуют отрицательно? Что означает опрашивать народ, находящийся
под гнетом произвола, среди бурь и волнений, как не испрашивать у
противников власти списки их членов, чтобы затем расправиться с ними
на досуге?

Узурпатор накапливает все эти приветствия и воззвания - ведь
будущее будет судить о нем по этим памятникам, воздвигнутым им
самим. Презренный народ заслуживает тирании, скажете вы. Рим пал
ниц не перед Марком Аврелием, но перед Тиберием и Каракаллой8.

Деспотизм душит свободу прессы, узурпатор создает на нее
пародию. Ведь когда свобода прессы полностью отсутствует, общест-
венное мнение дремлет, и ничто не может помешать этому сну. Когда
же, напротив, подкупленные писаки вступают в спор, они дискутируют
таким образом, как будто бы речь идет о том, чтобы кого-нибудь
206
убедить; они горячатся, как будто бы существует какая-то оппозиция;
они наносят оскорбления, как будто кто-то может им ответить. Их
абсурдная клевета предваряет варварские обвинения, жестокие шутки
предшествуют незаконным претензиям. Их доказательства заставляют
нас поверить, что жертва оказывает сопротивление; они подобны
доведенным до экстаза дикарям, прыгающим вокруг своих измученных
пленников, имитирующим борьбу с несчастными, которых готовятся
пожрать.

Короче говоря, деспотизм правит при помощи молчания, оставляя
человеку единственное право - право молчать. Узурпатор принуждает
человека говорить, он преследует человека в святая святых его мысли
и, вынуждая его лгать самому себе, лишает единственного утешения,
остающегося еще у угнетенных.

Когда народ порабощен, но не унижен окончательно, у него есть
надежда на лучшее, и если ему представляется счастливая случай-
ность, он может продемонстрировать свое достоинство. Деспотизм не
отнимает у человека этого последнего шанса. Ярмо Филиппа II и эша-
фоты герцога д'Альба не привели к деградации благородных герман-
цев9. Узурпатор же не только угнетает народ, но и унижает его; он вы-
нуждает людей попирать то, что они уважали, восхвалять то, что пре-
зирали, и презирать самих себя. И как бы ни было коротко время прав-
ления узурпатора, даже после его падения улучшения практически не-
возможны: Коммод10 был низвергнут, но преторианцы разграбили всю
империю, и народ покорился своей судьбе.

В размышлениях о знаменитых узурпаторах, которых восхваляют из
века в век, меня поражает восхищение народа перед ними. Цезарь или
Октавиан, прозванный Августом, - типичные образцы такого рода: они
начали с уничтожения всего, чем славился Рим; царствовали, подавляя
все, что еще оставалось чистого и благородного; они кончили, дав миру
Виттелия, Домициана, Гелиобаля и, наконец, варваров и готтов11.

ГЛАВА IV

О том, что узурпация невозможна
в нашу эпоху цивилизации

После такого описания узурпации мы можем утешить читателей,
показав, что в наши дни она представляет собой такой же анахронизм,
как и общественная система, основанная на завоеваниях. Республики
существуют благодаря глубокому осознанию каждым гражданином
своих прав, благодаря тому счастию, разумности, спокойствию и энер-
гии, которые свобода дает каждому человеку. Монархии - благодаря
святости предшествующих поколений. Узурпация способна утвердиться
только благодаря личному превосходству узурпатора над своими под-
даными.

Но в истории рода человеческого существуют такие эпохи, когда
это превосходство, столь необходимое для утверждения узурпатора,
невозможно. Так было в Греции в период после изгнания наследников
Писистрата и вплоть до начала царствования Филиппа Македонского;
таковы были первые пять веков в истории Рима, начиная с падения
Тарквиния и до начала гражданских войн12.

В Греции индивид мог возвыситься до управления всем народом, его
удел - это талант, талант блестящий, но преходящий, его можно было
оспаривать и можно было превзойти. Перикл не раз осознавал, что
власть ускользает из его рук, но он умер от инфекции, находясь у
власти. Мильтиад, Аристид, Фемистокл, Алкивиад приходили к власти
и утрачивали ее практически без сильных потрясений13.

В Риме отсутствие всякого личного превосходства еще более ощу-
тимо. На протяжении названных пяти веков римской истории невоз-
можно выделить из огромного числа великих людей республики кого-
либо одного, чье имя было бы отмечено достаточно длительным пра-
влением.

В другие времена, напротив, кажется, что управление народами при-
надлежит одной яркой личности. Напрасно 10 честолюбцев, исполнен-
ных отваги и таланта, пытались овладеть Римской республикой. Це-
зарю понадобилось 20 лет напряженного труда, опасностей и побед,
чтобы дойти до трона, но он был убит, так и не взойдя на него.
Клавдий, прятавшийся в складках портьеры, был найден солдатами: он
стал императором и правил 14 лет.

Это различие имеет своим источником не только усталость, охва-
тившую людей после длительных периодов общественных волнений, но
и вообще развитие цивилизации.

Пока род человеческий пребывает в состоянии глубокого неведения
и упадка, будучи практически лишенным моральных качеств, положи-
тельных знаний и, как следствие, физических средств, народы подобно
стаду животных следуют не только за тем, кто отличается блестящими
способностями, но и за тем, кого простой случай возвышает над толпой.
Но по мере развития просвещения разум ставит под сомнение легитим-
ность случайности, а рефлексия и сравнение подмечают меж индиви-
дами равенство, противостоящее всякому личному превосходству.

Именно эти факты вынуждали Аристотеля подметить, что в его
времена не было подлинной царской власти:

"В наше время царская власть в собственном смысле не возникает
...теперь много равных, и никто из них не выдается настолько, чтобы
соответствовать величию и достоинству этой власти"*. Это замечание
особенно примечательно, поскольку Стагирит писал его при Алек-
сандре.

Возможно, Александру на покорение персидских варваров потребо-
валось гораздо меньше сил и таланта, чем какому-либо самому мелкому
итальянскому тирану XVI в. для сохранения узурпированной им власти.
Об этих все возрастающих трудностях говорят и советы Маккиавелли.

Препятствия для установления личного превосходства индивидов в
государственных делах было поставлено не столько глубиной, сколько

Аристотель. Соч. в четырех томах. М., 1984. Т. 4. Кн. V, гл. 8. С. 558.
равномерным распределением просвещения. Данное утверждение ни-
чуть не противоречит нашему приведенному выше тезису о том, что
каждая эпоха ждет человека, способного стать ее выразителем. Это
совсем не значит, что каждая эпоха находит такого человека. Чем
более развита цивилизация, тем труднее выражать ее интересы.

Ситуация во Франции и Европе 20 лет назад в некоторых отно-
шениях схожа с ситуацией в Греции и Риме в названные периоды. В то
время существовало такое множество одинаково просвещенных людей,
что ни одни из них не мог из своего личного превосходства извлечь
исключительного права управлять другими. В течение первого десяти-
летия наших треволнений и смут никто не мог занять достаточно
видного места.

К несчастью, в подобные исторические эпохи человечество подсте-
регает одна опасность. Подобно тому, как падает температура кипя-
щей жидкости, в которую подливают холодной воды, цивилизованная
нация, подверженная нашестию варваров или захваченная людьми,
находящимися на низшей ступени развития, замедляет поступательное
движение и делает шаг назад. Таким событием явилось для Греции
усиление македонского влияния, для Рима - ассимиляция завоеванных
народов, для Римской империи - вторжение орд варваров с севера. В
этих условиях стали возможны захват власти и ее узурпация. Почти
всегда легионы варваров порождали императоров.

Во Франции, где революционные бури привели к власти непросве-
щенный класс и абсолютно обескуражили класс просвещенный, новое
вторжение "варваров" имело тот же результат, но только не столь
длительного действия, поскольку диспропорции между силами были не
столь ощутимы. Человек, возжелавший узурпировать власть в нашем
обществе, вынужден на некоторое время сойти с дороги цивилизации.
Он опустился до уровня непросвещенных народов, до уровня предшест-
вующих веков - вот куда отбросило его его же превосходство. Не
сумев вернуть центр Европы к невежеству и варварству, он повел
европейцев в Африку, а затем, для поддержки собственного авторите-
та, приложил все силы, чтобы заставить отступить Европу.

Когда-то народы приносили себя в жертву ради отдельных личностей
и тем самым покрывали себя славой. Сегодня же отдельные личности
вынуждены делать вид, что действуют только во благо народов. Мы
слышим, как они пытаются вести речь о самих себе, о том, что весь
мир у них в должниках, воссоздавая стиль времен Камбиса и Ксеркса.
Но не дождавшись никакого ответа, удрученные молчанием даже
придворных льстецов, они упражняются в лицемерии, восхваляя ра-
венство.

Если внимательнее взглянуть на смутно прорисовывающиеся очер-
тания людей, внешне подчиненных угнетающему их узурпатору, то
можно заметить, что глаза этих людей, будто бы повинуясь неясному
инстинкту, проникнуты ожиданием падения узурпатора. Их энтузиазм в
подчинении представляет собой странную смесь рационального анализа
и насмешки. Они, казалось бы, слабо доверяя собственным убеж-
дениям, пытаются одновременно забыться в собственных рукоплеска-
ниях узурпатору и вознаградить себя за это насмешкой над ним, и
предчувствовать момент, когда обольщение пройдет.

Вы желаете фактов, доказывающих равную невозможность завое-
ваний и узурпации в наше время? Вспомните о событиях, произо-
шедших на наших глазах за последние шесть месяцев. Благодаря
завоеваниям режим узурпации установился на значительной части
Европы. Узурпация, санкционированная и признанная законной даже
теми, кто никогда не был в ней заинтересован, принимала самые
разнообразные формы для своего упрочения. Она то угрожала народам,
то льстила им. Она сумела собрать огромные силы, чтобы внушать
страх, затуманивать разум, она подписывала договоры, чтобы укрепить
свою власть над сознанием людей. Ей удалось выиграть несколько лет,
 благодаря чему ее противозаконное происхождение уже стало окуты-
> ваться дымкой. Разрушенные правительства - будь то республиканские
< или монархические - не имели ни видимых сил, ни даже призрачной
надежды на лучшее, но тем не менее в сердцах народов осталась к ним
J живая привязанность, которую не смогли искоренить и 20 проигранных
битв. Но — одна битва, проигранная узурпатором, - и его стали гнать со
всех сторон. И сегодня во многих странах, ранее безропотно подчи-
нявшихся узурпатору, путешественник уже с трудом заметит следы
былого господства тирана.

ГЛАВА V

Может ли узурпация удерживаться силой? 1

Может ли узурпация удерживаться при помощи силы? Ведь она име-
ет у себя на службе, как и любое другое правительство, тюремщиков,
цепи, солдат. Что нужно, чтобы продлить правление узурпатора?

Данные вопросы неоднократно воспроизводились в самых различных
формах с того момента, как узурпатор воцарялся на троне, держа в
одной руке секиру, а в другой - золото. Казалось бы, исторический
опыт свидетельствует в его пользу. Тем не менее мне хотелось бы
поставить этот опыт под сомнение. Учитывая препятствия, повсе-
местно встречаемые узурпатором, тюремщики, цепи и солдаты, являю-
щиеся исключительными мерами при обычном правительстве, вынуж-
дены стать привычными источниками силы узурпатора. Деспотизм, к
которому правительства прибегают лишь в крайних случаях, в периоды
кризиса, для узурпации является нормальным, постоянным состоянием,
повседневной практикой.

Таким образом, хотя теория деспотизма и находит чисто спекуля-
тивную защиту у некоторых писателей или ораторов, поскольку слово
всегда готово покорно защищать все ошибки и заблуждения, но продол-
жительная практика деспотизма сегодня уже невозможна. Деспотизм -
третий анахронизм наряду с завоеванием и узурпацией.

Уточним прежде всего, почему создалось мнение, что наше поко-
ление способно покориться деспотизму. Это произошло потому, что
210
деспотизм в своем неведении, упорстве и грубости предложил те формы
свободы, которые были неприемлемы в наших условиях, и потому еще,
что под именем свободы скрывалась тирания самая ужасная из всех,
какие знала история. Неудивительно, что наше поколение подра-
зумевало под свободой террор, толкавший к самому презренному ра-
болепству.

К счастью, деспотизм, и здесь мы должны воздать ему должное,
наилучшим образом постарался излечить нас от этой ошибки. Он
доказал, что в своем истинном обличии, без притворств и палиативов
причиняет огромное зло, которое абсурдно называть свободой. Пришло
время, когда мы можем это осознать.

ГЛАВА VI

Об особенностях свободы, открывшейся
людям в конце прошлого века

Свобода, явившаяся людям в конце прошлого века, была свободой,
заимствованной у античных республик. Многие обстоятельства, о
которых говорилось как о породивших воинственные настроения у
древних, обрекли их также и на определенный тип свободы, ныне для
нас неприемлемый.

Эта свобода состояла скорее в активном участии в коллективной
власти, чем в мирном обладании личной независимостью. Более того:
активное участие в общественной жизни с необходимостью требовало
принесения в жертву личного спокойствия и независимости. В наше
время абсурдно требовать от людей подобной жертвы и совершенно
невозможно ее получить.

В античных республиках благодаря малости занимаемой ими терри-
тории каждый гражданин обретал в политическом отношении огромную
личную значимость. Осуществление гражданами своих прав составляло
всеобщее занятие и, так сказать, развлечение. Люди состязались друг с
другом в сочинении законов, они выступали в роли судей, решали
вопросы войны и мира. Участие, принимаемое каждым в осуществлении
национального суверенитета, не было, как ныне, абстрактностью. Воля
каждого обладала реальным влиянием, и исполнение этой воли до-
ставляло живое и постоянное удовольствие. Из этого следует, что в
античности люди ради сохранения собственной политической значи-
мости и роли в управлении государством были склонны к отказу от
личной независимости.

Такой отказ был необходим, поскольку для того, чтобы народ наибо-
лее полно пользовался своими политическими правами, т.е. чтобы каж-
дый гражданин принимал участие в осуществлении национального
суверенитета, необходимы общественные институты, которые поддер-
живали бы равенство, препятствовали бы накоплению состояний, унич-
тожали бы различия, восставали бы против роскоши, таланта, добро-
детели*. Но все данные институты ограничивают свободу и компро-
метируют личную безопасность.

Таким образом, то, что мы называем гражданской свободой, боль-
шинству античных народов было неведомо**. Все греческие республики
за исключением Афин*** подчиняли индивида почти неограниченной
власти общества. То же индивидуальное подчинение мы видим и в Риме
в лучшие времена его истории: там граждане были в некоторой степени
рабами народа; они полностью полагались на решения суверена,
законодателя; за ними признавали право обуздывать все свои действия
и сдерживать волю; но это происходило потому, что они сами были в то
же время законодателями и суверенами. Гражданин с гордостью
осознавал всю значимость своего голоса в столь малом государстве;
каждый человек был значительной величиной. Осознание собственной
значимости было для него огромным вознаграждением.

Совсем иначе обстоят дела в современном государстве: его гораздо
более обширная по сравнению с античными республиками площадь
обусловливает тот факт, что огромные массы жителей вне зависимости
от формы правления выпадают из сферы активного управления
государством. Их участие в осуществлении национального суверени-
тета носит исключительно репрезентативный, т.е. фиктивный ха-
рактер.

Преимущества свободы, как понимали ее в античности, состояли в
том, что каждый гражданин управлял государством. Это было реальное
преимущество - оно представлялось солидным и льстило самолюбию.
Преимущество, даваемое свободой в современных условиях, - это
преимущество быть представленным в государственных делах, участ-
вовать в них, производя свой выбор. Это преимущество также потому,
что оно подтверждается гарантиями, но оно не доставляет непосредст-
венного и живого удовольствия, так как не дает сиюминутного ощу-
щения собственной власти. Можно сказать, что оно дает удовольствие
рефлексии, в то время как в античности имело место удовольствие
действия - естественно, первое менее привлекательно, поэтому не-
возможно требовать от людей значительных жертв, чтобы обладать им
и сохранять его.

В то же время жертвы в наших условиях носили бы более му-
чительный характер, нежели в античности: прогресс цивилизации,
коммерческие тенденции нашей эпохи, взаимодействие между народами
умножили и бесконечно разнообразили средства достижения личного

* Отсюда - остракизм, петализм, аграрные законы, цензура и т.д.

Доказательства этого положения в развернутом виде вы найдете в "Воспоминаниях
об общественном образовании" Кондорсэ и в "Истории итальянских республик" Сисмонд-
Сисмонди. Я с особым удовольствием отмечаю последнюю работу - произведение чело-
века столь же благородного, сколь и талантливого.

*** Абсолютно ясно, почему наши современные реформаторы избегают примера Афин
- Афины слишком похожи на наши условия, а наши реформаторы ищут ббльших
различий, чтобы усилить собственные заслуги. Любопытный читатель, желающий убе-
диться в совершенно современном характере строя в Афинах, может проконсультиро-
ваться по этому поводу у Ксенофонта и Исократа.

212	'
счастья. Чтобы быть счастливым, человеку необходима лишь полная
независимость в том, что касается его занятий, сферы его деятель-
ности, его фантазии, наконец.

Люди античности находили больше удовлетворения в своем об-
щественном существовании и меньше - в частной жизни. Следова-
тельно, когда они приносили в жертву свободу личную ради поли-
тической, они жертвовали меньшим ради достижения большего. Что
касается наших современников, то все их благополучие заключено в их
же частном существовании: огромное большинство людей, отлученных
от непосредственного осуществления власти, имеет лишь очень по-
верхностный интерес к общественной жизни. И если мы будем под-
ражать древним, мы пожертвуем большим ради меньшего.

Общественные связи становятся более разветвленными, более об-
ширными. Даже враждебные классы связаны между собой невидимыми,
но очень прочными нитями. Отношения собственности пронизывают
все человеческое существование. В силу этого общественные потря-
сения переносятся более болезненно, чем когда-либо.

Мы приобрели знания, но утратили воображение, поэтому стали
неспособны к длительной экзальтации. Античные люди стояли у
истоков моральной жизни, мы же стоим у порога ее зрелости, а быть
может, и старости. Мы всегда обременены некими подспудными
мыслями, порожденными опытом и разрушающими энтузиазм. Мы
настолько боимся быть обманутыми или даже казаться таковыми, что
беспрерывно осторожничаем в проявлении самых жгучих страстей.
Древние имели прочные убеждения по любому поводу; наши же убеж-
дения расплывчаты и непрочны, и в этой расплывчатости и неполноте
мы впустую ищем забвения.

Ни в одном из древних языков нет понятия иллюзии, поскольку не
существует понятия для обозначения несуществующего явления.

Законодатели должны отказаться от любых потрясений устоев, от
любых попыток грубого воздействия на общественное мнение*. Нет
более Ликурга, нет Нумы14.

Сегодня проще рабов превратить в спартанцев, чем спартанцам
привить свободу. Раньше ради свободы можно было перенести любые
лишения. Сегодня же необходимо жесткое принуждение, чтобы заста-
вить кого-либо терпеть лишения.

В современных условиях народ, более стремящийся к свободе, явля-
ется одновременно и народом, стремящимся к благополучию. Народ
устремляется к свободе, поскольку он настолько просвещен, что имен-
но в ней видит гарантии благополучия.

* Как утверждал Монтескье, греческие политики, жившие при народном правлении,
не признавали иной силы, кроме силы добродетели. Современные же политики твердят о
мануфактурах, коммерции, финансах, богатстве и даже роскоши. Монтескье относит это
различие к различию между монархией и республикой. Но оно скорее обусловлено проти-
воположностью между нравами античности и современности. Граждане республик или
подданные монархий - все стремятся к благополучию, и иикто в современных условиях не
может к нему не стремиться.	,	..
ГЛАВА VII

Современные имитаторы республик
античности

Эти истины совершенно не признавались теми, кто в конце прошлого
столетия возомнил себя преобразователями рода человеческого. Мне
не хотелось бы оскорблять их намерений: цели их были смелы, движе-
ние благородно. У кого из нас, вступающих на открытый ими путь, не
билось в надежде сердце? Горе тому, кто еще и сегодня не осознает,
что признание совершенных ошибок не означает отказа от принципов,
на протяжении веков разрабатывавшихся теми, кому дорого челове-
чество. Наши реформаторы избрали в качестве учителей тех писате-
лей, которые и сами не подозревали о том, что два тысячелетия чело-
веческой истории могли внести какие-то изменения в нравы и потреб-
ности людей.

Как нибудь я возьмусь проанализировать теорию наиболее извест-
ного из этих писателей и покажу в ней ложные и неприемлемые ныне
моменты. И тогда, я надеюсь, вы увидите, что тончайшая диалектика
"Общественного договора" в наши дни пригодна лишь для того, чтобы
вооружить и оправдать разного рода тирании - будь то тирания одного,
или многих, или тирания всех, - оправдать угнетение в его легальных
формах или прикрывающееся народным гневом*.

Я не хотел бы присоединять свой голос к хулителям Руссо, столь многочисленным в
наше время. Имеется целая когорта посредственностей, пытающихся создать себе сию-
минутную славу, клеймя позором смелые истины - такова еще одна причина, по которой
я воздерживаюсь от осуждения Руссо. Он первым сделал популярной идею наших прав. К
нему примкнули все благородные и независимые сердца. Но Руссо не смог дать точного
определения тому, что очень хорошо чувствовал. Многие главы ''Общественного догово-
ра" достойны писателей-схоластов XV в. Чего стоят права, которые полностью отчуж-
даются? Зачем нужна свобода, при которой каждый делает то, что совершенно противо-
речит его воле? Основатели деспотизма могли бы извлечь огромную выгоду из руссоистс-
ких принципов. Мне известен один из них, предполагающий, подобно Руссо, что безгра-
ничная власть принадлежит всему обществу и переносится на представителя этого об-
щества, человека, персонифицирующего все общество, являясь индивидуализированным
объединением всех его качеств15. Подобно тому как Руссо, считавшему, что обществен-
ное целое не способно нанести вреда ни всем членам общества вместе, ни каждому в
отдельности, этот человек утверждает, что обладатель власти не может принести зло
обществу, поскольку является его воплощением, вследствие чего сам испытывал бы зло в
той же мере, что и все граждане данного общества. Подобно Руссо, говорившему, что че-
ловек не способен сопротивляться обществу, поскольку вобрал в себя все общественные
права без исключения, наш знакомый утверждает, что авторитет обладающего властью
абсолютен, поскольку один член общества не может выступить против всех; что обла-
датель власти не несет никакой ответственности, так как ни один индивид не может
предъявить претензий существу, частью которого является, а это существо, в свою
очередь, может ответить ему, лишь призвав его к порядку, который тот не смел нару-
шить. И чтобы мы не опасались тирании, наш автор добавляет: "Таким образом, автори-
тет властителя не является произвольным: это уже не человек, это народ". Удивитель-
ные гарантии дает такая подмена слов I Не поразительно ли, что все писатели подобного
рода упрекают Руссо в излишней абстрактности его рассуждений? Но удается ли им
самим избежать абстракций, когда они рассуждают о воплощении всего общества в одном
индивиде или о суверене, представляющем собой уже не человека, но весь народ?
Другой философ, менее известный, но не менее суровый в своих
принципах, чем Руссо, и еще более последовательный в их проведении
в жизнь, также имел огромное влияние на французских реформаторов.
Речь идет об аббате де Мабли. Его можно рассматривать как предста-
вителя обширного класса демагогов с добрыми либо дурными намере-
ниями, которые с высокой трибуны и в своих клубных выступлениях
или памфлетах говорят о суверенитете народа с целью полностью
подчинить себе граждан, а также о свободном народе — с целью превра-
тить каждого индивида в раба.

Аббат де Мабли*, как Руссо и многие другие встал на защиту
свободы. Все средства казались ему благими, чтобы распространить
сферу власти на ту неподатливую область человеческого существо-
вания, о независимости которой Мабли так сожалел. Во всех своих
работах он выражает сожаление, что закону подвластны одни только
действия, — ему хотелось бы, чтобы закону покорялись также и мысли,
и самые мимолетные чувства; чтобы закон без устали преследовал
человека, не оставляя ему ни малейшего укрытия от своего все-
властия. Как только Мабли замечал у какого-либо народа меру при-
нуждения, то полагал это своим открытием и тут же предлагал ее в
качестве образца для подражания. Он ненавидел личную свободу как
ненавидят кровного врага. И едва Мабли встречал в истории нацию,
начисто этой свободы лишенную (речь идет даже не о политической
свободе), он не мог не восхищаться ею. Этот философ приходил в
восторг от египтян, поскольку, как он сам говорил, у них все было
подчинено закону, вплоть до отдыха, вплоть до потребностей; все
покорялось владычеству законодателя, все минуты дня были заняты
выполнением каких-то обязанностей. Даже любовь покорялась этому
чтимому вмешательству, и именно закон то открывал, то закрывал
доступ к брачному ложу**.

Работа де Мабли "О законодательстве или о принципах законов" (1776) пред-
ставляет собой наиболее полный из всех, какие только можно вообразить, кодекс деспо-
тизма. Он сочетает три принципа: 1) законодательная власть не имеет пределов; ее
нужно распространить на все и все должно преклоняться перед ней; 2) личная свобода
лишь сковывает человека, если ее невозможно уничтожить вовсе, ее должно сузить до
минимума; 3) собственность есть зло: если ее невозможно разрушить, то надлежит
ослабить ее влияние, насколько это возможно. Сочетание этих трех моментов дает нам
конституцию, объединяющую в себе конституцию Константинополя и взгляды Ро-
беспьера.

** С некоторого времени во Франции повторялись те же абсурдности, что имели место
у египтян16. Нам советовали следовать примеру народа, находившегося под двойным
рабством. Народ, лишенный священниками всякого доступа к свету знаний, разделенный
на касты, самая низшая из которых была лишена любых прав, искусственно поддер-
живался в состоянии вечного детства; он представлял собой застывшую массу, неспо-
собную к просвещению, равно как и к самозащите и бывшую поэтому легкой добычей
любого захватчика, покусившегося на занимаемые ими территории. Но нужно заметить,
что новые апологеты Египта представляются нам более последовательными, нежели
философы, расточавшие ему те же похвалы. Они ни во что не ставят ни свободу, ни
благородство человеческой природы, ни творчество его духа, ни развитие интеллек-
туальных способностей. Они превращаются в панегириков деспотизима, а затем и в
орудие в руках деспота.
Еще больший энтузиазм у философа вызывала Спарта, объединив-
шая республиканские формы правления с подобным египетскому по-
рабощением индивидов. Этот обширный монастырь представлялся ему
идеалом совершенной республики. Он глубоко презирал Афины и
охотно отнес бы на счет этой наиглавнейшей в Греции нации слова,
сказанные одним сверхважным академиком о Французской Академии:
"Какой чудовищный деспотизм! Там все делают то, что хотят!"

Когда во время Французской революции волна событий поставила во
главе государства людей, относившихся к философии как к предрас-
судку и воспринимавших демократию как фанатизм, этих людей вне-
запно охватило безграничное восхищение Руссо, Мабли и всеми писате-
лями, принадлежащими той же школе.

Утонченность первого, строгость второго, его нетерпимость, нена-
висть ко всем страстям человеческим, жажда эти страсти усмирить,
чрезмерные принципы законовластия, различия между его рекомен-
дациями и реальностью, речи против богатства и даже против собст-
венности — все это должно было очаровывать людей, опьяненных
недавней победой, преклоняющихся перед величием закона и готовых
распространить его силу на все окружающее. Писатели были для них
бесценным авторитетом, поскольку, не имея личной заинтересован-
ности в данном вопросе и придавая анафеме королевскую власть, они
еще задолго до крушения трона обратили в аксиомы сентенции, необхо-
димые для упрочения абсолютного деспотизма под маской республики.

Наши реформаторы хотели использовать общественную силу так,
как они усвоили это из сочинений своих учителей и так, как она ис-
пользовалась в свободных государствах античности. Они считали, что
все должно отступить перед авторитетом коллектива, что все ограни-
чения индивидуальных прав могут быть компенсированы участием в
осуществлении общественной власти. Они пытались подчинить фран-
цузов множеству деспотических законов, которые болезненно затраги-
вали самое дорогое, что было у людей. Они предложили народу,
успевшему состариться среди наслаждений и благополучия, пожерт-
вовать своим благополучием; то, что должно было исполняться по
доброй воле, они заменили долгом; они простерли принуждение на все
во имя свободы. Они выражали удивление, что многовековые воспоми-
нания не отступили перед демократами-однодневками. Закон, будучи
выражением всеобщей воли, по их мнению, должен был одержать верх
над любой другой силой, даже над силой времени и памяти. Давние
детские воспоминания, направленность воображения, сложившаяся за
долгие годы, казались им актами неповиновения. Они называли при-
вычки злым умыслом. Можно было подумать, что злой умысел обладал
магической силой, которая непонятно каким чудом вынуждала народ
идти наперекор собственной воле. Они приписывали оппозиции все зло
сопротивления и борьбы, как будто бы любая другая власть когда-то
позволяла свершить изменения, способные породить подобную оппо-
зицию, как будто бы трудности на пути этих изменений не были сами
по себе приговором этих авторов.

Тем не менее все эти усилия непрерывно поникали под весом
216
собственной чрезмерности. Самый ничтожный человек в самой темной
деревне отчаянно сопротивлялся национальному авторитету, брошен-
ному на борьбу с ним; общественная власть больно ранила личную
независимость, не разрушая, однако, потребности в ней. Народ больше
не считал, что идеальное участие в осуществлении абстрактного суве-
ренитета стоит страданий. И напрасно ему повторяли вслед за Руссо:
"Законы свободы в тысячу раз более жестоки, чем ярмо тирана”. Это
приводило лишь к тому, что народ отвергал строгие законы, и
поскольку о ярме тиранов люди знали лишь понаслышке, то предпо-
читали законам иго тирана*.

ГЛАВА VIII

Средства привить современным людям
свободу древних	р

Ошибки людей, имеющих влияние и власть - неважно в каком ви-
де, - не столь невинны, как ошибки простых смертных. За этими ошиб-
ками всегда стоит сила, готовая предоставить свои ужасные средства.

Сторонники античной свободы пришли в ярость от того, что наши
современники не желают быть свободными, следуя их указаниям. Они
удвоили притеснения, народ удвоил сопротивление - и преступления
последовали за ошибками.

"Тирания должна все изменить", - говорил Макиавелли. Можно
сказать также, что для того, чтобы все изменить, нужна тирания.
Наши законодатели это почувствовали и провозгласили деспотизм
необходимым основанием свободы.

Существуют аксиомы, кажущиеся очень ясными из-за своей крат-
кости. Ловкачи бросают их в толпу, подобно кускам лакомства; глупцы
подхватывают их, поскольку эти несколько слов избавляют от труда
размышлять, и повторяют, делая вид, что понимают смысл. В тысячи
голов проникают положения, абсурдность которых, если над ними за-
думаться, просто поражает; они повторяются тысячами уст, и нас без
конца призывают доказывать их очевидность.

К числу подобных аксиом принадлежит и процитированная нами. 10
лет она продержалась во всех речах на всех трибунах. Что же тем не

* Диспропорция между этими мерами и ситуацией во Франции ощущалась всеми про-
свещенными людьми уже с самого начала, еще до того, как достигла высшего предела;
но по странной ошибке, эти люди заключали, что им навязывают не законы, но нацию, и
ее-то и надлежит изменить. "Национальное собрание, - говорил Шамфор в 1789 г., - дало
народу конституцию, превосходящую его по силе; нужно поднять нацию до такой
высоты. Законодатели должны поступить подобно ловким медикам, которые пытаются
подкрепить ослабленного больного при помощи желудочных средств". Это сравнение
страдает лишь тем недостатком, что наши законодатели сами больны и пытаются вы-
дать себя за врачей. Невозможно поднять нацию на высоту, на которую она не способна
подняться собственными усилиями. Для того, чтобы поддержать ее на этой высоте,
нужно насилие, а насилие лишь изнуряет и заставляет пасть еще ниже, чем раньше.
менее она означает? Свобода бесценна только потому, что наделяет
наш разум справедливостью, характер силой, душу делает возвышен-
ной. Но подразумевают ли эти благодеяния сами по себе наличие сво-
боды? Что построим мы, если с целью ввести свободу прибегнем к дес-
потизму? Только пустые формы. Внутреннее содержание всегда будет
ускользать от нас.

Что нужно сказать нации для того, чтобы она прониклась преиму-
ществами свободы? Вы были угнетаемы привилегированным мень-
шинством; большинство было принесено в жертву амбициям немногих;
несправедливые законы поддерживали сильных против слабых; ваше
благополучие было временным, произвол мог каждую минуту вас его
лишить; вы не принимали участия ни в составлении законов, ни в вы-
борах ваших представителей власти - все заблуждения и ошибки скоро
исчезнут, все ваши права будут вам возвращены.

Но что могут сказать нам те, кто собирается основать свободу при
помощи деспотизма? Никакие привилегии не будут довлеть над граж-
данами, но ежедневно подозрительные люди будут подвергнуты карам.
Добродетель предстанет первым или единственным принципом раз-
личения, но самые жесткие преследователи создадут класс патрициев-
тиранов, поддерживаемых террором. Законы будут защищать собст-
венников, но экспроприация будет уделом подозреваемых индивидов
или классов. Народ изберет должностных лиц, но если выбор его не
совпадает с заранее намеченными результатами, результаты выборов
аннулируются. Будет провозглашена свобода мнений, но любое мне-
ние, противоречащее не только общей системе, но и ее малейшим и
случайным проявлениям, будет караться как покушение на устои.

Таковы были язык и практика реформаторов во Франции на протя-
жении многих лет. Они одерживали видимые победы, но сами эти побе-
ды противоречили духу институтов, которые хотели установить. Коль
скоро эти институты не преследовали побежденных, они не устраивали
победителей. Чтобы приучить людей к свободе, их окружали ужасом и
пытками; с преувеличенным старанием припоминались попытки сверг-
нутой власти, предпринятые с целью угнетения свободы мысли, и в то
же время отличительным характером новых властей было именно пора-
бощение мысли. Раздавались восклицания против тирании, и в то же
время формировалось самое тираническое из всех существовавших пра-
вительств.

Нам говорили, что вопрос о свободе отложен до тех пор, пока не по-
кончено с заговорами. Но ведь заговоры прекращают существование
лишь тогда, когда вопрос о свободе не откладывается на неопреде-
ленное время. Насильственные меры, диктатура касались обществен-
ного сознания, препятствуя его развитию. Мы вращаемся в порочном
кругу. Перед нами начертали контуры эпохи, достичь которой мы не
надеялись, поскольку методы, избранные для ее достижения, не позво-
ляли продвигаться вперед. Сила с железной необходимостью требует
применения новой силы; гнев порождает гнев; законы куются как мечи;
своды уложений превращаются в декларацию войны; слепые друзья
свободы, надеявшиеся навязать ее при помощи деспотизма, подняли
218
против себя все имеющееся оружие, не имея в качестве поддержки
никого, кроме презренных льстецов.

В первых рядах врагов, с которыми сражались наши демагоги, мы
находим классы, пользовавшиеся павшей общественной организацией
для получения привилегий, быть может, и противозаконных, но бывших
для них средством досуга, самосовершенствования и просвещения. Не-
зависимое состояние - гарантия против многих низостей и пороков.
Уверенность в том, что вы уважаемы - надежный заслон против ярост-
ного и беспокойного тщеславия, которое повсюду видит оскорбления
или мнит презрение, - неукротимой страсти, отвечающей злом на
любую причиненную ей боль. Дипломатичные отношения и привычка к
искусным и тонким нюансам придают душе деликатнейшую воспри-
имчивость, а разуму - гибкость и быстроту реакции.

Эти ценнейшие качества нужно было использовать. Нужно было ок-
ружить рыцарский дух непреодолимой стеной, но не лишать его благо-
родных взлетов карьеры, доступ к которой природа сделала для всех
одинаковым. Греки щадили пленников, читавших Эврипида. Малейший
просвет, малейший росточек мысли, самое слабое нежное чувство, эле-
гантность формы бережно оберегались. Все это составляет обязатель-
ные элементы общественного счастья; их нужно уберечь от бури - это
необходимо как в интересах справедливости, так и в интересах сво-
боды, так как названные моменты более или менее прямым путем ве-
дут к свободе.

Наши фанатичные реформаторы в своем стремлении разжечь и под-
держать ненависть перепутали эпохи. Для того, чтобы оттенить раз-
личия в притеснениях, нужно было обратиться к франкам и готтам.
Они и обратились к франкам и готтам, но для того, чтобы найти пред-
лог для притеснения. Тщеславие обращается к архивам и древним хро-
никам в поисках почетных титулов; но жестокое и мстительное тщесла-
вие почерпнуло в архивах и хрониках образцы обвинительных актов.
Наши герои не пожелали ни увидеть различия эпох, ни учесть нюансы,
ни приглушить пустые разговоры, ни успокоить страх, ни простить
мелкие прегрешения, ни рассеять детские угрозы. Все проявления
честолюбия регистрировались; к различиям, которые хотели устранить,
добавлялись новые гонения. Одновременно с неоправданной жесто-
костью, сопровождавшей все гонения, в людей пытались вселить на-
дежду на воскрешение справедливости.

В жестоких битвах личный интерес всегда преследует взбунтовав-
шееся мнение подобно птицам, слетающимся к местам готовящихся
сражений. Ненависть, мстительность, алчность, неблагодарность -
жуткая карикатура на благородные примеры, подражать которым было
так неловко предписано. Неверный должник, тайный доносчик, судья,
вероломно нарушающий свои обязанности, заранее уверены, что
найдут любое оправдание. Патриотизм превращается в банальную
причину, объясняющую все преступления. Великие лишения, акты
самопожертвования, победы, одержанные строгим республиканизмом
античности над естественными склонностями, служили предлогом для
поощрения эгоистических страстей. Поскольку когда-то неумолимые,
но справедливые отцы признали своих сыновей виновными и осудили
их, наши современные копиисты отдавали в руки палачей своих не-
винных врагов. Даже самая скромная жизнь, самое тихое существо-
вание, самое незаметное имя были бессильны кого-либо защитить. Без-
действие казалось преступлением, домашние привязанности - забве-
нием отчизны, счастье - подозрительным. Испорченная ощущением
опасности и дурными примерами толпа, дрожа от страха, повторяла
подсказанный ей символ веры, пугаясь шума собственного голоса.
Каждый добавлял лишний голос и сам пугался этой огромной массы.
Так распространялся во Франции необъяснимый дурман, называемый
царством террора. Как удивляться после этого, что народ отвернулся
от цели, к которой его вели подобным путем?

Противоположности не только сходятся - они еще и преследуют
друг друга. Одна чрезмерность всегда порождает чрезмерность в дру-
гом отношении*. Когда определенные идеи ассоциируются с опре-
деленными словами, бесполезно доказывать ошибочность таких ассо-
циаций, поскольку воспроизведение некоторых слов еще долго будет
питать те же идеи. Во имя свободы были воздвигнуты тюрьмы, воз-
ведены эшафоты, введены бесчисленные ограничения - вот почему
слово "свобода", ставшее символом тысяч одиозных и тиранических
мер, может пробуждать только ужас и ненависть.

Но вправе ли мы считать, что современные люди склонны поко-
риться деспотизму? В чем причина их упорного сопротивления тому,
что им предлагали в качестве свободы? - Их твердая воля и намерение
отстаивать свой покой, свои привычки, свое благополучие.

Итак, деспотизм выступает непримиримым врагом всякого покоя и
благополучия. Не значит ли это, что наши современники, считая, что
имеют отвращение к свободе, ненавидят лишь деспотизм?

ГЛАВА IX

Порождает ли у наших современников
отвращение к так называемой свободе
любовь к деспотизму?

Я не считаю деспотичными те правительства, власть которых не
очерчена точными границами и имеются опосредующие звенья между
правительством и народом; где традиция свободы и справедливости
обуздывает административных чиновников; где власть уважает при-
вычки и обычаи; где соблюдается независимость судов. Такие прави-

Все меры, направленные на ограничение прав короля, - говорил де Клермои-
Тоииер18 в 1790 г., - принимаются с восторгом, потому что при этом припоминаются все
обиды, нанесенные королем". Быть может, настанет день, когда ограничения прав
народа будут вспоминаться с таким же фанатизмом, поскольку мы очень хорошо
ощущаем опасность анархии.

220	'	.
тельства несовершенны, ибо устанавливаемые ими гарантии слабо
обеспечены, но они не деспотичны.

Под деспотизмом я понимаю правление, при котором воля господина
признается единственным законом; где объединения и корпорации, если
таковые вообще существуют, суть лишь органы властителя; где пра-
витель рассматривает себя единоличным собственником своей империи,
а в своих подданных видит только пользователей доходами; где
свобода может быть отнята у граждан без объяснения властями каких-
либо причин; где суды подчинены капризам власти, и их приговоры
могут быть отменены; где оправданных могут поставить перед новым
судом, которому вменено в обязанность лишь осуждать.

Уже 20 лет в Европе не было подобного правительства. Теперь та-
кое существует во Франции. Я не касаюсь здесь никаких практических
последствий, о них я скажу позднее. Я говорю только о принципах и
утверждаю, что они схожи с принципами столь ненавидимого современ-
никами правительства, водружавшего знамя свободы. Принцип этот -
произвол. Единственное отличие здесь состоит в том, что осуществля-
ется он от имени одного человека, а не от имени многих. Но легче ли
он от этого переносится и могут ли с ним примириться люди?

ГЛАВА X

Софизм в пользу произвола
одного человека

Да, говорят апологеты произвола, власть, сосредоточенная в одних
руках, не настолько опасна, как власть, оспариваемая мятежниками:
интерес одного человека, наделенного огромной властью, всегда тож-
дествен интересу народа*. Оставим пока в стороне сведения, подтверж-
даемые опытом. Проанализируем указанное положение само по себе.

Насколько интерес обладателя безграничной власти тождествен
интересу его подчиненных? Я отчетливо вижу, что эти интересы
соприкасаются в крайних точках линии, указывающей направление
развития интересов, но не разделяются ли они в ее середине? От-
носительно налогов, войн, полицейских мер разрывов между справед-
ливым, т.е. необходимым, и тем, что представляло бы опасность для
правителя, огромен. Если власть ничем не ограничена и человек, в
чьих руках она сосредоточена, разумен, он никогда не перейдет границ
опасности, хотя и часто будет преступать черту справедливости. Но не
зло ли уже сам факт преступления грани справедливости?

Во-вторых, допустим идентичность обоих интересов. Будет ли неру-
шимой гарантия, которую дает нам такое тождество? Нам ежедневно

* Высшая справедливость Бога, - говорит один французский писатель19,- следует из
его высшей власти; и, заключает ои, высшая власть всегда тождественна высшей
справедливости. Чтобы довести до конца это рассуждение, ои должен был бы сказать,
что обладатель высшей власти всегда схож с Богом.
повторяют, что безусловное соблюдение правил справедливости - в ин-
тересах каждого. Тем не менее издаются законы, оберегающие нару-
шителей этих правил, подтверждая тем самым, что люди частенько
отклоняются от своего очевидного интереса.

Наконец, действительно ли, что правление, независимо от его фор-
мы, состоит в обладании высшего авторитета? Не разделяется ли
власть? Не дробится ли она между тысячами подчиненных? Тождест-
вен ли интерес бесчисленных управляющих интересу управляемых?
Конечно же, нет. Каждый из управляющих имеет рядом с собой рав-
ного себе или даже человека низшего происхождения, чьи потери его
обогащают, унижение льстит тщеславию, удаление освобождает от
соперника, неудобного соглядатая.

Чтобы защитить систему, которую хочешь построить, нужно до-
казать не столько тождество интересов управляющих и подчиненных,
сколько всеобщность бескорыстия.

Во главе политической иерархии должен стоять человек, лишенный
страстей, капризов, неуязвимый для соблазна, ненависти, почестей,
гнева, ревности. Он должен быть активным, мужественным, благо-
склонным к различным мнениям, не связанным никаким честолюбием в
ошибках, которые мог бы совершить; он должен быть охвачен стрем-
лением к благу и в то же время уметь сопротивляться нетерпению и
уважать права времени.

Ступенью ниже в иерархии властей мы нашли бы министров, наде-
ленных теми же добродетелями, зависимых от правителя, но лишенных
раболепия, имеющих огромную власть, но не злоупотребляющих ею в
корыстных целях. Наконец, повсюду на более низких этажах власти то
же соединение редких качеств, та же любовь к справедливости, то же
самозабвение. Такова гипотеза. Насколько она правдоподобна?

Если вся эта цепь сверхъестественных добродетелей разорвется
хотя бы в одном звене, все пропало. Безупречность оставшихся звень-
ев будет напрасной: истина не поднимется до вершин власти, справед-
ливость во всей своей полноте и чистоте не снизойдет до безвестных
людей. Одного неверного хода достаточно, чтобы обмануть власть и
вооружить ее против безвинных.

Возносящий хвалы деспотизму считает, что никакого отношения к
деспоту не имеет, хотя обычно неразрывно связан с его подчиненными.
Речь уже не идет о том, чтобы приписывать одному человеку все со-
вершенные качества и неколебимую справедливость: нужно допустить
существование еще двух-трех сотен ангелоподобных существ, лишен-
ных всех человеческих слабостей и пороков.

Мы обманываем людей, говоря им: "Интересы вашего господина
тождественны вашим. Успокойтесь, произвол вас не коснется. Он
поразит лишь неосторожных людей, которые сами его и спровоцируют.
Тот, кто покорен и молчалив, везде найдет себе пристанище".

Успокоенные этим софизмом, люди поднимаются не против угнета-
телей, но обвиняют во всех бедах угнетенных. Никто не может быть
смелым, даже из осторожности. Льстя себе уверенностью в том, что о
нас заботятся, мы открываем путь тирании. Каждый из нас, опустив
222
глаза, идет узкой тропинкой, ведущей прямо к могиле. Когда к про-
изволу относятся снисходительно, он расширяется настолько, что бук-
вально каждый, даже самый безвестный гражданин, может встретить
на своем пути его оружие.

Каковы бы ни были чаяния трусливых душонок, мораль челове-
чества запрещает оставаться в стороне и отдавать ближних на пору-
гание. Тысячами нитей мы связаны с себе подобными, и самый закоре-
нелый эгоизм не позволяет нам их порвать. Вы кажетесь самому себе
неуязвимым в своей добровольной безвестности; но у вас есть сын,
которого юность влечет к приключениям; или брат, менее осторожный
и позволяющий себе роптать; или старый недруг, которого вы когда-то
оскорбили и который сумел обрести кое-какое влияние в нынешних
условиях; или ваш дом в Альбе притягивает взоры какого-либо пре-
торианца. Что вы тогда будете делать? С горечью прокляв всякие жа-
лобы и возражения, пожалеете самого себя? Вы уже заранее обречены
и вашей собственной совестью, и тем презренным общественным
мнением, к формированию которого сами же приложили столько уси-
лий. Уступите без сопротивления? Но позволят ли вам уступить? Не
будут ли преследовать? Не уничтожат ли сразу докучливый объект,
свидетельство несправедливости? Безвинных больше нет - вы сами
назвали их виновными и осудили, тем самым расчистив самому себе
путь, которым последуете за ними.

ГЛАВА XI

Воздействия произвола на различные
стороны человеческого существования

Произвол, будь то во имя одного или во имя многих, преследует
человека на всех дорогах, ведущих к его покою и счастью.

Он разрушает мораль, ибо нет морали без безопасности; не могут
существовать и простые привязанности без уверенности в том, что
предмет ваших чувств надежно защищен. Когда произвол без зазрения
совести поражает подозрительных с его точки зрения людей, он
преследует не столько конкретного индивида, но всю нацию, которую
сначала приводит в негодование, а затем разрушает. Люди всегда
стремились избавиться от боли. Когда что-то угрожает любимому
человеку, мы стремимся либо избавиться от угрозы, либо защититься
от нее. Как говорил М. де Поу, в городах, пораженных чумой, нравы
очень быстро приходили в упадок; умирая, люди обворовывали друг
друга. Произвол для духа - то же, что чума для тела. Всякий пытается
оттолкнуть старающегося примкнуть к нему товарища по несчастью,
отрекается от привязанностей своей прошлой жизни. Чтобы защи-
титься, человек самоанализируется и видит во взывающих к нему о
помощи друзьях или просто слабых лишь препятствие личной безо-
пасности. Единственное, что еще сохраняет свою ценность - это
общественное мнение; не существует более ни славы для всемогущих,
ни милосердия к жертвам. Это уже не справедливость, чьи законы не
признаются и чей образ оскверняется, это - богатство. Оно способно
обезоружить тирана: оно может соблазнить кого-то из его сподвижни-
ков, смягчить опалу, устроить побег, принести некоторые радости тем,
кто находится под постоянной угрозой. Богатство накапливается ради
наслаждения, наслаждаются ради забвения постоянной опасностия; не-
счастьям других противопоставляют упорство в собственной беззабот-
ности. Кровь течет, несмотря на праздники; все чувства приглушают
подобно безумным стоикам; все устремляются к удовольствию в сладо-
страстном сибаритстве.

Неужели вы думаете, что когда народ с холодным спокойствием
наблюдает череду тиранических актов, когда он безропотно восприни-
мает нагромождение тюрем, ссылки, то достаточно нескольких баналь-
ных фраз, чтобы возродить честные и благородные чувства? Нам гово-
рят об укреплении отцовской власти; но наипервейший сыновний долг -
защитить притесняемого отца. Когда же вы отрываете отца от его де-
тей, которых принуждаете трусливо молчать, каков будет эффект от
ваших максимов и слов, ваших выступлений и законов? Мы отдаем
должное святости брачных уз, но по случайному доносу, простому подо-
зрению, морали, называемой полицейской, вы отрываете мужа от жены
и жену от мужа! Не думаете ли вы, что супружеская любовь будет
угасать или возрождаться в зависимости от прихоти властей? Мы вос-
хваляем семейные узы, но не означает ли поддержка семейного очага
поддержку индивидуальной свободы, поддержку надежд на совместное
проживание супругов и детей, на свободную жизнь под сенью справед-
ливости, гарантированной всем гражданам? Если такие узы действи-
тельно существовали бы, то как могли бы подчиниться власти отцы,
дети, мужья, жены, друзья и близкие тех, кого эта власть притесняет?
Мы говорим о коммерции, кредите, индустрии; но ведь у каждого арес-
тованного есть кредиторы, чье состояние опирается на его состояние,
компаньоны, заинтересованные в развитии предприятия. Следствие
ареста - не только одномоментная утрата свободы задержанным, но
вмешательство в его дела и, быть может, их полный крах. И крах этот
распространяется на всех, разделяющих интересы несчастного. Более
того: он поразит все мнения, затронет всеобщую безопасность. Когда
страдает человек, не признанный виновным, все, кто еще не лишен
разума, ощущают нависшую угрозу и не без основания, поскольку
разрушены все гарантии. Все молчат, потому что боятся, но все это
чувствуют. Земля дрожит, и мы ступаем по ней, замирая от ужаса*.

* Одна из самых больших ошибок французской нации в том, что она никогда не
придавала достаточного значения личной свободе. На произвол мы жалуемся только
тогда, когда он уже коснулся нас, но говорим о нем скорее как об ошибке, а не о
несправедливости вообще; и в длинной веренице различных унижений слишком мало
людей дали себе труд просить за кого-либо, принадлежащего противоположному лагерю.
Не помню уж кто из писателей заметил, что Монтескье, с таким жаром защищающий
права частной собственности даже в ущерб государственным интересам, с гораздо
меньшим пылом защищает личную свободу индивидов, как будто бы люди гораздо менее
224
Все это происходит в наших многочисленных объединениях и ассо-
циациях, среди наших столь сложных отношений. Так называемые
частичные несправедливости - неисчерпаемый источник общественных
несчастий. И власть неспособна поставить им какие-либо пределы.
Невозможно разделить с кем-либо беззаконие. Один варварский закон
решает судьбу всего законодательства. Никакой закон не остается
ненарушаемым перед лицом незаконных мер его исполнения. Невоз-
можно отказывать в свободе одним, одаривая ею других. Если пред-
положить, что к неизобличенному в преступлении человеку приняты
самые суровые меры, то всякая свобода становится невозможной.
Свобода прессы? Ею будут пользоваться, чтобы возбудить народ про-
тив жертв, быть может, и невинных. Личная свобода? Преследуемые
вами воспользуются ею, чтобы улизнуть от вас. Она даст опору
сильным. Таким образом, все эти свободы нужно сократить, одинаково
их уничтожить. Люди захотели бы заключить сделку со справедливо-
стью, хотя на какое-то время выбыть из ее порочного круга и воз-
вратиться затем к порядку. Они захотели бы гарантий существующим
правам и укрепления исключений. Но природа восстает против этого,
ее система полна и правильна. И единственная неточность способна
разрушить ее, подобно тому как в арифметике ошибка на единицу или
на тысячу одинаково дает неправильный результат.

ГЛАВА XII

Последствия произвола в области
интеллектуального прогресса

Человек нуждается не только в покое, занятиях, семейном счастье,
личных добродетелях. Природа наделила его способностями если и не
более благородными, то не менее блестящими. Этим качествам про-
извол угрожает больше, чем каким-либо другим: попытавшись подчи-
нить их себе, возмутившись их непокорностью, произвол в конце
концов удушает их окончательно.

Как говорил Кондильяк, существует два вида варварства: одно пред-
шествует векам просвещения, другое следует за ними*. Первое пред-
почтительнее второго. Но произвол способен сегодня привести народы
только ко второму, способствуя их скорейшей деградации; человека
обесценивает не отсутствие какого-либо качества, но его утрата.

дороги ему, чем их блага. Существует очень простая причина, объясняющая тот факт,
что у рассеянного и эгоистичного народа права личной свободы гарантированы гораздо
хуже, чем права на собственность. Человек, у которого отнимают свободу, остается
обезоруженным самим этим фактом, в то время как человек, лишенный собственности,
еще сохраняет свою свободу и может этот факт опротестовать. Свобода обычно
защищается лишь друзьями потерпевшего; собственность же - самим потерпевшим. Вы
понимаете, что характер протестов в обоих случаях будет совершенно различным.

Condillac. Introduction a 1’etude de 1’Histoire // Oeuvres philosophiques de Condillac. P.,
1948. P. 9.

8. О СВОБОДЕ	225
Возьмем просвещенную нацию, обогатившуюся трудами многих
поколений людей, нацию, обладающую подлинными шедеврами в раз-
ных областях, совершившую значительный скачок в развитии наук и
искусств. Если произвол чинит препятствия проявлениям мысли и дея-
тельности разума, то нация еще может какое-то время существовать
за счет, так сказать, старых капиталов, т.е. приобретенных ранее зна-
ний. Но ведь в развитии идей ничто не возобновляется, репродуктив-
ный принцип скоро иссякает. Через несколько лет тщеславие пол-
ностью вытеснит любовь к знаниям. Софисты, питаясь воспоминаниями
о размахе и значимости прежних литературных трудов, будут преда-
ваться занятиям, имеющим лишь внешнее сходство с тем, что было
когда-то. Своей писаниной они погубят то благое, то было сотворено до
них. Но пока остаются хоть какие-то следы либерального принципа в
литературе, будет существовать своего рода движение, борьба против
подобной писанины и софистических принципов. Это движение - нас-
ледник разрушенной свободы. По мере исчезновения последних следов
и остатков традиций его успехи будут бледнеть, с каждым днем обре-
тая все более поверхностный характер. Когда эти следы исчезнут окон-
чательно, борьба закончится, так как сражающиеся стороны не увидят
более друг друга; как победители, так и побежденные станут хранить
молчание. Кто знает, не сочтет ли власть для себя полезным даже при-
нудить их к молчанию? Она не захочет воскрешать потухшие воспоми-
нания, вновь поднимать забытые вопросы. Она надавит на слишком
ревностных сподвижников, как ранее давила на врагов; запретит пи-
сать даже в выгодном для себя свете об интересах рода человеческого,
подобно какому-то ханжескому правительству, запретившему говорить
о Боге и зло, и благо. Будет определен круг вопросов, в освещении
которых разум сможет упражняться; ему позволено будет вращаться в
заранее оговоренной области, сохраняя полную покорность власти. И
проклятие ему, если он осмелится выйти за очерченные пределы; если
не отрекаясь от своего небесного происхождения, пустится в запретные
спекуляции; если осмелится помыслить, что его благороднейшим пред-
назначением является не изобретательное декорирование фривольных
сюжетов, не ловкая похвала, не звонкая декларация по поводу всем
безразличных предметов, но что его собственной природой и самим
Небом разуму предназначено быть вечным судией, все анализирующим
и исследующим в последней инстанции. Тем самым поприще собственно
мысли будет окончательно закрыто; мыслящее поколение постепенно
исчезнет; следующее поколение, не видя в занятиях умственным тру-
дом никаких выгод и находя в нем только опасность, отвернется от
него навсегда.

Напрасно вы будете говорить, что человеческий разум сможет еще
блеснуть в легких жанрах литературы, предаться занятиям точными и
естественными науками или искусствами. Создавая человека, природа
не советовалась с властями; она захотела создать нас таким образом,
чтобы между всеми нашими способностями была теснейшая связь,
чтобы ни одна из них не могла бы быть ограниченной без ущерба для
других. Независимость также необходима мысли, даже в легкой лите-
226
ратуре, науках и искусстве, как воздух необходим для жизни физи-
ческой, Можно с равным успехом заставить людей работать при пнев-
матической помпе, говоря, что от них требуется не дыхание, но произ-
ведение определенных действий руками и ногами, и поддерживать
деятельность разума на заданный сюжет, запрещая распространяться
на другие важнейшие предметы, которые и наполняют разум энергией,
напоминая ему о его собственном достоинстве. Литераторы, связанные
таким образом по рукам и ногам, составляют сначала панегирики; но
мало-помалу они становятся неспособными даже к похвалам, и литера-
тура окончательно растворяется в потоке анаграмм и акростихов. Уче-
ные превращаются в хранителей старых открытий и истин, дегради-
рующих и приходящих в упадок в закованных в цепи руках. Вместе с
питаемой исключительно свободной надеждой на славу иссякает источ-
ник таланта у людей искусства; когда душа человека унижена, явления
и вещи, существующие, казалось бы, изолированно, но на самом деле
обладающие таинственной, но неоспоримой взаимосвязью, перестают
достойно передавать образ человечества.

Но и это еще не все. В скором времени апатия передается коммер-
ции, самым необходимым профессиям и ремеслам. Коммерция сама по
себе - недостаточная движущая сила. Влияние частного интереса обыч-
но преувеличивается; для своего нормального развития он нуждается в
существовании общественного мнения. Человека, чье мнение чахнет и
задыхается, ничто не подталкивает к действию, даже его собственный
интерес; им овладевает своего рода отупение. И поскольку паралич
распространяется с одной части тела на другие, он переходит и с одной
из наших способностей на другие.

Интерес, отделенный от мнения, ограничен в своих потребностях,
ему очень мало надо для удовлетворения: он делает ровно столько,
сколько необходимо на настоящий момент, и не создает никаких заде-
лов на будущее. Таким образом, правительства, намеревающиеся
убить мнение и подстегнуть развитие частного интереса, однйм нелов-
ким шагом убивают обоих.

Без сомнения, существует интерес, не угасающий ни при каком про-
изволе. Но это не тот интерес, который стимулирует человека к труду.
Это интерес, заставляющий его нищенствовать, грабить, обогащаться
за счет власти и притеснения слабых. Этот интерес не имеет ничего
общего с движущей силой трудящихся, он открывает приближенным
деспота широкое поле деятельности, но не способен служить рычагом
ни в стараниях индустрии, ни в коммерческих сделках.

Интеллектуальная независимость влияет на военные успехи. Связь
между общественным духом нации, дисциплиной и значимостью армии
сложно заметить с первого взгляда, между тем она носит необходимый
и постоянный характер. В наши дни на солдат любят смотреть как на
покорные орудия, которые требуется только умело использовать. Та-
кой подход несправедлив во многих отношениях. Прежде всего необ-
ходимо, чтобы солдаты ощущали за собой определенное мнение, вдох-
новляющее их даже без их ведома; это мнение походит на музыку, при
звуках которой они поднимаются в атаку на врага. Никто не обращает
8*	227
на это мнение особого внимания, но все им вдохновляются, подбадри-
ваются, увлекаются. Именно благодаря духу общественности Пруссии,
а не своим легионам, Фридрих Великий отразил коалицию стран Евро-
пы. Этот общественный дух был вызван к жизни независимостью, ко-
торую великий монарх всегда оставлял в развитии интеллектуальных
способностей. Во время Семилетней войны превратности судьбы не
оставляли его: его столица была занята вражескими войсками, а соб-
ственные армии разбиты. Но существовала какая-то эластичность,
связь, передававшаяся от императора к народу и от народа к импе-
ратору. Желания его подчиненных оказывали влияние на защитников,
окутывали их своего рода атмосферой мнения, которое поддерживало и
удваивало их силы*. Написав эти строки, я не сомневался, что класс
писателей увидит в них предмет для насмешек. Всеми силами писатели
стараются искоренить моральность в управлении человечеством; все
свои способности направляют на доказательство ненужности и недейст-
венности модели. Они пытаются основать социальность, исходя из не-
скольких простых элементов: предрассудков, чтобы обманывать
людей; пыток, чтобы держать их в страхе; жадности, чтобы подкупать;
легкомыслия, чтобы развращать; произвола, чтобы управлять; и, в
силу необходимости, позитивных знаний и точных наук, чтобы более
умело служить произволу. Я не решаюсь помыслить, что таков итог 40
столетий напряженной работы человечества.

Мысль - принцип всего; она работает и в промышленности, и в
военном искусстве, и в науках, и в изящных искусствах. Она ведет их к
прогрессу и, анализируя собственные успехи, расширяет свои горизон-
ты. Если произвол ограничивает мысль, мораль утрачивает свою це-
лостность**, фактология - свою точность, науки менее активны в своем
развитии, не столь продвинется и военное искусство, промышленность
меньше, обогатится открытиями.

Человеческое существование, уязвленное в своих самых благород-
ных порывах, вскоре ощутит, что яд распространяется и на другие его
части. Вы считаете, что ограничили излишнюю свободу, перекрыли не-
_ нужный клапан, но оказывается, что своим отравленным оружием вы
поразили народ в самое сердце.

Насколько мне известно, очень много говорят о так называемом
круге, в котором вращается человеческий разум, и который в силу фа-

* С тех пор как я написал эти строки восемь лет назад, у меня появились соображения,
дающие потрясающие доказательства убедительной победы истинных принципов.
Пруссия, пример которой я приводил для демонстрации моральной силы просвещенной
нации, утратила вдруг свою энергию и все свои достоинства. После Иеиской битвы, мои
друзья, которым я давал свою работу, спрашивали меня, что случилось со взаимосвязью
между общественным духом и победами. Прошло несколько лет, и Пруссия очнулась от
своих поражений и вновь встала в первый ряд европейских наций; она завоевала право
на признательность грядущих поколений, уважение и энтузиазм всех радеющих за
человечество.

** Путешествие в Китай Барроу может служить примером того, во что превращается
мораль, равно как и все остальное у народа, которого управляющая власть лишила
20
подвижности .
тальной неизбежности, заставляет человечество переходить от незна-
ния к просвещению, от цивилизации к варварству. Но к несчастью для
этой теории, деспотизм всегда вторгался между эпохами цивилизации и
варварства, таким образом, сложно не обвинить его в том, что он
приложил руку к подобным революциям.

Подлинная причина несчастий в истории народов - человеческий
разум не может оставаться в неподвижности. Если его не останав-
ливать, он развивается; если остановить - регрессирует; если утра-
чивает уверенность в самом себе, то и в отношении других объектов
будет проявлять крайнюю медлительность. Можно сказать, что разум,
возмущенный изганием из присущей ему сферы деятельности, мстит за
унижения благородным самоубийством.

Сама по себе власть не способна по собственному желанию, в соот-
ветствии с собственными фантазиями ни навевать сон на народы, ни
пробуждать их к действию. Жизнь не принадлежит к числу тех вещей,
которые можно поочередно то отнимать, то возвращать.

Захотев подменить естественную деятельность закованного в цепи
мнения собственной деятельностью, подобно тому как лошадей застав-
ляют бить копытами, держа их взаперти, правительство берет на себя
сложную задачу.

Любая искусственно организованная деятельность обходится очень
дорого. Когда человек свободен, он заинтересован в том, что делает,
говорит или пишет, и радуется этому. Но когда огромная масса народа
низведена до роли молчаливых зрителей, необходимо, чтобы они апло-
дировали или просто взирали на устроителей спектакля, пытающихся
возбудить их любопытство переменой декораций или неожиданными
происшествиями.

Подобная искусственная деятельность представляется скорее мни-
мой, чем реальной. Все в движении, но движение происходит либо по
приказу, либо под угрозой. Все невероятно усложняется, так как ничто
не происходит добровольно. Правительству не столько помогают,
сколько его слушаются: при малейшей помехе все колесики перестают
вертеться. Картина, подобная шахматной партии: рука власти управ-
ляет фигурами, они ей подчиняются, но если рука на миг остановится —
замрут и фигуры.

Наконец, летаргический сон нации, в которой отсутствует мнение,
передается и правительству, чем бы оно ни занималось. Не будучи в
силах разбудить свой народ, правительство засыпает вместе с ним. Так
в нации, мысль которой порабощена, все смолкает, дряхлеет, распа-
дается, деградирует. И рано или поздно такая империя дарует нам
спектраль, достойный долин Египта, где громадные пирамиды возвы-
шаются над бесплодной пылью и царствуют над безмолвными пусты-
нями. Обрисованный нами путь принадлежит не теории - истории. Это
история Греческой империи и ее наследницы - Римской империи,
вобравшей в себя значительную часть сил и знаний греков; это история
империи, где царство произвола устанавливается на наиболее благопри-
ятной для его стабильности основе, но империи, пришедшей в упадок и
павшей, поскольку произвол в любой форме должен придти в упадок и
погибнуть. И если во Франции, в стране, избранной самой природой,
деспотизм будет упорствовать в своем глухом насилии, так долго
скрывающемся под маской внешних триумфов, то и здесь повторится
та же история*.

Поражая мысль, произвол закрывает таланту его поприще, но не
может помешать появляться на свет талантливым людям, а посему они
должны действовать. Что может произойти в этом случае? Эти люди
разделятся на два класса: одни останутся верными своему изначаль-
ному предназначению и предпримут атаку на власть; другие погрязнут
в эгоизме и все свои высокие качества употребят для накопления благ
и наслаждений - единственное оставленное им развлечение. Деспотизм
разделяет одаренных людей на две части. Одни станут мятежниками,
другие - морально коррумпированными, их накажут тоже, но накажут
за преступление, которого было невозможно не совершить. И если
амбиции талантливых людей найдут для своего удовлетворения
область, свободную для надежд и благородных устремлений, первые
еще смогут обрести покой, а вторые - добродетель. Они встали на
нечестный путь только после того, как их вынудили свернуть с естест-
венного, который они были вправе избрать: я говорю, что они имели на
это право, так как известность, имя, слава одинаково принадлежат
всему человечеству. Никто не может похитить их у равных себе, обес-
печить их жизнь, лишив ее блеска.

Прекрасна концепция природы, помещающая вознаграждение за
труды в сферу, внешнюю по отношению к человеку, зажигающая в
его душе необъяснимый огонь жажды славы, питающейся благород-
ными надеждами, являющейся источником всех великих действий,
предохраняющей людей от пороков; славы, связывающей не только
разные поколения, но и человека со всей Вселенной; славы, отвер-
гающей грубые желания и презирающей низменные удовольствия. И
горе тому, кто попытается загасить этот священный огонь! Он сыграет
дурную роль, пригнет нас к земле своей железной рукой, хотя небо
создало нас для того, чтобы идти с высоко поднятой головой и
созерцать звезды.

* Если бы я захотел привести еще доказательства, можно было бы рассмотреть
пример Китая. Правительству этой страны удалось взять под контроль мысль и
превратить ее в свой инструмент. Знания здесь культивируются только по приказу
правителя, под его руководством и властью; иикто не осмеливается ни проложить новую
дорогу, ни отклониться от заданного мнения. Кроме того, Китай был полностью под
властью иностранных захватчиков, менее многочисленных, чем сами китайцы. Чтобы
приостановить развитие духа у китайцев, нужно было сломать пружину, служащую им
для самозащиты и для защиты их правительства. Предводители нецивилизованных
народов, говорит Бентам, всегда оказывались жертвами своей недалекой и малодушной
политики. Такие нации, состарившиеся в затянувшемся младенчестве под руководством
наставников, поддерживающих их тупость в целях более легкого управления страной,
всегда были легкой добычей первого же агрессора.
ГЛАВА ХШ

О роли религии при деспотизме

Говорят, что при любых, самых тиранических формах правления у
человека остается одно прибежище: религия. Здесь он может облег-
чить свою самую сокровенную боль; здесь его последняя надежда, и ни
одна власть, какой бы ловкой и прозорливой она ни была, здесь не
сможет его настичь. Тем не менее деспотизм преследует человека даже
в лоне церкви. Деспота пугает независимость, так как все свободное
ему угрожает. Когда-то деспот считал себя вправе помыкать цер-
ковью, превращая религию по своему усмотрению то в долг, то в
преступление. В наши дни, наученный опытом, он не предпринимает
прямых преследований церкви, но бдительно следит за всем тем, что
может как-то ослабить его собственное значение.

То власть признает религию необходимой только для народа, пре-
красно понимая, что народ, предупрежденный безошибочным инстинк-
том обо всем, происходящим за его спиной, никогда не будет уважать
то, что презирают его руководители, и что любой человек из само-
любия или подражая властителю оттолкнет религию на более низкую
ступень. То, сумев подчинить религию своим причудам, тирания пре-
вращает ее в свою рабыню: речь не идет более о Божественном
могуществе, нисходящим с небес, чтобы поразить или преобразовать
землю, - смиренная раба и послушница, церковь простирается ниц пе-
ред властью, следит за малейшим ее жестом, испрашивает ее пове-
лений, льстит презирающим ее и учит народ своим истинам, отобран-
ным по усмотрению властей. И у поверженных алтарей иерархи церкви
лепечут какие-то уродливые слова. Они не осмеливаются сохранять
древние значения смелости и совести; и, как Боссюэ, оберегая великих
мира сего от суда строгих богов, они ищут в презрительном взгляде
своего хозяина ответ на вопрос, как следует разговаривать с Богом.
Счастье еще, если их не принуждают оправдывать религиозными
санкциями бесчеловечные законы и грабительские декреты. Какой
стыд! Именем религии, несущей мир, властители свершают вторжения
и бойни, оскверняют возвышенность святых книг политическими со-
физмами, превышают религиозные предсказания в манифесты, благо-
словляют небеса за успех своих преступных деяний, оскорбляют Бо-
жественную волю, обвиняя ее в пособничестве врагам.

И не думайте, что подобное раболепие спасает служителей церкви
от нападок: человек, которого ничто не способно остановить, бывает
внезапно поражен неистовством из-за того лишь, что никакое сопро-
тивление не призывает его к разуму. Коммод, во время одной из
торжественных церемоний несший статую Анубиса, внезапно решил
превратить этого идола в дубинку и поколотить ею сопровождавшего
его египетского священника. Это очень точный символ того, что про-
исходит на наших глазах, - символ сборища высокомерных и капризных
людей, с тайной радостью третирующих все, что они берут под свою
защиту, и унижающих своих подчиненных.
Религия не может сопротивляться таким низостям и оскорблениям.
Усталые взоры отворачиваются от ее величия; ослабевшие души
оставляют внушаемые ею надежды.

Для просвещенного народа деспотизм является самым сильным
аргументом против Провидения. Мы подчеркиваем - у просвещенного
народа, поскольку нецивилизованные нации могут подвергаться угне-
тению, сохраняя при этом свои религиозные чувства. Но у народа,
вступившего однажды на путь разума, зарождается чувство неверия и
подозрительности, в значительной степени подкрепляемое картинами
тирании.

Чувство неверия внушает человеку, что никакое справедливое су-
щество не способно защитить его, что его судьба в капризных руках
самого жестокого и грубого из человеческих существ. Оно подсказы-
вает человеку, что вознаграждение за добродетели, кара за преступ-
ление, обещания пришедшей в упадок веры - суть лишь пустые иллю-
зии робкого и ослабевшего воображения; что вознаграждается преступ-
ление, а добродетель проклинается. Это чувство подсказывает чело-
веку: лучшее, что он способен сделать в этой жизни-однодневке, яв-
ляющей собой не более чем странное видение без прошлого и без буду-
щего, столь краткое, что едва ли является реальным, — это поль-
зоваться каждым моментом, закрыв глаза на развернувшуюся
пропасть, готовую поглотить любого. Деспотизм каждым своим актом
лишь подтверждает высказанные утверждения. Окружая человека
опасностями, он пропоцирует сладострастие: нужно пользоваться
каждым часом, поскольку этот час может оказаться последним. В то
же время такой человек нуждается в вере, чтобы надеяться; за внеш-
ним царством жестокости и безумия должно быть невидимое царство
доброты и мудрости.

Живая и непоколебимая вера не могла быть уделом народа в прош-
лые времена: просвещенные классы искали в нечестии презренное воз-
награждение за свое невольничество. С показной отвагой оказывая
неуважение власти, которой они не боялись, они считали себя менее
бесчестными в своей подлости по отношению к власти, которой опа-
сались; и можно сказать, что их уверенность в несуществовании иного
мира служила им утешением в бесчестиях мира земного.

Тем не менее мы слышим похвалы, возносимые веку Просвещения,
разрушению духовного могущества веры, прекращению всякой борьбы
между церковью и государством. Что касается меня, и я заявляю об
этом открыто, что если бы нужно было выбирать - я предпочел бы ре-
лигиозное иго политическому деспотизму. При всевластии религии мож-
но по крайней мере быть уверенным в рабах, тираны одни кажутся
испорченными; но когда угнетение отделено от религиозной идеи, рабы
столь же бесчестны, как и их господа.

Хотя мы и оплакиваем нацию, согнувшуюся под бременем суеверий
и невежества, но тем не менее мы можем уважительно относиться к
ней: в своих заблуждениях она еще сохраняет здравый смысл, ее еще
ведет чувство долга, у нее еще остались добродетели, хотя ими трудно
управлять. Но прислужники, лишенные веры, покорно раболепствую-
щие, ревностно предающиеся суете, отвергающие богов и трепещущие
перед человеком, движимые одним только страхом, имеющие своей
целью лишь бросаемые им с высот трона жалкие подачки; раса,
которая в своем добровольном вырождении не имеет ни одной иллюзии,
способной ее возвысить, ни одной ошибки, способной ее извинить, -
такая раса сбивается с пути, предписанного человечеству Провиде-
нием. А остатки ее способностей и разума являют для нее, да и для
всего человечества, лишь еще одно несчастье и стыд.

«К	У	‘

ГЛАВА XIV

О том, что люди не захотели бы
покориться произволу в какой-либо форме

Если последствия произвола, какую бы форму он ни принял, столь
ужасны, люди не станут добровольно ему подчиняться. Они не могут
добровольно покориться деспотизму, представляющему собой разновид-
ность произвола, подобно тому, как иной его разновидностью было и
то, что во Франции называли свободой. Более того, утверждая, что так
называемая свобода была иной формой произвола, отличной от дес-
потизма, я много беру на себя. Собственно, это был деспотизм под
другим именем.

Напрасно писавшие о революционном правительстве во Франции
называли его анархией, т.е. отсутствием всякого правления. Конечно
же, ни в революционном правительстве, ни в революционном трибу-
нале, ни в Законе о подозрительных и речи не может быть об "от-
сутствии правления". Напротив, в них мы находим постоянное и все-
объемлющее присутствие жесточайшего правления.

Подобная так называемая анархия была не чем иным, как дес-
потизмом, и это настолько очевидно, что нынешний правитель фран-
цузов воссоздал все институты, примеры которых мы находим в то
время, и сохранил все созданные в то время законы. Хотя он и обещал
эти законы уничтожить, но всячески старается избежать необходи-
мости выполнить свое обещание. Подчас он ставит себе в заслугу
затягивание их исполнения, но он сохранил их общий дух и, всячески
отрицая какое-либо свое авторство, называет себя наследником своих
исторических предшественников. Таким образом он благосклонно
принимает в дар целый арсенал отравленного оружия. Законы эти
парят у всех над головами, как бы окутанные облаком и оставаясь в
засаде, но они готовы явиться пред нами по первому же зову
правителя.

Пока я писал эти слова, мне принесли Декрет от 27 декабря 1813 г.,
в котором я прочел следующее:

"4. Наши комиссары по особым поручениям наделяются правом
принимать самые серьезные полицейские меры, которых могут пот-
ребовать обстоятельства и поддержание общественного порядка.

5.	Им также вменяется в обязанность образовывать военные комис-
сии и выносить на их рассмотрение или на рассмотрение специальных
судов дела лиц, подозреваемых в пособничестве врагу или находящихся
с ним в сговоре, или покусившихся на общественное спокойствие.

6.	Они имеют право выпускать прокламации и совершать аресты.
Предпринятые ими меры обязательны для выполнения всеми гражда-
нами. Судебные, гражданские и военные власти призваны сообразовы-
ваться с этими мерами и способствовать их исполнению".

Это ли не проконсулы Конвента? И не находим ли мы вновь в этом
декрете безграничную власть и революционные трибуналы? Если прав-
ление Робеспьера могло быть анархией, то правление Наполеона та-
ковой является наверняка. Но нет: правление Наполеона есть дес-
потизм, и нужно признать, что правление Робеспьера также было дес-
потизмом.

Анархия и деспотизм схожи тем, что оба разрушают гарантии и
низвергают формы; но деспотизм затем вновь возвращается к разру-
шенным формам и поддерживает жертвы, которые хотел сначала
умертвить. Анархия и деспотизм привносят в общество момент дико-
сти; но анархия заражает дикостью всех людей, деспот же сам впада-
ет в дикость и бьет своих рабов, закованных в кандалы, от которых
деспот сам только что освободился.

Неверно, что сегодня более, чем когда-либо человек способен по-
кориться деспотизму. Утомленная 12 годами конвульсий, нация бы-
ла готова уступить из-за своей усталости, на некоторое время впасть
в дремоту под тяжестью тирании подобно усталому путешественни-
ку, засыпающему в лесу, невзирая на преследующих его разбойни-
ков. Но такое состояние преходяще и его никак нельзя считать ста-
бильным.

Стремящийся к деспотизму желает быть либо угнетенным, либо
угнетателем. В первом случае он не слышит себя сам; во втором — не
хочет, чтобы его слышали другие.

Вы хотите порассуждать об отношении деспотизма к различным
классам? Что касается людей просвещенных, вспомните смерть Фра-
зеаса, Сенеки; относительно народа - пожар в Риме, разграбление про-
винций; что же касается самих правителей - смерть Нерона или
Вителиуса21.

Я счел необходимыми эти предварительные замечания, прежде чем
обратиться к вопросу о том, может ли узурпация опираться на дес-
потизм. Тот, кто сегодня указывает узурпации на этот способ как на
верную опору, уверяет нас в любви народов к безграничной власти,
поглощающей их, заковывающей в цепи, предохраняющей от ошибок,
не дающий причинить себе зло. Убеждают: пора перестать открыто
заявлять о том, что не во имя свободы нас повергли ниц; нас призы-
вают с радостью простираться у ног нашего господина. Я хочу от-
бросить эти коварные и абсурдные утверждения и показать, что их
основа - злоупотребление словами.
Теперь же, когда должны были бы убедиться, что человечество,
несмотря на последний неудачный опыт ложной свободы, нерасполо-
жено к деспотизму, я хотел бы посмотреть, способна ли узурпация,
объединив в себе все тиранические методы, избавиться от своих не-
другов и отвратить многочисленные опасности, ее подстерегающие.

ГЛАВА XV

О деспотизме как методе продления
узурпации*

Для того, чтобы узурпация была способна опираться на деспотизм,
нужно чтобы и сам деспотизм мог удерживаться длительное время. В
какой же из европейских стран, спрашиваю я, деспотизм смог уко-
рениться? Я уже говорил о своем понимании деспотизма и теперь,
обращаясь к истории, замечаю, что все государства, так или иначе
приближающиеся к выдвинутому мною определению, сами вырыли у
своих ног пропасть, в которую в конце концов и рухнули. Абсолютная
власть всегда рушилась в тот самый момент, когда длительные успехи
устраняли все препятствия на ее пути и, казалось бы, обещали
длительное и мирное существование.

В Англии такая власть установилась при Генрихе VIII, Елизавета
еще укрепила ее. Все восхищались безграничным авторитетом этой
королевы. Но ее преемник был обречен на бесконечную борьбу против
своего народа, который считался рабски покорным. Сын же этого
преемника, величайшая из жертв, своею смертью обагрил знамена
Британской революции, и даже полтора века свободы и славы не
способны заставить нас забыть те события22.

Людовик XIV23 в своих воспоминаниях самодовольно описывает свои
действия по разрушению парламента, духовенства, всех опосредующих
корпусов. Он радуется возрастанию собственного могущества, становя-
щегося безграничным. Он превращает его в особую заслугу перед ко-
ролями, которым суждено заменить его на троне. Воспоминания писа-

Публикуя нижеследующие соображения по поводу деспотизма, я хочу воздать
достойные похвалы современным европейским правительствам, за исключением, как
всегда, Франции. Наша эпоха, еще отмеченная многочисленными страданиями, эпоха,
нанесшая человечеству раны, которые еще долго не зарубцуются, - эта эпоха обрела
счастье по крайней мере в одном важном моменте. Короли и народы столь тесно
объединены общими интересами, разумом, моралью, я бы сказал даже, взаимным
признанием оказанных друг другу услуг, что людям бесчестным их сложно разделить.
Короли великодушно приемлют славу в признании прав народов, в обеспечении их
благополучия. Народ же понимает, что ничего не выигрывает от жестоких потрясений и
что общественные институты освященные временем, предпочтительнее, чем все
остальные, именно в силу того, что освящающее их время также и изменяет их. Если мы
со всем прямодушием и правотой проникнемся этим двойственным убеждением (а именно
в этом и состоит политическая ловкость), нам долгое время не придется бояться ни
революций, ни деспотизма, и выпавшие на нашу долю испытания будут вознаграждены
сторицей.	,	(
лись где-то в 1666 г. Сто двадцатью тремя годами позже французская
монархия падет*.

Причина неизбежного течения явлений проста и ясна. Институты,
служащие преградой власти, одновременно служат ей также и поддерж-
кой. Они ведут власть по ее пути: поддерживают все усилия, укро-
щают приступы ярости, вдохновляют в моменты апатии. Они объеди-
няют вокруг власти интересы различных классов. Даже когда эти
институты восстают против власти, они делают ее более осторожной, а
ее ошибки - менее опасными. Но когда институты рушатся, власть, не
имея более направляющей силы, не имея ничего, что бы ее поддержи-
вало, начинает отступать. Ее поступь становится нетвердой, шатаю-
щейся. И поскольку уже нет никаких точных правил, она то движется
вперед, то делает шаг назад, то топчется на месте; она уже не по-
нимает, достаточно ли сделала для решения проблем или впала в чрез-
мерность. То ее начинает заносить, и ничто не способно ее остановить;
то она останавливается, и ничто не может ее расшевелить. Власть
старается отделаться от своих сторонников, считая, что расправляется
с врагами. Творимый ею произвол есть своего рода ответственность,
смешанная с угрызениями совести, которые ее мучают.

Часто говорят, что благоденствие свободных государств носит пре-
ходящий характер. Но благоденствие абсолютной власти еще более
мимолетно. Нет ни одного деспотического государства, существовав-
шего в своем величии столь же долго, сколь и английская свобода.

Перед деспотизмом открыты три пути: либо он поднимает против
себя народ, и народ его опрокидывает; либо он ослабляет народ, и если
в этом случае происходит нападение чужеземцев, то деспотизм бывает
ими повержен* **; либо, если не происходит никакого внешнего нападе-
ния, деспотизм сам постепенно погибает, однако это происходит менее
отчетливым, но более постыдным образом.

Все сказанное подтверждает слова Монтескье, что по мере разрас-
тания власти прочность ее уменьшается.

У одного из самых ревностных сторонников абсолютной власти, но имеющего в то
же время редкое достоинство быть отважным противником узурпации24, мы обна-
руживаем странное забвение определенных фактов. "Французское королевство, - говорит
он, - при Людовике XIV объединяло в себе силу и благополучие. Его величие значи-
тельно запаздывало из-за пороков, привнесенных эпохой варварства, и для искоренения
их следов потребовалось почти семь веков. Но впоследствии все следы ржавчины,
доставшиеся от прошлого, были уничтожены, все части общественной машины получили
последнюю закалку, их действия стали более свободными, игра сил - более точной и
стремительной, и никакие чужеродные движения не могли ничего остановить! Су-
ществовал только один импульс, приводивший в движение всю машину".

И что же следует из всего этого? Из единого и мощного импульса, из власти без
границ? Блестящее царствование, затем - царствование постыдное, затем - царствование
слабое, затем - революция.

** Завоевание галлов, замечает Филаижиери, стоило Цезарю 10 лет напряженных
трудов, трудностей и переговоров, а Хлодвигу не стоило и дня. Тем не менее галлы,
оказывавшие сопротивление Цезарю, были наверняка менее дисциплинированными, чем
те, с которыми воевал Хлодвиг, и те, кто противостоял римской тактике. Безусловно,
Хлодвиг, которому было 15-16 лет, - не столь выдающийся воитель, как Цезарь. Но
Цезарь имел дело со свободным народом, а Хлодвиг - с народом-рабом.
Нет, отвечают нам приверженцы деспотизма, если правительство
рушится, то происходит это из-за его слабости. Правительство должно
за всеми присматривать, свирепствовать, заковывать в цепи, карать,
не позволяя запутывать себя пустыми формами.

В поддержку этой доктрины обычно приводят 2-3 примера жестоких
и незаконных мер, которые, казалось бы, спасли использовавшее их
правительство. Но для того, чтобы примеры имели хоть какой-то
смысл, их ловко ограничивают несколькими годами. Если же взглянуть
за искусственно поставленные пределы, то мы увидим, что прави-
тельства данными мерами не только не спаслись, но и вовсе все по-
теряли.

Эта тема исключительно важна, так как даже добропорядочные пра-
вительства иногда соблазняются подобными теориями. Поэтому я на-
деюсь, что вы простите меня, если в коротком отступлении я изложу
ложность и опасность подобных взглядов.

ГЛАВА XVI

О следствиях незаконных и деспотических мер,
используемых добропорядочными правительствами

Когда добропорядочное правительство позволяет себе употребить
произвол, оно приносит цель своего существования в жертву средствам,
используемым для его поддержания. Почему власть должна одергивать
тех, кто нападает на нашу собственность, свободу или жизнь? Потому,
что эти блага должны быть одинаково обеспечены всем гражданам. Но
если наше состояние в любой момент может быть отторгнуто, если
существует угроза нашей свободе, наша жизнь может быть затронута
произволом, то что хорошего сулит нам защита такой власти? Почему
мы добиваемся, чтобы власть карала тех, кто замышляет против кон-
ституции и государства? Потому, что боимся: злоумышленники могут
подавить законную и умеренную организацию. Но если сама власть
будет выступать в качестве угнетающей силы, то какие преимущества
она получит? Только одно и то на некоторое время. Карающие меры
одного правительства никогда не бывают столь разветвленными, как
подобные же меры заговорщиков, которым еще предстоит захватить
власть. Поэтому и единственное преимущество вскоре утрачивается.
Стоит только один раз применить насилие, как оно очень быстро дает
результат и становится таким удобным, что иные методы кажутся
ненужными. Представляемые сначала как применяемые крайне редко
исключительные меры превращаются в ключ к решению всех проблем,
в ежедневную практику. С ростом числа жертв увеличивается не толь-
ко число недругов произвола - безмерно растет недоверие к власти.
Одно покушение на свободу влечет за собой другие; правительство же,
вступившее на этот путь, кончает тем, что уподобляется заговор-
щикам.
Очень много говорят о пользе незаконных мер и о той быстроте,
которая, не давая опомниться мятежникам, восстанавливает порядок и
утверждает мир. Но посмотрим на факты, коль скоро нам их приводят,
и будем судить о системе на основе доказательств, свидетельствующих
в ее пользу.

Гракхи, говорят нам, подвергали опасности Римскую республику.
Все государственные формы были бессильны - но дважды Сенат при-
бегнул к использованию ужасного Закона о необходимости, и респуб-
лика была спасена. Республика была спасена! Но именно отсюда и на-
чинается ее падение. Не признаются никакие права, весь обществен-
ный строй опрокинут. Народ просил только равенства в привилегиях;
он требовал наказания для убийц своих защитников, и во главе мсти-
телей стал кровожадный Марий25.

Амбиции рода де Гизов поколебали царствование Генриха III.
Казалось, осудить Гизов невозможно. Генрих III приказал убить одного
из них. Стало ли от этого его царствование более спокойным? В те-
чение 20 лет гражданские войны раздирали Францию, и добрейший
Генрих IV 40 лет спустя понесет за все наказание26.

Во всех подобных кризисах виновники, приносимые в жертву, очень
малочисленны. Прочие молчат, прячутся, выжидают: они использу-
ют возмущение, вызванное в душах людей насилием, и негодование,
которое сеет среди совестливых граждан видимость беззакония.
Отойдя от закона, власть утратила свой отличительный характер и
преимущества. Когда и заговорщики употребляют против власти
незаконные меры, толпа граждан может разделиться, поскольку ей
кажется, что в данном случае она выбирает между двумя разными
бандами заговорщиков.

Нам возражают, что пресловутых мер требуют государственные
интересы, общественное спасение, что промедление крайне опасно. Но
не те ли самые слова слышали мы и при самой отвратительной из
общественных систем? Поблекнут ли они когда-нибудь? И если вы
принимаете эти убаюкивающие бдительность предлоги, благовидные
слова, то не считаете ли вы, что каждая партия имеет право видеть в
истреблении своих противников государственный интерес, а во внима-
тельном анализе ситуации - опасность промедления, в приговоре без
суда и доказательств - общественное спасение?

Конечно, в жизни любого политического общества существуют мо-
менты опасности, предотвратить которые очень трудно, даже собрав
воедино всю человеческую осторожность. Но избежать опасности мож-
но, не прибегая к насилию и попранию справедливости, а тщательно
используя уже установленные законы, охранительные формы и га-
рантии. В смелом отстаивании законности есть два преимущества. Всю
гнусность нарушения самых святых законов правительства оставляют
своим врагам; спокойствием и твердостью они завоевывают большее
доверие робкой массы народа, остающейся по меньшей мере в состоя-
нии нерешительности, если чрезвычайные меры насторожат власть
предержащих.
Любое умеренное правительство, опирающееся на добропорядоч-
ность и справедливость, может погибнуть из-за малейшей помехи спра-
ведливости, мельчайшего отклонения от добропорядочности. А по-
скольку рано или поздно такое правительство вынуждено будет смяг-
чить свою политику, ожидающие этого момента враги воспользуют-
ся, чтобы восстановить против правительства старые воспоминания
о былых прегрешениях. Насилие, которое, казалось бы, спасло пра-
вительство в некоторый момент, тем не менее неизбежно приближа-
ет его крах, так как избавляя правительство от нескольких против-
ников, распространяет ненависть, которую несли с собой эти против-
ники.

Будьте справедливы, всегда говорил я людям, обладающим могу-
ществом. Будьте справедливы, что бы ни случилось, ибо если вы не
можете править по справедливости, вы долго не продержитесь.

Во времена нашей долгой и печальной революции многие упорно
искали причины событий сегодняшнего дня во вчерашних законода-
тельных актах. И когда вслед за насилием, добившимся моментального
эффекта, наступает реакция, этот эффект уничтожающая, они счи-
тают виной всему отступление от насильственных мер, уменьшение
числа казней, ослабление власти*. Но несправедливые декреты обычно
забываются. А власти, даже не осознавая того, обычно смягчаются и
пренебрегают мерами, ставшими ненавистными и непопулярными.
Даже своим молчанием мнение оказывает давление на власть. Сила
смягчается, но поскольку она отступает из-за собственной слабости, это
никого не примиряет: вновь вспыхивает ненависть, возобновляются за-
говоры и козни против власти; с новой силой восстают невинные, заде-
тые произволом; виновные, которых осудили, не пожелав выслушать
их оправданий, кажутся всем невинными, и зло, отсроченное на не-
которое время, оборачивается своей еще более ужасной стороной,
отягощенное новыми преступлениями.

Нет прощения средствам, используемым одинаково для разных це-
лей, с разными намерениями; употребляемым честными людьми против
разбойников, которые, в свою очередь, те же средства направляют
против честных людей, сопровождая их теми же уверениями в необхо-
димости, под тем же предлогом общественного опасения. Закон Вале-
риуса Публикалы, разрешавший без особых формальностей убивать
любого, кто будет стремиться к установлению тирании, одинаково
служил средством террора как против аристократии, так и против
народа, и в конечном счете погубил Римскую республику.

Все люди подвержены мании подняться над самими собой, а писа-

* Также рассуждали и изобретатели драгонад27 в правление Людовика XIV. Как
утверждал Рильер28, во времена восстания севенов партия, стоявшая у истоков рели-
гиозных преследований, считала, что бунт реформатов был вызван лишь ослаблением
жестоких мер и если бы их продолжали держать в строгости, не было бы никакого
восстания. Противники же насилия утверждали, что если бы не предпринимались жесткие
меры, не было бы и бунта.
тели - еще и мании выглядеть государственными мужами. Вследствие
этого из века в век все значительные применения мер, выходящих за
рамки принятого законодательства в исключительных обстоятельствах,
с почтением пересказывались и с любовью описывались. Автор, мирно
сидящий в своем кабинете, просто пыхтит произволом, пытаясь при-
дать своему слогу ту же быстроту, которую рекомендует использовать
политикам в применяемых ими мерах; он чувствует себя на какое-то
время облеченным властью, поскольку изобличает ее злоупотребления.
Он подогревает воображение демонстрацией силы и могущества, ко-
торыми украшает свои фразы; тем самым в некоторой степени угож-
дает власти. Он во все горло кричит об общественном спасении, выс-
шем законе, общественном интересе и, восхищаясь собственной глу-
биной, приходит в восторг от собственной энергии. Несчастный глупец!
Он говорит о людях, которые только и могут, что слушать его, и при
первой же возможности экспериментально проверят на нем его же
теорию.

Тщеславие, испортившее мастерство стольких писателей, причини-
ло массу затруднений, о которых мы и не подозревали во время на-
ших гражданских распрей. Все посредственности, урвавшие свою до-
лю власти, были напичканы бессмысленными максимами, тем бо-
лее приятными и удобными для глупцов, что позволяли завязывать
узлы, распутать которые были не в состоянии. Они бредили толь-
ко мерами общественного спасения, великими шагами, государствен-
ными переворотами, мнили себя гениями, поскольку на каждом ша-
гу отступали от общепринятых мер. Они слыли широкими умами, так
как справедливость казалась им слишком узкой. И при каждом
свершенном политическом преступлении мы слышали их возглас: "Мы
еще раз спасли отечество!” Безусловно, мы абсолютно уверены, что
таким образом спасаемое отечество есть отечество потерянное, за-
губленное.

ГЛАВА XVII

Выводы из предшествующих размышлений
касательно деспотизма

' Если даже в добропорядочных государствах, где, в отличие от дес-
потических, интересы всего народа не направлены против правитель-
ства, незаконные меры не способствуют дальнейшему развитию, но
напротив, компрометируют государство и угрожают его благополучию,
то абсолютно ясно, что при деспотизме, целиком сотканном из подоб-
ных мер, нет даже и зачатков стабильности. Деспотизм живет сегод-
няшним днем, опуская свою секиру на правого и виноватого, дрожа
перед своими сообщниками, которых он вербует, а затем заискивает
перед ними и наделяет их богатством; он существует только благодаря
произволу до тех пор, пока сам произвол не опрокинет его руками его
же собственных пособников*.

Потопить в крови недовольство - излюбленный принцип некоторых
глубоких политиков. Но задушить мнение невозможно: кровь течет, но
мнение все равно оказывается на поверхности, возобновляет свои уси-
лия и побеждает. Чем большее давление на него оказывают, тем отча-
яннее оно сопротивляется; оно проникает в умы вместе с вдыхаемым
воздухом, становится привычным, превращается в навязчивую идею
каждого; теперь никто уже не собирается в целях конспирации, но все
встречи кончаются именно ею.

Какой бы униженной ни казалась нам нация с виду, всегда в не-
скольких одиноких душах сохраняются благородные чувства, вызре-
вающие в тиши. Своды собраний будут полниться яростными декла-
мациями; заискивающие перед народом будут возбуждать в нем недо-
вольство против любого проявления жалости; заискивающие перед ти-
ранами — восхвалять их отвагу. Но никакая эпоха столь не обделена
небесами, как если она полностью соответствует представлениям дес-
пота о роде человеческом. Ненависть к угнетению - либо одним, либо
многими - передается из поколения в поколение. Будущее не изменит
прекрасных целей: всегда будут люди, для которых справедливость
есть страсть, а защита слабого - внутренняя потребность. Природа
требует такой непрерывности - никто никогда не мог разорвать цепи и
никто никогда ее не разорвет. Люди всегда будут уступать велико-
душным порывам. Много предстоит еще страданий, многие, вероятно,
погибнут, но земля, с которой смешается пепел их останков, будет
приподнята этим пеплом и рано или поздно разверзнется.

Любопытно проследить последовательность основных законодательных актов,
которыми были отмечены первые четыре года правления Наполеона, с начала узурпации
им власти в Сен-Клу29, узурпации, которую Европа простила, так как считала ее не-
обходимой, но которая установилась только тогда, когда внутренние волнения, успо-
коение которых узурпатор считал своей заслугой, были приостановлены конститу-
ционными действиями. Непосредственно после акта узурпации мы наблюдаем высылку
без суда 30-40 граждан; затем - высылка уже 130 человек, отправленных погибать на
берега Африки; затем - образование специальных трибуналов наряду с военными
комиссиями. Затем - отмена трибунала и ликвидация остатков представительной системы
власти; высылка Моро, казнь герцога Энгиенского, убийство Пишегрю30 и т.д. Я уже не
упоминаю многочисленные полумеры подобного рода. И заметьте, что названные годы
можно рассматривать как наиболее спокойные и мирные в правлении Бонапарта, заин-
тересованного как можно скорее создать впечатление правления, сообразующегося со
всеми законами. Но узурпация и деспотизм самой своей природой обречены на применение
насильственных мер, поскольку даже заинтересованные в видимости законности не
смогли удержать узурпатора от насилия, хотя он был очень хитрым и спокойным, не-
смотря на частые вспышки ярости; был очень умным, если под разумом понимать
неблагородную половину его сердца; был безразличен к добру и злу и в своей бес-
пристрастности мог предпочесть первое как более верное средство; наконец, Наполеон
изучил все принципы существования тирании, и его самолюбию польстила бы своего рода
умеренность как доказательство его искусства политика.
ГЛАВА XVIII

Причины, делающие деспотизм
особенно невозможным
в нашу эпоху цивилизации

Рассуждения, которые вы только что прочли, носят самый общий ха-
рактер и применимы ко всем цивилизованным народам во все времена.
Но существует множество причин, свойственных состоянию современ-
ной цивилизации и ставящих в наши дни новые препятствия уста-
новлению деспотизма.

Причины эти большей частью те же, что заменили воинственную
тенденцию в жизни обществ на мирную и сделали невозможным пере-
нос античного понимания свободы на современную почву.

Человечество, постоянно стремящееся к покою и благополучию,
всегда будет восставать - в коллективной и индивидуальной форме -
против всякого произвола, пытающегося внести смуту. Из того, что,
как я уже говорил, мы гораздо меньше привязаны к политической сво-
боде по сравнению с древними людьми, следует, что мы пренебрегаем
некоторыми формальными гарантиями. А из того, что нам более дорога
индивидуальная свобода, следует, что в случае посягательства на эти
основы мы будем защищать их всеми средствами. И у нас есть
средства, которых не было у древних.

Я показал, что коммерция усиливает притесняющее воздействие
произвола на нашу жизнь, так как наши занятия становятся более
разнообразными, и произвол вынужден распыляться, чтобы все объять
своим действием. Но с другой стороны, коммерция позволяет избежать
воздействия произвола, так как изменяет природу собственности, делая
ее практически неуловимой.

Коммерция наделяет собственность новым качеством - обращением.
Без обращения собственность была лишь пользованием, а произвол
всегда способен влиять на пользование или отнять его. Обращение же
ставит невидимый, но непреодолимый барьер этим действиям общест-
венных властей.

Воздействие коммерции простирается еще дальше: она не только
освобождает индивидов, но, создавая кредит, делает зависимой саму
власть.

Как говорил один французский автор, деньги - самое опасное орудие
деспотизма, но в то же время и самое мощное препятствие на его пути.
Кредит подчинен мнению, сила бесполезна, деньги исчезают или уте-
кают, все финансовые операции государства приостанавливаются. Кре-
дитные отношения не имели такого влияния у древних: их правитель-
ства были гораздо сильнее частных лиц. В наши дни частные граждане
сильнее политических властей: богатство есть сила вездесущая, более
соотносимая со всеми интересами и оттого гораздо более реальная,
вызывающая большее послушание. Власти угрожают, богатство воз-
награждает; от властей можно ускользнуть, обманув их; чтобы до-
242
биться милости богатства, ему нужно служить; и последнее должно во-
зобладать.

Вследствие тех же причин индивидуальное существование оказы-
вается менее поглощенным политической жизнью. Индивиды могут пе-
ремещать свои сокровища на дальние расстояния; они всегда сохра-
няют при себе блага частной жизни. Торговля сблизила нации, наделила
их почти схожими нравами и обычаями; главы государств могут быть
врагами, народы являются соотечественниками. Ссылка, бывшая у
древних наказанием, очень легко переносится современниками - она не
столь мучительна для них, а зачастую и вовсе доставляет удо-
вольствие*. Деспотизму остается только запретить ссылку, но чтобы
помешать экспатриации, одних запретов мало. Страны, выезд из ко-
торых запрещен, покидают еще более охотно. Следовательно, нужно
преследовать эмигрантов, принудить как соседние, так и отдаленные
страны изгонять их. Деспотизм, таким образом, возвращается к си-
стеме порабощения, завоевания и всеобщей монархии, а это означает
попытку лечить одно невозможное другим, в равной степени невоз-
можным.

Все, о чем я здесь говорил, только что на наших глазах подтвер-
дилось: французский деспотизм преследовал свободу из страны в
страну; на некоторое время ему удалось ее задушить в тех странах,
куда он проникал. Но свобода всегда укрывалась то в одном регионе,
то в другом, и деспотизм вынужден был преследовать ее, пока не
нашел собственной погибели. Гений рода человеческого поджидал дес-
пота на самом краю земли, чтобы сделать его возвращение еще более
постыдным, а возмездие ему - более запоминающимся**.

Цицерон говорил: "pro qua patria mori, et cui nos totos dedera, et in qua nostra omnia
ponera, et quasi consecrare debemus31, т.е. родина составляет самое дорогое, что есть у че-
ловека. Потерять родину - значит потерять свою жену, детей, друзей, все свои привя-
занности, почти все связи, общественное благополучие. Но эпоха такого патриотизма
миновала. Все, что мы сегодня любим в нашей отчизне, равно как и в свободе, - это
обладание благами, безопасность, возможность покоя, деятельности, славы, тысячи
разновидностей счастья.

Поэтому слово отчизна вызывает у нас в мыслях скорее объединение всех этих благ,
нежели типографическую идею определенной страны. И когда нас этих благ лишают, мы
пытаемся найти их в другом месте.

Мне приятно отметить смелость и разум одного из моих коллег, который еще
несколько лет назад, при тирании, напечатал слова правды, повторяемые мною здесь, но
с другими доказательствами, кои не могли быть обнародованы в то время: "При
современном состоянии цивилизации и коммерческой системы, в которой мы живем, вся-
кая общественная власть должна быть ограничена, абсолютная власть не может су-
ществовать". См.: Ganilh С. Histoire du revenu public. 2 vol. P., 1806. Vol. I. P. 419.
ГЛАВА XIX

Поскольку узурпация не может опираться
на деспотизм, не способный удержаться
в современных условиях,

> ; у нее нет никаких шансов на длительное
существование

Если деспотизм невозможен в наши дни, то пытаться поддержать
узурпацию деспотизмом означает давать ей опору в том, что само
должно разрушиться.

Добропорядочное правительство, стремящееся к деспотизму, ставит
себя в очень невыгодную ситуацию. Тем не менее оно возымело при-
вычку к деспотическим мерам. Посмотрите, сколько времени потребо-
валось Длинному парламенту, чтобы избавиться от преклонения перед
деспотическими мерами, столь свойственного древнему всемогуществу
и освященного им, будь то всемогущество республиканского или мо-
нархического характера. Неужели вы думаете, что существующие при
узурпаторе корпорации, пытаясь избавиться от его ига, будут испы-
тывать те же угрызения совести и не смогут перешагнуть через мо-
ральный барьер? Попытки поработить корпорации напрасны: чем силь-
нее нажим на них, тем яростнее они пытаются от него избавиться,
когда тому представляется случай. Они хотят отомстить за свое раб-
ское унижение. Сенаторы, голосовавшие за общественные празднен-
ства, знаменующие смерть Агриппины и убийство Нероном своей ма-
тери, осудили того на избиение палками.

Трудности, испытываемые добропорядочным правительством при
попытке применить деспотические меры, проистекают из самой добро-
порядочности: они противостоят его успехам, но и снижают опасность,
которой правительство подвергается из-за своих попыток. Узурпация
не встречает на своем пути такого последовательного сопротивления,
ее поджидает полный, но моментальный успех; сопротивление ей, ко-
торое рано или поздно вызревает, носит беспорядочный характер, хаос
противостоит хаосу.

Когда добропорядочное правительство, использовав практику захва-
та и нажима, возвращается к более умеренной и справедливой поли-
тике, все ему бывают признательны. Оно возвращается к уже знако-
мой практике, успокаивающей бойкие умы воспоминаниями о былых
временах. Но отказ узурпатора от его предприятия свидетельствует
только о слабости. Достигнутый им результат столь же смутен и тума-
нен, сколь и цель, к которой он стремится. Его будут не только не
меньше ненавидеть, но и еще больше презирать.

Таким образом, узурпация не может существовать ни без деспо-
тизма, так как все поднимутся против нее, ни опираясь на деспотизм,
поскольку сам деспотизм невозможен.

Без сомнения, ситуация во Франции способна кого угодно лишить
всяческих надежд. Мы видим здесь триумф узурпации, вооруженной
всеми устрашающими воспоминаниями, наследницы всех преступных
теорий, оправдывающих злодения предшествующей историей, это при-
мер узурпации, афиширующей свое презрение к людям, к разуму.
Вокруг нее объединились все низменные интересы, все утонченные
развратники, все ловкие прохвосты. Мрачные страсти, вспыхнувшие во
время революции, воспроизводятся в иных формах. Страх и тщеславие,
ранее пародировавшие непримиримую ярость духа партии, теперь в
своих бессмысленных проявлениях превосходят самое низкое раболе-
пие. Самолюбие, выживающее во всех условиях, снова торжествует в
своей низости, прикрывая страх. Алчность выходит на поверхность,
предлагая тирании в качестве гарантии позор и бесчестие. У ног тирана
усердствуют софисты, поражая своим рвением, опережая тирана свои-
ми выкриками, затемняющими любую идею, и называя мятежниками
всех пытающихся им противоречить. Свои услуги предлагает разум -
разум, отделенный от совести - самый опасный инструментарий. Тол-
пятся вероотступники всех мастей, сохранившие от своих прежних
убеждений лишь привычку обвинять. Ловкие перебежчики, имеющие
за спиной длинную вереницу пороков, переметнулись от вчерашних
успехов к сегодняшним. Отстаивая необходимость силы, религия выс-
тупает рупором произвола, его комментатором. Предрассудки всех
времен, несправедливости всех народов объединяются, чтобы стать
опорой нового общественного порядка. Чтобы из тысячи черточек
составить полную картину рабства, предлагаемую в качестве образца,
восходят к самым древним временам, обращаются к опыту самых отда-
ленных стран. Бессчетные слова переходят из уст в уста, не имея
никакого реального источника и даже следов убеждений - докучливый
шум, смешной и праздный, не оставляющий истине и справедливости ни
одной незапятнанной формы выражения.

Такое состояние имеет для общества более разрушительные послед-
ствия, чем самая бурная революция. Порою можно испытывать нена-
висть к мятежным трибунам Рима, но в нас кипит презрение к Сенату
при Цезаре. Можно считать грубыми и виновными недругов Карла I, но
нас охватывает глубокое отвращение к креатурам Кромвеля.

В то время как непросвещенная часть общества совершает преступ-
ления, просвещенные классы остаются незапятнанными. От заразы они
защищены несчастием; и поскольку рано или поздно сила вещей вернет
власть в их руки, эти классы с легкостью восстанавливают скорее
утраченное, чем испорченное мнение. Но какая надежда может остать-
ся, когда сами эти классы, отказываясь от прежних принципов, отбра-
сывают привычную стыдливость и позволяют себе отвратительные
поступки? Где найти росточек чести, частицу добродетели? Все только
кровь, прах и грязь.

Жестока судьба человеколюбцев во все времена! Непризнанные,
подозреваемые, окруженные неспособными поверить в отвагу и в бес-
корыстие убеждений людьми, мучимые поочередно то возмущением,
когда угнетатели оказываются сильнее, то жалостью, когда они пре-
вращаются в жертв, человеколюбцы всегда странствовали по земле,
осмеиваемые всеми партиями, всегда в одиночку, не принадлежащие ни
одному из поколений, то яростные, то растерянные.

Между тем именно на них человечество возлагает свои надежды.
Именно им мы обязаны великой связью времен, запечатленной в
нетленных письменах и опровергающей все софизмы, вновь и вновь
выдвигаемые тиранами. Благодаря этой связи Сократ пережил пресле-
дования слепой черни, а Цицерон не погиб окончательно от преследо-
ваний негодяя Октавиана. Пусть последователи их будут столь же
мужественны! Пусть они вновь поднимут свой голос! Им не в чем себя
упрекнуть. У них нет нужды ни в искуплении греха, ни в запира-
тельстве. Они обладают безупречным сокровищем - чистой репута-
цией. Пусть они выразят свою любовь к благородным идеям! Ведь они
не могут размышлять, когда их обвиняют. Тем не менее, те дни, когда
деспотизм с презрением отбросил лицемерие, считаемое бесполезным,
облекается в собственные цвета и нагло разворачивает издавна хорошо
известные знамена, не пройдут даром. Насколько лучше терпеть при-
теснения со стороны своих врагов, чем краснеть от чрезмерности своих
союзников! Ведь тогда мы встречаемся с поддержкой всех добро-
детелей земных. Мы выступаем за благородное дело перед лицом всего
мира, поддерживаемые пожеланиями всех добрых людей.

Народ никогда не откажется от истинного значения свободы. Ут-
верждать, что он способен отступиться от свободы - значит утверж-
дать, что он предпочитает унижения, боль, лишения и нищету; спосо-
бен спокойно переносить разлуку с предметом своей любви, вмеша-
тельство в свои труды, отлучение от своих благ, третирование своего
мнения и самых секретных мыслей, заточение в тюрьму и возведение
эшафотов. Ведь именно против всех этих низостей и создаются гаран-
тии свободы. Именно этих бед народ боится, проклинает, ненавидит, и
где бы, под каким бы именем он ни столкнулся с ними, в ужасе отсту-
пает. В том, что его притеснители называли свободой, народ ненавидел
рабство. Сегодня рабство предстало перед нами под своим настоящим
именем, в своих подлинных формах. Неужели вы считаете, что сегодня
народ ненавидит раболепие менее, чем когда-либо?

Посланцы истины, удвойте усердие, удвойте свои усилия, если ваш
путь прегражден. Пусть потоки света хлынут со всех сторон! По-
меркнувшая, пусть воссияет истина, отвергнутая - вернется вновь.
Пусть она воспроизводится, множится, трансформируется! Пусть она
будет столь же неутомимой, как и ее преследователи! Пусть одни из ее
сторонников пойдут открыто, а другие будут продвигаться с осторож-
ностью и ловкостью. Пусть истина распространяется, проникает везде,
то громко звенящая, то произносимая шепотом. Пусть объединятся все
разумные доводы, воскреснут все надежды, пусть все работают, слу-
жат, ждут.

Тирания, аморальность, несправедливость настолько противоестест-
венны, что требуется лишь малое усилие, один смелый голос, чтобы
вытащить человека из этой пропасти. Он возвращается к морали через
несчастье, имеющее своей причиной забвение морали. Дело ни одного
народа не является безнадежным. Англия времен гражданских войн
246
дала нам пример подлинной бесчеловечности. Та же Англия, казалось
бы, восстала из исступления лишь затем, чтобы впасть в рабство. Тем
не менее она вновь заняла свое место среди мудрых, добродетельных и
свободных народов и сегодня являет нам пример и дарует надежды.

* * *

Во время издания данной работы, начатой в ноябре прошлого года,
происшедшие с такой быстротой события принесли столь очевидные
доказательства истинам, которые я пытался установить, что я не могу
не удержаться, чтобы не привести кое-какие примеры вопреки моему
первоначальному намерению свести работу к изложению общих
принципов.

Человек, 12 лет считавший себя властелином мира, приносит покая-
ние за свои преступления. Его речи, его поступки, каждый из его актов
были самыми неопровержимыми доказательствами против системы
завоеваний, имеющие большее значение, чем все то, что я мог собрать
и привести ранее. В то же время его поведение, столь мало похожее на
поведение законных монархов, бывших мишенью для схожих нападок,
демонстрирует нам поразительное отличие от всего того, что я говорил
ранее о разделении между узурпацией с одной стороны и монархией и
республикой - с другой. Посмотрите на Венецию времен Лиги Камбре
или на Голландию под угрозами Людовика XIV32. Какое доверие на-
роду, какое спокойствие магистратов! И все потому, что это были за-
конные правительства. Посмотрите на Людовика XIV в старости. Ему
нужно покорить всю Европу, - а он опустошен годами. Его гордость
признает необходимость почетной капитуляции, а речь тем не менее
полна благородства. Вопрки всем опасностям он установил цель, от ко-
торой никогда не отступит. Благородство в несчастии почти извиняло
ошибки, совершенные по легкомыслию. И как это часто случается,
ошибки были наказаны, а величие души вознаграждено. Почетный мир
спасает его трон и народ. В наши дни король Пруссии теряет часть
своих государств, не способен вести борьбу с противником на равных;
он покоряется, но в превратностях судьбы сохраняет твердость чело-
века и достоинство монарха. Его уважает Европа, подданные жалеют
и обожают его, со всех сторон тайные пожелания присоединяются к их
голосам. И при первом же знаке вся нация объединяется для отмщения
своего короля. Что скажете вы об этом грандиозном примере, един-
ственном в анналах истории народов? И ведь враг занял не несколько
пограничных провинций - он проник в самое сердце обширной империи.
Слышали вы хоть один возглас отчаяния? Видели ли хоть один жест
слабости? Агрессор наступает - все смолкает. Он угрожает - никто не
сдается. Он водружает свои знамена на башнях столицы - в ответ по-
лучает эту столицу в руинах и пепле.

Что касается короля, то еще до потери своей территории он охвачен
волнением, которого не может скрыть. Как только враг переходит
границы, он отказывается от всех своих завоеваний. Он требует отре-
чения одного из своих братьев, благословляет изгнание другого. Без
каких-либо требований заявляет, что отказывается от всего.
Откуда такая разница? Если короли, даже побежденные, не утра-
чивают своего достоинства, то почему же победитель сдается при пер-
вом же промахе? Потому что короли понимают, что основа их трона -
сердца их подданных. Узурпатор же восседает на незаконно занятом
троне, окруженный страхом. Ничье согласие его не поддерживает. Он
все превратил в прах, и прах этот пропускает все ветра. Нам говорят,
что крики родных разрывают его сердце. Но не родные ли нашего
тирана погибали в России в тройственной агонии ран, голода и холода?
Но в то время, как всеми оставленные, они погибали, их правитель счи-
тал себя в безопасности. Опасность наделила его внезапной чувстви-
тельностью.

Страх - плохой советчик, особенно там, где отсутствует совесть.
В злосчастии, равно как и в счастии, нет меры как в морали. Там, где
отсутствует руководство морали, счастье утрачивается через безумие,
злосчастие - через унижение.

Какой же эффект должны произвести на отважную нацию слепой
страх, внезапное малодушие, примеров которым еще не было среди
наших бурь? Ведь революционеры, справедливо осужденные за столько
крайностей, по крайней мере ощущали свою жизнь слитой великой
целью, за которую боролись; понимали, что не следует провоцировать
Европу, если не можешь ей противостоять. Да, Франция на протя-
жении 12 лет изнемогала от тягот жестокой тирании. Самые святые
права были растоптаны, свободы попраны. Но была во всем этом и
искра славы. Национальная гордость находила некоторое удовлетво-
рение (и это было ошибкой) в том, что покорялась лишь одному непо-
бедимому главарю. Что осталось нам сегодня? Нет больше дурмана
триумфов, нет обезображенной империи, оскверненного мира; нет тро-
на, чье величие померкло, чьи трофеи были унылы, трона, окружен-
ного только странствующими тенями герцога Энгиенского, Пишегрю и
стольких других, которые в свое время были готовы перегрызть друг
другу глотку, чтобы оказаться у подножия этого трона. Гордые за-
щитники монархии, как стерпели вы, что хоругви Людовика Святого
заменены кровавым и бесславным знаменем преступления? А вы,
жаждавшие республики, что можете вы сказать о господине, обма-
нувшем ваши надежды, иссушившем лавры, скрывавшие гражданские
распри и заставлявшем вас восхищаться даже вашими собственными
ошибками?
А. Токвиль

СТАРЫЙ ПОРЯДОК И РЕВОЛЮЦИЯ

Предисловие автора1

Предлагаемая книга - не история Революции. Эта история была на-
писана слишком блестящим образом, чтобы ее переделывать; моя кни-
га - только этюд об этой революции.

В 1789 году французы совершили величайшее из всех, когда-либо
сделанных народами, усилий для того, чтобы отрезать себя от своего
прошедшего, и отделить бездной то, чем они были, от того, чем они
желали быть впредь. С этой целью они приняли всевозможные предос-
торожности, чтобы не перенести чего-нибудь из прошлого в свое новое
положение; они всячески насиловали себя, чтобы сделать себя непохо-
жими на своих отцов; словом, они сделали все, чтобы стать неузнавае-
мыми.

Я всегда был того мнения, что они гораздо менее успели в этом
своеобразном предприятии, чем могло казаться со стороны и чем сами
они думали первоначально. Я был убежден, что, сами того не зная, они
удержали из Старого порядка большую часть чувств, привычек и даже
идей, с помощью которых они вели Революцию, разрушившую этот
порядок, и что, сами того не желая, они воспользовались его обломками
для постройки здания нового общества; так что, для того, чтобы
хорошо понять и Революцию, и ее творение, мне было необходимо на
мгновение забыть Францию, какою мы ее видим теперь, и вызвать из
могилы другую Францию, - ту, которой уже нет. Это я и попытался
сделать в предлагаемой книге; но оказалось, что моя задача труднее,
чем я предполагал.

Первые века монархии, Средние века, Возрождение были предме-
том громадных трудов и очень глубоких исследований, познакомивших
нас не только с фактами, совершившимися тогда, но и с законами,
обычаями, духом правительства и нации в эти различные эпохи. Никто
до сих пор не дал себе труда рассмотреть подобным же образом и
также близко восемнадцатый век. Мы воображаем, будто нам очень
хорошо знакомо французское общество того времени, потому что под-
робно знаем историю наиболее знаменитых личностей, живших тогда, и
потому что интересные и красноречивые критические работы довер-
шили наше знакомство с творениями великих писателей, украшавших
то время. Но что касается способа, каким велись дела, действительной
практики учреждений, действительного взаимного положения классов,
что касается положения и чувств тех классов, которых в то время еще
не было ни видно, ни слышно, что касается самой сущности мнений и
нравов, - обо всем этом мы имеем лишь смутные и часто ошибочные
представления,

Я задался мыслью проникнуть в сердце этого старого порядка, столь
близкого к нам по числу лет, но заслоняемого Революцией.

С этой целью я не только перечитал знаменитые сочинения
XVIII века; мне хотелось изучить те многочисленные книги, которые
менее известны и менее заслуживают известности, но будучи неискусно
составлены, тем явственнее, может быть, обнаруживают действитель-
ные инстинкты времени. Я постарался как можно лучше ознакомиться
со всеми официальными документами, в которых французы могли, при
приближении Революции, высказать свои мнения и вкусы. Протоколы
Штатов и впоследствии провинциальных собраний много выяснили мне
в этом отношении. Особенно много я извлек из наказов, составленных
тремя сословиями в 1789 г. Эти наказы, оригиналы которых образуют
длинный ряд рукописных томов, навсегда останутся завещанием ста-
рого французского общества, последним выражением его желаний, под-
линным заявлением его последней роли. Этот документ - единственный
в истории. Но я не удовольствовался им.

В тех странах, где государственная администрация приобрела могу-
щество, появляется мало таких идей, желаний и страданий, встре-
чается мало интересов и страстей, которые раньше или позже не обна-
жились бы пред нею. Посещая архивы этой администрации, мы не
только приобретем очень точное знакомство с ее действиями, - пред
нами откроется вся жизнь страны. Иностранец, которому бы выдали
сегодня все конфиденциальные корреспонденции, наполняющие карто-
ны министерства внутренних дел и префектур, скоро знал бы о нас
больше, чем знаем мы сами. В XVIII веке государственная администра-
ция была уже, как увидит читатель этой книги, очень централизована,
очень могущественна, необычайно деятельна. Она беспрестанно помо-
гала, препятствовала, дозволяла. Она многое могла обещать и многое
дать. Она уже влияла тысячами способов не только на общий ход дел,
но и на судьбу семейств и на частную жизнь каждого отдельного лица.
Вдобавок, она была чужда гласности, вследствие чего люди не боялись
открывать ее глазам самые тайные свои затруднения и беды. Я упот-
ребил очень много времени на изучение того, что нам осталось от нее
частью в Париже, частью в различных провинциях*.

При этом, как и я ожидал, Старый порядок предстал предо мною
как живой, со всеми своими идеями, страстями, предрассудками и
обычаями. Здесь каждый высказывался не стесняясь и открывая свои
заветнейшие мысли. Таким образом, я приобрел о старом обществе

Преимущественно я пользовался архивами некоторых больших интендантств, осо-
бенно - Турским, который очень полон и относится к очень обширному округу, рас-
положенному в центре Франции и населенному миллионом жителей. (Здесь я считаю
долгом выразить признательность молодому и сведущему архивариусу, заведующему
этими архивами, г. Гранмезону.) Другие округа, и между прочим, округ Иль-де-Франс,
показали мне, что подобным же образом дело происходило в большей части королевства.
много сведений, которых не было у современников, потому что у меня
перед глазами было то, что никогда не открывалось их взорам.

Подвигаясь вперед в этом исследовании, я удивлялся, встречая на
каждом шагу во Франции того времени огромное количество черт, по-
ражающих нас в современной Франции. Я находил множество понятий,
которые раньше считал порождением Революции, множество идей,
исходивших, как мне казалось, от нее одной, тысячу привычек, кото-
рые, по общему мнению, дала нам только она; я повсюду находил
корни современного общества глубоко вросшими в эту старую почву.
Чем больше я приближался к 1789 году, тем явственнее различал тот
дух, под действием которого Революция образовалась, родилась и
росла. Мало-помалу перед моими глазами открылась вся физиономия
этой Революции. Она уже заявляла свой темперамент, свой гений; это
была она сама. Я находил не только основные мотивы того, что ей
предстояло сделать при своем первом усилии, но еще более, - указания
на то, что ей суждено было создать надолго; потому что Революция
имела два фазиса, весьма отличных друг от друга: первый, в течение
которого французы, казалось, хотели все уничтожить в своем прошлом,
и второй, когда они из прошлого снова берут часть того, что покинули.
Есть большое количество законов и привычек Старого порядка, кото-
рые таким образом внезапно исчезают в 1789 г. и снова показываются
несколько лет спустя, как некоторые реки скрываются под землею,
чтобы вновь появиться немного далее и показать те же воды новым
берегам.

Непосредственная задача сочинения, которое я предлагаю вниманию
публики, состоит в том, чтобы объяснить, почему эта великая Рево-
люция, подготовлявшаяся одновременно почти на всем материке Евро-
пы, вспыхнула у нас раньше, чем в других местах; почему она как
будто сама собой вышла из общества, которое ей предстояло разру-
шить, и, наконец, как могла старая монархия пасть так окончательно и
так внезапно.

Но этим я не думаю ограничить предпринятый мною труд. Я на-
мерен, если достанет времени и сил, чрез все превратности этой
длинной Революции проследить тех самых французов, с которыми мы
на такой короткой ноге жили при Старом порядке и которых этот
Старый порядок вскормил; проследить, как они видоизменяются и
преобразуются сообразно событиям, но однако же остаются верными
своей природе и постоянно вновь появляются пред нами с несколько
отличной, но всегда узнаваемой физиономией.

Сначала я мысленно пробегу вместе с ними первоначальную эпоху
89-го года, ту эпоху, когда равенство и свобода одинаково дороги их
сердцу; когда они хотят создать не только демократические, но и
свободные учреждения; не только разрушить привилегии, но признать и
санкционировать права; время молодости, энтузиазма, гордости, вели-
кодушных и искренних страстей, - время, память о котором, несмотря
на все его ошибки, люди сохраняют навсегда и которое еще очень дол-
го будет тревожить сон всех тех, кто захочет подкупить или пора-
ботить их.
Быстро проходя по следам этой Революции, я постараюсь показать,
какими событиями, какими ошибками и разочарованиями те же фран-
цузы были приведены к тому, что покинули свою первоначальную цель
и, забыв о свободе, пожелали сделаться только равными рабами влас-
тителя мира; каким образом затем правительство, более сильное и го-
раздо более абсолютное, чем то, которое было низвергнуто Револю-
цией, захватывает и сосредоточивает в себе все виды власти, подав-
ляет все вольности, купленные такой дорогой ценой, и ставит на их
место пустые призраки, называя верховенством народа голосования из-
бирателей, не имеющих возможности ни сноситься, ни вступать между
собой в соглашения, ни выбирать, называя свободным вотированием
налога изъявление согласия со стороны безмолвных или порабощенных
собраний; и как это правительство, лишая нацию всех средств само-
управления, отнимая у нее основные гарантии права, свободу мысли,
слова и печати, т.е. все, что было самого драгоценного и благородного
в победах 89 г., все-таки украшает себя великим именем этой эры.

Я доведу свое исследование до того момента, когда Революция по
моему мнению, приблизительно заканчивает свое дело и дает начало
новому обществу. Тогда я приступлю к рассмотрению этого общества;
я постараюсь различить, в чем оно похоже на предшествующее и в чем
отлично от него, что мы потеряли в этой громадной всеобщей смуте и
что выиграли в ней, и, наконец, попытаюсь предсказать наше будущее.

Часть этого второго труда набросана вчерне, но еще не достойна
быть представленной публике. Суждено ли мне ее окончить? Кто мо-
жет это сказать? Судьба отдельных лиц еще гораздо темнее судьбы
народов.

Я надеюсь, что настоящая книга написана без предрассудков, но не
буду утверждать, что она написана бесстрастно. И едва ли позво-
лительно французу ничего не чувствовать, когда он говорит о своей
стране и думает о своем времени. Итак, я сознаюсь, что, изучая наше
старое общество во всех его частях, я никогда вполне не терял из виду
современного общества. Я желал уяснить себе не только недуг, от
которого погиб больной, но и те условия, при которых он мог избегнуть
смерти. Я поступал подобно тем медикам, которые в каждом погибшем
органе стараются уловить законы жизни. Моею целью было нарисо-
вать такую картину, которая была бы строго точна и в то же время
могла бы сделаться поучительною. И вот, каждый раз, когда я встре-
чал у наших отцов какую-нибудь из тех черт доблести, которые нам
всего необходимее и которых у нас теперь почти вовсе нет, - на-
пример, истинный дух независимости, любовь ко всему великому, веру
в себя и в дело, - я их подчеркивал; и точно также, встречая в идеях, в
законах, в нравах того времени следы тех пороков, которые, погубив
старое общество, разъедают нас и теперь, я старался ярче осветить
их, для того, чтобы, видя ясно зло, уже причиненное нам, мы лучше
могли понять тот вред, который они все еще могут нам принести.

Я сознаюсь, что меня не останавливали боязнь оскорбить то или
другое лицо или класс общества, те или другие мнения или воспоми-
нания, как бы они ни были почтенны, если это оказывалось необхо-
252
димым для выполнения моей задачи. Я делал этот часто с сожалением,
но всегда без угрызений совести. Пусть те, кому я таким образом мог
быть неприятен, извинят меня в виду той бескорыстной и честной цели,
к которой я стремлюсь.

Многие, может быть, обвинят меня в том, что я в этой книге выка-
зываю совершенно несвоевременную любовь к свободе, до которой,
как меня уверяют, никому теперь нет дела во Франции.

Я только попрошу тех, кто предъявит мне этот упрек, принять во
внимание, что такая склонность существует у меня очень давно. Более
двадцати лет тому назад, говоря о другом обществе, я писал почти
дословно то же, что читатель найдет в этой книге.

В сумраке будущего можно уже открыть три очень ясные истины.
Первая из них — та, что все современные люди увлечены какою-то не-
ведомою силой, которую можно надеяться урегулировать и замедлить,
но не победить и которая то медленно толкает, то с силой мчит их к
уничтожению аристократии; вторая - та, что из всех обществ в мире
всего труднее будет надолго избегнуть абсолютного правительства
тем, в которых аристократии уже нет и не будет; наконец, третья
истина состоит в том, что нигде деспотизм не ведет к более гибельным
последствиям, чем в таких именно обществах, потому что в них он
больше, чем всякий другой род правительства, способствует развитию
всех пороков, которым эти общества специально подвержены, и таким
образом толкает их в ту самую сторону, куда, следуя природному
влечению, они уже склонялись.

В них люди, уже не связанные друг с другом ни кастой, ни сосло-
вием, ни корпорацией, ни родом, слишком склонны заботиться только о
своих частных интересах и, всегда занятые только собою, погрязают в
узком индивидуализме, который заглушает всякую общественную доб-
родетель. Деспотизм не только не противодействует этой склонности,
но делает ее непобедимою, потому что он отнимает у граждан всякую
общую им страсть, всякую надобность друг в друге, всякую необхо-
димость взаимного понимания, всякий повод к совместной деятель-
ности; он, так сказать, закупоривает их в частной жизни. Они уже стре-
мились разделиться: он совершенно разобщает их; они начали охладе-
вать друг к другу: он их обращает в лед.

В обществах демократических, где нет ничего прочного, каждый
ежеминутно терзается страхом быть оттесненным вниз и страстным
желанием подняться повыше; и так как деньги, став главным призна-
ком, разделяющим людей и отличающим их друг от друга, в то же
время приобрели необычайную подвижность, беспрестанно переходят
из рук в руки, преобразуют общественное положение людей, возвышая
или принижая семьи, - в таких обществах не существует почти никого,
кто не был бы вынужден делать отчаянные и постоянные усилия с
целью сберечь или приобрести деньги. Таким образом, желание богат-
ства во что бы то ни стало, искание прибыльных афер, страсть к
барышу, погоня за благосостоянием и материальными наслаждениями
являются в таких обществах самыми обычными страстями. Здесь эти
страсти свободно распространяются во всех классах, проникая даже в
те из них, которым они раньше были наиболее чужды, и, если предо-
ставить им волю, в короткое время могли бы совершенно расслабить и
развратить нацию. Природе же деспотизма свойственно содействовать
их развитию и распространению. Эти расслабляющие страсти служат
ему пособницами; они отвлекают внимание и занимают воображение
людей вдали от общественных дел и заставляют их дрожать при одной
мыли о Революции. Один деспотизм может доставить им убежище и
мрак, дающие простор алчности и дозволяющие наживать бесчестные
барыши, не огорчаясь бесчестьем. При отсутствии деспотизма эти
страсти были бы сильны; под его сенью они господствуют.

Одна свобода может в таких обществах успешно бороться со свойст-
венными им пороками и удержать эти общества на наклонной плос-
кости, по которой они скользят. И в самом деле, она одна может
извлечь граждан из того состояния изолированности, в котором удержи-
вает их самая материальная обеспеченность, и заставит их прибли-
зиться друг к другу, она согреет их душу и ежедневно будет их
соединять необходимостью понять, убедить друг друга и нравиться
друг другу при выполнении общего дела. Она одна способна оторвать
их от денежного культа и от мелкой будничной сутолоки частных дел,
чтобы заставить их ежеминутно чувствовать свою связь с отечеством;
она одна от времени до времени на место погони за материальною
обеспеченностью ставит более энергичные и возвышенные стремления,
доставляет честолюбию более значительные цели, чем приобретение
богатств, и творит свет, дающий возможность видеть и судить пороки
и добродетели людей.

Демократические общества, лишенные свободы, могут отличаться
богатством, изысканностью, блеском, даже великолепием, могут быть
сильны весом своей однородной массы; в них можно встретить ка-
чества, украшающие частную жизнь, - можно встретить хороших от-
цов семейства, честных торговцев и весьма почтенных собственников;
мы найдем в них даже добрых христиан, потому что отчизна христиан -
не от мира сего, и христианство славно тем, что порождало истинно
религиозных людей среди величайшей испорченности нравов и при
самых худших правительствах: Римская империя в эпоху своего край-
него упадка была полна ими. Но в среде подобных обществ, - говорю
смело, - никогда не окажется великих граждан и тем менее великого
народа, и я не боюсь утверждать, что общий уровень сердец и умов
никогда не перестанет понижаться, пока равенство и деспотизм будут
соединены в них.

Вот что я думал и говорил двадцать лет тому назад. Признаюсь, с
тех пор ничего не случилось в мире такого, что заставляло бы меня
думать и говорить иначе.

Так как свое хорошее мнение о свободе я высказывал, когда она
была в милости, - надеюсь, не покажется предосудительным, что я
упорствую в этом мнении теперь, когда свободу отвергают.

Притом следует принять во внимание, что даже в этом отношении я
меньше расхожусь с большинством своих противников, чем сами они,
может быть, предполагают. Где тот человек, который от природы был
254
бы так низок душою, что, считая нацию способной сделать хорошее
употребление из своей свободы, предпочтет зависеть от чужого усмот-
рения и каприза, а не следовать законам, в установлении которых он
сам принимал бы участие? Я думаю, что такого человека не су-
ществует. Сами деспоты не отрицают того, что свобода прекрасна;
только они желают ее для себя одних и уверяют, что все остальные
люди совершенно недостойны ее. Следовательно, предмет разногласия
заключается не в том, какого мнения надо быть о свободе, а в более
или менее высокой оценке людей; и можно с полным правом сказать,
что расположение, обнаруживаемое к абсолютному правительству, на-
ходится в точном соответствии с презрением, испытываемым к родной
стране. Я попрошу позволения повременить еще немного, прежде чем
проникнусь сознанием законности этого чувства.

Я могу, кажется, сказать без похвальбы, что книга, которую я пред-
лагаю в настоящую минуту читателям, представляет результат очень
большого труда. Найдутся в ней коротенькие главы, которые стоили
мне по году изысканий и больше. Я мог бы наводнить примечаниями
нижнюю половину моих страниц, но я предпочел привести лишь не-
многие и поместить их в конце тома с указанием страниц текста, к ко-
торым они отсноятся. В них читатель найдет примеры и доказа-
тельства. Я не откажусь представить их в большом количестве, если
эта книга покажется кому-нибудь стоящей того, чтобы их потребовать.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая. ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ СУЖДЕНИЯ,
ПРОИЗНЕСЕННЫЕ О РЕВОЛЮЦИИ

ПРИ ЕЕ ВОЗНИКНОВЕНИИ

Ничто с таким успехом не может напомнить о скромности филосо-
фам и государственным людям, как история нашей Революции, потому
что никогда не бывало событий более крупных, так долго созревавших,
лучше подготовленных и менее предвиденных.

Сам Фридрих Великий2, несмотря на свой гений, ее не предчув-
ствует. Он соприкасается с Революцией и не видит ее. Мало того: он
заранее действует в ее духе; он - ее предвестник и уже, так сказать,
ее агент, но он ее совершенно не узнает при ее приближении; и когда
Революция, наконец, показывается, новые и необыкновенные черты,
которым предстоит отметить ее физиономию среди бесчисленного мно-
жества других революций, первоначально ускользают от его взгляда.

Извне она является предметом внимания для всего мира; повсюду
она зарождает в уме народов какую-то неясную догадку, что готовятся
новые времена, смутные чаяния перемен и реформ; но никто еще и не
подозревает того, чем она должна быть. У государей и их министров
нет даже того смутного предчувствия, которое волнует народы при ви-
де ее. Они видят в ней первоначально не больше, как одну из тех пе-
риодических болезней, которым подвержен государственный строй каж-
дого народа и единственное последствие которых состоит в том, что
они открывают новые поприща политики соседей. Если государст-
венным людям случалось обмолвиться правдой о ней, они сами не зна-
ли, что говорят правду. Хотя главные государи Германии, собравшись
в Пильнице в 1791 г., объявляют, что опасность, угрожающая коро-
левской власти во Франции, обща всем старым правительствам Европы
и что все принимают на свой счет угрозы, сделанные ею, но, в сущ-
ности, ничему этому не верят. Секретные документы того времени
показывают, что для этих людей то были только искусно придуманные
предлоги, которыми они прикрывали свои намерения в глазах толпы.

В душе они твердо уверены, что французская Революция - местная
и преходящая случайность, которою нужно только уметь воспользо-
ваться с выгодой для себя. С этой целью они составляют планы, дела-
ют приготовления, заключают тайные союзы; они спорят между собой
в виду близкой добычи; расходятся и сближаются, приготовляются
почти ко всему, за исключением того, что в действительности должно
произойти.

Англичане, которым память о собственной истории и долговремен-
ное пользование политической свободой сообщают больше понимания и
опытности, различают, точно сквозь густую завесу, приближающийся
образ великой Революции; но они не могут разглядеть ее очертаний и
не предвидят того действия, которое ей вскоре предстоит оказать на
судьбы мира и на их собственную судьбу. Артур Юнг3, совершивший
путешествие по Франции в момент, предшествовавший взрыву
Революции, и не сомневающийся в ее близости, так мало догадывается
о размерах ее действия, что ему приходит в голову вопрос, не приведет
ли она в результате к усилению привилегий.

"Что касается дворянства и духовенства, - говорит он, - то, если бы
эта революция еще усилила их преобладание, я думаю, что она принес-
ла бы больше вреда, чем пользы".

Проницательность Берка4 обострилась ненавистью, которую Рево-
люция внушала ему с самого своего зарождения, - но даже Берк не-
которое время остается в нерешительности при виде ее. Первое, что
он предсказывает о ней, это что Франция будет ею обессилена и как
бы уничтожена. "Надо думать, - говорит он, - что надолго военные
способности Франции угасли; возможно даже, что они угасли навсегда и
что люди последующего поколения будут в праве повторить древнее
изречение: Gallos quoque in bellis floruisse audivimus (мы слышали, что и
галлы блистали некогда военными доблестями).

На близком расстоянии от события о нем судят не лучше, чем из-
дали. Во Франции накануне того дня, когда вспыхнула Революция, ник-
то еще в точности не догадывался о том, что ей предстояло совершить.
Среди множества наказов я нахожу только два, в которых обнару-
живается некоторый страх перед народом. В других высказывается
боязнь, что королевская власть, двор, как его еще продолжают назы-
вать, сохранит свое преобладание. Слабость и кратковременность Ге-
неральных Штатов возбуждают беспокойство. Существуют опасения,
256
что над ними совершат насилие. Особенно боится этого дворянство.
"Швейцарские войска, - читаем мы во многих наказах, - должны при-
сягнуть, что никогда не поднимут оружия против граждан, даже в слу-
чае мятежа или возмущения". Пусть Генеральные Штаты будут сво-
бодны - и все злоупотребления без труда будут уничтожены; предстоя-
щая реформа громадна, но совершить ее легко.

Между тем, Революция растет: по мере того, как приподнимается
голова чудовища, а его странная и грозная физиономия становится
видна; по мере того, как Революция, уничтожив политические учреж-
дения, принимается за разрушение гражданского порядка, вслед за
законами переделывает нравы, обычаи и даже язык; когда, разрушив
правительственный механизм, она колеблет основания общества, и, по-
видимому, готова, наконец, приняться за Самого Бога; когда, спустя
короткое время, та же Революция разливается за пределы Франции,
неся с собой свои никогда невиданные приемы, новую тактику,
человекоубийственные принципы, свои по выражению Питта, "воору-
женные" мнения, с неслыханной силой разбивая заставы империй, со-
крушая короны, попирая народы и, - странное дело! - в то же время
располагая их в свою пользу, - по мере того, как все это происходит,
точка зрения изменяется. То, что прежде казалось государям и
государственным людям Европы обыкновенною случайностью в жизни
народов, является теперь фактом таким новым, так резко противоре-
чащим всему, что раньше совершалось в мире, и в то же время таким
всеобщим, чудовищным и непостижимым, что при виде его чело-
веческая мысль останавливается в смущении. Одни думают, что эта
неведомая сила, которую ничто, по-видимому, не питает и ничто не
ослабляет, которая ничем не может быть остановлена извне и сама не
может остановиться, доведет человеческие общества до полного и
конечного распадения. Многие считают ее видимым действием диавола
на земле. "Французская Революция имеет сатанический характер, - го-
ворит г. де-Мэстр5 в 1797 г. Другие, наоборот, открывают в ней благо-
детельное предначертание Бога, вознамерившегося обновить не только
лицо Франции, но и лицо мира, и создать, в известном отношении, но-
вое человечество. У многих писателей того времени высказывается
нечто вроде того религиозного ужаса, который испытывал Сальвиан6
при виде варваров. Берк, возвращаясь к своей мысли, восклицает:
"Лишенная своего старинного правительства или, вернее, всякого пра-
вительства, Франция, казалось, скорее должна была сделаться предме-
том поношения и жалости, чем бичом и страшилищем человеческого
рода. Но из могилы этой злодейски умерщвленной монархии вышло
уродливое огромное существо, самое ужасное из всех, когда-либо угне-
тавших и покорявших воображение людей. Это отвратительное и
странное существо идет прямо к своей цели, не страшась ни погибели,
ни угрызений совести; презирая все общепринятые правила и обык-
новенные средства, оно порожает всех тех, кто не может даже понять,
каким образом оно существует".

Действительно ли это событие так необычайно, как оно казалось не-
когда современникам? Действительно ли оно было таким разруши-
9- о свободе	257
тельным и обновляющим, как они предполагали? Каков был истинный
смысл, истинный характер, каковы прочные результаты этой странной
и грозной Революции? Что именно она разрушила? Что создала?

Мне кажется, что наступило время исследовать и разрешить эти
вопросы и что мы теперь находимся на той именно точке, на которой
можно наилучшим образом видеть этот важный предмет и судить о
нем. Мы достаточно удалены от Революции, чтобы лишь в слабой
степени ощущать те страсти, которые волновали жизнь людей,
участвовавших в ней, но мы еще настолько близки к ней, что можем
представить себе и понять породивший ее дух. Скоро уже будет трудно
сделать это, потому что великие революции, увенчавшись успехом и
заставив исчезнуть причины, породившие их, становятся, таким обра-
зом, непонятными именно благодаря своим успехам.

Глававторая. О ТОМ, ЧТО ОСНОВНОЮ
И КОНЕЧНОЮ ЦЕЛЬЮ РЕВОЛЮЦИИ НЕ БЫЛО,
КАК ЭТО ДУМАЛИ, РАЗРУШЕНИЕ РЕЛИГИОЗНОЙ

И ОБЕССИЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ щ

Одним из первых действий Революции было нападение на церковь, и
среди страстей, порожденных этой Революцией, раньше всех зажглась
и последнею была погашена страсть противорелигиозная. Даже в то
время, когда энтузиазм к свободе охладел, когда Франция решилась
купить спокойствие ценою рабства, еще не утихло возбуждение против
религиозного авторитета. Наполеон, успевший победить либеральный
гений французской Революции, делал напрасные усилия, чтобы укро-
тить ее антихристианский гений, и даже в наше время мы видели лю-
дей, которые свое подобострастие перед ничтожнейшими агентами по-
литической власти думали загладить дерзкими выходками против Бога
и, отвергая все свободолюбивое, благородное и гордое в доктринах Ре-
волюции, еще хвалились своею верностью ее духу, потому что оста-
вались неверующими.

А между тем, в настоящее время не трудно убедиться, что поход
против религий был только эпизодом в этой великой Революции, резко
выступающей, но изменчивой чертой ее физиономии, временным
порождением идей, страстей, частных фактов, ей предшествовавших и
подготовлявших ее, но не продуктом ее собственного гения.

Философия XVIII века с полным основанием считается одною из
главных причин Революции, и весьма справедливо, что философия эта
была проникнута безверием. Но в ней необходимо тщательно разли-
чать две совершенно разнородные и независимые части.

В одной из них содержатся все новые или возобновленные мнения,
относящиеся к положению обществ и к принципам гражданских и поли-
тических законов, каковы, например, естественное равенство людей,
отмена всех привилегий, каст, классов, а следовательно и профессий,
верховенство народа, всемогущество общественной власти, единообра-
зие законов. Все эти доктрины - не только причины французской
Революции: они образуют, можно сказать, ее сущность, они — самое
основное, долговечное и, по условиям времени, истинное из ее соз-
даний.

В другой части своих доктрин философы XVIII века принялись с
какою-то яростью за церковь; они нападали на духовенство, иерархию,
учреждения, догматы и, чтобы окончательнее ниспровергнуть церковь,
задумали с корнем вырвать самое христианство. Но этот отдел фило-
софии XVIII века, получив начало в тех самых фактах, которые были
разрушены Революцией, должен был мало-помалу исчезнуть вместе с
ними и оказаться как бы погребенным в ее триумфе. Чтобы сделать
понятной эту мысль, я прибавлю еще несколько слов, потому что наме-
рен в другом месте возвратиться к этому важному предмету, хрис-
тианство зажгло эту страстную ненависть к себе не столько в качестве
религиозной доктрины, сколько в качестве политического учреждения:
не потому, что священники изъявляли притязание распоряжаться дела-
ми того света, а потому, что они были собственниками, господами, ад-
министраторами, получали десятину в этом мире; не потому, что цер-
ковь не могла бы занять места в новом обществе, которое предстояло
построить, а потому, что она занимала наиболее могущественное и
привилегированное положение в том старом обществе, которое надле-
жало обратить в прах.

Посмотрите, как выяснило время эту истину и продолжает делать ее
все более очевидной с каждым днем: по мере того, как упрочивалось
политическое дело Революции, ее противорелигиозное дело распада-
лось; в то самое время, когда все старые политические учреждения,
подвергнувшиеся ее нападению, все более разрушались; когда силы,
влияния, классы, особенно ненавистные ей, были побеждены беспово-
ротно и, в знак их окончательного поражения, улеглась даже нена-
висть, внушаемая ими; когда, наконец, духовенство стало сторониться
от всего, что пало вместе с ним, могущество церкви начало постепенно
восстанавливаться и упрочиваться в умах.

И не думайте, что этот процесс пережила одна Франция: в Европе
не существует такой церкви, которая не возродилась бы со времен
французской Революции.

Предполагать, что демократические общества по своей природе
враждебные религии, значит сильно ошибаться: ничто в христианстве,
ничто даже в католичестве не стоит в безусловном противоречии с
Духом таких обществ, а многое даже в значительной степени благо-
приятствует ему. К тому же опыт всех веков показывает, что наиболее
жизненный нерв религиозного инстинкта всегда коренился в сердце
народа. Все исчезнувшие религии находили в нем свое последнее
убежище, и было бы очень странно, если бы учреждения, стремящиеся
доставить преобладание идеям и стремлениям народа, имели своим
необходимым и постоянным последствием приведению человеческого
ума к безбожию.

Все, что я только что сказал о религиозной власти, я с еще большим
правом могу повторить в применении к власти общественной.

При виде того, как Революция сразу ниспровергла все учреждения и
9*	259
обычаи, поддерживавшие в обществе иерархию и порядок, можно было
думать, что результатом ее будет разрушение не только данного, но и
всякого общественного строя; не только известного правительства, но
и самой общественной власти; и необходимо было заключить, что
природа ее - существенно анархическая. И при всем том я осмели-
ваюсь утверждать, что все это только казалось.

Менее чем через год после того, как Революция началась, Мирабо8
секретно написал королю: "Сравните новое положение дел с прежним
порядком; вот откуда можно почерпнуть утешение и надежду. Часть
актов Национального Собрания, - и часть наиболее значительная, —
очевидно, благоприятна монархическому правлению. Разве пустяки —
освободиться от парламента, от Штатов, от духовной корпорации,
дворянства, привилегированных лиц? Мысль - из всех граждан создать
один класс - понравилась бы Ришелье9: такая ровная поверхность
облегчает дело управления. Целый ряд царствований при абсолютно
монархическом строе не сделал бы так много для королевского
авторитета, как один этот год революции". Так говорить мог только
человек, понимавший Революцию и способный руководить ею.

Имея целью не только переменить старое правительство, но и
уничтожить старую форму общества, французская Революция должна
была одновременно сделать нападение на все установленные власти,
разрушить все общепризнанные влияния, уничтожить традиции, обно-
вить нравы и обычаи и очистить человеческий ум от всех идей, на
которых до той поры покоились уважение и повиновение. Отсюда — ее
своеобразно анархический характер.

Но удалите эти обломки: вы замечаете громадную центральную
власть, собравшую воедино и присвоившую себе все частицы авто-
ритета и влияния, которые раньше были разбросаны в массе второ-
степенных властей, сословий, классов, профессий, семейств и индивиду-
умов и как бы рассеяны по всему социальному организму. Мир не видел
подобной власти со времен падения Римской империи. Революция
создала эту новую власть или, вернее, последняя как бы сама собой
вышла из развалин, нагроможденных Революцией. Правительства,
созданные ею, более хрупки, это правда; но они во сто раз могу-
щественнее всех тех правительств, которые были низвергнуты ею; они
хрупки и могущественны вследствие одних и тех же причин, как будет
показано в другом месте.

Именно эту простую, правильную и величественную форму и
различал Мирабо сквозь обломки полуразрушенных старых учрежде-
ний. Этот предмет, несмотря на свои размеры, в то время был еще
невидим для глаз толпы; но мало-помалу время открыло его взорам
всех. В настоящее время к нему прикованы в особенности взгляды
государей. Его созерцают с восхищением и завистью не только те из
них, которые своими тронами обязаны Революции, но даже те, которые
наиболее чужды и враждебны ей. Все они усиливаются в своих
владениях разрушить иммунитеты, уничтожить привилегии. Они пере-
мешивают чины, уравнивают знания, на место аристократии ставят
чиновников, на место областных вольностей - единообразие законов, на
260
место разнородных властей - единство правительства. Этой револю-
ционной работе они предаются с неослабевающим рвением и, встречая
препятствия на своем пути, подчас заимствуют у Революции ее приемы
и принципы. В случае нужды они иногда не затруднялись поднять
бедного на богатого, разночинца - против дворянина, поселян - против
своих господ. Французская Революция была в одно и то же время их
бичом и их наставницей.

Глава третья. КАКИМ ОБРАЗОМ И ПОЧЕМУ
ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ,
БУДУЧИ РЕВОЛЮЦИЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЮ,
В СВОИХ ПРИЕМАХ ПОХОДИЛА НА РЕЛИГИОЗНУЮ

Все революции, - как гражданские, так и политические, - имели
свое отечество и замыкались в нем. У французской Революции не было
определенной территории; мало того: одним из ее результатов в из-
вестном смысле было то, что она стерла на карте все старые границы.
Она сближала или разъединяла людей наперекор законам, преданиям,
характерам, и языку, иногда поселяя вражду между гражданами одного
государства, а разноплеменников делая братьями; или, вернее, над все-
ми отдельными национальностями она создала общее интеллектуальное
отечество, гражданами которого могли сделаться люди всех наций.

Переройте летописи всех народов, - вы не найдете ни одной по-
литической революции, которая имела бы подобный характер: этот ха-
рактер вы встретите только у некоторых религиозных революций. И
потому в религиозных революциях следует искать аналогий, объясняю-
щих смысл Революции французской.

Шиллер10 в своей "Истории Тридцатилетней войны" справедливо
замечает, что великая реформа XVI в. внезапно сблизила народы, едва
знавшие друг друга, и тесно связала их новыми симпатиями. Действи-
тельно, в те времена французы дрались с французами, а англичане
приходили к ним на помощь; люди, родившиеся на отдаленных берегах
Балтийского моря, пробирались в глубину Германии, чтобы там поддер-
жать немцев, о которых они ранее никогда не слыхали. Все внешние
войны приняли некоторые черты междоусобных войн; во всех меж-
доусобных войнах стали появляться иностранцы. Старинные интересы
каждой нации были забыты ради интересов новых; территориальные
вопросы уступили место вопросам о принципах. Все правила диплома-
тии оказались смешанными и перепутанными, к великому изумлению и
огорчению политиков того времени. Совершенно то же самое прои-
зошло в Европе после 1780 г.

Итак, французская Революция является политическою революцией,
употреблявшею приемы и, в известном отношении, принявшею вид
революции религиозной. Посмотрите, какие частные и характерные
черты довершают ее сходство с религиозными революциями; она не
только, подобно им, проникает на далекие расстояния, но, подобно им
же, она распространяется посредством проповеди и пропоганды. Поли-
тическая революция, внушающая прозелитизм, проповедываемая ино-
странцам с такою же страстностью, с какою она выполняется дома, -
это ли не новое зрелище! Из всех невиданных явлений, показанных
миру французскою Революцией, это явление, несомненно, самое новое.
Но сделаем еще шаг и постараемся открыть, не вытекает ли это
сходство результатов из какого-либо сходства, скрытого в причинах.

Обычное свойство религий состоит в том, что они рассматривают
человека самого в себе, не останавливаясь на тех особенностях, кото-
рые могли быть присоединены к этой общей основе законами, обы-
чаями и преданиями каждой страны. Главная цель религий — опреде-
лить общие отношения людей к Богу, общие права и обязанности лю-
дей друг к другу, независимо от общественных форм. Указываемые
ими правила поведения относятся не столько к человеку известной
страны или эпохи, сколько к сыну, к отцу, к слуге, к господину, к
ближнему. Опираясь, таким образом, на самую природу человека, они
одинаково могут быть приняты всеми и повсюду могут быть примене-
ны. Вот почему религиозные революции часто имели такие обширные
арены и редко замыкались, подобно политическим революциям, в тер-
ритории одного только народа или даже одной расы. И если мы рас-
смотрим этот предмет еще ближе, мы найдем, что чем более отли-
чались религии указанными мною чертами отвлеченности и общности,
тем шире они распространились, вопреки различию законов, климатов и
людей.

Языческие религии древности, все более или менее связанные с по-
литическими учреждениями или с общественным строем каждого наро-
да и в самых догматах своих сохранившие известную национальную и
часто даже муниципальную окраску, замыкались обыкновенно в грани-
цах определенной территории, за пределы которой не выступали почти
никогда. Они порождали иногда нетерпимость и гонения; но прозели-
тизм был им почти совершенно чужд. Вот почему у нас на Западе не
было значительных религиозных революций до появления христианст-
ва. Это последнее, свободно проходя чрез все преграды, задерживав-
шие распространение языческих религий, в короткое время покорило
себе большую часть человеческого рода. Я думаю, что не нарушу ува-
жения, должного этой святой религии, если скажу, что своим тор-
жеством она отчасти была обязана освобождению от всего, что могло
быть исключительною особенностью известного народа, известной
формы правления, известного общественного строя, известной эпохи
или расы.

Французская Революция, в отношении к этому миру, поступала
совершенно так, как религиозные революции действуют в виду иного
мира: гражданина она рассматривала отвлеченно, вне всякого опреде-
ленного общества, так же как религии рассматривают человека вооб-
ще, независимо от страны и от времени. Она отыскивала не только то,
что составляло, в частности, право французского гражданина, но также
общие права и обязанности людей в области политики.

Таким образом, все восходя к менее частным, и, так сказать, более
естественным началам в области общественного строя и управления,
262
она могла стать понятною для всех и доступною подражанию во
множестве мест.

Стремясь, как казалось, еще более к возрождению человечества,
чем к преобразованию Франции, она зажгла страсти, каких ранее
никогда не вызывали наиболее сильные политические революции. Она
вдохновила прозелитизм и породила пропаганду. Благодаря тому же
обстоятельству, наконец, она могла принять ту внешность религиозной
революции, которая наводила такой ужас на современников, или,
вернее, она сама сделалась чем-то вроде новой религии, - религии,
правда, несовершенной, не знавшей ни Бога, ни культа, ни загробной
жизни, но которая тем не менее, подобно исламу, наводила всю землю
своими солдатами, апостолами и мучениками.

Впрочем, не следует думать, что употребленные ею приемы безус-
ловно не имели себе примеров в прошлом и что все идеи, выведенные
ею на свет, были совершенно новы. Во все времена, не исключая даже
и средних веков, существовали агитаторы, которые, с целью изменения
тех или других обычаев, обращались к общим законам человеческих
обществ, пртивопоставляя государственному устройству своей страны
естественные права человечества. Но все эти попытки оканчивались
неудачею: то же самое пламя, которое в XVIII в. зажгло всю Европу,
легко было потушено в XV в. Для того, чтобы подобные аргументы
могли приводить к действительным переворотам, необходимо, чтобы
известные перемены, уже наступившие в условиях жизни, обычаях и
нравах, приготовили человеческий ум к их восприятию.

Бывают эпохи, когда люди до такой степени различны между собой,
что идея одного и того же закона, применимого ко всем, для них как бы
непостижима. Существуют и другие эпохи, когда достаточно издали и в
смутных чертах показать людям образ такого закона, чтобы они тотчас
же его признали и устремились к нему.

Всего необычайнее не то, что французская Революция употребила
свойственные ей приемы и создала свои идеи: великая новость - что
столько народов оказались в таком положении, что подобные приемы
могли быть применены с успехом и что такие принципы легко были
допущены.

Глава четвертая. КАК ПОЧТИ ВСЯ ЕВРОПА

ИМЕЛА СОВЕРШЕННО ОДИНАКОВЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ
И КАК ЭТИ УЧРЕЖДЕНИЯ ПОВСЕМЕСТНО ПАЛИ

Народа, которые ниспровергли Римскую империю и затем привели к
созданию современных наций, принадлежали к разным расам и странам
и говорили на разных языках; они были схожи только варварством.
Расположившись на почве империи, они долгое время сталкивались
между собой среди громадной смуты и неурядицы, и когда, наконец, они
прочно осели, оказалось, что их разобщают те самые развалины,
которые ими же были нагромождены. Так как цивилизация в то время
почти совершенно угасла и общественный порядок был разрушен, то
взаимные сношения людей стали затруднительны и полны опасностей,
и великое европейское общество раздробилось на тысячи разнородных
и враждебных маленьких обществ, живших каждое особенно от других.
И однако же, среди этой несвязной массы внезапно появились
однообразные порядки.

Эти учреждения вовсе не были подражанием римскому законода-
тельству: они настолько противоположны последнему, что именно
римское право послужило средством для их преобразования и отмены.
Их физиономия своеобразна и отличает их от всех законов, когда-либо
созданных людьми. Они симметрично соответствуют друг другу и все
вместе образуют тело, состоящее из частиц, так тесно связанных
между собою, что статьи наших современных законодательств не
соединены прочнее: это — ученый кодекс, служащий полуневежествен-
ному обществу.

Каким образом подобное законодательство могло возникнуть,
распространиться и, наконец, сделаться господствующим в Европе? В
мою задачу не входит исследование этого вопроса. Достоверно то, что
в Средние века оно встречается в Европе почти повсеместно и что во
многих странах ему принадлежит исключительное господство.

Я имел случай ознакомиться с средневековыми учреждениями Фран-
ции, Англии и Германии и, подвигаясь вперед к этой работе, все более
изумлялся при виде поразительного сходства, обнаруживающегося
между всеми этими законодательствами, и удивлялся тому, как могли
народы, настолько различные и так мло смешавшиеся между собой,
установить в своей среде до такой степени схожие законы. Конечно,
эти законы непрерывно и почти до бесконечности изменяются в част-
ностях, соответственно различию мест; но их основа везде одна и та
же. Когда я открывал в старом германском законодательстве какое-
либо политическое учреждение, какую-либо юридическую норму или
власть, я знал заранее, что, поискав тщательно, найду во Франции, в
Англии что-либо существенно однородное и, действительно, всегда
находил. Каждый из этих трех народов помогал мне лучше понять оба
остальные.

У всех трех управление ведется на одинаковых началах, полити-
ческие собрания состоят из одинаковых элементов и снабжены оди-
наковыми полномочиями. Общество в них делится одинаковым обра-
зом, и одна и та же иерархия обнаруживается между различными клас-
сами; дворянство занимает в них тождественное положение; оно имеет
однородные привилегии, одну и ту же физиономию, один и тот же
характер; это - не различные люди, а совершенно одни и те же люди
повсюду.

Города имеют однородное устройство; села управляются одинако-
вым образом. В положении крестьян мало различий; владение,
пользование землей, обработка земли - однаковы; земледелец несет
одни и те же повинности. От границ Польши и до Ирландского моря
поместье, вотчинный суд, лен, оброк, повинности, феодальные права,
корпорации - все однородно. Часто даже названия одни и те же, и, что
еще замечательнее, все эти аналогические учреждения проникнуты
264
одним и тем же духом. Я считаю возможным утверждать, что в XIV в.
между общественными, политическими, административными, судеб-
ными, экономическими и учеными учреждениями Европы существо-
вало, может быть, больше сходства, чем даже в наше время, когда ци-
вилизация, по-видимому, везде проторила дороги и стерла все прег-
рады.

В мою задачу не входит рассказывать о том, как этот старинный
строй Европы мало-помалу ослабел и распался; для меня достаточно
констатировать, что в XVIII в. он повсюду был наполовину разрушен.
Это распадение, в общем, было менее заметно на востоке материка,
чем на западе; но ветхость и часто полная дряхлость обнаруживались
повсеместно. Этот постепенный упадок учреждений, составлявших
особенность Средних веков, оставил след в их архивах. Известно, что в
каждом поместье существовали записи, называемые поземельными
списками (terriers), в которых из века в век отмечались границы ленов и
оброчных земель, размер оброка, повинностей и местных обычных
сборов. Я видел подобные записи, относящиеся к XIV в.; они представ-
ляют собою образец порядка, ясности, отчетливости и понимания.
Они становятся темными, бессвязными, неполными и запутанными по
мере приближения к нашему времени, несмотря на общий прогресс про-
свещения. Политическое общество, по-видимому, впадает в варварство
в то самое время, когда гражданское общество все более просве-
щается.

Даже в Германии, где старинный строй Европы лучше, чем во
Франции, сохранил свои первоначальные черты, часть учреждений,
созданных им, почти повсеместно была уже разрушена. Но знакомство
с тем, чего он лишился, еще не дает понятия об опустошениях, произ-
веденных временем, какое мы получим, рассмотрев, в каком состоянии
находились остатки этого строя.

Муниципальные учреждения, создавшие в XIII и XIV вв. из главней-
ших городов богатые и просвещенные маленькие республики, еще су-
ществуют в XVIII в.; но это - лишь тень прошлого. Их предписания
как будто сохраняют силу; должности, установленные ими, носят преж-
ние названия и, по-видимому, выполняют прежние функции; но дея-
тельность, энергия, общинный патриотизм, - мужественные и плодот-
ворные качества, которые они внушали раньше, - исчезли. Эти старые
учреждения как бы разложились внутренне, сохранив внешнюю
стройность.

Все те политические силы Средних веков, которые еще существу-
ют, поражены тою же болезнью: все они обнаруживают одинаковое
истощение и одинаковую вялость. Мало того: все, что, не принадлежа,
собственно, к учреждениям этой эпохи, было с ними связано и сохра-
нило на себе сколько-нибудь живой отпечаток их, тотчас же теряет
свою жизненность. Их прикосновение заражает аристократию старчес-
кою немощью. Даже политическая свобода, наполнившая все Средние
века своими созданиями, кажется пораженною бесплодием повсюду, где
она удержала своеобразные черты, сообщенные ей Средними веками.
Там, где провинциальные собрания сохранили в неизменном виде свое
старое устройство, они скорее задерживают поступательное движение
цивилизации, чем способствуют ему; в них сказывается какое-то
отчуждение и как бы непроницаемость для нового духа времени. И от-
того симпатии народа ускользают от них и начинают тяготеть к
государям. Древность этих учреждений не внушает к ним почтения;
напротив, старея, они с каждым днем все больше подрывают доверие к
себе; и - странное дело! - они возбуждают тем более ненависти, чем
безвреднее становятся в своем упадке.

"Существующий порядок вещей, - говорит один немецкий писатель,
современник и друг этого Старого порядка, - кажется, всех вообще
оскорбляет, а иногда вызывает и презрение. Странно видеть, как
немилостиво судят теперь обо всем, что старо. Новые впечатления
проникают даже в недра наших семей и возмущают в них порядок.
Наши хозяйки - и те не хотят более терпеть старую мебель". Между
тем в это же время в Германии, как и во Франции, общество было
очень деятельно, и благосостояние его постоянно возрастало. Но
заметьте хорошенько, - эта черта дополняет картину: все, что живет,
действует, производит, все это, по своему происхождению, ново, и не
только ново, но даже противоположно прежнему.

Уже королевская власть не имеет ничего общего с королевскою
властью средневековой эпохи: она обладает другими полномочиями,
занимает другое место, проникнута иным духом, внушает иные
чувства; на развалинах местных властей повсюду утверждается
государственная администрация; чиновническая иерархия все более
вытесняет управление дворян. Все эти новые политические силы
употребляют приемы, следуют принципам, которые были незнакомы
людям Средних веков или отвергались ими и которые действительно
принадлежат общественному строю, о каком те даже понятия не
имели.

То же самое относится и к Англии, где, на первый взгляд, старые
учреждения Европы еще сохранили свою прежнюю силу. Если мы
забудем старые названия и отстраним старые формы, мы найдем, что
уже в XVII в. феодальная система там уничтожена в своем основании,
что классы смешиваются, отличия дворянства сглажены, аристократия
потеряла свою замкнутость, богатство сделалось силою; найдем равен-
ство всех перед законом, равенство государственных повинностей,
свободу печати, публичность прений, - все новые принципы, которых
не знало средневековое общество. Именно эти новые начала, с
искусною постепенностью введенные в старое тело, оживили его, не
подвергая его опасности распадения и наполняя его свежею силой,
оставив ему старые формы. Англия XVII в. - страна уже совершенно
новая, которая только сберегла в своих недрах, как бы набальзами-
рованными, несколько обломков Средних веков.

Бросить быстрый взгляд за пределы Франции было необходимо для
того, чтобы облегчить понимание всего последующего; потому что кто
изучил и видел только Францию, тот - скажу смело - никогда ничего не
поймет во французской Революции.
Глава пятая. ЧТО, СОБСТВЕННО, СДЕЛАЛА
ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Все предшествующее имело единственною целью осветить предмет
и облегчить разрешение вопроса, поставленного мною в самом начале:
что было действительным предметом Революции? Каков, наконец, ее
истинный характер? Для чего именно она была произведена? Что было
ею сделано?

Революция была произведена вовсе не с целью разрушить, как это
думали, господство религиозных верований; вопреки внешности, она
существенным образом была революцией общественною и политичес-
кою; и в кругу учреждений этого последнего рода она вовсе не стре-
милась навсегда ввести беспорядок, сделать его постоянным, обратить
анархию в общее правило, как выражался один из главных против-
ников Революции: напротив, она заботилась об увеличении могущества
и прав государственной власти. Она не должна была ни изменить ха-
рактер, какой наша цивилизация имела до того времени, и остановить
ее развитие, как это думали иные, ни даже существенным образом
затронуть какой-либо из главнейших законов, на которых покоятся че-
ловеческие общества у нас, на Западе. Освободив ее от всех случай-
ных придатков, временно изменявших ее физиономию в различные эпо-
хи и в разных странах, и рассматривая ее исключительно в самой себе,
мы ясно увидим, что результатом этой Революции была только отмена
тех политических учреждений, которые в течение многих веков нераз-
дельно господствовали в среде большинства европейских народов и ко-
торые обыкновенно обозначают названием феодальных учреждений, и
водворение на их месте более однообразного и простого, и политичес-
кого, и общественного порядка, основанного на равенстве сословий.

Этого было достаточно, чтобы создать громадный переворот;
потому что древние учреждения не только все еще были перемешаны и
как бы сплетены со всеми религиозными и политическими законами Ев-
ропы, но, независимо от этого, они внушали множество как бы срос-
шихся с ними идей, чувствований, привычек и нравов. Требовался судо-
рожный порыв, чтобы разрушить и сразу извлечь из общественного ор-
ганизма часть, которая так крепко была связана со всеми его органами.
Оттого Революция представлялась современникам еще более огром-
ною, чем какою она была в действительности; казалось, что она разру-
шает все; потому что то, что она разрушала, соприкасалось со всем
остальным и в известном смысле составляло с ним одно тело.
Э. Ренан

ДЕ САСИ И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ШКОЛА

Честность — вот настоящая аристократия нашего времени; она не
нуждается в защите, ибо хотя многие пытаются ее разыгрывать, они
не могут ею овладеть. Благородство всегда усваивает те качества,
которые в решающие эпохи составили счастье человечества. Привиле-
гированный класс времен феодальности, которая вплоть до 1789 г.
представляла во Франции германское учреждение, на протяжении бо-
лее тысячи лет пользовался преимуществами великой революции, кото-
рая заменила административный деспотизм римской империи кажущи-
мся варварством (а на деле - индивидуальной и локальной независи-
мостью). Я часто представляю, что благородный класс будущего будет
также состоять их тех, кто в той или другой форме мог бы сопротив-
ляться дурным тенденциям нашего времени; я хочу сказать, тому об-
щему понижению нравов, которое отделяя человека от того, что фик-
сирует политическое сознание, заставляет его все принять, - тому
вульгарному материализму, под чьим влиянием мир стал подобен об-
ширному полю колосьев, одновременно склоняющих головы под удара-
ми ветра. Это фатальное состояние может, с моей точки зрения, при-
вести общество не к разрушению (это слово нельзя употребить, когда
речь идет о человеческом роде в целом), а к сильной реакции индиви-
дов против унижающей лености и покорной инерции.

Значительным фактом, который можно теперь рассматривать как
один из самых важных результатов первой половины нашего века,
является то, что моральное сопротивление встречается особенно у
людей умственного труда. Прежние общественные классы способство-
вали этому со своей стороны, но ни один из них в отдельности не может
претендовать на честь особо действенного протеста. Революция нас-
только разрушила в нашей стране всякое единство и солидарность, что
не могло быть иначе. Впрочем, не только в наши дни администра-
тивное действие правительства встречало больше сопротивления у
индивидов, чем у различных сословий. Люди мысли представляют
подлинное благородство в истории. Французские рыцари, во всяком
случае со времен Валуа, знали только легкие качества, такие как
храбрость, фривольность, элегантность, которые должны были позво-
лить им играть в мире столь блестящую роль. У них очень часто отсут-
ствовали серьезность и моральность, они забыли существенную функ-
цию аристократии, защиту от короля своих прав, кои были во многих
отношениях правами всех. В частности, с XVII в. все обязанности
268
благородных свелись к одной - к служению королю. Это, несомненно,
важно, но это не все: французская аристократия не выполнила другой
своей обязанности, а именно - отстаивания прав индивидов, ограни-
чения власти, защиты нового времени от того преувеличенного понятия
о государстве, которое привело к разрушению античные общества.
Она понимала свои привилегии только как превосходство над буржуа-
зией, ее прерогативы стали для нее основой презрения, а не гордости,
скорее мотивом рабства и наглости, чем подлежащего выполнению
долга. Отсюда этот дух, одновременно легкий и консервативный,
фривольный и рутинный, который сформулировал характер француз-
ской знати. Отсюда внутренний порок, помешавший ей быть побуди-
тельной силой свободного управления и приведший к тому, что когда
это правление было создано, она стала самой решительной противни-
цей режима, основой и поддержкой которого должна бы быть.

Где же было то сопротивление, которое столько раз в нашей исто-
рии, несмотря на отсутствие регулярных институтов, ограничивало
власть? Где король Франции встречал силу, принуждавшую его счи-
таться с мнением других. Среди людей мысли. Можно было бы пока-
зать на протяжении всего средневековья, как клерк, и я осмелюсь ска-
зать, публицист, направляли королевскую власть, тогда как последняя,
казалось, всеми силами сопротивлялась таким влияниям. Единственная
эпоха собственно тирании, которую пережила Франция, могла осущест-
виться только после уничтожения мыслящих людей. Террор, обезгла-
вив Францию, был настоящей причиной неслыханного понижения нра-
вов, коим отмечены последние годы XVIII и первые годы XIX вв.
Действительно, если бы поколения 1789 и 1792 гг. не были уменьшены
топором и изгнанием, если бы выдающиеся представители XVIII в.,
которые могли бы согласно обычным законам продолжить свое суще-
ствование в XIX в. и присутствовать при создании нового общества,
пережили Революцию, то не было бы возможно то, что случилось. Ни-
какое сравнение не должно проводиться в этом отношении между пе-
реживаемой нами эпохой и первыми годами нашего века. Общество,
которое непосредственно вышло из Революции, было рабским, потому
что исчезла тогда интеллектуальная демократия и самые серьезные
упражнения мысли сводились к переводу Горация и латинских стихов.
Не таково положение в наше время. Дух пережил свое кажущееся
поражение: средства обходиться без него не найдены и не кажется,
чтобы несмотря на торжественные обещания, кто-нибудь нашел бы
средство нравиться без таланта или привлекать без участия сердца.

Посреди однообразной равнины, созданной вокруг нас равенством,
осталась единственная крепость — дух. Часто упрекают литературу в
склонности к политике, и это правильно, если под политикой понимают
фривольную агитацию вульгарного тщеславия. Человек высшего рода,
прилагающий свои способности к мелочному управлению делами или к
административным деталям, совершает поистине святотатство и про-
мах: практика жизни требует совсем других способностей, чем умствен-
ные спекуляции. Высокие стремления и глубокое понимание мало
употребимы в обычном порядке вещей, где более скромный и земной
269
человек имеет в тысячу раз более шансов преуспеть, чем тот, кто в
высокой степени наделен чувством и разумом. Но была бы узкой та
точка зрения, что литература должна ограничиваться простой игрой
ума, без всякого применения к волнующим наше время социальным
вопросам. Это вело бы к деградации одновременно политики и
литературы; в результате мы были бы сведены к грамматикам антич-
ности. Если литература действительно серьезна, она имеет взгляд на
дела человеческие и Божеские; политика, со своей стороны, предпо-
лагает позицию в отношении целей общества, следовательно, и фило-
софию. Литература и наука не могут быть ненаступательными, таки-
ми, что можно бы ими управлять административно, как спектаклями
или публичными увеселениями. Истинно прекрасные вещи не управ-
ляемы; человек, способный самостоятельно мыслить, никогда не при-
мет ярма, которое предполагает посредственность как первое условие
у тех, кто его несет. Попытка создать официальную литературу всегда
будет терпеть крушение из-за двойной невозможности дать оригиналь-
ность тем, кто не имеет, и дисциплинировать тех, кто ее имеет. "Я
искренно сознаюсь, - говорит де Саси в начале интересного сборника,
который навел меня на эти размышления*, - что я не изменился.
Заслуга это или вина, но я остался тем же самым. Далеко не поколебав
моих убеждений, размышления, возраст и опыт меня в них утвердили.
Я такой же либерал, каким был уже тридцать лет. Сейчас я верю в
право и справедливость так же как верил в пору наивной молодости. Я
счастлив развивать принцип свободы в литературе, в философии,
вообще в области сознания и чистой мысли, тогда как время и об-
стоятельства отодвинули его реализацию в области политики. Именно
это мы пытаемся делать в "Journal des Debats". Этот дух нас объеди-
няет при всем различии вкусов и мнений, и я надеюсь, что именно его
найдут в каждой строчке критических и литературных статей, которые
составляют эти два тома.

Величие либеральной школы и лучший ответ, который она может
дать на несправедливую хулу, заключаются именно в том, что она на
следующий день после катастрофы, указывающей, по-видимому, на ее
вину, осталась такой же, какой была в пору ее власти над миром. Я
покажу вскоре, с какими оговорками следует принять, с моей точки
зрения, принципы этой школы, но есть похвала, в которой ей нельзя
отказать: она имеет серьезные убеждения и не позволяет себе от них
отказываться перед лицом трудностей, она ценит их выше успеха и
сохраняет надежду в безнадежной ситуации. Не будет рассматривать,
могло ли сопротивление, которое она оказывает современным
слабостям, быть не более искренним, но более действенным. Может
быть, отвыкнув считаться с другими преградами, кроме преград свое-
го сознания, она не всегда употребляла, как утверждал Гизо' в тор-
жественной обстановке, всю свободу, какой располагала. Так как госу-
дарство не заинтересовано доводить дело до крайности, то индивид
имеет против него много шансов, когда он осторожен и решился не

* Varietes litteraires, morales et historiques, par M. de Sacy. 2 vol. P„ 1858.

270
уступать. Но естественно, что умеренные люди, рассматривающие
свободу как право тех, кто ее достоин, а не как привилегию отважных,
оказываются в большем затруднении, если они вынуждены стать
собственными цензорами. Впрочем, эта ситуация ведет к прекрасным
литературным результатам; облагораживание публициста начинается в
момент, когда он имеет право сказать все при одном условии - сказать
хорошо.

Раньше едва соглашались предоставить в литературе место челове-
ку, пишущему на один день. Но вот французская Академия, наделен-
ная таким деликатным тактом улавливать и следовать каждому дви-
жению общественного мнения, только что приняла в свою среду чело-
века, который не писал ничего кроме журнальных статей и который
ясно говорит, что никогда ничего другого не напишет. Воображали
некогда, будто скорые импровизации повседневной прессы не могли
иметь основательности исследовательских трудов; полагали, что наш
старый академический язык не подходит суетному красноречию поло-
жительного века. Но вот книга, составленная из журнальных статей, и
эта книга, какое бы суждение не имели о ее идеях, принадлежит к тем
современным работам, язык которых более всего напоминает язык
классической эпохи. Пустой случай служит часто причиной далеко не
пустых произведений. Боссюэ2, Бейль3, Вольтер4 едва ли создали хоть
одну работу, не спровоцированную современным им фактом; в связи с
переживаемой ситуацией были написаны самые хорошие книги антич-
ности. Скажу более, только тогда можно быть свободным от деклама-
ции, когда вы говорите или пишете под влиянием необходимости и ког-
да можно засвидетельствовать, что вовсе не в силу каприза вы зани-
маете собой и своей мыслью публику.

Есть два рода умов в мире: одни формируют свои мнения в резуль-
тате специального и аналитического рассмотрения каждого объекта,
другие - в результате общего размышления и веры в правоту их ин-
стинкта; к этим последним принадлежит де Саси. Он не историк, не фи-
лософ, не теолог, не критик, не политик; он - честный человек, опи-
рающийся лишь на свой здравый смысл в решении всех вопросов, ко-
торые другие стремятся решить с помощью науки и философии. Ис-
торик восстанет против его суждений, так же как и поэт, философ, и
часто обоснованно, но общий здравый смысл также имеет свои права
при условии, что не будет нетерпимым и не попытается ставить прег-
рады для оригинальности. Так поступает де Саси: позиции, занимаемые
этим столь привлекательным писателем, продиктованы не узким умом,
неспособным воспринять то, что противоречит его привычкам, и закры-
тым для того, чего он не понимает; это скорее договоры, которые
честное средце заключает с самим собой, не рассматривать того, что не
может сделать его лучше. Действительно узкий ум не замечает своей
узости, он воспринимает ум в тех пределах, которые способен ох-
ватить, и именно это нас раздражает, как все, что претенциозно и пус-
то. Но здесь есть ощутимая и желательная граница - предрассудки,
сознающие самих себя и не стремящиеся навязывать себя другим. Эти
предрассудки, не от лени или принуждения, являются условием многих
271
прекрасных качеств, необходимых для блага мира. Сила общества
достигается ценой некоторого числа принципов, принятых на веру,
устойчивость которых не зависит от рациональных доказательств.

Прежде чем рассматривать, что такого рода ум может произвести,
когда он применяется для обзора различных вещей и миров единым
взглядом и в живой симпатии, нужно видеть, как он применяется к
своей естественной области, к морали. Я, может быть, предложу
несколько ограничений в отношении суждений де Саси как литера-
турного критика и историка, но я могу только аплодировать мнениям
де Саси как моралиста. Не широта, не проницательность, не любо-
знательность ума делают честного человека, а именно систематическое
упрямство, столь вредное во всех областях чистой спекуляции, яв-
ляется условием практической мудрости и ее самым прочным фунда-
ментом.

Очаровательное качество, которое я назвал бы вкусом к старине,
придает моральным текстам де Саси несравненную прелесть и состав-
ляет секрет того чудесного тона, смеси тонкости и добродушия, пропи-
тавшей всю его книгу пленительным ароматом старины. Благодаря
этому автор подымается почти до уровня поэзии, хотя это слово не
вполне подходит для обозначения его обыкновенных способностей.
Поэзия и мораль составляют, действительно, две различные вещи, но
обе они предполагают, что человек не является существом-одноднев-
кой, не имеющим связей с бесконечным, предшествующим ему; и
ответственности перед бесконечным, наследующим ему. Сознаюсь, мне
было бы невозможно жить или даже со вкусом путешествовать в
стране, где не было бы ни архивов, ни древностей. Интерес и красоту
вещам придает отпечаток человека, который с ними жил, любил,
страдал. Маленький город Умбрии с его этрусскими стенами, римскими
развалинами, средневековыми башнями, ses easins эпохи Возрождения,
иезуитскими храмами семнадцатого века будет всегда иметь более
прелести, чем наши вечно перестраиваемые города, где прошлое
остается, кажется, не по праву, а из милости и как театральная деко-
рация. Краска, которая скрывает следы времени, реконструкция, веду-
щая к исчезновению следов прежней жизни, являются прирожденными
врагами всякой поэзии. Честность также менее всего можно сымпро-
визировать, она плод поколений. Никакой абстрактный принцип, фило-
софский или религиозный, не может создать честного человека. Если
некто объявляет, что он приобрел честность в тот день, когда пере-
менил веру, это большая иллюзия, я не доверял бы такому человеку,
если бы не думал, что он сам себя оклеветал в угоду риторике и
потребностям своего дела. Много явлений, и прекрасных явлений, из
области духа молоды, но не так обстоит дело в области морали, здесь
не нужно ничего изобретать и открывать. В морали старое - это
истинное, ибо старое — это честность, старое - это свобода.

Впрочем, де Саси любит прошлое не без оснований: он знает его по
лучшим его традициям. Знаменитый Сильвестр де Саси, отец нашего
публициста, принадлежал к обществу, для которого янсенизм был
не столько знаком догматического диссиденства, сколько признаком
272
серьезного исповедания и суровой религиозности. Наиболее очарова-
тельными страницами книги де Саси являются для меня посвященные
воспоминаниям о том почтенном мире, в котором он провел свою
молодость и последним живым представителем которого среди нас он
является. Он говорит о двух уважаемых книгоиздателях, дорогих серд-
цам библиофилов*: "Как хорошо представляли старую парижскую бур-
жуазию, разбогатевшую благодаря почтенной коммерции, эти семьи, в
которых профессия передавалась от отца к сыну как символ благо-
родства, вместе с закопченным магазином и старой вывеской, стоившей
любого другого герба. Какое открытое и изящное добродушие сквозило
в их приветствии! Какое выражение искренности и совершенной пре-
данности было на их лицах! Старое доброе время дышало в них.
Никакой претензии, никакого высокомерия, в их манерах не чувство-
вались ни скромность дохода, ни гордость за приобретенное состояние.
Они были счастливы, как только можно быть в этом мире, благодаря
тихому и мирному однообразию их жизни, благодаря союзу, который не
разрушался ни на один день, благодаря счастью, которое разливалось
вокруг них... Ах, если таковы были добрые люди старого времени, я
признаю, что оно лучше теперешнего. Дух семьи, увы, принадлежит ли
к числу уничтоженных нами феодальных пережитков?.. Я не знаю,
может быть потому, что сам я стал старым, но мне кажется, что люди,
которых я знал в молодости, имели такую оригинальность во внеш-
ности и остроту характера, каких сегодня не наблюдаем. Я видел всех
членов старой Академии надписей. Не хочу никого обвинять, но
сегодня было бы трудно составить подобную, по крайней мере, я так
думаю. Бог и новая Академия меня простят, если я ошибаюсь. Досто-
верно во всяком случае, что весна и лето были тогда более хороши,
чем теперь. Солжет тот, кто скажет обратное. Почему и ученым не
нести отпечаток всеобщего декаданса?"

Тут я обязан перед новой Академией надписей слегка запроте-
стовать, но как прелестна эта идиллия улиц Hautfeuille и Serpente (увы,
существуют ли они еще?), и как я сержусь на прямую линию, которая
все время разрушает вокруг нас следы этих старых нравов. Читая
эти прекрасные страницы, я снова вижу живыми наших старых това-
рищей - Сильвестра де Саси5, Ланжюинэ6, Анкетиль Дюперона7,
Камю8, Ларше де Тейля, Вилуазона9, Сен-Круа, Дону10 и многих
других, возродивших шестьдесят лет назад уничтоженную науку! Мы,
может быть, понимаем больше, мы более тонкие философы и изыскан-
ные критики. С тех пор как наука, как и все остальное, умиротворена,
нам трудно понять их борьбу, их непреклонность, соперничество, их
уверенность в своем времени. Но зато какая сила, твердость, какое
уважение к самим себе, какая строгость характеров! Как они не-
навидели, как любили! Они имели много предрассудков, но кто знает,
не должны ли мы желать этого? Они были строго, но не узко рели-
гиозны. Сектантский дух, каким часто отмечена их вера, давал сам по
себе большие преимущества, так как члены диссидентской секты

Господа де Бюр.
всегда индивидуально выше сторонников больших религий по той
простой причине, что вера для них - результат выбора и предполагает
усилие собственного разума.

Именно в одном из этих ученых и патриархальных домов следует
искать происхождение де Саси. Где найти объяснение всем этим
качествам, столь редким в наше время, тонкому вкусу к умствен-
ной работе, основательной культуре, этой религиозности, удержанной
вопреки всяким препятствиям, в которой счастливо сочетаются преиму-
щества скептицизма и хорошие стороны веры, набожности в одно и то
же время искренней и свободной, подающей руку всему, что стремится
к той же цели другими путями, как не в прочных традициях элитарной
церкви, которая не требуя от верующих слепого повиновения, обязы-
вает их самостоятельно мыслить? Эти суровые христиане даже не
подозревали возможности, изобретенной в наши дни и столь удобной
для лени, теории, согласно которой верующий, передав тому, кто
имеет на это право, обязанность регулировать вопросы веры, осво-
бождается от заботы размышлять о ней. Они любили книги и много
читали, они их даже переписывали и в некоторых из этих суровых
семей молодые люди не имели более приятного времяпровождения, как
переписывать с начала до конца тексты Сен-Сирана11 или отца Ке-
неля12. Привычка, которую часто имели светские люди, читать свой
молитвенник, составляя для каждого часа определенный, варьируемый
в своей монотонности, цикл молитв, гимнов, набожных поучений, была
спасением от вульгарности и распущенности, с тех пор завоевавших
нравы. Изучали античность наподобие Лебо13, историю наподобие
Ролена14. Достигали благодаря серьезности, честности и чтению древ-
них тех же либеральных принципов, каких философия того века дости-
гала идя совсем другими путями. Общий оттенок печали заменял
большую поэзию, чуждую вообще той эпохе. Это не была нервная
грусть, ведущая только к бессилию и составляющая язву нашего
времени, это была плодотворная грусть, которая рождена, как "Мелан-
холия" Альбера Дюрера, серьезным пониманием человеческой судьбы
и претворяется в великие дела. Нравственная легкость нашего вре-
мени происходит большей частью от того, что жизнь стала очень
веселой и легкой и, несомненно, если идеал материального благо-
получия, о котором мечтают некоторые реформаторы, осуществится,
то мир, лишенный жала страдания, потеряет одно из средств, делавших
человека существом интеллигентным и моральным.

Мирянин, занимающийся теологией, кажется в католических странах
столь необычным явлением, что многие смотрели с удивлением на
человека, включенного в нашу повседневную борьбу и публикующего
одновременно "Спиритуальную библиотеку" в надежде спасти аскети-
ческую литературу от немилости, в которую она впала. Другие реши-
ли, что вкус к такого рода работам предполагает более позитивную
привязанность к вере, чем это свойственно нашему времени. Это
двойная ошибка, коренящаяся в малой опытности в религиозной жизни,
какую имеет наш век. Правда, христианская набожность предполагала
законченную веру в эпохи теологического догматизма, но дело обстоит
274
иначе с тех пор, как религия оставила споры и укрылась в спокойной
области чувства. Впрочем, с другой стороны, нужно быть благодарным
де Саси, который хотел возродить вкус к духовному чтению. Такое
чтение имело благодетельные последствия, особенно для женщин. Оно
их отвлекало от игривых и вульгарных мыслей и занимало место, какое
затем узурпировала плоская и имморальная литература. Давая религии
индивидуальную основу, оно предохраняло от их унизительной покорно-
сти, от морального отречения, неизбежного следствия неразмышляю-
щей набожности. Одна из самых характерных черт новой школы,
которая приняла, к большому ущербу для набожности, руководство
сознанием, заключается в бессилии создать хоть сколько-нибудь серьез-
ную аскетическую литературу. Она умеет только браниться и спорить.
Где же ее Таулеры15, ее Анри Сусо? Здоровые принципы духовной
жизни также исчезли, оставив большую пустоту в чистых душах,
которым они давали бесконечный мир утешений.

Моралист, а не критик, занимает меня в данный момент; я разбираю
не истину определенного верования, а то, каково его влияние на харак-
тер и вкус. Нельзя отрицать, что религия имеет различное влияние на
интеллектуальное и моральное развитие индивида в зависимости
от характера ее восприятия им. Вера, которая на первый взгляд
кажется непримиримой со свободным развитием, воспитывает, улуч-
шает и укрепляет человека, если она есть плод убеждения, принятого
разумом. Напротив, вера, по-видимости, самая широкая, давит и ума-
ляет отдавшегося ей, если ее принимают как официальное ярмо,
навязанное внешней силой. Последние века были часто нетерпимы и
мало просвещены в их вере, но никогда до наших дней не думали
возвести в принцип, что религия должна избавить нас от размышлений
о Божественных вещах, о нашей судьбе и долге. Было естественно,
что когда подчинили гражданского и политического человека админист-
ративной опеке, сделали то же самое в отношении его совести и
приучили смотреть на догмы как на законы, прибывающие готовыми из
неошибающегося центра, без того, чтобы существовала надобность их
понимать и о них спорить.

Столь определенная любовь де Саси к прошлому должна была
обязательно привести его к строгому суждению о настоящем. Де Саси
пессимист, и это имеет основание. Бывают времена, когда оптимизм
невольно заставляет подозревать у того, кто его проповедует, некую
малость ума или низость сердца. Здесь, однако, необходимо разъясне-
ние. Соглашаясь с де Саси насчет серьезных опасностей, которые
создает в современном обществе утрата стольких основательных ка-
честв, составлявших силу старого времени, я несколько отличаюсь от
него в оценке интеллектуального движения нашей эпохи. Я думаю, что
ни один век не заглянул так глубоко, как наш, в истинную теорию
вселенной и человечества; я думаю, что у нескольких тысяч наших
современников больше проницательности ума, тонкости, настоящей
философичности и даже моральной деликатности, чем во всех про-
шедших веках вместе; но эта богатая культура, с которой, по-моему,
никакая эпоха не сравнится, находится вне времени и имеет на него
мало влияния. Грубый материализм, принимающий вещи только ввиду
их непосредственной пользы, все более стремится руководить чело-
вечеством и отбросить в тень то, что служит только красоте и чистой
любознательности. Хозяйственные заботы, которыми едва занимались
старые общества, стали большими делами, и мужественные действия
наших отцов уступили место более скромной деятельности. Пусть
усвоят язык какой угодно философии или религии - человек здесь
предстает как идеальная цель, трансцендентная, выше наслаждения и
интересов. Приблизил ли нас к этой цели материальный прогресс? Стал
ли мир в его совокупности после своего преобразования более
интеллигентным, честным, более озабоченным свободой, более чувст-
вительным к прекрасному? Вот в чем вопрос. Можно верить в прогресс,
не разделяя этого опасного оптимизма, который без стыда видит
унижения разума, если это унижение представляется благоприятным
для некоторых улучшений. Независимо от вопроса об их проблема-
тичности, эти улучшения всегда будут в глазах либералов слабой
компенсацией за утрату того единственного, что делает человеческую
жизнь желанной и дает ей смысл и цену.

Конечно, нельзя пренебрегать материальным прогрессом. Если взять
два общества, равно интеллигентных и честных, из которых одно
представляло бы богатый расцвет внешней цивилизации, а другое было
бы лишено этого преимущества, нужно без колебаний предпочесть
первое. Нельзя принять только, чтобы материальный прогресс рассмат-
ривался как компенсация за моральный декаданс. Признак достовер-
ного упадка общества заключается в безразличии к благородной
борьбе, в силу чего большие политические вопросы кажутся вторич-
ными в отношении вопросов индустрии и администрации. Деспотизм
всегда возникал, убеждая общество в том, что обделает его дела
лучше, чем оно само. Всякий народ имеет в своей истории час соблазна,
когда соблазнитель говорит ему, указывая на блага мира: "Я тебе дам
все это, если ты будешь меня обожать".

Не будем щедро наделять прошедшие века моральной силой,
которая всегда была уделом немногих. Добродетель в человечестве
увеличивается или уменьшается в зависимости от того, находит или
нет атмосферу для своей жизни и пропаганды незаметная аристо-
кратия, являющаяся хранительницей человеческого благородства.
Нельзя отрицать, что большое развитие индустрии, взимая огромный
налог с тех, кто не занимается ею и кого некогда называли благо-
родными, некоторым образом вынуждает мир к согласию с собой.
Фатальный закон современного общества все более и более при-
нуждает каждого эксплуатировать имеющийся у него дар или капитал
и делает невозможной жизнь того, кто не производит ничего, что
можно оценить в деньгах. Некоторые сторонники современной системы
признают эту связь и считают, что индустрия только тогда перестанет
быть вредной для некоторых классов, когда все станут на свой лад
индустриалами. Кто не видит, что результатом такого положения
вещей, если бы оно развилось до своих пределов (а это, я думаю, не
случится никогда), стала бы недоступность нашей планеты для тех,
276
долг которых - не жертвовать своей внутренней свободы ради мате-
риальных выгод? Сделаете ли вы из артиста промышленника, произ-
водящего статуи или картины по ясному или предполагаемому требо-
ванию покупателя? Не значит ли это уничтожить одним ударом боль-
шое искусство, очевидно менее прибыльное, чем то, что приспосабли-
вается к фривольности или плохому вкусу? Сделаете ли вы из ученого
промышленника, работающего на публику? Но ведь в науке чем более
значительна работа, тем менее ей суждено иметь читателей. Один из
самых великих математиков нашего века и одновременно превосход-
ный человек, Абель16, умер в нищете. Итак, очевидно, - в отношении
самых прекрасных произведений человечества существует бесконечная
диспропорция между их стоимостью и научной значимостью, или лучше
сказать, их стоимость находится в обратном отношении к их значи-
мости. Следовательно, общество, в котором независимая жизнь стано-
вится все более или более трудной, и в котором непроизводитель
раздавлен тем, кто производит по заказу публики, движется к очень
большому понижению уровня всего благородного, другими словами,
непроизводительного. Средневековье парадоксально развило эту исти-
ну, сделав из нищеты добродетель и утвердив, что человек духовного
долга живет нищенством. Это было равносильно признанию, что суще-
ствуют в мире вещи, которые не могут быть оплачены, и что когда
идет речь о духовной деятельности, то никакое вознаграждение не
может выглядеть как заработная плата. Церковь с большим тактом
сохранила тот же принцип: она не допускает мысли, что может быть
оплачена, она объявляет себя всегда бедной. Если бы она обладала
Вселенной, она бы все же сказала, что в отношении материальных
вещей хочет только того, чего требовал святой Павел: victum et
restitum.

Все более и более возрастающая власть человека над материей -
очевидное благо, и нужно аплодировать прогрессу, который совершил
наш век в этом отношении. Но подобный прогресс имеет истинную
ценность только в том случае, если помогая человеку преодолевать
сопротивление природы, он помогает ему осуществить его идеальную
миссию. Прекрасная мысль, благородное чувство, добродетельный по-
ступок скорее делают из человека короля творения, чем способность
мгновенно передавать на край света свои команды и пожелания. Это
королевство заключено в нашей душе: аскет из пустыни Фиванской,
созерцатель вершин Гималаев, будучи во многих отношениях рабами
природы, в большей степени властители и толкователи души, чем
материалист, который пересекает земной шар, не понимая Божест-
венного смысла жизни. Их полная философии и обаяния грусть более
ценна, чем наши вульгарные радости, их заблуждения делают больше
чести человеческой природе, чем рассудочные существования, запол-
ненные подсчетом выгод и незначительной борьбой тщеславий.

Так что с основанием жалуется де Саси на исчезновение многих
прекрасных вещей, не находящих более места в нашем обществе.
Люди не замечают их отсутствия, так как они не принадлежат к тем,
которые нужны каждый день, но со временем увидят пустоту, обра-
зовавшуюся в результате их исчезновения. Ту же ошибку, какую наш
век совершает в теории воспитания, отказываясь видеть, что выше
специальных знаний, единственно имеющих позитивное приложение,
существует общая культура, служащая формированию морали и интел-
лекта, он совершает и в социальных теориях. Все, что ускользает от
утилитарных категорий, кажется ему роскошью и украшением. Можно
не жалеть о дворянине, это звание предполагало факт определенного
рождения, а достойные люди появляются в наши дни едва ли не в
равных пропорциях во всех слоях. Но о чем стоит очень пожалеть, это
о честном человеке в том смысле, какой придавал этому слову
семнадцатый век, я хочу сказать, человеке, свободном от узости какой-
либо профессии, не имеющем манер и образа мышления какого-либо
класса. Каждая специальность создает очень часто особые привычки и
даже, чтобы в ней преуспеть, хорошо иметь то, что называют духом
сословия. Благородство же заключается в том, чтобы не иметь таких
границ, оно может быть представлено в мире только людьми, не
имеющими никакого сословного духа. Несправедливо, чтобы эти люди
были богаты, так как они не оказывают обществу никаких услуг,
оценимых в деньгах. Но справедливо, чтобы они были аристократией в
том. узком значении, какое допустимо сейчас придавать этому слову,
для того чтобы общее течение человеческих дел сохраняло свое
достоинство и чтобы свободно были представлены в обществе различ-
ные образы жизни, законность которых не могут хорошенько понять
люди, обреченные на специальные функции и точки зрения.

Все деликатные и большого значения вещи, я думаю, пострадают в
ближайшем будущем от слишком узкой основы, какую придали
обществу современные реформаторы. Вечное перестало быть возмож-
ным. Все, что нуждается для своего созревания в двух или трех сотнях
лет, может видеть как за это время мир десятки раз меняет руко-
водителя и план. Те же причины питают неизбежное исчезновение
поэзии в человечестве. Поэзия вся целиком в душе и моральном
чувстве, а тенденция нашего времени - повсюду заменять моральные
силы материальными. Самый незначительный предмет, например,
самая грубая ткань, становилась почти человечной и моральной
вещью, когда между ее нитей дышали, чувствовали, страдали сотни
живых существ, когда прядильщица, поочередно поднимая и опуская
веретено, ткач, толкая челнок в более или менее быстром ритме,
этому способствовали, соединяя работу со своими мыслями, речами и
песнями. Сегодня железная машина, лишенная души и чувства прекрас-
ного, заменила все это. Старые машины, чудесно приспособленные к
человеку, со временем пришли к настоящему органическому единству и
совершенной гармонии, но современная машина, угловатая, без грации
и пропорции, никогда не станет человеческим органом. Она унижает и
огрубляет того, кто ей служит, вместо того чтобы, как прежние
инструменты, быть для него помощником и другом.

Человек является Божественным существом только благодаря
душе; если ему удается в какой-то мере интеллектуально и морально
усовершенствоваться, то цель его существования достигнута. Не
278
может быть безразлично ничто из того, что служит этой высшей цели,
но серьезное заблуждение думать, что материальные улучшения, не
ведущие к прогрессу духа и морали, имеют сами по себе какую-то
цену. Внешние вещи имеют ценность только благодаря человеческим
чувствам, которым они соответствуют. В самом обыкновенном саду
растут сегодня роскошные цветы, которыми некогда обладали только
королевские оранжереи. Что за важность, если полевые цветы, такие,
какими их создал Бог, говорили больше сердцу человека и пробуждали
в нем более деликатные чувства? Женщины в наши дни могут на-
ряжаться так, как некогда могли одни королевы, но какое это имеет
значение, если они не стали ни более красивы, ни более приятны?
Средства наслаждения стали более утонченными и умножились до
бесконечности, но какое это имеет значение, если их заразили скука и
безвкусие, если бедность наших отцов была более счастливой и весе-
лой? Пропорционален ли прогресс разума прогрессу индустрии? Стоим
ли мы по своему вкусу предшествующего поколения, породившего
блестящее и одухотворенное движение, которым мы сегодня еще
живем? Развивается ли воспитание в более либеральном духе? Много
ли выиграли характеры в силе и возвышенности? Находим ли мы в
людях нового времени больше достоинства, благородства, интеллек-
туальной культуры, уважения к своим собственным мнениям, стойкости
против соблазнов богатства и власти? Я не берусь на это отвечать, я
только скажу, что единственно в этом мог бы состоять прогресс. До
того, как такой прогресс осуществится, слабым утешением для благо-
родных душ было бы сознание, что в обмен на добродетели прошлого
приобрели благосостояние, которое не делает счастливее, и покой,
который не делает лучше.

Консервативный по существу инстинкт, сделавший из де Саси такого
прекрасного моралиста, делает ли из него такого же хорошего лите-
ратора и историка? Я колеблюсь ответить на это. Моралист, дейст-
вующий по инстинктивному чувству наилучшего, и критик, производя-
щий независимое и непредвзятое исследование, необходимо разли-
чаются по многим пунктам. Моралист никогда не колеблется в своих
суждениях, ибо они проистекают для него из выбора, сделанного раз и
навсегда, мотивы его он скорее нашел в своей душе, чем в бес-
страстном и сбалансированном рассмотрении. Критик всегда колеб-
лется, так как бесконечное разнообразие мира предстает перед ним во
всей своей сложности, и он не может с легким сердцем закрыть глаза на
проявления реальности. Моралист не особенно любопытен, так как
мало нового он может открыть: для него правила добра и красоты
заключены в нескольких шедеврах, с которыми ничто никогда не
сравнится. Критик всегда в поиске, ибо новый элемент, добавленный к
его знаниям, меняет совокупность его мнений, он думает, что самое
правильное суждение не заменяет того, чему могут нас научить пози-
тивные документы; всякое открытие и всякий новый способ интерпре-
тировать уже известные факты являются для него событием. Мора-
лист любит только совершенно зрелую литературу и законченные
произведения. Критик предпочитает начала и все, что находится в
процессе становления, ибо для него все — знак скрытых законов, нап-
равляющих развитие духа. Моралист любит старину, но не чрезмер-
ную, ибо в первобытных творениях есть искренность, которая разру-
шает его обдуманные привычки. Критик во всем ищет самое первое;
если он узнал что-то более древнее, чем Веды или Библия, с этим бу-
дет связано его литературное поклонение. Даже Греция кажется ему
очень молодой, ему нравится узнать, что египетские жрецы были пра-
вы, что греки были легкомысленными и остроумными детьми, которые
испортили нам более старую древность. Моралист и критик сходятся
только в одному пункте, но этот пункт касается всего: это любовь к
добру и к истине, и следовательно, к свободе, являющейся условием
того и другого. Характер более, чем разум, сближает людей, самые
большие различия мнений ничего не значат по сравнению с моральным
сходством, проистекающим из общности надежд и стремлений.

Критика де Саси - это критика личных предпочтений. Литература
семнадцатого века в Новое время, латинская литература в древности,
вот, я думаю, два литературных монумента, на которых остановился
его выбор. "Я должен признать, - говорит он, — что в литературе мои
вкусы особые. Не имея никогда времени читать столько, как я бы
этого хотел, я читал только выдающиеся книги, и я их беспрестанно
перечитывал. Я не сомневаюсь в том, что имеется много очень хоро-
ших в своем роде книг, которые все знают, и с которыми я никогда не
познакомлюсь. Это может быть несчастье, но вопреки мне и по какому-
то неподвластному мне инстинкту моя рука ищет в библиотеке те
книги, которые дети уже знают наизусть". О вкусах не спорят, и нужно
признать, что вкусы де Саси изысканны. Здесь, однако, я позволю себе
быть немного более архаичным, чем он. Я люблю средневековье, я
люблю позднюю античность. Я предпочитаю Diez irae гимнам Сантей-
ля17, поэтику, вдохновленную романами Круглого Стола, поэтике
Буало18, и даже мистиков тринадцатого века мистикам Пор-Рояль. Кра-
соту, как и добро, нужно искать в прошлом, но не надо останавли-
ваться на полдороге, нужно отказаться от всякой риторики, истинно -
самое древнее и только оно имеет право на нашу привязанность.

Нельзя отказать семнадцатому веку в особом даре создания клас-
сической литературы, я хочу сказать, некоторых улучшений в плане
формы и меры (я собирался сказать - посредственности) в мысли,
благодаря чему литература становится украшением всякой памяти и
достоянием школ. Но рамки, которые приличествуют школам, не
должны устанавливаться для человеческого разума. Из того, что такая
литература служит инструментом воспитания и что нет никого, кто не
должен был бы сказать о ней Puero mihi profuit olim, не следует, что
нужно приписывать ей исключительное право на превосходство и
красоту. В особенности я не могу приписать такого исключительного
характера книгам семнадцатого века, какими бы прочными и основа-
тельными не были их качества. Другие нации, за исключением тех,
которые не имеют никакой литературной оригинальности, не понимают
нашей чрезвычайной привязанности к работам этого времени и видят в
них только третьеразрядную литературу, осмелюсь сказать, эхо латин-
280
ской литературы, которая сама была эхом греческой. Немцы, столь
широкие и эклектичные в своих вкусах, с такой страстью работающие
над прояснением малейших особенностей литературы итальянской,
испанской, нашего провансальского средневековья, почти никогда не
занимаются нашим великим веком и едва ли видят интерес в нем. С
моей точки зрения, они делают большую ошибку, но их пренебрежение
имеет очень серьезную причину. Эта литература слишком француз-
ская, я боюсь, она пострадает от применения к ней критики разума, не
допускающей исключительных предпочтений. Невозможно оспорить ее
титул классики, ее оставят школам, так как она единственная может
дать пищу, необходимую для молодежи; любопытные прочтут ее, как
они читают все, в качестве исторического документа памятной эпохи,
писатели будут искать в ней секрет выражения на нашем языке
мыслей, прежде ему чуждых. Но я сомневаюсь, что она может быть в
ее совокупности исключительным чтением людей, имеющих вкус, что
заметные умы всех времен должны прибегать к ней, чтобы возвы-
ситься, утешиться, уяснить свою судьбу. Мы преодолели тот интел-
лектуальный уровень, при котором была создана эта литература, мы
видим тысячу вещей, которых не видели самые проницательные люди
семнадцатого столетия, основы их знаний в наших глазах неполны и
неточны. Трудно допустить, чтобы расположение публики, читающей
не для очистки совести, но по внутренней потребности, было без-
гранично направлено на книги, в которых мало чему можно научиться
насчет занимающих нас проблем, при чтении которых наше моральное
и религиозное чувство часто бывает ранено, и в которых мы на каждом
шагу обнаруживаем ошибки, продолжая восхищаться гением тех, кто
их совершал.

Что касается истории, то я нахожу, что де Саси очень мало
заботится о началах. Верный своей литературной системе, де Саси
опасается, как бы дискуссия о фактах и разнообразие мнений не повре-
дили хорошему стилю истории. Он находит, что самое простое -
выбрать систему по вкусу, и верить ей на слово. "Признаюсь осторож-
но, — говорит он, - что при взгляде на эти чудовищные груды книг,
закрывающих вход в нашу историю, я чувствовал себя не раз готовым
проклясть эрудицию и пожалеть, что мы не держались попросту
нашего троянского происхождения и нашего доброго короля Францио-
на, сына Гектора и основателя французской монархии". Он едва изви-
няет самых красноречивых историков нашего времени за то, что они
являются одновременно учеными и критиками; он хотел бы удобной
версии, на почве которой могли бы свободно размышлять историки -
риторы и моралисты, Титы Ливии и Плутархи. Семнадцатый век
(за исключением бенедектинской школы) во многом понимал историю
таким образом, но именно в этом пункте нам наиболее трудно следо-
вать классической традиции. История является для нас непосредст-
венным созерцанием прошлого, и только дискуссии и интерпретации
документов могут обеспечить эту интуицию. Я, конечно, скандали-
зирую де Саси, но если бы мне предложили выбрать между заметками
оригинального историка и его полностью отредактированным текстом,
я бы предпочел заметки. Я отдал бы всю прекрасную прозу Тита Ливия
за несколько документов, которые он имел перед глазами и которые он
так странно иногда искажал. Собрание писем, депеш, отчетов о расхо-
дах, хартий, надписей говорит мне гораздо больше, чем самый свобод-
ный рассказ. Я даже не думаю, что можно было бы приобрести ясное
понимание истории, ее границ и степени доверия, которую нужно иметь
к различным способам исследования, без привычки работать с ориги-
нальными документами. Имея претензию основываться единственно на
принципах разума, либерализм обычно верит, что не имеет надобно-
сти в традициях. В этом его ошибка. "Надо признаться, - говорит
де Саси, - мы покончили с галлами и франками. В принципе неважно,
пришла ли наша свобода от германцев или нет. Ребенок уже родился,
он большой и сильный. Если бы кто-то из Буланвильеров потребовал
сегодня от имени своих предков-франков прав завоевания, мы бы
ответили ему, что в 1789 и в 1830 гг. побежденные римлянами рабы
осуществили реванш и стали в свою очередь завоевателями и побе-
дителями". Нет! Ни 1789, ни 1830 г. недостаточно, чтобы основать
свободу; значение имеют в настоящее время факт, осуществленный
варварами тысячу лет назад; великая хартия, вырванная восставшими
баронами; унижение, нанесенное назойливой королевской власти; стой-
кое сопротивление городов при защите их институтов. Ерли бы Галлия
вместо своих инстинктов равенства и однородности имела бы хоть
немного провинциального и муниципального духа, если бы такие силь-
ные единицы, как итальянские города или германские гильдии, могли
бы сформироваться на нашей почве, если бы Лион, Руан, Марсель
имели свои caroccio - символ независимости города - то админи-
стративная централизация была бы предотвращена; Филипп Красивый,
Луи XI, Ришелье, Луи XIV были сокрушены, революция не была бы ни
возможна, ни необходима. Ошибка либеральной школы состоит в
слишком большой вере, что свободу легко создать посредством рассуж-
дения, и в непонимании того, что прочное учреждение должно иметь
исторические корни. Увлеченная идеей, совершенно подобной той,
которая издавна управляет Китаем, я хочу сказать, тем ложным
мнением, что наилучшее общество то, какое организовано рационально
в благих целях, она забыла, что уважение к личности и существующим
правам настолько же выше счастья, насколько моральный интерес
превышает чисто временный. Она не видит, что из всех ее усилий
могла выйти только хорошая администрация, а не свобода, так как
свобода вытекает из права более старого и высшего, чем право госу-
дарства, а не из импровизированной декларации или более-менее
хорошо построенного философского рассуждения.

Есть две политические системы, которые всегда будут делить между
собой мир; одна основывается на абстрактном праве, другая - на
предшествующем владении. Франция, страна логики и общих идей,
всегда предпочитала первую. Кто осмелился бы бросить ей упрек, ведь
именно этому славному недостатку она обязана великолепием своей
истории и симпатией человеческого рода? Но такова уж ускользаю-
щая природа социальных явлений, что нация, которая с совершенной
282
искренностью трудилась ради свободы человеческого рода, была вслед-
ствие этого обречена на невозможность создать собственную свободу.
Рабы, покупающие свою свободу по копеечке, после вековых усилий
добившиеся не того, чтобы быть равными своим господам, а чтобы
существовать рядом с ними, оказываются сегодня более свободными,
чем нации, которые уже в Средние века объявили свободу человека*.
Купленная или вырванная шаг за шагом свобода более прочна, чем
свобода, дарованная природой. Думая основать абстрактное право, на
деле основали рабство, тогда как высокие английские бароны, очень
мало великодушные и образованные, но неуступчивые, когда речь шла
об их привилегиях, защищая их, создали настоящую свободу.

Мне кажется, что почти по всем пунктам, касающимся организации
гражданского общества, либеральная школа гораздо лучше видела по-
ставленную цель, чем средства ее достижения. Уничтожая привилегии
индивидов и сословий, она могла рассматривать различные обществен-
ные службы только как принадлежность государства. Власть в такой
системе функционировала единственно через чиновников, не являю-
щихся собственниками своих функций и не имеющих вследствие этого
никакой способности сопротивляться. Понятно, до какой степени тира-
нии мог довести подобный порядок. Действительно, если есть что-то
теоретически абсурдное, так это продажность судейских органов, в
результате чего некоторые лица и продавали право выносить приговор.
И между тем понятно, что являющийся владельцем своих функций
магистрат, стоящий таким образом выше любых желаний и надежд,
мог дать больше гарантий, чем чиновничий магистрат, зависящий от
того, кто доверил ему его функции. То же нужно сказать об исполни-
тельной власти. Феодальная концепция, согласно которой король
владел своей короной по праву меча, противоречит разуму. Напротив,
логической является концепция, рассматривающая верховную власть
как представительство общества. История доказывает, что первое
понимание, как бы оно не было абсурдно, дает в результате лучшее из
известных миру политических состояний, и что превосходство совре-
менной цивилизации над античной заключается в том, что королевская
власть в течение веков представляла собой только большую аренду, от
которой бывали избавлены в тот момент, когда отказывались от повин-
ностей, установленных обычаями или принятых сословиями.

Чтобы ясно видеть этот великий закон филосфии истории, который
открыла вовсе не логика, нужно исследовать Китай. Он предлагает для
философии истории чрезвычайно поучительное зрелище другого чело-
вечества, развивающегося почти без контактов с Европой и Западной
Азией и придерживающегося своей линии с последовательностью, о
которой не могли бы дать понятия наши более сложные цивилизации.
Китай с самой глубокой древности реализовал тип рационального

Известен любопытный приказ Луи X: "Так как согласно естественному праву
каждый должен быть свободен (feaue), учитывая, что наше королевство названо коро-
левством франков, и желая, чтобы вещи согласовывались с их названием, мы, на основе
рассмотрения нашего большого совета, приказываем..."
общества, основанного на равенстве, состязательности, просвещенной
администрации. Чеу-ли, род имперского альманаха времен Чеу* в XII в.
до н.э., превосходит в этом отношении все попытки современных
самых бюрократических государств. Император и наследные принцы
держались ритуалами и цензурой, чиновники всех степеней - иерархи-
ческой зависимостью и системой постоянной инспекции, народ -
обучением, которое только государство имело право ему дать. Вся
система покоилась на одной идее, что лишь государство обличено
властью ко благу всех* **. Пусть вообразят Академию моральных и
политических наук и французскую Академию преобразованными в
министерства и управляющими одна - состоянием умов, другая -
нравами, тогда получат довольно правильное представление об интел-
лектуальном и политическом устройстве Китая. Там уже давно реа-
лизован идеал тех, кто мечтает об административном управлении
умами***. Когда иезуиты в Киенлонге доказали ошибки священной
астрономии, то император отказался их исправить под тем предлогом,
что реформа нанесла бы ущерб классическим книгам и потребовала бы
введения новых слов. К чему же привела такая, по видимости,
разумная, а на деле гибельная организация? К беспримерному в истории
упадку, когда империя в сто пятьдесят миллионов человек ждет, чтобы
несколько тысяч варваров стали бы ее учителями и обновителями. С
Китаем случится то же, что случилось с Римской империей после
нашествия германских отрядов. Всякое государство, которое жертвует
моральными интересами и свободной инициативой граждан благо-
получию, идет против поставленной самому себе цели: небольшого
числа энергичных людей, пришедших извне или изнутри, достаточно,
чтобы перевернуть безразличную ко всему, кроме покоя, страну, чтобы
заставить ее признать себя и создать таким образом новую подлинную
знать, основывающуюся на моральной силе и воле.

Какое бы пристрастие не проповедовали сегодня к варварству и
варварам, нужно признать, говорит де Саси, что наша цивилизация
римская, наши законы и литература римские, римский дух в конце
концов победил дух варваров. Это очень верно. Весь секрет нашей
истории заключается в борьбе галло-романского духа против герман-
ского (де Саси называет его варварским). Галл испытывает отвраще-
ние к разделенной верховной власти, характерной для феодальности, и
желает постоянно вернуться к эгалитарному управлению империи, не
империи первых цезарей, отмеченной еще некоторым духом аристокра-
тизма, а к империи времен Диоклетиана, которая оставалась всегда
идеалом нашей страны. Французская революция и все, что за ней
последовало, были последним актом борьбы галльского и германского
духа, закончившегося определенной победой первого. Я знаю, много

См. перевод покойного Эдуарда Био (Париж, 1851) и работу того же ученого
"История народного образования в Китае" (Париж, 1847).

** Mohl М. Journal asiatique. Aout 1851.

*** См.: "Воспоминания" Базена о Пекинской Академии (Journal asiatique. Janvier,

1858).

284
германских элементов вошли в начала Революции и придали движению
первых лет поистине свободный вид. Но они исчезли в борьбе, оставив
доминировать галльский дух, который начиная с Конвента и вплоть до
1815 г. дал полную волю своей любви к унитарной администрации и
своей антипатии ко всякой независимости. Именно тогда государствен-
ные интересы, провозглашенные в первый раз законниками Филиппа
Красивого, определенно взяли верх над благородным принципом средне-
вековья, не допускающим ничего, кроме права индивидов. Я не принад-
лежу к тем, кто рассматривает средневековье как совершенную эпоху
моральности и счастья, но мне кажется тем не менее, что либеральная
школа немного клевещет на нее. Средневековье только во второй
своей половине было свирепой эпохой, когда церковь стала гонитель-
ницей, а феодализм кровавым. До этого были долгие века, в течение
которых феодализм был поистине патриархальным, а церковь материн-
ской. Я думаю, что от восьмого до двенадцатого веков христианские
страны, защищенные от набегов сарацинов и норманнов, жили доволь-
но счастливо.

Я бы не настаивал на этих исторических тонкостях, если бы
недостатки образа действий либеральной школы не коренились почти
все в ее философии истории, неполной и иногда порочной. Ошибки
относительно революции Каролингов, начал феодального строя, отно-
сительно тринадцатого века, Филиппа Красивого не являются безобид-
ными, как думает де Саси. Следствия всегда несут на себе печать
исходного принципа. Отправляясь от абстрактной идеи о рациональной
верховной власти, действующей во имя большего блага нации, либе-
ральная партия не может рассматривать себя как простого борца за
права всех и развитие инициативы каждого. По необходимости вещей
она была приведена к управлению. Она с основанием считает, что
общество, чтобы быть процветающим, должно быть очень сильным, но
она ошибалась, думая, что средством укрепления общества является
обилие управления. Несмотря на многочисленные меры предосторож-
ности, установленный и поддерживаемый ею не без славы порядок
рухнул из-за самых неслыханных неожиданностей, о которых только
помнит история. Я не хочу делать либеральную партию ответственной
за ситуацию, не ею созданной. Гибельный принцип вел ее. Революция,
с которой она себя связала, могла создать администрации, а не учреж-
дения. Она стремилась уничтожить принцип, который создает институ-
ты, а именно — завоевание и личное право.

Организация народного образования кажется мне самым типичным
примером, чтобы понять серьезные последствия усвоенного либераль-
ной школой принципа и показать, как этот принцип по самой своей
природе может повернуться против тех, кто его основал. Англия, Гер-
мания, старая Франция в интересах науки и воспитания пользовались
богатыми корпорациями, почти независимыми от гражданской власти.
Новая Франция по ее привычке решила эту проблему с помощью
администрации. Ежегодно каждый город Франции получал из бюро на
улице де Гренель незнакомых ему людей, обязанных воспитывать его
детей по правилам, в создании которых он не принимал никакого
участия. "Все, что относится к еде, развлечениям, прогулкам, сну, -
говорит регламент 1802 г„ - должно делаться совместно... В каждом
лицее должна быть библиотека из пятнадцати сотен томов, все библио-
теки должны содержать одни и те же работы, ни одна работа не может
быть помещена туда без разрешения министра внутренних дел". Это
рассматривалось как самое прекрасное творение эпохи, и я охотно был
бы того же мнения, если бы мне доказали, что люди, обязанные
применять такой регламент, будут всегда людьми широкого ума, тон-
кими, достойными, понимающими с деликатностью проблемы воспита-
ния и руководства умами, но, по чести, можно ли иметь такую уверен-
ность? Если же допускают как возможную гипотезу, что подобное
управление попало бы в руки людей, не имеющих перечисленных
качеств, то пусть подумают о последствиях. Самые дорогие интересы
духа, все литературное, научное, философское, даже религиозное дви-
жение попало бы во власть людей тем более опасных, чем более усо-
вершенствованной была бы административная машина, которой они
служили.

Не надо думать, что Революция 1789 г. избавляет нас от необходи-
мости проникать глубже в прошлое человечества. Каким бы важным не
было это событие, оно вызывает у нас оптическую иллюзию, почти так
передний план гор ограничивает видимость, скрывая более дальние
горы. Революция поражает прежде всего своей возвышенностью и
страстностью, какую имеют все истории, разворачивающиеся на
улице. Она долго меня ослепляла. Я хорошо видел интеллектуальную
посредственность и малую образованность тех, кто ее делал, но я
упрямо приписывал ей большую политическую важность. С тех пор я
понял, что за небольшим числом исключений, люди того времени были
также наивны в политике, как в истории и философии. Учитывая
одновременно мало явлений, они не замечали, насколько человеческое
общество представляет сложную машину, насколько условия его су-
ществования и процветания зависят от неуловимых оттенков. Углуб-
ленное знание истории у них отсутствовало совершенно. Постоянная
напыщенность дурного тона волновала их ум и приводила их в то сос-
тояние опьянения, которое свойственно французскому духу и из кото-
рого часто проистекают великие вещи, но зато делаются невозможным
всякое предвидение будущего и широкий политический взгляд.

Но является ли это поводом, чтобы отчаяться и считать либе-
ральное развитие Франции увядшим в пору цветения? Конечно, нет.
Это повод, чтобы удвоить усилия и реализовать те преимущества,
которых наши отцы не оставили нам в наследство. В политике, как и в
морали, настоящими являются повседневные обязанности. Только
слабые души строят свои мнения в зависимости от вероятных успехов в
будущем. Я сказал бы даже, что будущее не имеет значения для чест-
ного человека, ибо чтобы служить прекрасным и добрым делам, нео-
бязательно знать, что они восторжествуют. Если какой-нибудь класс
французского общества не выполнил выпавшей ему задачи, из этого
следует один вывод, а именно, что остается занять его место. Всякая
нация проходит по пути истории, имея существенный порок, который ее
286
подрывает, как каждый из нас от рождения несет греховное начало,
каковое, если ничего не случится, должно восторжествовать. Но масса
случайностей непрестанно вмешивается, меняя тот ход событий, каким
бы они развивались, повинуясь необходимости. Афинская демократия
является еще сегодня поддержкой мира и, однако, эта демократия с
первых дней была отмечена коренным пороком. Римская империя несла
в себе со времен Августина зерно распада, однако она просущество-
вала со своей раной четыре или пять веков и в своей медленной агонии
пережила век Антониев. Большая пустота, котору носит в своем
сердце Франция, не должна больше нам препятствовать в больших на-
деждах и постоянных усилиях.

Конечно, если бы одна раса и одна власть существовали в совре-
менной Европе, если бы христианские нации составляли единый мир,
аналогичный orbis romanus, упадок был бы неизбежен, так как не
существовало бы вне этого замкнутого круга никакого элемента воз-
рождения. Но принципы различия и собственной жизненной силы,
которые создали в Европе непобедимое препятствие ко всякому все-
общему господству, будут спасением современного мира. Разделенная
цивилизация имеет ресурсы, которых не знает унитарная цивилизация.
Римская империя погибла, потому что она не имела противовеса. Но
если бы рядом с империей существовали хорошо организованные гер-
манцы и славяне, то империя, вынужденная считаться с препятствиями
и со свободой вовне, придерживалась бы совсем другой линии: дес-
потизм может продолжаться лишь при условии, что все окружающие
его страны действуют с ним в унисон. Здесь есть момент надежды.
Стоик был вправе завернуться в свой плащ и отчаяться в добродетели,
ибо не было никакого выхода из железного круга, в котором он жил, и
вплоть до рая обитаемого тогда мира он находил ужасного центуриона,
представляющего его безжалостную родину. Сотни раз в истории самая
высокая и самая деликатная мысль погибала, сотни раз доброе дело
терпело ущерб, и я убежден, что авторы самых благородных усилий,
предпринятых человечеством, чтобы достичь блага, составят когда-
нибудь общий культ неизвестных святых. Это коренилось в том, что в
прошлые века сила разума была зажата в узкие границы. С начала но-
вых времен сознание человечества чрезвычайно расширилось. Досто-
инство характера и благородство не имеют более наградой только сим-
патию небольшого числа прекрасных душ, всегдашних друзей побеж-
денных. Симмах19 не произносит более в пустоте свою апологию
умершим богам, и Боэций20 не пишет более в тюрьме свои "Утешения
философией".
Д.С. Милль

О СВОБОДЕ

ГЛАВА 1

Введение

Предмет моего исследования - не так называемая свобода воли,
столь неудачно противопоставленная доктрине, ложно именуемой
доктриною философской необходимости, а свобода гражданская или
общественная, - свойства и пределы той власти, которая может быть
справедливо признана принадлежащей обществу над индивидуумом.
Вопрос этот редко ставился и едва ли даже когда-либо рассматривался
в общих его основаниях, но тем не менее он был присущ всем прак-
тическим вопросам нашего времени, имел сильное влияние на их прак-
тическое решение, и скоро, вероятно, наступит время, когда он будет
признан самым жизненным вопросом будущего. Собственно говоря, это
вопрос не новый, - можно даже сказать, что он, почти с самых отда-
ленных времен, в некотором смысле, разделял людей; он на той сту-
пени прогресса, на которую в настоящее время вступила наиболее ци-
вилизованная часть человечества, он представляется при совершенно
новых условиях, и потому требует совершенно иного и более основа-
тельного рассмотрения.

Борьба между свободой и властью есть наиболее резкая черта в тех
частях истории, с которыми мы всего ранее знакомимся, а в особен-
ности в истории Рима, Греции и Англии. В древние времена борьба эта
происходила между подданными, или некоторыми классами подданных,
и правительством. Тогда под свободой разумели охрану против тирании
политических правителей, думая (за исключением некоторых греческих
демократий), что правители, по самому положению своему необходимо
должны иметь свои особые интересы, противоположные интересам уп-
равляемых. Политическая власть в те времена принадлежала обыкно-
венно одному лицу, или целому племени, или касте, которые получали
ее или по наследству, или вследствие завоеваний, а не вследствие же-
лания управляемых, - и управляемые, обыкновенно, не осмеливались, а
может быть и не желали, оспаривать у них этой власти, хотя и стара-
лись оградить себя всевозможными мерами против их притеснительных
действий, - они смотрели на власть своих правителей, как на нечто
необходимое, но и в то же время в высшей степени опасное, как на
орудие, которое могло быть одинаково употреблено и против них, как и
против внешних врагов. Тогда признавалось необходимым существова-
ние в обществе такого хищника, который был бы довольно силен,
чтобы сдерживать других хищников и охранять от них слабых членов
общества; но так как и этот царь хищников был также не прочь поль-
зоваться за счет охраняемого им стада, то вследствие этого каждый
член общины чувствовал себя в необходимости быть вечно настороже
против его клюва и когтей. Поэтому в те времена главная цель, к
которой направлялись все усилия патриотов, состояла в том, чтобы ог-
раничить власть политических правителей. Такое ограничение и назы-
валось свободой. Эта свобода достигалась двумя различными способа-
ми: или, во-первых, через признание правителем таких льгот, называв-
шихся политическою свободой или политическим правом, нарушение
которых со стороны правителя считалось нарушением обязанности и
признавалось законным основанием к сопротивлению и общему восста-
нию; или же, во-вторых, через установление конституционных преград.
Этот второй способ явился позднее первого; он состоял в том, что для
некоторых наиболее важных действий власти требовалось согласие
общества или же какого-нибудь учреждения, которое считалось пред-
ставителем общественных интересов. В большей части европейских го-
сударств политическая власть должна была более или менее подчи-
ниться первому из этих способов ограничения. Но не так было со вто-
рым способом, и установление конституционных — или же там, где они
существовали, улучшение их, - стало повсюду главною целью поклон-
ником свободы. Вообще либеральные стремления не шли далее консти-
туционных ограничений, пока человечество довольствовалось тем, что
противопоставляло одного врага другому и соглашалось признавать над
собой господина, с условием только иметь более или менее действи-
тельные гарантии против злоупотребления им своей властью.

Но с течением времени в развитии человечества наступила наконец
такая эпоха, кагда люди перестали видеть неизбежную необходимость
в том, чтобы правительство было властию, независимою от общества,
имеющего свои особые интересы, различные от интересов управляе-
мых. Признано было за лучшее, чтобы правители государства избира-
лись управляемыми и сменялись по их усмотрению. Установилось мне-
ние, что только этим путем и можно предохранить себя от злоупот-
реблений власти. Таким образом прежнее стремление к установлению
конституционных преград заменилось, мало-помалу, стремлением к ус-
тановлению таких правительств, где бы власть была в руках выборных
и временных правителей, - и к этой цели направились все усилия на-
родной партии повсюду, где только такая партия существовала. Так
как вследствие этого борьба за свободу утратила прежнее свое значе-
ние борьбы управляемых против правителей и стала борьбой за уста-
новление таких правительств, которые бы избирались на определенное
время самими управляемыми, то при этом возникла мысль, что ограни-
чение власти вовсе не имеет того значения, какое ему приписывают, —
что оно необходимо только при существовании таких правительств, ко-
торых интересы противоположны интересам управляемых, - что для
свободы нужно не ограничение власти, а установление таких прави-
J0.O свободе	289
телей, которые бы не могли иметь других интересов и другой воли,
кроме интересов и воли народа, а при таких правителях народу не
будет никакой надобности в ограничении власти, потому что ограниче-
ние власти было бы в таком случае охранением себя от своей
собственной воли: не будет же народ тиранить сам себя. Полагали, что
имея правителей, которые перед ним ответственны и которых он
может сменять по своему усмотрению, он может доверить им власть
без всякого ограничения, так как эта власть будет в таком случае не
что иное, как его же собственная власть, только известным образом
концентрированная ради удобства. Такое понимание, или правильно
сказать, такие чувства были общи всему последнему поколению евро-
пейского либерализма, и на континенте Европы они преобладают еще и
до сих пор. Там до сих пор еще встречаются только, как блистательное
исключение, также политические мыслители, которые бы признавали
существование известных пределов, далее которых не должна прости-
раться правительственная власть, если только правительство не
принадлежит к числу таких, каких, по их мнению, и существовать
вовсе не должно. Может быть такое направление еще и теперь
господствовало бы также и у нас, в Англии, если бы не изменились те
обстоятельства, которые его одно время поддерживали.

Успех нередко разоблачает такие пороки и недостатки, которые при
не-успехе легко укрываются от наблюдения: это замечание равно при-
менимо не только к людям, но и к философским и политическим тео-
риям. Мнение, что будто народ не имеет никакой надобности ограни-
, чивать свою собственную власть над самим собою, - такое мнение мог-
ло казаться аксиомой, пока народное правление существовало только,
как мечта, или как предание давно минувших дней. Мнение это не
могло поколебать и такие необычайные события, выходящие из
обыкновенного порядка вещей, как некоторые из тех, которыми озна-
меновалась французская Революция, так как эти события были делом
только немногих, захвативших в свой руки власть, и виноваты в них
были не народные учреждения, а тот аристократический и монар-
хический деспотизм, который вызвал собою столь страшный кон-
: вульсивный взрыв. Но когда образовалась обширная демократическая
республика и заняла место в международной семье, как один из самых
могущественных ее членов, тогда избирательное и ответственное
правительство стало предметом наблюдения и критики, как это бывает
со всяким великим фактом. Тогда заметили, что подобные фразы, как
самоуправление и власть народа над самим собою, не совсем точны.
Народ, облеченный властью, не всегда представляет тождество с
народом, подчиненным этой власти, и так называемое самоуправление
не есть такое правление, где бы каждый управлял сам собою, а такое,
где каждый управляется всеми остальными. Кроме того, воля народа
на самом деле есть не что иное, как воля наиболее многочисленной или
наиболее деятельной части народа, т.е. воля большинства или тех, кто
успевает заставить себя признать за большинство, - следовательно,
народная власть может иметь побуждения угнетать часть народа, и
поэтому против ее злоупотреблений также необходимы меры, как и
290
против злоупотреблений всякой другой власти. Стало быть, ограни-
чение правительственной власти над индивидуумом не утрачивает
своего значения и в том случае, когда облеченные властью ответ-
ственны перед народом, т.е. перед большинством народа. Этот взгляд
не встретил возражений со стороны мыслителей и нашел сочувствие в
тех классах европейского общества, которых действительные или мни-
мые интересы не сходятся с интересами демократии, поэтому он рас-
пространился без всякого затруднения и в настоящее время в полити-
ческих умозрениях "тирания большинства" обыкновенно включается в
число тех зол, против которых общество должно быть настороже.

Но мыслящие люди сознают, что когда само общество, т.е. об-
щество коллективно, становится тираном по отношению к отдельным
индивидуумам, его составляющим, то средства его к тирании не
ограничиваются теми только средствами, какие может иметь пра-
вительственная власть. Общество может приводить и приводит само в
исполнение свои собственные постановлениями если оно делает по-
становление неправильное или такое, посредством которого вмеши-
вается в то, во что не должно вмешиваться, тогда в этом случае
тирания его страшнее всевозможных политических тираний, потому что
хотя она и не опирается на какие-нибудь крайние уголовные меры, но
спастись от нее гораздо труднее, - она глубже проникает во все
подробности частной жизни и кабалит самую душу.

Вот почему недостаточно иметь охрану только от правительствен-
ной тирании, но необходимо иметь охрану и от тирании господствую-
щего в обществе мнения или чувства, — от свойственного обществу
тяготения, хотя и не уголовными мерами, насильно навязывать свои
идеи и свои правила тем индивидуумам, которые с ним расходятся в
своих понятиях, - от его наклонности не только прекращать всякое
развитие таких индивидуальностей, которые не гармонируют с гос-
подствующим направлением, но, если возможно, то и предупреждать их
образование и вообще сглаживать все индивидуальные особенности,
вынуждая индивидуумов сообразовать их характеры и известными об-
разцами. Есть граница, далее которой общественное мнение не может
законно вмешиваться в индивидуальную независимость; надо устано-
вить эту границу, надо охранить ее от нарушений, - это также необхо-
димо, как необходима охрана от политического деспотизма.

Что такая граница необходима, это бесспорно: но практический воп-
рос, как провести эту границу, как согласить личную независимость и
общественный контроль, - этот вопрос почти еще не тронут. Все, что
делает для человека ценным его существование, условливается нало-
жением ограничений на свободу действий других людей. Следова-
тельно, необходимо, чтобы закон, - а в тех случаях, которые не могут
быть предметом закона, необходимо, чтобы общественное мнение
обязывало людей исполнять известные правила поведения. Но какие
же должны быть эти правила, - вот в чем самый важный для людей
вопрос, а между тем, за весьма немногими только исключениями, это
один из тех вопросов, в разрешении которых сделано наименее успеха.

Не найдется двух таких столетий и едва ли найдутся две такие
Ю*	291
страны, которые бы решали этот вопрос одинаково. Мало того:
решение одного столетия делается обыкновенно предметом удивления
для другого столетия, а равно решение одной страны - для другой.
А между тем, если мы остановимся на отношении к этому вопросу
людей известной эпохи и известной страны, то мы увидим, что решение
его представлялось для них столь же мало затруднительным, как если
бы он и не был вопросом и был бы уже раз и навсегда единогласно
порешен человечеством. Правила, которые у них господствовали, ка-
зались им несомненными, очевидными сами по себе; эта почти
всеобщая иллюзия представляет собой один из примеров магического
влияния привычки, которая не есть только, как говорит пословица,
вторая натура, но постоянно ошибочно принимается за первую. Дей-
ствие привычки устраняет в людях всякое сомнение относительно
непреложности господствующих правил поведения, и действие это тем
более сильно, что люди обыкновенно не чувствуют потребности в
каких-либо доказательствах для убеждения себя в истинности этих
правил или для оправдания их перед другими. В тех предметах, к
которым обыкновенно относятся эти правила, свидетельство наших
собственных чувств стоит всевозможных доказательств и делает все
доказательства бесполезными, - таково общераспространенное мнение,
которое поддерживают даже люди, имеющие притязание быть фи-
лософами. Каждому человеку присуще желание, чтобы другие люди
поступали таким же образом, как он сам поступает, и все сочув-
ственные ему люди имеют в этом отношении одинаковое с ним
желание, - вот что в действительности руководит мнением людей
касательно правил поведения. Конечно, люди не сознают, чтобы их
мнения о правилах поведения условливались их личным вкусом; но, тем
не менее, мы не можем не признать делом личного вкуса такие мнения,
которые в подтверждение своей истинности не приводят никаких
доводов, или же, вместо всяких доводов, ссылаются на то, что так
думают и другие люди, тогда как это обстоятельство, что известное
мнение разделяется многими людьми, нисколько не доказывает истин-
ности мнения, а свидетельствует только, что известный вкус при-
надлежит не одному, а многим индивидуумам. Для людей, не выхо-
дящих из общего уровня, их личных вкус, когда его разделяют другие
люди, составляет не только совершенно достаточное доказательство,
но и единственную основу их понятий о нравственности, которые не
основаны на религии, и служит для них даже главным истолкователем
тех нравственных правил, которые дает им религия. Следовательно,
мнение людей о том, что похвально и что предосудительно, находится
в зависимости от тех разнообразных причин, которые влияют на об-
разование в человеке того или другого желания касательно поведения
других людей, и которые в этом случае столь же многочисленны, как и
вообще при образовании всякого рода желаний. Причины эти
заключаются иногда в степени умственного развития людей, а иногда в
их предрассудках и предубеждениях, - часто в их социальных стрем-
лениях, а не редко и в стремлениях антисоциальных, в зависти, гордо-
сти, презрении, - но большею же частью в их законных или незакон-
292 ; „ .
ных личных целях, в тех желаниях и опасения, которые возбуждаются
в них их личными интересами. Во всех обществах, где один класс
господствует над другими, большая часть общественной нравст-
венности условливается интересами господствующего класса и его соз-
нанием своего превосходства. Так, в отношениях между спартанцами и
илотами, между плантаторами и неграми, между правителями и
управляемыми, между благородными и неблагородными, между мужчи-
нами и женщинами большая часть понятий истекает из интересов и
чувств господствующего класса, и эти понятия в свою очередь воз-
действуют на нравственные понятия членов господствующего класса
касательно их отношений между собою. Напротив, в тех обществах,
где класс, некогда господствовавший, утратил свое преобладание, или
где его преобладание стало непопулярным, там нерасположение к
этому преобладанию становится нередко главным условием, влияю-
щим на нравственные чувства людей. Другой принцип, играющий
важную роль в образовании правил поведения, налагаемых на людей
законом или общественным мнением, состоит в раболепстве, в желании
угодить своим временным господам или богам. Это раболепство, хотя
по существу своему и есть чувство совершенно эгоистическое, но тем
не менее оно не имеет в себе ничего лицемерного, - оно порождает в
людях антипатии, совершенно искренние, - этому-то чувству люди и
обязаны были своею способностью жечь колдунов и еретиков. Кроме
того, в направлении нравственных чувств, при всех этих, более низких
по своему достоинству, влияниях, всегда имело свою долю участие, и
довольно значительную, также и то, что составляло очевидный об-
щественный интерес. Правда, влияние общественного интереса на
нравственные понятия обыкновенно были не ради самого этого ин-
тереса, не истекало из сознания людьми того значения, какое обще-
ственный интерес должен иметь по отношению к их поступкам, а было
только следствием тех симпатий или антипатий, которые этот интерес
порождал в людях, и хотя стремления этих симпатий или антипатий не
имели ничего общего или имели весьма мало общего с общественными
интересами, но это нисколько не умаляло их влияния на установление
тех или других нравственных правил.

Итак, симпатии и антипатии общества или наиболее могущественной
части общества, — вот что в действительности главным образом опре-
деляет, какие именно правила обязаны соблюдать индивидуумы под
страхом, в случае несоблюдения их, навлечь на себя преследование со
стороны закона или со стороны общественного мнения. Люди, стояв-
шие выше общего уровня по своему умственному развитию и по своим
чувствам, обыкновенно оставляли неприкосновенный самый принцип, на
котором основывался такой порядок вещей, хотя и входили с ним в
столкновение в некоторых частных его применениях. Их занимал воп-
рос о том, что должно быть для общества предметом симпатии и анти-
патии, а не о том, должны ли общественные симпатии и антипатии
быть законом для индивидуумов. Они не вступались за еретиков, не
действовали во имя свободы, а стремились только к тому, чтобы изме-
нить те господствующие чувства, которые не были согласны с их лич-
ными чувствами. Только по религиозному вопросу некоторые индивиду-
умы становились по временам на более высшую точку зрения и упорно
отстаивали ее: это обстоятельство весьма поучительно во многих
отношениях, а не только в том отношении, что представляет собой
наиболее разительный пример погрешимости так называемого нравст-
венного чувства, так как odium theologicum в людях, искренно набож-
ных, составляет самое непреложное проявление этого чувства. Те,
которые первые свергли с себя иго так называемой всемирной церкви,
были вообще также мало расположены допускать различие в религиоз-
ных мнениях, как и сама эта церковь. Но когда, наконец, после
ожесточенной борьбы, не доставившей решительного торжества ни
одной из борящихся сторон, различные церкви или секты вынуждены
были ограничить свои желания сохранением того, что уже имели, тогда
меньшинство, утратив надежду сделаться большинством, увидело себя
в необходимости направить все свои усилия только к тому, чтобы те,
которых оно не успело обратить в свою веру, не препятствовали ему
исповедывать свои особые религиозные мнения. Итак, власть общества
над индивидуумом вызывала против себя прямой протест почти
исключительно только в деле религии, и только в религиозной сфере
права индивидуума по отношению к обществу были заявлены как
принцип. Большая часть великих писателей, которым мы и обязаны той
религиозной свободой, какую только имеем, признавали право совести
неотъемлемым правом человека и решительно отрицали, чтобы
человек был обязан кому-либо отчетом в своих религиозных верова-
ниях. Но людям вообще столь свойственна нетерпимость во всем, что
близко их сердцу, что едва ли когда-нибудь религиозная свобода су-
ществовала иначе, как благодаря религиозной индеферентности, кото-
рая не любит, чтобы ее покой нарушали какими-нибудь богословскими
спорами. По общему понятию религиозных людей, едва ли не всех без
исключения, и даже в тех странах, которые пользуются наибольшей
религиозной свободой, терпимость в деле религии должна быть допус-
каема не иначе, как с известными ограничениями. По понятию одних
может быть терпимо разномыслие по вопросам, касающимся церковно-
го управления, но никак не разномыслие по догме; по понятию же дру-
гих могут быть терпимы всякого рода иноверцы, но только не паписты
и не унитарии; третьи признают терпимыми все иноверия, которые не
отрицают откровения, и только немногие идут далее этого и ставят
условием терпимости веру в Бога и в будущую жизнь. Везде, где толь-
ко большинство проникнуто искренним, сильным религиозным чувст-
вом, там оно почти нисколько не поступилось своими притязаниями за
исключительное господство.

В Англии, вследствие некоторых особенностей ее политической ис-
тории, хотя иго общественного мнения может быть и тяжелее, но зато
иго закона легче, чем в какой-либо другой стране Европы; там сущест-
вует довольно сильное нерасположение к всякого рода вмешательству
законодательной или исполнительной властей в частную жизнь, но это
происходит не столько вследствие уважения к индивидуальной незави-
симости, сколько вследствие старой привычки смотреть на правительст-
во, как на представителя интересов, противоположных интересам об-
щества. Большинство английского общества еще не дошло до созна-
ния, что правительственная власть есть его собственная власть и что
мнения правительственные суть его собственные мнения. Когда оно
дойдет до этого сознания, то свобода индивидуума по всей вероятности
в такой же степени будет терпеть от правительственного вмеша-
тельства, в какой в настоящее время терпит от вмешательства об-
щественного мнения. И теперь англичане готовы всегда встретить
сильным отпором всякую попытку со стороны закона контролировать
индивидуумов по таким предметам, по которым они привыкли стоять
вне всякого контроля; но при этом они нисколько не разбирают,
действительно ли известный предмет должен или не должен подлежать
легальному контролю, и вследствие этого нерасположение их к прави-
тельственному вмешательству, само по себе весьма похвальное, хотя
часто и применяется кстати, но часто также применяется и совершенно
невпопад. У них нет принципа, которым бы они оценивали правиль-
ность или неправильность правительственного вмешательства, все их
суждения в этом случае совершенно произвольны, - каждый судит по
своим личным наклонностям. Одни охотно поощряют правительство на
всякое дело, если только видят, что правительство в этом случае
может принести пользу или устранить вред, - другие же предпочитают
лучше перенести зло, чем расширять сферу правительственной дея-
тельности. Таковы два главных направления, - и когда возникает воп-
рос о правительственном вмешательстве по какому-нибудь частному
случаю, одни становятся за вмешательство, другие - против, смотря по
тому, которого из этих направлений они придерживаются; или же смот-
ря по интересу, какой возбуждает в них тот предмет, на которых пред-
полагается обратить правительственную деятельность; или же смотря
по тому, ожидают ли от правительства, что оно поступит именно так,
как того желают, или же поступит иначе; но редко, чтобы суждения в
этом случае основывались на твердо установившемся мнении: должен
ли известный предмет подлежать правительственному вмешательству
или не должен. По неимению принципа, который бы руководил их суж-
дением, как та, так и другая стороны часто впадают в заблуждение:
одни нередко обращаются к правительственному вмешательству, когда
этого вовсе не следует, а другие нередко осуждают это вмеша-
тельство, когда оно вовсе не заслуживает осуждения.

Цель настоящего исследования состоит в том, чтобы установить тот
принцип, на котором должны основываться отношения общества к ин-
дивидууму, т.е. на основании которого должны быть определены как те
принудительные и контролирующие действия общества по отношению
к индивидууму, которые совершаются с помощью физической силы в
форме легального преследования, так и те действия, которые заклю-
чаются в нравственном насилии над индивидуумом чрез общественное
мнение. Принцип этот заключается в том, что люди, индивидуально
или коллективно, могут справедливо вмешиваться в действия инди-
видуума только ради самосохранения, что каждый член цивилизо-
ванного общества только в таком случае может быть справедливо
подвергнут какому-нибудь принуждению, если это нужно для того,
чтобы предупредить с его стороны такие действия, которые вредны
для других людей, - личное же благо самого индивидуума, физическое
или нравственное, не составляет достаточного основания для какого бы
то ни было вмешательства в его действие. Никто не имеет права
принуждать индивидуума что-либо делать, или что-либо не делать, на
том основании, что от этого ему самому было бы лучше, или что от
этого он сделался бы счастливее, или наконец, на том основании, что,
по мнению других людей, поступить известным образом было бы
благороднее и даже похвальнее.

Все это может служить достаточным основанием для того, чтобы
поучать индивидуума, уговаривать, усовещивать, убеждать его, но
никак не для того, чтобы принуждать его или делать ему какое-нибудь
возмездие за то, что он поступил не так, как того желали. Только в том
случае дозволительно подобное вмешательство, если действия индиви-
дуума причиняют вред кому-либо.

Власть общества над индивидуумом не должна простираться далее
того, насколько действия индивидуума касаются других людей; в тех
же своих действиях, которые касаются только его самого, индивидуум
должен быть абсолютно независим над самим собою, - над своим телом
и духом он неограниченный господин.

Едва ли есть надобность оговаривать, что под индивидуумом я разу-
мею в этом случае человека, который находится в полном обладании
своих способностей, и что высказанный мною принцип не применим, ко-
нечно, к делям и малолетним и вообще к таким людям, которые по
своему положению требуют, чтоб о них заботились другие люди и ох-
раняли их только от того зла, какое могут им сделать другие, но и от
того, какое они могут сделать сами себе. По тем же причинам мы дол-
жны считать этот принцип равно неприменимым и к обществам, на-
ходящимся в таком состоянии, которое справедливо может быть назва-
но состоянием младенческим. В этом младенческом состоянии обществ
обыкновенно встречаются столь великие препятствия для прогресса,
что едва ли и может быть речь о предпочтении тех или других средств
к их преодолению, и в этом случае достижение прогресса может оправ-
дывать со стороны правителя такие действия, которые не согласны с
требованиями свободы, потому что в противном случае всякий прог-
ресс, может быть, был бы совершенно недостижим. Деспотизм может
быть оправдан, когда идет дело о народах варварских и когда при этом
его действия имеют целью прогресс и на самом деле приводят к прог-
рессу.

Свобода не применима как принцип при таком порядке вещей, когда
люди еще не способны к саморазвитию путем свободы; в таком случае
самое лучшее, что они могут сделать для достижения прогресса, это -
безусловно повиноваться какому-нибудь Акбару1 или Карлу Великому2,
если только так будут счастливы, что в среде их найдутся подобные
личности.

Но как скоро люди достигают такого состояния, что становятся
способны развиваться через свободу (а такого состояния давно уже
296
достигли все народы, которых может касаться наше исследование),
тогда всякое принуждение, прямое или косвенное, посредством пре-
следования или кары, может быть оправдано только как необходимое
средство, чтобы оградить других людей от вредных действий инди-
видуума, но не как средство сделать добро самому тому индивидууму,
которого свобода нарушается этим принуждением.

Здесь кстати заметить, что я не пользуюсь для моей аргументации
теми доводами, которые мог бы заимствовать из идеи абстрактного
права, предполагающей право совершенно независимым от пользы.
Я признаю пользу верховным судьей для разрешения всех этических
вопросов, т.е. пользу в обширном смысле, ту пользу, которая имеет
своим основанием постоянные интересы, присущие человеку, как
существу прогрессивному. Я утверждаю, что эти интересы оправды-
вают подчинение индивидуума внешнему контролю только по таким
его действиям, которые касаются интересов других людей. Если кто-
либо совершит поступок, вредный для других, to a prima facie подлежит
или легальной каре, или же общественному осуждению, если легальная
кара в данном случае неудобоприменима. Индивидуум может быть
справедливо принуждаем совершать некоторые положительные дей-
ствия ради пользы других людей, так, например, свидетельствовать в
суде, принимать известную долю участия в общей защите или в каком-
либо общем деле, необходимом для интересов того общества, покро-
вительством которого он пользуется, совершать некоторые добрые
дела, например, в некоторых случаях спасти жизнь своего ближнего или
оказать покровительство беззащитному против злоупотреблений силь-
ного; все это такого рода действия, которые индивидуум обязан со-
вершать, и за несовершение которых он может быть совершенно
правильно подвергнут ответственности перед обществом.

Человек может вредить другим не только своими действиями, но
также и своим бездействием: в обоих случаях он ответствен в при-
чиненном зле, но только привлечение к ответу в последнем случае
требует большей осмотрительности, чем в первом.

Делать человека ответственным за то, что он причинил зло, - это
есть общее правило; делать же его ответственным за то, что он не
устранил зла, — это уже не правило, а, говоря сравнительно, только
исключение. Но много таких случаев, которые по своей очевидности и
по своей важности совершенно оправдывают подобное исключение. Во
всем, что так или иначе касается других людей, индивидуум de jure
ответствен или прямо перед теми, чьи интересы затронуты, или же
перед обществом, как их охранителем.

Нередко случается, что индивидуум по совершенно основательным
причинам не подвергается никакой ответственности за причиненное им
зло; но причины эти не в том заключаются, чтоб индивидуум дей-
ствительно не должен был подлежать ответственности в данном
случае, а истикают из соображений совершенно иного рода. Так,
например, случается, когда контроль общества оказывается недействи-
тельным и даже вредным, и люди обыкновенно поступают лучше, если
предоставлены самим себе и освобождены от всякого контроля, - или
когда оказывается, что контроль общества ведет за собой другое зло,
еще большее, чем то, которое желательно предупредить. Но когда
подобного рода причины препятствуют подвергать индивидуума ответ-
ственности за сделанное им зло, то в таких случаях собственная
совесть самого индивидуума должна заступать место отсутствующего
судьи и охранять те интересы, которые таким образом лишены внеш-
ней охраны, и индивидуум должен быть сам для себя в таких случаях
тем более строгим судьей, что совершенно свободен от всякого другого
суда.

Но в жизни человека есть такая сфера, которая не имеет никакого
отношения к интересам общества, или, по крайней мере, не имеет
никакого непосредственного к ним отношения: сюда принадлежит вся
та сторона человеческой жизни и деятельности, которая касается
только самого индивидуума, а если и касается других людей, то не
иначе, как вследствие их совершенно сознательного на то согласия или
желания. Совершающееся в этой сфере может и не касаться прямо
других людей, а только косвенно, т.е. через посредство того инди-
видуума, которого касается непосредственно, — и на этом основании
мне могут быть предъявлены некоторые возражения, которые,
впрочем, я рассмотрю впоследствии, а теперь остановлюсь на том, что
та сфера человеческой жизни, которая имеет непосредственное отно-
шение только к самому индивидууму, и есть сфера индивидуальной
свободы. Сюда принадлежат, во-первых, свобода совести в самом об-
ширном смысле слова, абсолютная свобода мысли, чувства, мнения
касательно всех возможных предметов, и практических, и спекуля-
тивных, и научных, и нравственных, и теологических. С первого
взгляда может показаться, что свобода выражать и опубликовывать
свои мысли должна подлежать совершенно иным условиям, так как она
принадлежит к той сфере индивидуальной деятельности, которая
касается других людей; но на самом деле она имеет для индивидуума
почти совершенно такое же значение, как и свобода мысли, и в
действительности неразрывно с нею связана. Во-вторых, сюда принад-
лежат свобода выбора и преследования той или другой цели, свобода
устраивать свою жизнь сообразно со своим личным характером, по
своему личному усмотрению, к каким бы это ни вело последствиям для
меня лично, и если я не делаю вреда другим людям, то люди не имеют
основания вмешиваться в то, что я делаю, как бы мои действия не
казались им глупыми, предосудительными, безрассудными. Отсюда
вытекает третий вид индивидуальной свободы, подлежащий тому же
ограничению, - свобода действовать сообща с другими индивидуумами,
соединяться с ними для достижения какой-либо цели, которая не вред-
на другим людям; при этом предполагается, конечно, что к действию
сообща привлекаются люди совершеннолетние, и при том не обманом и
не насилием.

Не свободно то общество, какая бы ни была его форма правления, в
котором индивидуум не имеет свободы мысли и слова, свободы жить,
как хочет, свободы ассоциации, - и только то общество свободно, в
котором все эти виды индивидуальной свободы существуют абсолютно
и безразлично одинаково для всех его членов. Только такая свобода и
заслуживает названия свободы, когда мы можем совершенно свободно
стремиться к достижению того, что считаем для себя благом, и стре-
миться теми путями, какие признаем за лучшие, - с тем только огра-
ничением, чтобы наши действия не лишали других людей их блага, или
не препятствовали бы другим людям в их стремлениях к его дости-
жению.

Каждый индивидуум есть лучший сам для себя охранитель своего
здоровья, как физического, так и умственного и духовного.

Предоставляя каждому жить так, как он признает за лучшее,
человечество вообще гораздо более выигрывает, чем принуждая
каждого жить так, как признают за лучшее другие.

То, что я высказал, не заключает в себе ничего нового и может
даже показаться совершенным трюизмом, а между тем едва ли какая
другая доктрина представляет более резкое противоречие с тем общим
направлением, какое мы вообще встречаем как в мнениях, так и в
практике. Общества, обыкновенно, с неменьшим рвением заботились
(сообразно степени своего развития) о подчинении индивидуумов своим
понятиям о личном благе, как и о благе общественном. Древние
республики считали себя вправе регулировать все стороны частной
жизни на том основании, что для государства в высшей степени важно
все, что касается физического или умственного состояния его граждан.
Мнение это разделяли и древние философы. Такой взгляд древних на
отношение общества к индивидууму мог иметь свое оправдание в том,
что древние общества были маленькие республики, которые будучи
окружены сильными врагами, находились постоянно в опасности по-
гибнуть от внешнего нападения или вследствие внутренних сотрясений;
понятно, что не в состоянии были положиться на индивидуальную
свободу те общества, которые находились в таких условиях, что за
самое даже кратковременное ослабление своей энергии и своего само-
обладания могли поплатиться существованием. Общества же нового
времени были могущественные государства, и, притом, в этих об-
ществах духовная власть была отделена от светской, вследствие чего
управление совестью людей и управление их земными делами нахо-
дилось не в одних и тех же руках: вот почему мы не находим в них
такого вмешательства со стороны закона в частную жизнь, какое
существовало в Древнем мире. Но зато в этих обществах индивидуум
находился даже под более тяжелым нравственным гнетом в том, что
касалось его лично, чем в том, что касалось общества, так как религия,
составлявшая самый могущественный элемент нравственного чувства,
почти постоянно была орудием в руках честолюбивой иерархии, стре-
мившейся подчинить своему контролю все стороны человеческой жиз-
ни, или же была проникнута духом пуританизма. Заметим, что даже не-
которые из новейший реформаторов, которые с наибольшей силой вос-
ставали против религий прошедшего, не уступят любой церкви или лю-
бой секте относительно признания прав духовного господства; укажу на
Конта3, которого социальная система, как он ее развил в своем Traite de
Politique Pozitive стремится установить (правда, более нравственным
влиянием, чем легальностью) такой деспотизм общества над инди-
видуумом, который далеко оставляет за собой даже все то, что мы
находим в политических идеалах самых строгих дисциплинаторов из
числа древних философов.

Не только в доктринах мыслящих индивидуумов, но и вообще в
людях заметна возрастающая склонность к расширению господства
общества над индивидуумом, как через общественное мнение, так и
через посредство закона, далее должных пределов; и так как все
изменения, совершающиеся в существующих порядках, обнаруживают
тяготение к усилению общества и к ослаблению индивидуума, то
чрезмерное увеличение власти общества над индивидуумом представ-
ляется нам не таким злом, которое обещало бы со временем прек-
ратиться само собою, а напротив, это такое зло, которое все более и
более растет. Та наклонность, которую мы замечаем не только в
правителях по отношению к управляемым, но и вообще в гражданах по
отношению к их согражданам, наклонность навязывать другим свои
мнения и вкусы, находить себе столь энергическую поддержку как в
некоторых самых лучших, так и в некоторых самых худших чувствах,
свойственных человеческой природе, что едва ли ее что-либо воздер-
живает, кроме недостатка средств, - а так как средства к порабоще-
нию индивидуума не только не уменьшаются, но, напротив, все более и
более растут, то мы должны ожидать, что при таких условиях господ-
ство общества над индивидуумом будет все более и более увеличи-
ваться, если только это зло не встретит для себя сильной преграды в
твердом нравственном убеждении.

Я нахожу соответствующим моей задаче не приступать прямо к
общему тезису, а ограничиться сперва тою его частью, по отношению
к которой высказанный мною принцип, если не вполне, то, по крайней
мере, до некоторой степени признается общепринятыми мнениями, - а
именно: свободю мысли. С этой свободой неразрывно связана свобода
говорить и писать. Хотя оба эти вида свободы в значительной степени
входят в политическую нравственность во всех странах, которые
только имеют притязание на веротерпимость и на свободные учреж-
дения, но те основы, как философские, так и практические, на которые
они опираются, едва ли до такой степени общеизвестны, и едва ли
надлежащим образом оцениваются даже многими из руководителей
мнения, как этого можно было бы ожидать. Эти основы, будучи
правильно поняты, имеют более широкую применимость, а не только
по отношению к свободе мысли и слова, и подробное рассмотрение этой
части вопроса будет, я полагаю, лучшим введением в остальную его
часть. Я надеюсь, что те из моих читателей, которые не найдут для
себя ничего нового в том, что я скажу, извинят мне это, приняв в
соображение то, что побуждает меня пускаться в рассуждения о таком
предмете, о котором уже не так много рассуждали в течение трех
столетий.
ГЛАВА II

О свободе мысли и критики

Дозволительно надеяться, что миновало уже то время, когда надо
было доказывать, что свобода печати есть одна из необходимых га-
рантий против правительственного произвола или притеснения. Дозво-
лительно также предположить бесполезной всякую аргументацию в
подтверждение того, что народ не должен терпеть, чтобы какая бы то
ни было законодательная или исполнительная власть предписывала ему
иметь известные мнения или определяла бы, какие мнения или докт-
рины могут свободно доходить до его слуха и какие нет (что, конечно,
бывает только в одном случае, когда интересы власти не тожде-
ственны с интересами народа). Кроме того, эта сторона вопроса столь
часто и с такой неотразимой убедительностью рассматривалась пред-
шествовавшими мне писателями, что не нуждается ни в каких новых
доводах. Хотя английский Закон о печати и до сих пор еще также подл,
как был во времена Тюдоров, но мало опасности, чтобы он когда-либо
был применим на самом деле, исключая разве в паническую минуту, по
случаю каких-либо необычайных обстоятельств, когда, например, страх
восстания выведет министров и судей из их нормального состояния.
Говоря вообще, нет основания опасаться, чтобы конституционные пра-
вительства, какая бы ни была на самом деле их ответственность перед
народом, часто посягали на свободу выражения мнений, если только
такого посягательства не требует от них нетерпимость самого обще-
ства. Но если мы предположим даже, что правительство и народ нахо-
дятся между собой в полном единении и что правительство никогда
даже и в мыслях не имеет в чем-либо стеснять свободу слова, за исклю-
чением когда того требует сам народ, то и в таком случае всякое
стеснение свободы не менее нетерпимо..Я отрицаю, чтобы сам народ
имел право каким бы то ни было образом стеснять свободу выражения
мнений, через посредство ли правительства или как-нибудь иначе; я
утверждаю, что такого права вовсе не существует, - что его одинако-
во не имеют никакие правительства, ни самые лучшие, ни самые худ-
шие, какие бы то ни было. Когда это мнимое право применяется на де-
ле вследствие требования общественного мнения, то это не только не
менее вредно, но даже еще более вредно, чем когда оно применяется
вопреки общественному мнению. Если бы весь род человеческий за
исключением только одного индивидуума был известного мнения, а
этот индивидуум был мнения противного, то и тогда все человечество
имело бы не более права заставить молчать этого индивидуума, чем
какое имел бы и сам индивидуум заставить молчать все человечество,
если бы имел на то возможность. Хотя бы какое-нибудь мнение и было
исключительным достоянием только известного лица и имело бы цену
только для него одного, и следовательно преследование этого мнения
было бы только преследованием одного этого лица, то тут разница бы-
ла бы только в числе непосредственно терпящих лиц, а самое качество
действия было бы то же. Особенное же качество действий, нарушаю-
щих свободу слова, состоит в том, что они во всяком случае состав-
ляют воровство по отношению ко всему человечеству, как к будущим,
так и к настоящим поколениям, как по отношению к тем, кто усвоил
бы себе преследуемое мнение, так и по отношению к тем, кто бы его
отверг. Если мнение правильно, то запрещать выражать его значит
запрещать людям знать истину и препятствовать им выйти из заблуж-
дения; если же мнение неправильно, то препятствовать свободному его
выражению - значит препятствовать достижению людьми не меньшего
блага, чем и в первом случае, а именно: более ясного уразумения
истины и более глубокого в ней убеждения, как это обыкновенно имеет
своим последствием всякое столкновение истины с заблуждением.
Необходимо рассмотреть отдельно обе эти гипотезы, так как каждая
из них имеет свою особенность по отношению к общему тезису. Мы
никогда не можем быть совершенно уверены, чтобы мнение, которое
намереваемся уничтожить, было мнение ложное, а если бы и были в
том уверены, то уничтожение такого мнения есть также зло.

Первая гипотеза: мнение, которое хотят насильственным образом
уничтожить, может быть истина. Желающие уничтожить какое-нибудь
мнение, конечно, признают его ложным; но они могут ошибаться, и
притом никто не имеет права решать какой бы то ни было вопрос за
все человечество и лишать кого бы то ни было средств принять
участие в обсуждении вопроса. Не дозволять высказываться мнению на
том основании, что оно ложно, значит признавать свои личные мнения
за абсолютную истину, - значит объявлять притязание на непогреши-
мость. Как ни прост этот аргумент, но простота не лишает его силы, и
этого простого аргумента достаточно, чтобы произнесть окончатель-
ный приговор над всяким препятствием свободно высказываться какому
бы то ни было мнению.

Но в ущерб здравому смыслу, людская непогрешимость далеко не
имеет на практике того значения, какое за ней обыкновенно признается
в теории. Люди охотно признают, что могут ошибаться, но мало таких
людей, которые бы считали нужным принимать какие-нибудь меры
предосторожности против своей погрешимости и допускали бы пред-
положение, что, может быть, мнение, считаемое ими истинными, и есть
один из примеров той погрешимости, которую они сознают за собой.
Люди, облеченные обширною властью и вообще люди, привыкшие к
тому, чтобы окружающие их безусловно соглашались с их мнениями,
обыкновенно питают к своим личным мнениям безграничное доверие, к
какому бы предмету они не относились. Те же люди, которые в этом
отношении находятся в положении более счастливом и которым
приходится иногда выслушивать возражения и даже исправлять свои
мнения по указаниям других людей, такие люди обыкновенно имеют
безграничное доверие только к тем своим мнениям, которые раз-
деляются всеми их окружающими, или, по крайней мере, теми, ко-
торых они особенно уважают. Таково общее явление, что чем менее
человек полагается на свое личное суждение, тем более полагается он
на непогрешимость "всего мира", а этот "весь мир" на самом деле есть
не более, как та часть мира, с которою индивидуум находится в со-
302
прикосновении, т.е. какая-нибудь партия, секта, церковь, какой-либо
класс общества; того человека, для которого это выражение "весь мир"
означает его страну или его век, можно даже назвать, по сравнению с
другими, человеком либерального и широкого ума. Вера человека в
этот коллективный авторитет "всего мира" нисколько не ослабляется
даже сознанием, что другие века, страны, секты, церкви, классы, пар-
тии думали и теперь даже думают совершенно иначе. Люди обык-
новенно не считают себя лично ответственными в качестве своих мне-
ний и всю ответственность в этом отношении возлагают на свои миры;
их нисколько не смущает мысль, что если они принадлежат к тому, а не
к другому миру, то это дело случая, и что если они англичане, то
потому только, что родились и живут в Лондоне, а что если бы они
родились и жили в Пекине, то были бы буддистами или поклонниками
Конфуция4. Века не более непогрешимы, чем индивидуумы: это до та-
кой степени очевидная истина, что к очевидности ее ничего не при-
бавят никакие аргументы. Нет века, который бы не исповедывал мно-
гих таких мнений, которые последующими веками признавались не
только ложными, но и просто нелепыми. Как теперешний наш век от-
вергает многое, что составляло некогда общепризнанную истину, так и
будущие века несомненно отвергнут многое, что составляет обще-
признанную истину нашего века.

Мы можем ожидать следующего рода возражения на наш аргумент:
"Запрещать распространение заблуждения обнаруживает не большее
притязание на непогрешимость, чем и всякий другой акт общественной
власти. Рассудок дан людям для того, чтобы они пользовались им, и
если, руководствуясь рассудком, люди могут ошибаться, то разве из
этого следует, что они не должны им пользоваться? Люди запрещают
то, что признают вредным, не потому, что имеют притязание на не-
погрешимость, а потому что, хотя и сознают себя способными заблуж-
даться, но тем не менее обязаны в данном случае действовать по свое-
му убеждению. Если мы не должны действовать по нашим убеждениям
потому, что эти убеждения могут быть ошибочны, то в таком случае
мы должны прекратить всякие заботы о наших интересах и прекратить
исполнение всяких наших обязанностей. Очевидно, что наш аргумент
(могут сказать мне) имеет значение по отношению ко всем действиям
человека и потому не может служить аргументом против одного
какого-либо рода действий, а равно и против того, который теперь
рассматривается. И правительство, и индивидуумы равно обязаны
употреблять все усилия, чтобы иметь самые истинные мнения, - долж-
ны тщательно заботиться об их истинности и ни в каком случае не
навязывать их другим, если не уверены в том, что она суть истина. Но
если они, будучи совершенно уверены в истинности своих мнений (так
обыкновенно говорят люди противного нам мнения), не будут руково-
диться им в своих действиях, и на том основании, что в эпохи менее
просвещенные бывали примеры преследования мнений, которые потом
оказывались истинными, дозволять свободно пропагандировать такие
доктрины, которые, по их убеждению, опасны для блага людей в
настоящей или будущей жизни, то такой образ действий с их стороны
не только не будет исполнением долга, а напротив, будет просто
нарушением долга. Правительство и народ заблуждались не только в
своих действиях по отношению к тем или другим мнениям, но и в
других предметах, а ведь никто же не утверждает, что эти другие
предметы не должны подлежать вмешательству власти. Налагались
несправедливые налоги, велись неправильные войны, - но ведь из
этого не следует же, чтобы мы должны были не налагать налогов, не
вести войны. И люди, и правительства должны стараться действовать
самым лучшим образом, насколько способны, и когда они действуют на
основании своих мнений, но не потому, чтобы имели притязание на
абсолютную истину, а потому, что имеют уверенность в истинности
своих мнений, достаточную для выполнения целей человеческой жизни.
Мы можем, мы должны иметь настолько уверенности в истине нашего
мнения, чтобы руководиться им в своих поступках, - и далее этого не
идет наша притязательность, когда мы запрещаем злым людям раз-
вращать общество пропагандою таких мнений, которые, по нашему
убеждению, ложны и вредны".

Я отвечу противникам свободы, что их возражение заключает в себе
больше притязательности, чем сколько они это сознают. Большая
разница - предполагать известное мнение истинным на том основании,
что оно не было опровергнуто, несмотря на полную свободу опро-
вергать его, или - утверждать просто, что такое-то мнение истинно, и
на этом только основании не дозволять никаких на него возражений.
Полная свобода возражать на наше мнение, оспаривать его составляет
существенное условие, необходимое для оправдания с нашей стороны
такой уверенности в его истине, чтоб мы могли руководиться им в
своих действиях: существо, имеющее не более как только челове-
ческие способности, не может без этого условия иметь сколько-нибудь
рациональной уверенности в истине своего мнения.

Как объясните вы, почему мнения людей и вообще их образ дейст-
вий не хуже, чем как они суть на самом деле? Не непосредственною же
силою человеческого понимания! Возьмите любой предмет, который
требует сколько-нибудь размышления для своего уразумения, и вы
найдете, что девяносто девять на сто окажутся неспособными иметь о
нем суждение, и один из ста, оказавшийся способным судить о пред-
мете, способен только относительно, т.е. по сравнению со степенью
неспособности остальных девяносто девяти, так как большинство са-
мых даровитых людей всех прошлых поколений всегда держалось мно-
гих таких мнений, которые теперь признаны ошибочными, - совершало
или одобряло много таких вещей, которые в настоящее время никто не
станет оправдывать. Почему же, однако, между людьми, говоря вооб-
ще, преобладают рациональные мнения и рациональный образ дейст-
вий? Если такое преобладание действительно существует - а оно су-
ществует действительно, потому что иначе люди находились бы в са-
мом отчаянном положении - то благодаря только тому качеству чело-
веческого ума, из которого истекает все достоинство человеческое, как
интеллектуальное, так и нравственное, а именно, тому его качеству,
которое делает его способным исправлять свои ошибки. Ум человека
304
способен исправлять свои ошибки через критику и опыт. Но он не
может их исправлять только через один опыт: критика необходима для
того, чтобы сделать видным то, что раскрывается опытом. Ошибочные
мнения и обыкновения постепенно уступают факту и аргументу; но
факты и аргументы, чтобы произвести какое-нибудь действие на ум
человека, должны быть предъявлены этому уму. Весьма немного таких
фактов, которые способны были бы сами повествовать свою историю и
не нуждались бы в комментарии для раскрытия своего смысла. Все
достоинство человеческого суждения условливается тем его свойством,
что оно способно исправлять свои ошибки, а следовательно, только к
тому суждению можно иметь доверие, которое постоянно имело все
средства, чтобы быть правильным. Каким образом человек достигает
того, что его суждение действительно заслуживает доверия? Не тем
ли, что, подвергая постоянно критике свои мнения и поступки, он со
вниманием выслушивает все, что может быть сказано против него,
исправляет свое суждение, насколько возражения оказываются спра-
ведливыми, охотно сознает, а при случае и объясняет другим, ложность
того, что оказалось ошибочным в его мнениях. Не такого ли человека
суждение только и заслуживает доверия, который сознает, что
единственное средство сколько-нибудь приблизиться к полному знанию
предмета состоит в том, чтобы выслушивать внимательнов все, что
может быть сказано о нем людьми всех возможных мнений, изучать его
со всех возможных точек зрения, с которых только могут взглянуть на
него люди. Не иным каким путем, а именно этим, умные люди и
достигали мудрости; другого пути нет и он невозможен по самому
свойству человеческого ума.

Привычка постоянно исправлять и дополнять свое мнение через
сравнение с мнениями других людей, не только не производить в чело-
веке сомнения или колебания касательно применения своего мнения на
практике, а напротив, составляет единственное прочное основание
справедливого к нему доверия. Такой человек, который сознает, что
внимательно выслушал все, что может быть сказано против его мне-
ния, что тщательно проверил свое мнение со всеми возражениями своих
противников, что не только не избегал, а напротив, искал возражений и
затруднений, и с радостью ловил всякую мысль, которая могла разъяс-
нить предмет, откуда бы эта мысль ни исходила, - такой человек име-
ет основание думать, что его суждение лучше, чем суждение другого
человека или чем суждение толпы, которое не выдержало подобного
процесса.

Нет ничего чрезмерного в этом требовании, чтобы пестрая кол-
лекция индивидуумов, называемая публикой, в которой столь мало ум-
ных и столь много глупых людей, - чтобы эта публика по отношению к
своим мнениям подчинялась тем же условиям, выполнение которых
самые умные люди, имевшие более основания, чем кто-либо, полагать-
ся на самих себя, считали, однако, необходимым для того, чтобы можно
было довериться своему суждению. Даже римско-католическая цер-
ковь, которая отличается большею нетерпимостью, чем какая-либо
другая, - даже и эта церковь прежде чем канонизировать святого, дает
слово "адвокату дьявола" и терпеливо выслушивает его. Самые святые
люди, по-видимому, не иначе могут быть удостоены подобающих им
посмертных почестей, как когда выслушано и взвешано все, что может
сказать против них дьявол. Если бы было запрещено критиковать
философию Ньютона, то человечество не могло бы иметь в ее
истинности такой полной уверенности, какую теперь имеет. Для нас не
существует никакого другого ручательства в истинности какого бы то
ни было мнения, кроме того, что каждому человеку представляется
полная свобода доказывать его ошибочность, а между тем ошибоч-
ность его не доказана. Если вызов на критику не принять, или если
принять, но критика оказалась бессильной, то это еще нисколько не
значит, что мы обладаем истиной, - мы можем быть еще очень далеко
от истины, но, по крайней мере, мы сделали все для ее достижения, что
только могло быть сделано при настоящем состоянии человеческого
понимания, - мы по крайней мере не пренебрегли ничем, что могло
раскрыть нам истину, и если поле для критики остается открытым, то
мы можем надеяться, что ошибки, какие есть в нашем мнении, будут
раскрыты для нас, как только ум человеческий сделается способен к их
раскрытию, а покамест имеем основание думать, что настолько приб-
лизились к истине, насколько это возможно для нас в данную минуту.
Вот только до какой степени человек достигает знания истины, и вот
единственный путь, которым он может достигать этого знания.

Странно, что люди обыкновенно признают значение аргументов,
приводимых в пользу свободной критики, и в тоже время упрекают
аргументаторов "в крайности выводов", — странно, как они не видят,
что если аргументы не доказывают крайних выводов, то и ровно
ничего не доказывают. Странно, каким образом могут утверждать, что
не имеют никакого притязания на непогрешимость те люди, которые
допускают свободную критику только относительно предметов сомни-
тельных и отрицают ее относительно известных принципов или доктрин
на том основании, что эти принципы или доктрины несомненны, т.е. на
том основании, что для них несомненна их истинность. Признавать что-
либо несомненным и запрещать опровержения, когда оказывается хотя
один человек, желающий опровергать, - не значит ли это себя и тех,
кто с ними одного мнения, признавать судьями несомненности, и притом
такими судьями, которые судят, не выслушав противной стороны.

В наш век, который обыкновенно описывают как лишенный веры и
вместе с тем напуганный скептицизмом, люди не столько уверены в
истинности своих мнений, сколько в том, что не знали бы, что делать,
если бы их не имели; в наш век притязание какого-либо мнения на
охрану от гласной критики основывается собственно не на его истин-
ности, а скорее на значении его для общества. Утверждают, что неко-
торые верования столь полезны, чтоб не сказать необходимы для об-
щего блага, что охранять их для правительства не менее обязательно,
как и охранять какие-либо другие общественные интересы, - что когда
грозит опасность верованиям, которые имеют важное значение для
общественного блага и, следовательно, которых охранение составляет
прямую обязанность правительства, то правительства не только могут
306
с полным основанием, но даже обязаны действовать по своему мнению,
подтверждаемому общим мнением людей, и для оправдания своих дей-
ствий не нуждаются в притязании на непогрешимость. Часто утвержда-
ют, и еще чаще думают, что только одни злые люди могут желать ос-
лабления благодетельных для общества верований, и что, следователь-
но, нет ничего дурного принимать меры против злых людей и воспре-
щать им то, чего только они одни и желают. Такой взгляд ставит оп-
равдание ограничений свободы критики в зависимость не от истинности
охраняемых доктрин, а от их полезности, и сторонники этого взгляда
воображают себе, что они таким образом отстраняют от себя упрек в
притязании быть непогрешимыми судьями мнений, - они не видят, что
такой взгляд не отстраняет притязания на непогрешимость, а только
перемещает его с одного пункта на другой. Полезность какого-либо
мнения есть также предмет суждения, и предмет столь же спорный,
также подлежащий критике и также нуждающийся в критике, как и са-
мое мнение. Утверждать, что такое-то мнение вредно и на этом осно-
вании лишать его свободы высказываться, — предполагает такое же
притязание на непогрешимость, как если бы дело шло не во вред или
пользе мнения, а об его истинности или ложности. Неправильно ут-
верждать, что будто может быть дозволено доказывать пользу или без-
вредность мнения, и запрещено только доказывать или опровергать его
истинность, потому, что истинность мнения составляет всегда сущест-
венную часть его полезности. Желая знать, желательно или не жела-
тельно, чтобы такое-то мнение было общепризнано, можем ли мы не
принять при этом в соображение, истинно оно или ложно? По мнению
не дурных, а лучших людей, никакое верование, противное истине, не
может быть полезно, и когда эти люди отрицают какую-нибудь доктри-
ну, которую вы признаете полезною, а они признают ложною, то на ка-
ком основании можете вы запретить им доказывать, что ложное не мо-
жет быть полезно? Люди, держащиеся охраняемого вами мнения, разве
не пользуются этим аргументом, а ведь вы не находите же дурным,
что они не отделяют вопрос о пользе от вопроса о истинности! Полез-
ность или необходимость признания какой-либо доктрины не доказы-
вается ли главным образом тем, что эта доктрина есть истина? Если
этот самый существенный аргумент в вопросе о полезности той или
другой доктрины дозволителен только одной стороне, а не дозволи-
телен другой, то при таких условиях спор невозможен. И в самом деле,
когда закон или общественное чувство не дозволяют оспаривать истин-
ность какого-либо мнения, не с одинаковою ли нетерпимостью относят-
ся они и к отрицанию его полезности? Смягчать его абсолютную необ-
ходимость или положительную преступность его отрицания - вот
крайние пределы того, что они считают дозволительным.

Чтоб выставить еще с большею ясностью, какое это великое зло —
не дозволять выражаться мнениям на том основании, что мы считаем
их вредными, я перенесу наш спор с общего тезиса на частные приме-
нения и возьму для примера те именно применения, которые для меня
наименее благоприятны, в которых аргумент против свободы мнений,
как по отношению к истинности, так и по отношению к пользе, призна-
ется наиболее сильным. Возьмем для примера веру в Бога, веру в буду-
щую жизнь, или какую хотите самую общепризнанную нравственную
доктрину. Я очень хорошо знаю, что перенося спор на такую почву,
даю против себя большое преимущество недобросовестному противни-
ку, который без сомнения скажет (а вслед за ним повторят и другие, хо-
тя и не по недостатку добросовестности): "Разве вы считаете эти док-
трины недостаточно несомненными, чтобы закон мог взять их под свое
покровительство? Уж не принадлежит ли по вашему и вера в Бога к
числу таких мнений, которые нам недозволительно считать несомнен-
ными, потому что это значило бы, - как вы говорите, - признавать се-
бя непогрешимым?” Позволю себе заметить на это, что я вовсе не счи-
таю убеждения в истинности какого бы то ни было мнения или доктри-
ны притязанием на непогрешимость, - я говорю только, что решать ка-
кой бы то ни был вопрос за других и не дозволять им выслушивать
возражения на это решение - значит признавать себя непогрешимым
судьей этого вопроса, а такое притязание я осуждаю и протестую про-
тив него со всей энергией, хотя бы им охранялись и самые дорогие для
меня убеждения. Как бы ни было сильно в человеке убеждение не
только в ложности, но и во вредности, - не только во вредности, но и
(употребляя обыкновенные в этом случае выражения, значение кото-
рых я совершенно отрицаю) в безнравственности и нечестии какого-ли-
бо мнения, и если бы даже это убеждение касательно этого мнения раз-
делялось его страной или его современниками, - во всяком случае, ли-
шить это мнение свободы высказываться будет с его стороны притяза-
нием на непогрешимость. И такое притязание не только не менее опас-
но и не менее предосудительно, потому что относится к такому мне-
нию, которое признается безнравственным и нечестивым, а напротив, в
этих случаях оно еще более бедственно, чем в каких-либо других. В та-
ких-то случаях именно и совершались людьми те страшные ошибки, ко-
торые составляют предмет удивления и ужаса для потомства; к таким
именно случаям и относятся те достопамятные примеры истории, когда
сила закона употреблялась на гибель самых лучших людей и на иско-
ренение самых великих доктрин. Преследования людей увенчивались к
несчастью полным успехом, и люди гибли; но некоторым доктринам
удалось пережить преследование, и теперь на это ссылаются (как буд-
то в насмешку) для оправдания преследования мнений, которые не сог-
ласны с этими доктринами, или не согласны с общепринятым их тол-
кованием.

Никогда не излишне напомнить людям, как бы часто это им ни
напоминали, что жил когда-то человек по имени Сократ5, которого
легальные власти и общественное мнение убили, как преступника. По
общему свидетельству, та эпоха и та страна, к которым он принад-
лежал, были богаты индивидуальным величием, а сам он был самым
добродетельным человеком своего времени. Мы знаем, что он - глава
и прототип всех великих учителей добродетели, которые только были
после него, что он виновник высокого вдохновения Платона6 и
утилитаризма Аристотеля7 "i maestri di color che sannio", что он учитель
этих двух творцов как этической, так и всякой другой философии.
308	'	.
И что же! этот великий человек, которого все бывшие после него
великие мыслители признавали своим учителем, которого слава
постоянно росла в течение двух тысячелетий и превосходит славу всех
других, прославивших его отечество, - этот человек приговорен был к
смерти и казнен своими согражданами за безнравственность и нечестие.
Он был виновен в нечестии, потому что отрицал богов, которых
признавало его государство; обвинитель его утверждал, что он не
верует ни в каких богов. Он был виновен в безнравственности, потому
что его учения и его наставления "развращали юношество". Мы имеем
полное основание думать, что суд совершенно добросовестно признал
виновным в этих преступлениях самого лучшего из людей и осудил его
на смерть, как преступника.

Но есть еще пример судебной несправедливости, единственный
впрочем, на который можно указать даже и после осуждения Сократа,
не отступая от правильной аргументации, не переходя от более
сильного аргумента к менее сильному. Я говорю о том событии, кото-
рое совершилось назад тому восемнадцать столетий. Люди не только
узнали своего благодетеля, - они признали Его чудовищем нечестия,
поступили с Ним, как со злодеем, и через это сами потом стали
примером нечестия самого чудовищного.

Увлекаясь теми чувствами, которые в настоящее время возбуждают
оба приведенные нами события, особенно же последнее из них, - люди
обыкновенно судят крайне несправедливо о виновниках этих событий.
Судя по всему, это были не дурные люди, — они были не хуже, чем ка-
кими люди обыкновенно бывают, а скорее даже лучше, это были люди
вполне, или, может быть, даже несколько чрезмерно, проникнутые ре-
лигиозными, нравственными и патриотическими чувствами своего вре-
мени и своего народа, - они принадлежали к разряду тех людей, кото-
рые во все времена, не исключая и нашего, наиболее способны про-
жить свой век безупречно и пользуясь общим уважением. Когда перво-
священник разодрал на себе одеяние, услышав такие слова, которые,
по понятиям его страны, составляли самое черное из преступлений, то
его ужас и его негодование были, по всей вероятности, не менее
искренны, чем нравственные и религиозные чувства благочестивых и
достойных людей нашего времени, - и многие из тех, которые теперь
приходят в ужас при мысли о Распятом, если бы жили в те времена и
родились евреями, то сделали бы то же самое, что сделал первосвящен-
ник. Не должны забывать те православные, которые думают, что они
лучше тех людей, которые побили камнями первых мучеников, - не
должны они забывать, что между бросающими каменья был и Святой
Павел8.

Приведу еще один пример, самый поразительный из всех, если толь-
ко поразительность заблуждения измеряется мудростью и доброде-
телью того, кто в него впадает. Если когда-либо человек, облеченный
властью, имел основание считать себя лучшим и самым просвещен-
нейшим из своих современников, то таковым был, без сомнения,
император Марк Аврелий9. Будучи неограниченным властелином всего
цивилизованного мира, он всю свою жизнь был не только человеком
самой безупречной справедливости, но - чего менее можно было
ожидать от его стоического воспитания - и человеком самого нежного
сердца. Все. те немногие ошибки, которые ему приписываются,
происходили от его снисходительности. Сочинения его составляют
самое высокое этическое произведение древнего ума, и если представ-
ляют какое различие от христианского учения, то самое незна-
чительное. И этот человек, который был лучшим христианином во всех
отношениях (за исключением только догматического смысла этого
слова), чем многие когда-либо бывшие, собственно так называемые,
христианские государи, и этот человек преследовал христианство.
Находясь на такой умственной высоте, какую только делали дости-
жимой все предшествовавшие судьбы человечества, будучи ума самого
чуткого и самого либерального, обладая таким характером, что был
способен в своих сочинениях возвыситься даже до христианского
идеала, он при всем этом не понял, что христианство - благо для мира,
а не зло. Он сознавал, что общество находится в самом плачевном
состоянии; но как ни было дурно это состояние, он видел, или
воображал, что видит, что если еще общество сколько-нибудь дер-
жится и не впадает в состояние еще более худшее, то благодаря вере и
уважению к признанным божествам. Как правитель, он считал своею
обязанностью охранять общество от окончательного распадения, и не
понимал каким бы образом оно могло существовать, если бы основы, на
которых оно держалось, были ниспровергнуты. А между тем новая
религия открыто стремилась к ниспровержению этих основ. Следо-
вательно, если только он не сознавал своим долгом признать эту
религию, то ему должно было представляться очевидным, что его
прямой долг ее уничтожить. Христианская теология не убедила его в
своей истинности или в божественности своего происхождения; вся эта
странная история о распятом Боге была для него невероятна, и он не
мог предвидеть, чтобы система, основанная на том, что для него было
совершенной небылицей, имела столь великую живительную силу,
какую потом обнаружила, - и таким образом самый лучший и самый
добрый из философов и правителей, следуя очевидному для него
указанию долга, сделался гонителем христианства. По моему мнению,
это одно из самых трагических событий во всей истории.

Во всяком случае противно было бы справедливости и противно
истине не признать, что Марк Аврелий имел для преследования хрис-
тиан все основания, какие только могут быть представлены для
преследования любого антихристианского учения. Из всех людей,
живших в то время, Марк Аврелий был более способен, чем кто-либо,
понять христианство, а между тем он был убежден, что христианство
есть ложь, что оно стремится к разрушению общества, и убеждение
его было не менее искренно, чем вера христианина в ложность и
антиобщественность атеизма. Мы можем по крайней мере сказать
противникам свободы мнения: если вы не считаете себя людьми более
умными и более добродетельными, чем Марк Аврелий, - если вы не
признаете за собой, чтоб вы в большей степени, чем Марк Аврелий,
обладали всею мудростью своего времени, и более высоко, чем он,
310	-
стояли над своим веком, - если вы не сознаете, чтобы вас одушевляла
более пламенная любовь к истине и более пламенная к ней предан-
ность, чем какая одушевляла Марка Аврелия, - то воздержитесь от
преследования мнений, подумайте о том, к каким бедственным послед-
ствиям вера в непогрешимость своего мнения и мнения толпы привела
великого Антонина.

Будучи обличены в невозможности привести какой-либо аргумент в
свою защиту, который бы в то же время не оправдывал и Марка
Аврелия, враги религиозной свободы бросаются нередко в другую
сторону для оправдания религиозных преследований и вместе с Джон-
соном утверждают, что гонители христианства были правы, — что го-
нение есть испытание, через которое должна проходить истина и из
которой она всегда выходит торжествующей, - что все преследования,
в конце концов, оказываются бессильными против истины и, к счастью
людей, действительны только против вредных заблуждений.

Этот аргумент в пользу религиозной нетерпимости довольно замеча-
телен, чтобы его можно было обойти молчанием.

Такая доктрина, которая оправдывает преследование истины тем,
что против истины бессильно всякое преследование, - такая доктрина,
конечно, не может быть обвинена в преднамеренной враждебности к
новым истинам, но мы не можем согласиться, чтобы она отличалась
великодушием по отношению к тем людям, которые являются их
возвестителями. Открыть людям то, чего они прежде не знали и что
для них в высшей степени важно, - доказать им, что они ошибались в
чем-либо таком, что имеет существенное значение для их временных
или духовных интересов, это самая великая заслуга, какую только
человек может оказать своим ближним, и те, которые разделяют
мнение Джонсона9, признают, что первые христиане и реформаторы
оказали человечеству самую величайшую услугу, какая только
возможна. И что же! Если этих благодетелей человечества, в воз-
даяние за их благодеяние, предают мучительной смерти, если с ними
поступают, как с самыми последними злодеями, то это не есть
заблуждение, не есть бедствие, которое человечество должно было бы
оплакивать, посыпав главу пеплом, а напротив, по доктрине Джонсона,
это факт совершенно нормальный! Признать такую доктрину - не все
ли это равно, как если бы мы признали, что с тем человеком, который
возвещает новую истину, следует поступить так, как локрийцы10
поступали с тем, кто предлагал новый закон, - надеть ему веревку на
шею и задушить его, если его предложение не будет немедленно же
принято. Людей, которые защищают подобную доктрину, нельзя,
конечно, заподозрить, чтобы они слишком высоко ценили то благо-
деяние, которое оказывают человечеству возвестители новых истин, и
я полагаю, что признавать такую доктрину могут только те люди,
которые находят, что если и было время, когда желательны были
новые истины, то теперь это время уже прошло.

Изречение, что истина всегда торжествует над преследованием,
принадлежит к числу тех странных заблуждений, которые так охотно
повторяются людьми, что обращаются наконец для них в обиходную
истину, несмотря на все опровержения, какие встречаются против них
в действительной жизни. История богата примерами, как преследова-
ние заставляло безмолвствовать истину, и если не истребляло ее нав-
сегда, то, по крайней мере, отдаляло ее торжество на целые столетия.
Ограничусь указанием на преследования религиозных мнений. Рефор-
мация, по крайней мере, двадцать раз начиналась еще до Лютера, и
каждый раз была задавлена. Арнольд из Брешии11, Фра-Дольчино12,
Савонарола13, альбигойцы, вальденцы, лолларды, гуссисты14 - разве
все они не были задавлены! Даже и после Лютера преследование было
везде успешно, где только велось настойчиво. В Испании, Италии,
Фландрии, в Австрийской империи протестантизм был вырван с корнем;
то же самое случилось бы вероятно и в Англии, если бы королева
Мария16 жила подольше, или королева Елизавета17 умерла пораньше.
Преследование всегда удавалось там, где еретики не составляли из се-
бя довольно сильной партии, чтобы противостоять преследованию. Ни
один рассудительный человек не сомневается в том, что в Римской
империи христианство могло быть истреблено до корня, - что если оно
уцелело и потом восторжествовало, то единственно потому, что пресле-
дования были случайны, кратковременны, с большими промежутками, а
пропаганда почти совершенно свободна. Следовательно, это не более,
как только пустое сентиментальничанье утверждать, что будто истина,
потому уже, что она - истина, обладает такою присущей ей силою, ко-
торой не имеет заблуждение и против которой бессильны и тюрьмы, и
костры. Обыкновенно бывает так, что люди служат истине не с боль-
шею ревностью, чем с какою служат и заблуждению. Преследование
со стороны властей или даже только со стороны общественного мнения
действует одинаково успешно против всякой пропаганды, будет ли
иметь эта пропаганда своею целью распространение того, что истинно,
или того, что ложно. Существенное в этом отношении преимущество
истины над заблуждением состоит только в том, что, будучи задавлена,
истина всегда имеет вероятность, что с течением времени явятся люди,
которые снова вызовут ее к жизни, и что одно из таких ее возрождений
совпадет когда-либо с известными условиями, которые позволят ей,
хотя на время, избежать преследований и достаточно окрепнуть, чтобы
потом быть в состоянии выдержать преследование.

Нам могут сказать, что в настоящее время не предают уже смерти
проповедников новых мнений, не казнят пророков. Правда, - еретиков
уже более не казнят, правда, - чувства, господствующие в совре-
менных обществах, едва ли потерпят, чтобы преследование какого бы
то ни было мнения, даже самого ненавистного, переходило далее
известных пределов, а преследование в этих пределах едва ли может
быть довольно действительно, чтобы совершенно искоренить какое-
нибудь мнение. Но это было бы с нашей стороны лестью самим себе,
если бы мы стали утверждать, то в наше время закон уже не
преследует людей за то, что они имеют то или другое мнение, что мы
уже совершенно освободились от этого позора. У нас до сих пор еще
существуют законы, которые определяют наказание за мнение, или по
крайней мере за выражение мнения, и законы эти не до такой степени
312
потеряли свое значение, применение их не до такой степени
беспримерно даже и в наше время, чтоб мы могли считать совершенной
невероятностью, чтоб они когда-либо ожили с полной силой. На летних
ассизах в 1857 г., в графстве Корнуолл, человек* * безупречного (как
говорят) во всех отношениях поведения был приговорен к заключению
в тюрьму на двадцать один месяц за то, что написал где-то на дверях
какие-то слова, оскорбительные будто бы для христианства. Около
того же времени в Ольд-Бейли, в двух отдельных случаях двое** не
были допущены до исполнения обязанности присяжных, потому что
прямо объявили, что не имеют никакой веры, при чем один из них был
грубо оскорблен судьей и одним из членов суда. Одному иностранцу***
по той же причине отказано было в правосудии против вора. Этот
отказ в правосудии сделан был на основании той легальной доктрины,
что никто не может быть допущен до свидетельства в суде, кто не
верит в Бога и в будущую жизнь. Но равносильно ли это тому, как
если бы прямо было признано, что люди, не верующие в Бога и в
будущую жизнь, стоят вне закона и лишаются покровительства су-
дов, - что можно безнаказанно грабить и оскорблять не только их са-
мих, но и всех других людей, если только бывшие при этом свидетели
не имеют известных мнений. Доктрина эта имеет своим основанием то
предположение, что клятва человека неверующего в будущую жизнь,
не имеет никакой цены. Предположение это обнаруживает в его
защитниках крайнее неведение истории. Можно ли не знать, что по
большей части те люди, которые своими добродетелями и своими
благими стремлениями заслужили себе самую чистую славу, были
неверующие, как это свидетельствуют близко их знавшие. Кроме того
надо заметить, что эта доктрина сама в себе носит свое осуждение,
сама разрушает свою собственную основу; исходя из того пред-
положения, что атеисты - лжецы, она допускает к свидетельству тех
атеистов, которые в самом деле лгут, и не допускает только тех,
которые довольно честны, чтобы не лгать, и предпочитают лучше
подвергнуть себя всем тяжелым последствиям, какие имеет для них
честное выражение их убеждений. Доктрина, основанная на таком
предположении, есть, без сомнения, нечто иное, как выражение
ненависти, как орудие преследования, и при том - орудие, имеющее ту
отличительную особенность, что человек навлекает его на себя именно
тем самым своим действием, которое, наоборот, представляет оче-
видное доказательство, что он такого преследования не заслуживает:
человека признают лжецом за то самое его действие, которое, напро-
тив, свидетельствует о его честности. Едва ли эта доктрина столько
же неосновательна и по отношению к верующим, как и по отношению
к неверующим: если тот, кто не верит в будущую жизнь, необходимо
должен быть лжецом, то из этого следует, что тот, кто верит, не лжет

Томас Пули, Бодминские ассизы, 31 июля 1857 г.: в декабре месяце того же года он
был помилован.

* Георг Яков Голшок, 17 августа 1857 г. Эдуард Трюлау, июль 1857 г.

Барон Глейхен в полицейском суде улицы Мальбруг, 4 августа 1857 г.
только потому - если в самом деле не лжет - что боится ада. Мы не
хотим оскорблять виновников и приверженцев этой доктрины, - мы не
хотим предполагать, чтобы такое понятие о христианской добродетели
имело своим источником их личное сознание, - мы готовы признать, что
это не более, как лохмотье, обрывок прежнего времени, на который
следует смотреть скорее не как на признак желания преследования, а
как на один из примеров того, столь часто встречающегося у англичан,
умственного недостатка, что они находят какое то странное
удовольствие упорно отстаивать какой-нибудь дурной принцип, хотя
сами давно уже стали не так дурны, чтобы желать действительного его
применения. Но, к несчастию, умственное состояние современного
общества не представляет нам никаких ручательств, чтобы самые
даже худшие орудия легального преследования не могли быть снова
употреблены в дело. Те попытки, которые в наш век, по временам,
хотя на поверхности несколько смущают невозмутимую тишь и гладь
рутины, - эти попытки столь же часто имеют своею целью
восстановление прежних зол, как и достижение какого-либо нового
блага. То, что в настоящее время обыкновенно превозносится как
возрождение религии, на самом деле в узких и неразвитых умах есть
столько же возрождение религии, как и возрождение фанатизма; в
чувствах нашего народа до сих пор существует сильная закваска
нетерпимости, которой всегда отличались наши средние классы, и
немного надо, чтобы вызвать эти чувства на преследование тех
мнений, которые, собственно говоря, наше общество и не переставало
никогда считать заслуживающими преследования*. Именно в этом, т.е.

Не может не служить для нас весьма важным предостережением та страсть к
преследованию, какую, по случаю восстания сипаев, обнаружили наши соотечественники
вместе с другими дурными сторонами их национального характера. Положим, что
неистовства фанатиков или шарлатанов кафедры не заслуживают внимания; но можем ли
мы оставаться равнодушны, когда главы Евангелической партии открыто провозглашают
как принцип, которым следует руководствоваться в управлении индусами и
магометанами, что ни одна школа, в которой не обучают Библии, не должна получать
субсидий, и что тот, кто не исповедует христианской веры, или, по крайней мере, не
признает себя христианином, не должен быть допускаем ни до каких общественных
должностей. Вот как выражался 12 ноября 1857 г. в речи к своим избирателям человек,
занимавший должность помощника государственного секретаря: "Терпимость со стороны
британского правительства к их вере (к вере ста миллионов английских подданных), или
правильно сказать, к тем предрассудкам, которые они называют своей религией, - эта
терпимость имела то последствие, что задержала возрастание величия английского имени
и помешала спасительному распространению христианства!" Веротерпимость была
великим краеугольным камнем нашей религиозной свободы, и нам недозволительно так
извращать смысл этого драгоценного слова, как извращает его помощник государст-
венного секретаря. Он, как видно из его слов, понимает под веротерпимостью свободу
христианских вероисповеданий, которые все имеют одно и то же основание, - терпимость
христианских учений, которые все верят в Искупителя. Я желаю обратить внимание на
тот факт, что человек, считавшийся способным занимать столь высокую должность в
правительстве нашей страны и при том еще при либеральном министерстве, утверждает,
что веротерпимость должна простираться только на тех, кто признает божественность
Христа. После этой глупой речи помощника государственного секретаря Англии можно
ли еще оставаться в той иллюзии, что будто время религиозных преследований миновало
для нас навсегда и не может более возвратиться?
в мнениях и чувствах, которые преобладают в нашем народе по
отношению к людям, неразделяющим тех его верований, которые он
считает наиболее важными, - именно в этом и заключается причина,
почему Англия до сих пор еще не стала страной умственной свободы. У
нас давно уже главное зло легальных преследований и состоит именно в
том, что эти преследования на самом деле суть не что иное, как
исполнение приговоров самого общества. В нетерпимости нашего об-
щества и заключается главное зло, - зло столь сильное, что мы чаще
встречаем в других странах выражение мнений, которые там влекут за
собой судебное преследование, чем в Англии выражение таких мнений,
которые хотя и не влекут за собой легальные кары, но осуждаются
обществом. За исключением людей, имеющих также средства к
существованию, которые ставят их в совершенную независимость от
других, за этим исключением для всех остальных людей осуждение об-
щества равносильно легальной каре, - тут вся разница в том, что лю-
дей не сажают за мнения в тюрьму, а лишают их насущного хлеба.
Что же касается до тех, которые имеют совершенно обеспеченные
средства к существованию и в этом отношении не нуждаются в
благосклонности к ним других людей или общества, то такие люди,
высказывая какое бы то ни было мнение, ничем иным не рискуют, как
разве только тем, что о них будут дурно думать, дурно говорить. Такой
риск, конечно, не предполагает никакого особенного героизма со
стороны тех, кто ему подвергается, — тут еще нет, конечно, такого
зла, ради которого можно было бы взывать ad misericordiam. Однако
заметим при этом, что хотя мы теперь уже и не подвергаем тех, кто с
нами не согласен, таким сильным карам, каким подвергали их прежде,
но наш теперешний образ действия по отношению к ним едва ли не
причиняет нам самим не меньший вред, чем какой когда-либо причи-
няли всевозможные преследования. Сократ был предан смерти, но фи-
лософия Сократа, как солнце, взошла и осветила весь умственный го-
ризонт человечества. Христиан бросали на съедение львам, но хрис-
тианская церковь выросла могучим, величественным деревом, которое
переросло все старые деревья и заглушила их своею тенью. Наша
нетерпимость, чисто общественная, не убивает людей за мнения, не
вырывает мнения с корнем, но она производит то, что люди скрывают
свои мнения, или воздерживаются от всякого деятельного усилия к их
распространению: в наш век, не так как прежде, мы не видим, чтобы
каждое десятилетие или с каждым новым поколением заметно уси-
ливались или слабели те или другие еретические мнения. Теперь эти
мнения никогда не горят широким и ярким светом, а только тлеют в
тесных кружках людей науки и мысли, где получают свое происхож-
дение, - общее течение дел человеческих не озаряется более новыми
лучами света, ни истинными, ни ложными. Такой порядок вещей многие
находят совершенно удовлетворительным, так как он охраняет
внешний покой господствующих мнений, не прибегая для этого к
неприятной процедуре - сажать людей в тюрьмы или подвергать их
каким-либо карам, и в то же время не запрещать совершенно дея-
тельность мысли тем людям, которые страдают болезнью - мышления:
он сохраняет покой в умственном мире и предоставляет наиболее
ручательств, что и завтра все будет идти так же, как шло сегодня. Но
поклонники этого порядка вещей забывают, какой дорогой ценой
покупается это умственное замирение: ради него мы жертвуем всем
нравственным мужеством человеческого ума. Такие условия жизни,
когда самые деятельные и самые пытливые умы находят нужным
скрывать настоящие принципы и основания своих убеждений и,
обращаясь к обществу, связывать свои убеждения с такими посылками,
от которых внутренне давно уже отреклись, - такие условия жизни не
могут, конечно, образовать таких прямых, мужественных характеров,
таких сильных, логических умов, какими некогда славился умственный
мир. При этих условиях мы находим только таких людей, которые
раболепствуют перед тем, что существует, - или же только таких при-
служников истины, которые не служат истине прямо теми аргументами,
которые убедили их самих, а соображают свою аргументацию с
требованиями своих слушателей. Те же люди, которые не могут
раболепствовать, или которые не хотят подчинять истину требованиям
толпы, - те люди вынуждены суживать свои мысли и стремления та-
кими предметами, о которых можно говорить, не затрагивая принципов,
т.е. теми мелкими практическими предметами, которые сами собой
нашли бы свое разрешение при сильной и широкой умственной жизни, и
которые не могут достигнуть разрешения, пока люди не будут прямо и
смело относиться ко всем великим вопросам человеческой жизни,
потому что без этого невозможна сколько-нибудь сильная и широкая
умственная жизнь.

Те, которые не видят в этом порядке вещей ничего дурного, должны
бы были прежде всего принять во внимание, что при этом порядке
еретические мнения никогда не подвергаются полному и всестороннему
обсуждению, и что те из этих мнений, которые никогда не были в
состоянии выдержать подобного осуждения, хотя и не распространяют-
ся, но тем не менее существуют. Притом, общественное осуждение,
тяготеющее над всякого рода исследованием, которое несогласно в
своих выводах с ортодоксией, делает главным образом вред собственно
не еретикам, а, напротив, тем, кто верен ортодоксии: для них, главным
образом, оно и составляет препятствие к умственному развитию и
сковывает их ум страхом впасть в какую-нибудь ересь. Сколько людей
случается нам встречать, которые с робким характером соединяют в
себе самые высокие дарования, и как исчислить ту великую потерю,
какую несет мир от того, что эти люди не имеют довольно мужества,
чтобы идти по указанию какой-нибудь смелой, сильной и независимой
мысли, а находятся постоянно под влиянием страха, чтобы такая мысль
не привела их к выводам, которые могли бы быть признаны антире-
лигиозными или безнравственными? Между этими людьми находим мы
нередко таких, которые отличаются самой высокой добросовест-
ностью, самым тонким, проницательным умом, и которые, будучи не в
состоянии заставить умолкнуть свой разум, проводят всю жизнь в том,
что пробавляются пустой софистикой и тратят все свои силы в попыт-
ках, часто совершенно бесплодных, согласить с ортодоксией указания
316
своей совести и своего разума. Каких бы великих дарований человек ни
был, не может он сделаться великим мыслителем, если не признает
первым своим долгом следовать указаниям разума, к каким бы выводам
разум его ни приводил. Истина даже более выигрывает от заблуждений
тех людей, которые, имея надлежащую подготовку, мыслят самос-
тоятельно, чем от правильного суждения тех, которые имеют правиль-
ные мнения только потому, что сами не дерзают мыслить. Не для того
исключительно и не для того главным образом необходима свобода
мысли, чтобы могли образоваться великие мыслители; напротив, она в
такой же степени и даже еще в большей необходима для того, чтоб
сделать для людей вообще достижимой ту степень умственного
развития, к какой они способны. Бывали и снова могут явиться великие
мыслители и при общем умственном рабстве; но при этом рабстве
никогда не было и не может быть умственно развитого народа. Если
какой народ достигал когда большей или меньшей степени умственного
развития, то единственно потому, что, по крайней мере, хотя на время,
был свободен от страха перед еретическими мнениями. Но там, где
принципы стоят вне критики, где обсуждение величайших вопросов
человеческой жизни считается завершенным, там нельзя надеяться,
чтобы могла когда-нибудь развиться такая умственная деятельность,
какою ознаменовались некоторые исторические эпохи. Только в те
времена, когда критика свободно относилась к самым важным предме-
там, способным возбуждать энтузиазм в людях, только в те времена и
существовала значительная умственная деятельность, которая давала
иногда такой сильный толчок всей умственной жизни народа, что даже
люди самых обыкновенных способностей в большей или меньшей сте-
пени достигали достоинства мыслящих существ. Такой пример пред-
ставляет нам положение Европы во времена, непосредственно следо-
вавшие за Реформацией. Другой пример - философское движение во
второй половине восемнадцатого столетия, которое впрочем ограни-
чилось только континентом и, притом, только образованным классом
общества. Наконец, третий пример - умственное движение в Германии
во времена Гете18 и Фихте19. Все эти три эпохи существенно различны
по идеям, но имеют то сходство, что умственная жизнь их была свобод-
на от ига авторитетов, прежний умственный деспотизм был ниспроверг-
нут, а новый еще не успел установиться. Умственная деятельность
этих эпох и сделала Европу тем, чем она есть теперь: ей Европа
обязана всем улучшением, всем своим прогрессом как в умственной
жизни, так и в учреждениях. С некоторого времени стали появляться
признаки, свидетельствующие, что движение, сообщенное жизни умст-
венной деятельностью этих эпох, истощило уже свои силы и близко к
совершенному замиранию, а нового возрождения умственной жизни
нельзя ожидать, пока не будем иметь умственной свободы.

Перейдем теперь к другой гипотезе; предположим, что преследуемое
мнение есть заблуждение, а охраняемое есть истина, и посмотрим,
какие последствия имеет признание истины недоступной для свободной
критики. Как бы человек ни был тверд в своих убеждениях, как бы он
ни был нерасположен допустить предположение, что его убеждение
может быть ошибочно, но не может же он быть равнодушен, когда то,
что он считает истиной, по причине своей недоступности для свободной,
всесторонней, бесстрашной критики, превращается из живой истины в
мертвую догму.

Есть люди (к счастью теперь их меньше, чем было прежде),
которые находят совершенно достаточным, если человек исповедует
то, что есть истина, хотя бы при этом он не имел ни малейшего по-
нятия об основаниях этой истины, был бы не в состоянии защитить ее
против самых даже поверхностных возражений. Имея известное credo,
подобные люди обыкновенно думают, что если дозволить рассуждать
об этом credo, то из этого не может выйти ничего доброго, а выйдет
одно зло. При преобладающем влиянии таких людей почти невоз-
можно, чтобы господствующее мнение могло встретить обдуманное,
сознательное отрицание, но оно весьма легко может подвергнуться
отрицанию совершенно необдуманному, ни на чем неоснованному;
редко бывает возможно совершенно прекратить мысли всякий доступ к
обсуждению какого-нибудь предмета, и как только мысль успевает
проложить себе путь так или иначе, то истина, составляющая только
предмет веры и не ставшая убеждением, оказывается, обыкновенно, не
в состоянии выдержать самого даже поверхностного аргумента. Но
положим, что это не так, - положим, что истина, не делаясь предметом
убеждения, а как предмет веры, как предрассудок, столь сильно
укореняется в человеческом уме, что против нее бессильны всякие
аргументы, - но разве это есть знание истины? Разве такое знание мо-
жет назвать знанием мыслящее существо? И наконец, разве такая
истина не есть то же суеверие, с той только разницей, что суеверие в
этом случае облекается в такие слова, которые выражают истину?

Если мы признаем, что люди должны совершенствовать свои умст-
венные способности, - чего протестанты по крайней мере не отрица-
ют, - то над чем же и упражняться этим способностям, как не над теми
предметами, которые считаются столь важными для людей, что приз-
нается необходимым, чтобы люди имели о них установившиеся мнения?
Если не всякое знание имеет одинаковое значение для нашего умствен-
ного совершенствования, то не первое ли место в этом отношении
принадлежит знанию того, что мы признаем истиной? Признавая делом
первой важности, чтобы люди имели правильные суждения об
известных предметах, не должны ли мы признать не менее важным и
то, чтобы они были в состоянии защитить свои суждения по крайней
мере против самых обыкновенных возражений. Нам могут возразить,
"что обучают не только мнениям, но и основаниям этих мнений. Если
мнения об известных предметах не подвергаются оспариванию, то из
этого вовсе не следует, чтобы люди должны были не понимать их, а
только заучивать, как попугаи. Знание геометрии состоит не в том,
чтобы выучить наизусть теоремы, а в том, чтобы понимать их и уметь
их доказывать, но никто не станет утверждать, что люди не знают
оснований геометрических истин, потому что не слыхали никогда ника-
ких возражений на них, не встречали никаких попыток их опроверг-
нуть". Относительно такого предмета, как математика, подобное
318
знание, конечно, есть полное знание: в этом и состоит особенность
математических истин, что тут все аргументы - на одной стороне, что
тут нет возражений и, следовательно, не может требоваться никаких
ответов на возражения. Но в таких предметах, относительно которых
возможны различные мнения, истина получается не иначе, как через
сравнение противоположных аргументов. Даже при изучении природы,
и здесь всегда возможны различные объяснения одних и тех же фактов,
возможна теория геоцентрическая и теория гелиоцентрическая,
возможна и теория флогистона и теория кислорода, — и чтобы признать
которую-нибудь из них истинной, надо доказать, что другая не есть
истина, а пока это не доказано, или пока мы не знаем, как это дока-
зывается, то, признавая одну из них истинной, не знаем, значит, осно-
ваний мнения, которого держимся. Если же мы обратимся к предметам,
несравненно более сложным, каковы: нравственность, религия, поли-
тика, общественные отношения и вообще вопросы человеческой жизни,
то мы увидим, что три четверти аргументов, на которых основывается
известное мнение, заключается не в чем ином, как в опровержении
того, что может служить основанием для другого несогласного с этим
мнения. Говорят, что Цицерон20 всегда изучал тезис своего противника
с таким же, если не с большим вниманием, чем свой собственный тезис.
Так поступал величайший после Демосфена21 оратор древности для
достижения ораторского успеха; так же должен поступать каждый, кто
изучает предмет, для достижения истины. Тот, кто знает об известном
предмете только свое собственное о нем мнение, тот еще знает весьма
немного, и как бы ни были хороши основания его мнения, даже если бы
никто не мог их опровергнуть, но если он в то же время и сам не может
опровергнуть оснований противного мнения, или даже вовсе и не знает
их, то и не имеет, значит, никакого основания предпочитать одно
мнение другому. Действуя рационально, он должен в таком случае
воздержаться от опрометчивого суждения, а если поступит иначе, то,
значит, он или подчинится какому-нибудь авторитету, или же примет то
мнение, к которому чувствует особую наклонность, - как это обыкно-
венно и делает большая часть людей. Недостаточно слышать аргу-
менты противного мнения от учителей другого мнения, которые
обыкновенно представляют их на свой манер, сопровождая эти
аргументы тем, чем, по их мнению, они опровергаются. Не этим путем
может достигнуть человек действительного знания аргументов против-
ного мнения, и не этим путем может он оценить их надлежащим
образом. Он должен слышать их от тех самых людей, которые приз-
нают их силу, которые убеждены в истинности того мнения, которое на
них основывается, и одушевлены стремлением доказать его истин-
ность, - он должен знать эти аргументы в их самой сильной, самой убе-
дительной форме, - должен знать те затруднения, какие встречает ис-
тина, во всей их силе, а иначе он никогда не овладеет вполне той
частью истины, которая их опровергает. В таком именно состоянии и
находятся девяносто девять на сто из числа так называемых образо-
ванных людей, и даже из числа тех, которые умеют весьма красно-
речиво защищать свои мнения. Заключения их могут быть истинны и
могут быть ложны на таком основании, которое им даже и неизвестно.
Они никогда не становятся на точку зрения тех людей, которые
думают иначе, чем они, никогда не вникают надлежащим образом в то,
что могут сказать их противники, и следовательно, говоря в строгом
смысле, не знают даже и той доктрины, которую сами защищают; не
знают тех частей этой доктрины, которыми объясняются и оправды-
ваются остальные ее части, тех оснований, которые показывают,
каким образом факты, по-видимому, совершенно между собой несогла-
симые, на самом деле нисколько друг другу не противоречат, или
почему из двух противных друг другу и, по-видимому, равносильных
аргументов следует отдать предпочтение тому, а не другому. Им,
обыкновенно, неизвестна вся та часть истины, которая собственно и
определяет суждение людей, вполне ею владеющих. Только тот впол-
не знает истину, кто с равным вниманием и с равным беспристрастием
изучал все различные мнения и равно уяснил себе все аргументы всех
различных мнений. Это до такой степени существенно необходимо для
действительного понимания нравственных вопросов и вообще вопросов
человеческой жизни, что если бы истина не имела противников, то
необходимо было бы предположить, что противники существуют, и
самому себе противопоставить самые сильные аргументы, какие только
может изобрести самый ловкий адвокат дьявола.

Для того, чтобы ослабить силу представленных нами соображений,
противники свободного выражения мнений могут заметить, что нет
никакой необходимости в том, чтобы все люди знали и понимали все,
что может быть сказано pro или contra их мнений философами и
теологами, — что всем людям вообще нет надобности уметь обличать
искажения или софизмы искусного противника, - довольно, если только
некоторые из них будут способны на это, и таким образом ничто не
будет оставаться без опровержения, что только может ввести в
заблуждение людей необразованных, - простым же людям достаточно
знать главные основания истины, а остальное они могут принять на
веру, и сознавая, что не имеют ни знания, ни таланта, чтобы
разрешить встретившееся затруднение, могут положиться на то, что
эти затруднения уже опровергнуты или могут быть опровергнуты теми,
кто этим специально занимается.

Но если мы даже сделаем всевозможные уступки в пользу этой
доктрины, каких только могут пожелать от нас люди, довольст-
вующиеся наименьшею степенью понимания того, во что верят, то и в
таком случае представленные нами соображения в пользу свободного
выражения мнений нисколько не утратят своей силы, так как эта
доктрина признает, что люди должны иметь рациональную уверенность
в том, что все возражения против признаваемых ими истин удовлетво-
рительным образом опровергнуты. Но каким же образом могут быть
опровергнуты возражения, когда они не могут быть высказаны? Как
можем мы знать, что возражение удовлетворительно опровергнуто,
если неудовлетворительность опровержения не может быть указана?
Если не публика, то по крайней мере те философы и богословы,
которым предназначено опровергать возражения, должны вполне знать
320
то, что опровергают; но возможно ли это для них, если эти возражения
не могут быть свободно высказаны со всей силой убеждения, какая
только им доступна. Католическая церковь разрешает это затруднение
на свой манер. Она разделяет людей на два разряда: одним дозво-
ляется убеждаться в истине их доктрин, а другие обязаны принимать йх
на веру. Ни тем, ни другим, конечно, свобода мысли равно не дозволи-
тельна; но духовенству, или той части духовенства, которая признается
заслуживающей доверия, дозволительно и даже похвально знакомиться
с аргументами противников, для того чтобы опровергать их, - оно мо-
жет читать для этой цели еретические книги, прочие же их не иначе
могут читать, как по особому специальному разрешению, которое
получить весьма трудно. Итак, католическая церковь признает, что
учителям ее доктрин полезно знать мнения противников, но отвергает
пользу этого знания для всего остального мира, — она дает своим из-
бранным более широкое умственное образование, но не большую
степень умственной свободы, чем массам. Таким образом достигает она
той степени умственного совершенствования, которая ей нужна для ее
целей: конечно, образование без свободы не может создать широких и
либеральных умов, но оно создает искусных nisi prius адвокатов, что ей
и нужно. Но так может поступать только одна католическая церковь;
протестантские же страны лишены этого средства; так как
протестантизм, по крайней мере в теории, признает, что каждый сам по
себе несет ответственность в выборе религии и ни в каком случае не
может сложить ее на своих учителей. Кроме того, при теперешнем сос-
тоянии мира практически невозможно устроить так, чтобы сочинения,
читаемые образованными людьми, не могли быть читаемы и людьми
необразованными: следовательно, если учителя человечества должны
иметь полное знание всего, что должны знать, то надо установить
полную свободу писать и печатать все, без всякого ограничения.

Впрочем, если бы зло от несвободы мнений, когда охраняемые
мнения истины, ограничивалось только тем, что люди не знают
оснований того, что считают истиной, то могли бы подумать, что
отсутствие свободы есть зло только по отношению к умственному
развитию, а не по отношению к нравственности, - что оно нисколько
не ослабляет нравственного достоинства мнений, т.е. того достоинства,
которое измеряется их влиянием на характеры людей. Но на самом
деле совсем не то. На самом деле вследствие несвободы мнений люди
не только не знают основания того, что признают истиной, но сама эта
истина утрачивает для них всякий смысл, - выражающие ее слова
перестают возбуждать в них, или же возбуждают только отчасти, те
идеи, которые ими первоначально выражались. Пропадает живое
сознание, живая вера, и от всей истины ничего не остается, кроме
нескольких фраз повторяемых из одной привычки, а если и остается
что, то разве только скорлупа или шелуха, а самая эссенция гибнет.
Этот факт имеет великое значение в истории человечества и поэтому
требует самого внимательного рассмотрения.

Мы встречаем этот факт в истории почти всех этических доктрин и
всех религиозных верований. Для первых учителей и для непосредст-
и.о свободе	321
венных их учеников доктрины и верования полны смысла и жизни. Их
смысл воспринимается людьми с не меньшей, и может быть даже с
большей силой, с более полным сознанием, пока длится борьба о
преобладании над другими доктринами или верованиями. Потом они или
достигают преобладания и становятся общепризнанной истиной, или же
их прогресс останавливается, они вступают в обладание тем, что
завоевали, и далее уже не распространяются. По мере того, как
выясняется тот или другой из этих результатов, возбужденные ими
споры слабеют и постепенно замирают. Наконец, они занимают
известное место, если не как общепризнанные истины, то как терпимые
секты или терпимые отступления от общего мнения: тогда они уже
более никого не обращают, их исповедуют только те, кто получает их
по наследству, - обращение в них людей, исповедующих другие
доктрины и верования, становится явлением столь редким, столь
исключительным, что учителя их перестают наконец и заботиться об
этом. Вместо того, чтобы быть, как в первое время, в постоянном
напряжении для защиты себя или для достижения преобладания над
другими, они впадают в инерцию, не слушают, если только могут не
слушать, никаких против себя аргументов, и не беспокоя своими аргу-
ментами тех, кто с ними не согласен (если только такие есть). С этого
момента и начинает вымирать бывшая в них живая сила.

Мы часто слышим от учителей разных верований жалобы на то, как
трудно поддерживать в умах верующих живое сознание истины, как
трудно достигать того, чтобы истина проникла в их сердце и дейст-
вительно руководила их поступками. Но мы не встречаем подобных
жалоб, пока верования еще не закончили своей борьбы за существо-
вание: тогда даже самые слабые их бойцы знают и чувствуют то, за
что сражаются, знают, чем их доктрина отличается от других доктрин.
В этот период, который одинаково переживают все верования, немало
встречается людей, которые реализовали основные принципы своей
веры во всех формах мысли, взвесили и рассмотрели их со всех важных
сторон и опытом вполне изведали влияние, какое может произвести их
вера на человека, вполне убежденного в ее истинности. Но когда эта
вера становится предметом, передаваемым по наследству, когда она
принимается пассивно, а не активно, когда исповедующий ее не
вынужден более, как в первое время, напрягать все силы своего ума
для разрешения вопросов, которые она возбуждает, тогда начинает
обнаруживаться в верующих прогрессивно возрастающая наклонность
держаться исключительно формул, забывая их смысл, или относится к
этому смыслу тупо и бездейственно; в них замирает мало-помалу
потребность возводить доктрину в сознание и реализовать ее в
действительной жизни, и доктрина утрачивает наконец всякую связь с
их внутренней жизнью. Тогда и совершается с людьми то, что в
настоящее время едва ли не совершилось с большинством людей: рели-
гиозное верование становится для внутренней жизни человека как
нечто внешнее, как будто кора, которая охраняет ее от всех влияний,
обращающихся к высшим свойствам нашей природы, - вся его сила
заключается как будто в том, что оно не допускает никаких живых
322
убеждений, - будучи мертво и для ума и для сердца, оно более ничего
не делает, как только охраняет их пустоту.

До какой степени даже те доктрины, которые по внутреннему
своему содержанию в высшей степени способны иметь над людьми
самое сильное влияние, до какой степени даже и эти доктрины могут
превращаться в пустую веру, совершенно мертвую для внутренней
жизни человека, для его понятий, - примером этому может служить то
значение, какое доктрины христианства имеют в настоящее время для
большинства верующих. Я разумею под христианством то, что под ним
разумеют все церкви и секты, - правила и наставления, заклю-
чающиеся в Новом Завете. Все носящие имя христиан признают, что
эти правила и наставления священны, что они суть закона, а между
тем едва ли будет преувеличением сказать, что из тысячи так назы-
ваемых христиан не найдете ни одного, который бы руководился ими в
своих суждениях и поступках. Верующий нашего времени руководится
в жизни не тем, что признает священным законом, а тем, что есть
обычай его народа, его класса, его секты. Перед ним, с одной стороны,
собрание нравственных правил, которые, как он верует, даны непогре-
шительной мудростью, дабы он руководился ими в земной жизни, - а с
другой стороны - перед ним собрание суждений и правил, сложившихся
непосредственно практикой жизни, которые иногда согласны со священ-
ными правилами, а иногда и не согласны, иногда даже совершенно про-
тиворечат им и вообще представляют собой компромисс между хрис-
тианской верой и между земными интересами и побуждениями: первым
он воздает поклонение, а вторые он исполняет. Все христиане веруют,
что блаженны бедные и нищие духом, все плачущие и страждущие в
этом мире, - что легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем бо-
гатому войти в царствие небесное, - что не должны они осуждать дру-
гих, для того чтобы их самих не осудили, — что не надо божиться, - что
ближнего надо любить, как самого себя, - что если кто взял у вас
верхнюю одежду, то отдайте ему и кафтан, - что не надо заботиться о
завтрашнем дне, - что если хотят быть совершенны, то должны про-
дать все, что имеют и раздать бедным. И когда они говорят, что веру-
ют в эти доктрины, они нисколько не лгут, они говорят совершенно
искренно, - они веруют в них так, как обыкновенно человек верует в
то, что перед ним постоянно превозносят, но о чем никто никогда не
рассуждает: это — не та живая вера, которая бы управляла жизнью че-
ловека, а вера мертвая. Собственно же говоря, эти доктрины состав-
ляют предмет веры не более, как настолько, насколько в обычае их ис-
полнять, - в чистоте же своей они употребительны в настоящее время
только как орудие против противников; их обыкновенно выставляют
(если только есть возможность к тому) как причину поступка, когда
человек сделает что-нибудь похвальное, - утверждают, что человек
потому будто бы и поступил хорошо, что их исповедует. Если бы кто
вздумал напомнить, что доктрины эти требуют многого такого, чего
христиане нашего времени не имеют даже и в помыслах, то это на-
поминание поведет разве только к тому, что напоминающий навлечет
на себя все нерасположение, с каким обыкновенно люди относятся к
и*	323
человеку, в котором видят притязание быть лучше, чем они. В наш век
христианские доктрины не имеют более никакой власти над верую-
щими в них, никакого влияния на их умы. Верующие не перестают еще
с привычным уважением произносить те слова, в которых выражаются
признаваемые ими доктрины, но слова эти уже более не пробуждают в
них того чувства, которое бы воспринимало самый смысл слов, возво-
дило его в сознание и таким образом делало бы его руководителем жиз-
ни. Когда верующему предстоит решиться на какой-нибудь поступок,
он обыкновенно справляется с тем, что делает А, что делает Б, и это
служит ему указанием, насколько должен он исполнять исповедуемые
им доктрины.

Не подлежит сомнению, что не так было у первоначальных хрис-
тиан. Если бы христианство и в первое время было тем же, чем оно
стало теперь, то никогда не сделалось бы оно из ничтожной секты
презираемого народа религией Римской империи. Когда враги христиан
говорили о них: "смотри, как эти люди любят друг друга" (такого
замечания теперь никто не сделает), тогда, конечно, у этих христиан
было более живо сознание своих верований, чем какое мы встречаем в
последующие времена. Упадку живого сознания христианство, по всей
вероятности, главным образом и обязано тем, что в настоящее время
делает так мало успехов, - оно более почти уже не распространяется и
до сих пор, после восемнадцати столетий существования, признается
только почти одними европейцами и потомками европейцев. Даже люди
самые религиозные, самые строгие ревнители своих верований, проник-
нутые самым глубоким, какое только теперь встречается между людь-
ми, сознанием, по крайней мере, некоторых своих доктрин, - даже и
эти люди, обыкновенно, обнаруживают действительно живое, говоря
сравнительно, сознание только той части доктрины, какую они получи-
ли от какого-нибудь Кальвина22, Нокса23, или вообще от человека, бо-
лее или менее подходящего к ним по своему характеру; изречения же
Христа существуют при этом в их уме как бы пассивно, едва ли про-
изводя на них большое действие, чем какое вообще способны произво-
дить на человека слова, исполненные столь высокого духа любви и
кротости. Конечно, мы можем привести много причин для объяснения,
почему именно доктрины, составляющие знамя того или другого уче-
ния, сохраняют большую жизненную силу, чем те доктрины, которые
общи всем им, почему относительно их учителя веры обнаруживают
большую ревность; но какие бы причины мы ни приводили, во всяком
случае главная причина заключается в том, что сектантские доктрины
чаще подвергаются нападениям и чаще требуют защиты: когда в поле
нет более врагов, то обыкновенно бывает так, что и учителя и ученики
засыпают на своем посту.

Говоря вообще, изложенное нами замечание одинаково верно отно-
сительно всякого рода доктрин, которые передаются от одного к дру-
гому по преданию, а не только относительно доктрин нравственных или
религиозных. Во всех языках, во всех литературах находим мы мно-
жество изречений, заключающих в себе вывод из жизненного опыта;
изречения эти составляют для всех несомненную, очевидную истину, —
их все знают, все повторяют, все признают их истинными, а между тем
то, что в них выражается, для большей части людей не прежде де-
лается живой истиной, как когда уже их тому научит более или менее
горький опыт. Как часто человек, подвергаясь бедствию или неудаче,
припоминает какую-нибудь поговорку или изречение, которое он так
часто слышал и так часто повторял в своей жизни и которое пре-
дохранило бы его от бедствия, если бы он и прежде сознавал его так
же, как сознает теперь! Этому, конечно, могут быть и другие причины,
а не только отсутствие критики: есть такие истины, которые человек
не иначе может вполне сознать, как путем личного опыта. Но даже и
такого рода истины были бы более и лучше понимаемы, человек глуб-
же бы проникался ими, если бы ему случалось слышать рассуждение о
них тех людей, которые их сознают. Вообще люди имеют бедственную
для них наклонность безучастно относиться к тому, что представляется
им несомненным, и эта наклонность, обыкновенно, бывает причиной
большей части их ошибок. Один современный нам писатель очень
хорошо описал этот "глубокий сон установившегося мнения".

Но неужели же (могут мне сказать) разногласие в мнениях есть
необходимое условие истинного знания? Неужели необходимо, чтобы
одна часть человечества оставалась в заблуждении для того, чтобы
другая была способна сознавать истину? Неужели люди утрачивают
истину, как скоро она делается истиной всего человечества? До сих пор
признавалось, что высшая цель, лучший результат, к какому только
может стремиться ум человеческий, состоит в том, чтобы убедить
человечество в сознанных им истинах, - неужели же этот ум с дости-
жением цели утрачивает понимание своих истин и, таким образом,
окончательное достижение цели губит самую цель?

Я ничего подобного и не утверждаю. Конечно, с прогрессом челове-
чества должно постоянно возрастать число бесспорных и несомненных
доктрин, и благосостояние людей может даже быть отчасти измеряемо
числом и важностью доктрин, которые достигли несомненности. Конеч-
но, серьезный спор по какому-нибудь вопросу должен неизбежно пре-
кращаться по мере того, как устанавливается о нем общее мнение, что
столько же полезно, когда устанавливается мнение истинное, сколько
опасно и вредно, когда устанавливается мнение ложное. Но хотя такое
постепенное уменьшение предметов, по которым происходит столкно-
вение мнений, и необходимо в обоих смыслах этого слова, т.е. необ-
ходимо потому, что неизбежно, и потому, что есть условие прогресса,
однако из этого еще вовсе не следует, чтобы и все последствия этого
были непременно хороши. Необходимость разъяснить истину, защи-
щать ее против противников весьма сильно содействует правильному,
живому ее пониманию, и эта польза от столкновения различных мнений
хотя и не перевешивает, конечно, той пользы, какая получается от
общего признания истины, но тем не менее весьма важна. Признаюсь,
я полагаю даже желательным, чтобы наставники человечества приду-
мывали различные мнения по тем вопросам, по которым различие в
мнениях уже более не существует, - чтобы они изобретали какие-ни-
будь затруднения для признания истины, возражения, которые бы для
325
их учеников имели такое же значение, как если бы были предъявлены
противниками, желающими обратить их в противное мнение.

Но вместо того, чтобы изобретать средства для получения той
пользы, какая происходит от столкновения мнений, наставники челове-
чества утратили даже и те средства, какие имели прежде. Одним из
таких средств была сократовская диалектика, которой Платон пред-
ставил нам великолепный образчик в своих диалогах. Сущность этой
диалектики состояла в отрицательной критике великих вопросов науки
и жизни. Критика эта была направляема с великим искусством к той
цели, чтобы убедить человека, бессознательно повторяющего обще-
признанные истины, что он не понимает этих истин, что исповедуемые
им доктрины не имеют для него никакого ясно определенного смысла, -
и чтобы, убедив таким образом человека в его невежестве, сделать его
способным достичь действительного знания истины, которое бы осно-
вывалось на ясном понимании как смысла доктрины, так и оснований ее
несомненности. Подобную же отчасти цель имели и диспуты в средне-
вековых школах: они служили средством удостовериться, что ученик
понимает свое мнение и мнение противника (что и невозможно одно без
другого), что он в состоянии доказать первое и опровергнуть второе.
Средневековые диспуты имели, конечно, тот неисправимый для них
недостаток, что посылки их опирались на авторитет, а не на разум, и
потому они, как средство для умственного развития, стоят во всех
отношениях ниже могучей диалектики, образовавшей Socratii viri. Но
во всяком случае, теперешним своим умственным состоянием чело-
вечество много обязано обоим этим средствам, и диалектике, и дис-
путам, - оно обязано им гораздо более, чем как это обыкновенно дума-
ют, и теперешний способ воспитания не представляет нам ничего, что
заменяло бы их хоть сколько-нибудь. Даже те люди, получающие все
свое образование от учителей или из книг, которые не поддаются обыч-
ному в этом случае искушению довольствоваться одним выучиванием
без понимания, - даже и те люди не встречают обыкновенно никакого
особенного побуждения внимательно изучить обе противоположные
стороны вопроса: вследствие этого полное знание обеих сторон редко
встречается даже и у мыслителей, и обыкновенно самую слабую часть
всех мнений составляет именно то, что приводится ими как аргумент
против противников. Теперь в моде относиться с небрежением к отри-
цательной логике, т.е. к той логике, которая ограничивается указанием
слабых сторон теории или ошибок практики, но сама не приводит ни к
каким положительным истинам. Такой отрицательный критицизм не мо-
жет, разумеется, служить конечной целью, но как средство для дости-
жения положительного знания или убеждения, которое бы заслуживало
называться убеждением, он неоценим, и пока люди опять не будут
систематически проходить через школу этого критицизма, до тех пор
немного будет у нас великих мыслителей и невысоко поднимется сред-
ний уровень умственного развития, исключая разве только по отноше-
нию к предметам математики и физики. Знание человека о каком бы то
ни было предмете, за исключением предметов математики и физики,
только в таком случае и заслуживает называться знанием, если оно
326
прошло через весь тот умственный процесс, который обыкновенно
совершается в человеке, когда он выдерживает спор с действительным
оппонентом. Если критика мнения до такой степени полезна для самого
мнения, которое критикуется, до такой степени необходима, что если
нет действительного оппонента, то надо как-нибудь заменить его, и так
как подобная замена весьма трудна, то, очевидно, это более чем без-
рассудство, - уклоняться от критики, когда критика сама просится,
чтоб ее выслушали. Следовательно, когда оказываются люди, которые
оспаривают общепринятое мнение или желали бы его оспаривать, если
бы только закон или общественное мнение им это дозволяли, то будем
им благодарны за то, выслушаем внимательно все, что они имеют
сказать: они для нас сделают то, что в противном случае мы сами
должны были бы для себя сделать, если только дорожим истинностью
или жизненностью своих убеждений, и что представило бы для нас
немалую трудность.

Нам остается рассмотреть еще одну из главных причин, почему раз-
личие мнений полезно и будет полезно до тех пор, пока человечество
не достигнет такой степени умственного развития, от которого мы в
настоящее время еще неизмеримо далеко. Мы до сих пор рассмотрели
только две гипотезы: мы предположили сначала, что общепринятое
мнение может быть ложно, и что истина, следовательно, может быть
на стороне какого-нибудь непризнанного мнения, а потом - что обще-
принятое мнение истинно, и нашли, что в таком случае столкновение
этого мнения с заблуждением существенно необходимо для ясного
понимания и живого сознания самой той истины, которая заключается в
общепринятом мнении. Нам остается сделать еще третье предполо-
жение, которое действительная жизнь осуществляет гораздо чаще, чем
оба первые, а именно: что ни одна из спорящих между собой доктрин ни
истинна, ни ложна, а что все они частью истинны и частью ложны, —
что непризнанная доктрина необходима для полноты той истины, часть
которой заключается в доктрине общепризнанной. По предметам,
которые не подлежат нашим чувствам, общепринятые мнение часто
бывают истинны, но редко или даже никогда не заключают в себе всей
истины, а только одну часть ее, большую или меньшую, и притом
почти всегда преувеличенную, искаженную, оторванную от тех истин,
которые необходимо должны ей сопутствовать и ограничивать ее. С
другой же стороны еретическое мнение, обыкновенно, есть не что
иное, как часть истины, заключающейся в общепринятом мнении, кото-
рая этим мнением задавлена или непризнана, и стремится или допол-
нить общепринятую часть истины, или же, относясь к господствующе-
му мнению, как к врагу, заступить его место, как будто бы заключает
в себе всю истину. Стремление еретических мнений к исключительному
господству было до сих пор общим явлением, так как до настоящего
времени умственная односторонность всегда составляла правило, а мно-
госторонность была только исключением. По причине этой односторон-
ности, даже в те эпохи, когда общее мнение подвергалось революцион-
ному перевороту, с разъяснением одной части истины соединялось
обыкновенно затемнение другой ее части. То, что мы называем прог-
рессом, заключается, по большей части, не в росте истины, как бы это
должно было быть, а только в замене какой-либо частной, неполной
истины другой, и все улучшение состоит в том, что новый осколок ис-
тины более нужен, более соответствует потребностям времени, чем
тот, который он заменил. Таков односторонний характер господствую-
щих мнений, даже когда эти мнения имеют истинное основание, а
поэтому высоко должны мы ценить еретические мнения, хотя бы зак-
лючающиеся в них части истины, непризнанные господствующим мне-
нием, и затемнялись разными заблуждениями и искажениями. Тех лю-
дей, которые указывают нам, чего мы не видим, ни одни здравомыс-
лящий человек не только не станет строго осуждать за то, что они не
видят того, что мы видим, а напротив - едва ли он даже не признает
желательным, чтобы при односторонности общепринятых мнений
непризнанные еретические мнения имели также своих исключительных,
односторонних приверженцев, так как такие приверженцы отличаются
обыкновенно наибольшей энергией и наиболее способны заставить
общество обратить внимание на непризнанные им части истины.

Так в восемнадцатом столетии почти все образованные люди, а по
их примеру и люди необразованные, были проникнуты безграничным
удивлением к так называемой цивилизации, к чудесам новой науки,
литературы, философии, - различие между людьми Нового времени и
людьми времен первобытных представлялось им в крайне преувели-
ченном виде, и это различие они объясняли исключительно в свою
пользу, чрезмерно высоко превознося себя над древним человеком. При
безграничном господстве такого исключительного, одностороннего мне-
ния, парадоксы Руссо24 оказались весьма благодетельны: они, как бом-
бы, пробили крепко укоренившееся мнение, заставили его преобразо-
ваться и принять в себя новые ингредиенты. Конечно, говоря вообще,
господствовавшие в то время идеи были не дальше от истины, чем
идеи Руссо, а напротив: они были даже ближе к истине, - в них было
более положительно истинного и менее положительно ложного; но тем
не менее в доктрине Руссо была значительная доля тех именно истин,
которых недоставало господствовавшим в то время идеям. Увлечение,
вызванное этой доктриной, прошло, но заключавшиеся в ней истины не
пропали: высокое достоинство простоты жизни, расслабляющее, демо-
рализирующее действие так называемого цивилизованного общества,
эти идеи со времене Руссо не были совершенно чужды ни одному
образованному уму, и придет время, когда они произведут свое дейст-
вие, хотя нельзя не заметить, что теперь может быть более, чем
когда-либо, необходимо повторить их, доказывать, утверждать не
только словами, но и самим делом, так как это такой предмет, по ко-
торому слова потеряли почти всякую силу.

Так в политике теперь стало уже почти общим местом, что партия
порядка или сохранения status quo и партия прогресса или преобразо-
вания суть два элемента, равно необходимые для здорового состояния
политической жизни, пока та или другая из этих партий не достигнет
наконец такой умственной широты, что будет вместе и партией по-
рядка и партией прогресса, будет способна распознавать и различать,
328
что надо сохранить и что надо уничтожить. Польза, приносимая каждой
из этих партий обуславливается недостатками другой партии, и только
противодействие их друг другу главным образом и сдерживает их в
должных пределах. Если обе, противостоящие одна другой, стороны,
демократия и аристократия, собственность и равенство, ассоциация и
соперничество, роскошь и воздержание, общественность и индиви-
дуальность, свобода и дисциплина, одним словом, противоположные
друг другу стремления по всем практическим вопросам жизни не будут
выражаться с одинаковой свободой, не будут доказываемы и защищае-
мы с одинаковым талантом и энергией, то и не будет, конечно, ни-
какого шанса, чтобы каждая сторона получила должное, и весы необ-
ходимо склонятся в пользу одной из них. Вообще по всем великим
практическим вопросам жизни истина заключается преимущественно в
примирении и соглашении противоположностей: это до такой степени
справедливо, что весьма редко встречаются такие умы, которые были
бы достаточно сильны и достаточно беспристрастны, чтобы в самих
себе произвесть это соглашение противоположностей, и оно достигает-
ся, обыкновенно, не иначе, как путем тяжелой борьбы между против-
никами, стоящими под враждебными друг другу знаменами. Если
которое либо из противоположных друг другу мнений, по какому бы то
ни было из вышеисчисленных нами вопросов, имеет более права, чем
другое, не только на то, чтоб быть терпимым, но и на то, чтоб быть
поощряемым и поддерживаемым, то, конечно, то из них, которое в дан-
ное время и в данном месте есть меньшинство: это право — за мень-
шинством, потому что меньшинство представляет собою те интересы,
которые в данном случае находятся в пренебрежении, оно представ-
ляет собою ту сторону человеческого благосостояния, которая нахо-
дится в опасности, что ей не воздадут должного. У нас в Англии су-
ществует терпимость относительно различия в мнениях по всем почти
исчисленным мною вопросам, и эта терпимость может представить нам
многочисленные и несомненные примеры, доказывающие универсаль-
ность того факта, что при теперешнем умственном состоянии челове-
чества только через столкновение между собой различных мнений и
может быть достигаемо полное знание истины. Когда в обществе ока-
зываются люди, несогласные с общепринятым мнением, то если бы да-
же общепринятое мнение и было полная истина, и в таком случае эти
люди, по всей вероятности, всегда имеют сказать что-нибудь, что об-
ществу полезно слышать, и истина всегда что-нибудь да теряет от их
молчания.

Могут возразить: "Но некоторые из общепринятых принципов, в
особенности же касающиеся самых важных и самых жизненных пред-
метов, заключают в себе более, чем полуистину. Так, например, хрис-
тианская нравственность есть полная истина по предмету нравствен-
ности, и если кто признает другую нравственность, с ней несогласную,
тот, без сомнения, находится в полном заблуждении". Вопрос о нрав-
ственности есть, конечно, самый важный практический вопрос, и поэто-
му он более пригоден, чем какой-либо другой, для проверки правильнос-
ти изложенного нами мнения. Прежде всего нам представляется необ-
ходимым определить, что разумеется под этим выражением: христиан-
ская нравственность. Если под этим выражением разумеют нравствен-
ность Нового Завета, то нельзя не удивляться, как могут люди, чер-
пающие свое знание о ней из самого источника, предполагать, чтобы
возвещение заключающихся в Евангелии нравственных истин имело
намерение установить полную доктрину нравственности. Евангелие
постоянно указывает на существующую нравственность и ограничи-
вается только правилами по тем частностям, которые находит нужным
исправить или заменить; кроме того оно излагает свои правила иногда в
общих выражениях, всегда красноречивых и поэтических, но часто не
имеющих строгой определенности закона. Вот почему для составления
строгой этической доктрины этим правилам и была придана система
нравственности, выработанная Ветхим Заветом, система законченная,
но, во всяком случае, имевшая в виду народ, стоявший на низкой
ступени умственного развития. Таким образом, Святой Павел, которого
нельзя признать сторонником чисто иудейского толкования и допол-
нения правил Учителя, в своих нравственных наставлениях христианам
всегда предполагает признание существующей нравственности гречес-
кой и римской, иногда восставая против нее, иногда вступая с ней в
компромисс. То, что называется христианской нравственностью и что
правильнее было бы назвать нравственностью богословской, вовсе не
есть дело Христа или Апостолов, а происхождения гораздо поздней-
шего. Эта система нравственности созидалась постепенно католической
церковью первых столетий, и хотя протестанты и вообще люди Нового
времени и не приняли ее безусловно, но тем не менее они изменили ее
далеко не так много, как этого можно было бы ожидать. Они по
большей части удовольствовались тем, что очистили ее от тех до-
бавлений, которые были сделаны к ней в Средние века, при чем
каждая секта заменяла эти отбрасываемые добавления новыми, более
соответствующими ее собственному характеру и ее собственным
наклонностям. Что человечество весьма много обязано этой нравствен-
ности и ее первым учителям, - я признаю это не менее чем кто-либо
другой; но при этом я нисколько не колеблюсь сказать, что эта
нравственность по многим весьма важным пунктам неполна и однобока,
и положение человечества вовсе не ухудшилось, а даже улучшилось от
того, что в образовании европейской жизни и европейского характера
приняли участие такие идеи и чувства, санкции которых мы в ней не
усматриваем. По самому своему положению в языческом мире хрис-
тианская нравственность необходимо должна была иметь, между про-
чим, характер реакции, протеста против язычества; от этого идеал ее
представляется скорее отрицательным, чем положительным: правилами
ее предписывается скорее воздержание от зла, нежели энергическое
стремление к добру, - "ты не должен" является преобладающим над
"ты должен". Впоследствии богословская католическая этика, по отвра-
щению к чувственности, поставила выше всего аскетизм, который по-
том, идя от компромисса к компромиссу с требованиями жизни, замени-
ла легальностью; затем, признав блаженства рая и муки ада единствен-
ными побуждениями, достойными и соответствующими добродетельной
330 '	'
жизни, она невольно придала человеческой нравственности эгоисти-
ческий характер. И в то время, когда в нравственности многих язы-
ческих народов обязанности к обществу и государству занимают даже
большее место, чем какое следует, в католической этике эти обязан-
ности едва упоминаются, - она предписывает только повиновение
предержащей власти, полагая вообще в повиновении все достоинство
человека и подчиняя этому чувству всю нравственность даже частной
жизни и все, что имеет своим источником общечеловеческую, не
исключительно религиозную, сторону нашего воспитания. Идея об
обязанностях к обществу даже и той незначительной долей своего
признания, какая уделяется в этиках новейших времен, обязана соб-
ственно Греции и Риму, а не католическому христианству. Мало этого:
даже и в нравственности частной жизни все возвышенное, благородное,
чувство человеческого достоинства, даже, наконец, и самое чувство
чести, все это имеет своим источником чисто человеческую сторону
нашего воспитания, а не религиозную, - ничего подобного никогда не
было и не могло быть плодом такой нравственной доктрины, которая в
повиновении полагает все достоинства человека.

Я не менее, чем кто-либо, далек от мысли утверждать, чтобы эти
недостатки были неизбежно присущи всякой христианской этике, или
чтобы эта этика не могла быть примирена со всем тем, чего ей не-
достает для того, чтобы быть полной доктриной нравственности. А тем
более и далеко от того, чтобы сказать что-нибудь подобное о доктри-
нах и правилах самого Христа. Я признаю, что изречения Христа суть
вполне все то, чем они сами имели намерение быть, - что в них нет
ничего непримиримого со всеми требованиями самой полной нравствен-
ной доктрины, и все, что может нам дать лучшего какая бы то ни было
этическая теория, мы можем найти и в этих изречениях, подвергая их
не большему насилию; чем какое обыкновенно дозволяли себе над ними
все те, которые когда-либо пытались вывести из них практическую
систему нравственности. И в этом не будет никакого противоречия са-
мому себе, если я скажу, что эти изречения выражают и имели наме-
рение выразить только часть истины, - что они ничего не говорят нам
и не имели намерения ничего сказать о некоторых существенных эле-
ментах высшей нравственности. Эти невыраженные в них элементы
совершенно отсутствуют в той этической системе, которую христиан-
ская церковь создала на их основании: вот почему я и признаю великим
заблуждением то упорство, с каким до сих пор настаивают на том, что
будто христианская доктрина заключает в себе полную систему нрав-
ственности, которую будто бы санкционировал Христос, но поведал нам
только отчасти. Кроме того, я признаю, что исключительное господ-
ство этой католической теории нравственности, которую называют
христианской, делается в настоящее время важным практическим злом,
потому что подрывает цену того нравственного воспитания и образова-
ния, о котором в настоящее время хлопочут многие благонамеренные
люди. Я вижу большую опасность в стремлении образовать ум и чувст-
во по исключительно религиозному типу, устраняя при том те светские
типы (если можно так выразиться за неимением другого лучшего
слова), которые некогда существовали наряду с христианской нрав-
ственностью и дополняли ее, многое от нее заимствовали, но и многое
сообщили ей. Я вижу опасность в том, что эти стремления могут
привести и уже приводят к образованию такого типа, который если и
способен подчиняться тому, что называется высочайшей волей, за то
неспособен подняться до сознания высочайшей благости, или до со-
чувствия к ней, а это предполагает понижение уровня чувства чело-
веческого достоинства. Я признаю, что для нравственного возрождения
человечества необходимо, чтобы наряду с христианской нравствен-
ностью существовали бы и другие нравственные системы, которые
имели бы своим источником не исключительно только одну христиан-
скую доктрину, ибо при несовершенном состоянии человеческого ума
интересы самой истины требуют существования различных мнений.
Знание тех нравственных истин, которых нет в христианстве, нис-
колько не предполагает отрицания тех истин, которые в нем заклю-
чаются, а если это и бывает, то это есть не более как предрассудок,
или заблуждение, и во всяком случае есть зло, но зло такого рода, что
мы не можем надеяться быть от него когда-либо совершенно обеспе-
ченными и потому должны смотреть на него как на цену, которой
покупаем неоценимое благо. Надо желать, чтобы исключительное
притязание одной части истины быть целой истиной встречало против
себя протест, и если при этом протестующие в свою очередь впадают
в односторонность и предъявляют притязание поставить свою часть
истины на место целой истины, то, конечно, это заслуживает сожа-
ления, конечно должно также вызвать против себя протест, но во вся-
ком случае должно быть терпимо. Если христиане хотят научить неве-
рующих быть справедливыми к христианству, то должны быть сами
справедливы к неверующим. Истина нисколько от этого не выиграет,
если мы будем закрывать себе глаза перед тем фактом, который
известен всем, кто сколько-нибудь знаком с историей литературы, что
ббльшая часть самых высоких, самых чистых нравственных учений
сплошь и рядом была делом таких людей, которые не знали, что такое
христианская вера, или даже считались ее противниками.

Я вовсе не думаю утверждать, чтобы самая неограниченная свобода
выражать всевозможные мнения положила конец религиозному или
философскому сектанству. Всегда найдутся люди узкого ума, которые,
усвоив себе ту или другую часть истины, будут утверждать, что это
вся истина, будут не только навязывать ее другим, но и действовать,
как будто бы в мире кроме нее и нет никакой другой истины, нет
ничего, чтобы могло даже хоть ограничивать или изменять ее. Я не
отрицаю, что общая всем мнениям наклонность к сектанству не
излечивается свободой прений, а напротив, даже возрастает вследствие
этой свободы, раздражается ею. Вообще когда людям представляется
истина, которой они до той поры не знали, хотя и должны были бы
знать, то они обыкновенно восстают против нее тем с большим ожес-
точением, что она обыкновенно предъявляется им теми, на кого они
смотрят, как на своих оппонентов. Но столкновение между собой раз-
личных мнений производит благодетельное действие не на страстных
332

ш - -
сектантов, а на умы беспристрастные и склонные к самообладанию.
Зло, которого следует страшиться, заключается не в ожесточенной
борьбе между частями истины, а в том, чтобы какая-нибудь часть исти-
ны не была уничтожена. Когда люди вынуждены выслушивать обе сто-
роны, то есть надежда, что они познают истину; но когда они слышат
только одну сторону, тогда заблуждения укореняются, превращаясь в
предрассудки, тогда сама истина утрачивает все свойства истины и
вследствие преувеличения становится ложью. Способность обсуждать
обе стороны предмета, когда слышат только защитников одной сторо-
ны, - такая способность встречается едва ли не реже, чем какой-либо
другой умственный атрибут, и поэтому, где не могут высказываться
все стороны, там совершенно безнадежно, чтобы могла быть познана
истина, и наоборот: тем надежнее достижение истины, когда каждая ее
сторона, каждое мнение, заключающее в себе ту или другую ее часть,
находит себе защитников, и притом таких, которые умеют возбудить к
себе внимание людей.

Итак, мы представили четыре различные одно от другого основания,
по которым признаем, что для умственного благосостояния людей (от
которого находится в полной зависимости и все материальное бла-
госостояние) необходима свобода мнений и свобода выражать мнения.
Повторим вкратце эти основания:

1.	Мнение, которое заставляют молчать, может быть истина. Отри-
цать возможность этого, значит признавать себя непогрешимым.

2.	Хотя мнение, лишенное возможности высказываться, и есть
заблуждение, но оно может заключать в себе часть истины, как это по
большей части и бывает, - и так как общепринятое или господствую-
щее мнение редко или почти никогда не заключает в себе всей истины,
то только при столкновении между собой различных мнений остальная
непризнанная часть истины и может достигнуть признания.

3.	Если даже общепринятое мнение не только истинно, а заключает
в себе всю истину, но если при этом оно не дозволяет себя оспаривать
и на самом деле не подвергается серьезному, искреннему оспариванию,
то оно в сознании или чувстве большей части людей утрачивает свою
рациональность и превращается в предрассудок.

4.	Мало этого: делая себя недоступной критике, доктрина подвер-
гает себя опасности утратить самый свой смысл, ослабить свое влияние
на характер и поступки людей, и даже сбвершенно лишиться этого
влияния, - догма превращается в пустую, совершенно бесплодную фор-
мальность, которая только занимает место без всякой пользы и пре-
пятствует зарождению действительных, искренних убеждений, исходя-
щих от разума или из личного опыта.

Прежде чем перейти к другому вопросу, считаю нелишним в за-
ключение этого рассуждения остановиться немного на том мнении,
которое признает, что свободное выражение всех мнений должно быть
дозволено, но не иначе, как с тем условием, чтобы выражение их было
умеренно и не переходило границ честного спора. Многое есть, что
сказать касательно невозможности определить эти границы. Если под
ними разуметь требование, чтобы не делалось оскорблений тем, на чьи
мнения нападают, то опыт достаточно, я полагаю, свидетельствует,
что та сторона, на которую нападают, всегда считает себя обиженной,
когда нападение ведется сильно, и всякий раз, когда диспутант сильно
напирает на противника и делает для него затруднительным возра-
жение, то противник находит, что его оппонент выражается неумерен-
но и переходит должные границы. Это замечание имеет, конечно, важ-
ное значение с практической точки зрения; но, кроме этого практичес-
кого неудобства, против разбираемого нами мнения есть еще другое
более фундаментальное возражение. Без сомнения, способ доказывать
мнение, хотя бы оно и было истинное, может быть предосудителен и
может быть справедливо подвергнут строгому осуждению; но обнару-
жить виновность в этом случае по большей части совершенно невоз-
можно, если только сам виновный не сознается в своей вине. Софис-
тически аргументировать, опускать факты или аргументы, неправильно
устанавливать самые элементы спора, или искажать противное мне-
ние - вот самый предосудительный образ действия в полемике; но все
это весьма часто, и даже в самых больших размерах, совершается с
полной добросовестностью и притом такими людьми, которые не
считаются и во многих отношениях не заслуживают, чтобы их считали
невеждами или некомпетентными по обсуждаемому вопросу. Вследст-
вие этого редко бывает возможно с полным убеждением сказать, что
действительно в данном случае диспутант нравственно виновен, а тем
более трудно в этом случае обнаружить виновность, и поэтому всякое
вмешательство закона в эти полемические пороки совершенно неумест-
но. Что же касается до так называемой неумеренности выражений, как
например, брань, сарказм, личности, и т.п., то стремление прекратить
употребление подобных полемических приемов заслуживало бы, конеч-
но, более сочувствия, если бы относилось одинаково к обеим сторонам;
на самом же деле имеется обыкновенно в виду оградить от них только
господствующее мнение, и употребление таких приемов против других
мнений, негосподствующих, не только не осуждается, а напротив, вос-
хваляется как усердие к истине, как совершенно справедливое него-
дование. А между тем весь вред, какой только может истекать из
употребления этих полемических приемов, имеет место главным об-
разом тогда, когда эти приемы употребляются против мнений, сравни-
тельно говоря, беззащитных, и наоборот: вся та неблаговидная польза,
какую можно извлечь, прибегая к таким приемам для защиты своего
мнения, составляет почти исключительное достояние господствующего
мнения.

Самая крайняя неумеренность полемических возражений есть то,
когда диспутант обзывает своих противников людьми злонамеренными,
безнравственными. Такому обозванию подвергаются преимущественно
те люди, которые держатся мнений непопулярных, так как они обык-
новенно бывают малочисленны, невлиятельны, и такая к ним не-
справедливость никого лично не затрагивает, кроме их самих; те же,
которые нападают на господствующее мнение, по самому своему по-
ложению совершенно лишены этого орудия: они не могут употребить
его, не подвергая себя лично опасности, а если этой опасности и нет, то
334
употребление ими такого орудия не может иметь никакого другого
результата, кроме вреда их же собственному делу. Вообще мнения,
которые противоречат общепринятым мнениям, не иначе могут достиг-
нуть того, чтоб их выслушивали, как заботливо стараясь выражаться
как можно умереннее и тщательно избегая всякого рода излишних
резкостей: малейшее с их стороны отступление от этого делает только
вред им же самим; между тем самая даже крайняя неумеренность
выражений со стороны господствующего мнения действительно отвра-
щает людей от признания противного мнения и делает нередко то, что
люди даже не хотят и выслушивать его противников. Следовательно, в
интересах истины и справедливости гораздо было бы полезнее ограни-
чивать неумеренность выражений со стороны господствующего мнения,
чем со стороны противных мнений; так, например, если уж необходимо
преследовать, то гораздо было бы полезнее преследовать оскорби-
тельные нападения на неверующих, чем оскорбительные нападения на
религию. Очевидно, что закон и установленные власти не должны
вмешиваться в способ выражения мнений, не должны ограничивать в
этом отношении ни той, ни другой стороны. Очевидно также, что
произнося свое суждение о каком-либо частном случае, мы должны
каждый раз руководиться частными обстоятельствами этого случая,
должны равно осуждать каждого, какое бы мнение он ни защищал, кто
дозволяет себе в полемике недобросовестность, лицемерие, нетерпи-
мость, а не ставить это в вину только тем, которые защищают мнения,
несогласные с нашими. Очевидно, что мы должны одинаково воздавать
похвалу каждому, какого бы мнения он ни был, кто беспристрастно и
честно относится к своим противникам и их мнениям, не дозволяя себе
никаких преувеличений к их вреду, не утаивал ничего, что может
служить к их пользе или предполагается таковым. Вот в чем состоит
истинная нравственность публичного спора, и хотя она часто нару-
шается, но мы можем по крайней мере утешать себя тою мыслью, что
в наше время много найдется уже таких диспутантов, которые в
значительной степени достигают этой нравственности, и еще более
таких, которые к ней добросовестно стремятся.

ГЛАВА III

Об индивидуальности, как об одном из элементов
благосостояния

В предшествующей главе мы представили основания, по которым
абсолютно необходима для людей полная свобода мнений и полная
свобода их выражения, — мы видели, к каким пагубным последствиям
как для умственной, а так, вследствие этого, и для нравственной при-
роды человека, влечет за собой непризнание этой свободы или несос-
тоятельность людей добыть себе эту свободу вопреки ее непризнания.
Теперь мы рассмотрим, не требуют ли те же самые основания, чтобы
люди имели полную свободу действовать сообразно своим мнениям, -
осуществлять свои мнения в действительной жизни, не подвергаясь при
этом никакому физическому или нравственному стеснению от своих
сограждан, если только действуют на свой собственный страх. Это
последнее условие необходимо: никто не станет утверждать, чтобы
действия должны были быть также свободны, как и мнения, а на-
против, даже сами мнения утрачивают свою неприкосновенность, если
выражаются при таких обстоятельствах, что выражение их становится
прямым подстрекательством к какому-нибудь вредному действию. Так
например, мнение, что хлебные торговцы - виновники голода, который
терпят бедные, или что частная собственность есть воровство, - такое
мнение, конечно, должно быть неприкосновенно, пока не выходит из
литературной сферы, но оно может быть справедливо подвергнуто пре-
следованию, если выражается перед раздраженной толпой, собрав-
шейся перед домом хлебного торговца, или же распространяется в этой
толпе в форме воззвания. Вообще действия всякого рода, которые, без
достаточного к тому основания, причиняют вред кому-либо, могут, а в
более важных случаях, и необходимо должны быть обуздываемы осуж-
дением, а когда нужно, то и деятельным вмешательством со стороны
людей. Индивидуальная свобода должна быть ограничена следующим
образом: индивидуум не должен быть вреден для людей, но если он
воздерживается от всего, что вредно другим, и действует сообразно
своим наклонностям и своим мнениям только в тех случаях, когда его
действия касаются непосредственно только его самого, то при таких
условиях по тем же причинам, по которым абсолютно необходима для
людей полная свобода мнений, абсолютно необходима для них и полная
свобода действий, т.е. полная свобода осуществлять свои мнения в
действительной жизни на свой собственный страх. Что человечество не
непогрешимо, что его истина есть по большей части только полуисти-
на, что единство мнения, если только оно не есть результат полного и
свободного сравнения между собой противных мнений, нежелательно, и
что различие в мнениях не есть зло, а добро, пока люди не будут более
способны, чем теперь, познавать все стороны истины, - все это имеет
такое же значение и по отношению к действиям людей, как и по от-
ношению к их мнениям. Как полезно при теперешнем несовершенном
состоянии человечества, чтобы существовали различные мнения, так
полезно чтобы существовали и различные образы жизни, чтобы пре-
доставлен был полный простор всем разнообразным характерам, под ус-
ловием только не вредить другим, и чтобы достоинство всех разнооб-
разных образов жизни было испытываемо на практике, когда оказы-
ваются люди, желающие их испытывать. Там, где люди живут и дей-
ствуют не сообразно со своими характерами, а сообразно с преданиями
или обычаями, там отсутствует один из главных ингредиентов бла-
госостояния человечества и самый главный ингредиент индивидуаль-
ного и социального прогресса.

Главное препятствие к признанию высказанного нами принципа
заключается не в той или другой оценке средств, которыми должна
быть достигаема его цель, т.е. свободное развитие индивидуальности, а
336
в индифферентности людей к самой его цели. Если бы люди сознавали,
что свободное развитие индивидуальности есть одно из первенст-
вующих существенных благ, что оно есть не только элемент, сопутст-
вующий тому, что обозначается выражениями: цивилизация, образо-
вание, воспитание, просвещение, но и само по себе есть необходимая
принадлежность и условие всего этого, тогда не было бы опасности,
что индивидуальная свобода не будет оценена надлежащим образом и
что проведение границ между этой свободой и общественным контро-
лем встретит особенно важные затруднения. Но, к несчастью, индиви-
дуальная способность не имеет в глазах людей внутренней цены сама
по себе, - не считается ими даже заслуживающей внимания ради самой
себя. Большинство, довольное существующими порядками (так как оно
само их и создало), не понимает, почему бы эти порядки могли не
удовлетворять всех и каждого. Мало этого, даже большая часть нрав-
ственных и социальных реформаторов не только не дают места в своих
идеалах индивидуальной самобытности, но смотрят на нее недоверчиво,
как на помеху, и даже как на препятствие, которое, может быть,
придется им преодолевать для осуществления того, что они считают
высшим благом для человечества. Мало даже найдется таких людей
вне Германии, которые понимали бы по крайней мере хотя смысл той
доктрины, о которой Вильгельм Гумбольдт25, человек столь замеча-
тельный и как ученый, и как политик, написал особое сочинение, - а
именно той доктрины, что "конечная цель" человека, т.е. та цель,
которая ему предписывается "вечными, неизменными велениями разу-
ма, а не есть только порождение смутных и преходящих желаний, эта
цель состоит в наивозможно гармоническом развитии всех его способ-
ностей в одно полное и состоятельное целое", - что, следовательно,
предмет, "к которому каждый человек должен непрерывно направлять
все свои усилия, и который особенно должны постоянно иметь в виду
люди, желающие влиять на своих сограждан, есть могущество и раз-
витие индивидуальности”, - что для этого два необходимые условия,
"свобода и разнообразие личных положений", - и что только при сов-
местном существовании этих условий может развиться индивидуальная
сила и многостороннее разнообразие", которые, комбинируясь вместе, и
образуют "оригинальность".

Впрочем, как бы людям ни казалась нова и поразительна эта докт-
рина, высказанная Гумбольдтом, которая признает за индивидуаль-
ностью такую высокую цену, во всяком случае вопрос, возбуждаемый
этой доктриной, не более как вопрос о степени, о большей или мень-
шей ценности, какую имеет индвидуальность. Никто не станет утвер-
ждать, чтобы самый совершенный образ действия людей состоял в точ-
ном копировании ими друг друга. Никто также не станет утверждать,
чтобы личные суждения человека или его личный характер не должны
были иметь никакого влияния на его образ жизни и на ведение им своих
дел. С другой стороны нелепо было бы предъявлять требование, чтобы
люди жили так, как будто бы живший до них мир ничего не узнал, как
будто бы опыт всего прошедшего не дал никаких указаний, какой образ
жизни или какой образ действия заслуживает предпочтения перед
другими. Никто не станет отрицать, что люди должны быть обучаемы
и воспитываемы в их молодости так, чтобы знали и могли восполь-
зоваться всеми результатами человеческого опыта. Но такова приви-
легия человека и свойство его человечности, что с достижением зрелос-
ти своих способностей он понимает и употребляет по-своему то, что
ему сообщает опыт других людей. Он сам определяет образ и степень
применения результатов этого опыта к своему характеру. Предания и
обычаи, соблюдаемые людьми, суть до некоторой степени несомненные
выражения опыта и, конечно, должны быть принимаемы во внимание
каждым индивидуумом; но, во-первых, этот опыт мог быть узок, одно-
сторонен, или указания этого опыта могли быть неправильно поняты;
во-вторых, если даже эти указания и были поняты правильно, но они
могут просто не годиться для того или другого индивидуума. Обычаи
устанавливаются для обычных обстоятельств и для обычных людей, а
обстоятельства или характер индивидуума могут быть необычные.
В-третьих, хотя бы обычаи и были хороши, как обычаи, и были бы
пригодны для индивидуума, но сообразоваться с обычаем единственно
потому только, что это — обычай, значит отказаться от воспитания в
себе или от развития некоторых из тех качеств, которые составляют
отличительный атрибут человека. Способность человека понимать,
судить, различать, что хорошо и что дурно, умственная деятельность и
даже нравственная оценка предметов - все эти способности упражня-
ются только тогда, когда человек делает выбор. Но тот, кто поступает
известным образом потому только, что таков обычай, тот не делает
выбора, не упражняет практически своей способности различать, что
хорошо и что дурно, не питает в себе стремлений к лучшему. Умст-
венная и нравственная сила, также как и мускульная, развивается не
иначе, как через упражнение. Кто поступает известным образом един-
ственно потому, что так поступают другие, тот так же мало упражняет
свои способности, как если бы он верил во что-нибудь единственно
потому, что другие в это верят. Усвоить себе такие мнения, которых
основания не имеют полной убедительности для нашего ума, это ведет
не к усилению нашей умственной способности, а напротив, к ослабле-
нию ее; руководствоваться в своих действиях такими соображениями,
которые не согласны с нашими чувствами и нашим характером (и
притом не из привязанности к кому-либо, или не из уважения к правам
другого), значит подрывать силу и энергию своих чувств и своего ха-
рактера, а не усиливать их деятельность и энергию.

Тот индивидуум, который предоставляет обществу или близкой к
нему части общества избирать для себя тот или другой образ жизни, -
тот индивидуум не имеет надобности ни в каких других способностях,
кроме той способности передразнивания, какую имеет обезьяна. Только
тот человек имеет надобность во всех своих способностях и действи-
тельно пользуется ими, который сам по своему пониманию устраивает
свою жизнь. Ему нужна способность наблюдать для того, чтобы
видеть, - способность размышлять и судить для того, чтоб предусмат-
ривать, - способность к деятельности для того, чтобы собирать мате-
риалы для суждения, — способность различать, что хорошо и что дурно,
338
для того, чтобы произнесть суждение, и когда он произнесет свое
суждение, когда решит, что ему делать, ему нужны твердость харак-
тера и способность к наблюдению за самим собой для того, чтобы
выполнить принятое им решение. Все эти способности нужны человеку
и упражняют его в большей или меньшей степени, смотря по тому, как
велика та часть его поступков, в которых он руководится своими
собственными чувствами. Возможно, что человек может попасть на
хорошую дорогу и избежать всякого рода бедствий, и не употребляя в
дело всех этих способностей; но в чем же тогда будет состоять его
отличие, как человека? На самом деле не в том только важность, что
делают люди, но и в том, каковы те люди, которые это делают.
Между теми предметами, которые человек должен стремиться
улучшить и усовершенствовать, первое место по своей важности, без
сомнения, занимает сам человек. Предположим, что можно строить
дома, растить хлеб, сражаться, решать тяжбы, и даже строить церкви
и произносить молитвы, - что все это может делаться машинально
автоматами в человеческом образе, но и в таком случае разве это не
было бы большой потерей променять на этих автоматов хотя бы даже
тех мужчин и женщин, которые в настоящее время населяют наименее
цивилизованную часть мира, хотя они, без сомнения, не более как
весьма слабые образчики того, чем могут быть. Человеческая природа
не есть машина, устроенная по известному образцу и назначенная
исполнять известное дело, - она есть дерево, которое по самой природе
своей необходимо должно расти и развиваться во все стороны, со-
образно стремлению внутренних сил, которые и составляют его жизнь.

Не станут, конечно, спорить, что желательно, чтобы люди упраж-
няли свою способность понимания, и что разумное следование обычаю,
или даже иногда и разумное отступление от обычая лучше, чем слепое,
чисто механическое его исполнение. До некоторой степени это обще-
признано, что наше понимание должно быть наше собственное пони-
мание; но мы не встречаем такой же охотности признать, что наши
желания и наши побуждения должны быть также наши собственные
желания и наши собственные побуждения, или что имение своих соб-
ственных побуждений, и притом побуждений сильных, не есть опас-
ность и не есть зло. Желания и побуждения суть в такой же степени
принадлежность совершенного человеческого существа, как и верова-
ние и воздержание, — сильные побуждения только тогда опасны, когда
они не уравновешены в человеке надлежащим образом, когда неко-
торые стремления или наклонности получили сильное развитие, между
тем как другие, которые должны существовать наряду с ними, остались
слабы и неразвиты. Если люди поступают дурно, то это не потому, что
у них сильны желания, а потому, что у них слаба совесть. Нет никакой
естественной связи между сильным побуждением и слабой совестью;
напротив сильное побуждение имеет естественную связь с сильной со-
вестью. Сказать, что чувства и желания такого-то человека сильнее и
разнообразнее, чем чувства и желания другого, это значит ни более, ни
менее, как сказать, что такой-то человек имеет в себе более сырого
материала человеческой природы и поэтому способен, может быть, к
большему злу, но уже несомненно и к большему добру. Сильные по-
буждения суть то же самое, что энергия, тут разница только в слове.
Энергия может быть обращена и на дурное; но, конечно, энергический
человек всегда может более сделать добра, чем человек ленивый и
бесстрастный. Чем сильнее в человеке естественные чувства, тем
более сильного развития могут достигнуть в нем те чувства, которые
приобретаются жизнью. Та самая чувствительность, которая делает
сильными и энергичными наши личные побуждения, есть также и
источник, из которого рождается самая страстная любовь к добро-
детели и самое строгое наблюдение над самим собою. Это не только
долг общества, но и прямой его интерес - содействовать образованию
сильной чувствительности в индивидуумах, а не отбрасывать этот
материал, из которого выходят герои, на том основании, что не знает,
как делать из него героев. Про того человека, у которого желания и
побуждения суть его собственные, суть выражение его собственной
природы, как она развилась и модифировалась под влиянием его соб-
ственного развития, - про такого человека говорят, что он имеет ха-
рактер. Но тот человек, у которого желания и побуждения не суть его
собственные, не имеет характера, у него не более характера, чем
сколько и у паровой машины. Если же побуждения у человека не толь-
ко суть его собственные, но и весьма сильны и управляются сильной
волей, то такой человек имеет характер энергический. Кто находит,
что не следует поощрять развитие индивидуальных желаний и побуж-
дений, тот должен признать, что общество не нуждается в сильных на-
турах, - что оно не будет от того лучше, если в нем будет много людей
с сильным характером, и что нежелательно, чтобы общий уровень
энергии поднимался выше.

В первобытных обществах могло быть, и действительно так было,
что индивидуальность была несоразмерно могущественна по сравнению
с теми средствами, какие тогда общество имело, чтобы ее дисципли-
нировать и контролировать. В жизни общества действительно было
такое время, когда элемент самобытности и индивидуальности был
чрезмерно силен, и социальный принцип должен был выдержать с ним
трудную борьбу. Тогда затруднение состояло в том, чтоб людей, силь-
ных физически или умственно, привести к подчинению себя таким пра-
вилам, которые стремились контролировать их побуждения. Для того,
чтобы преодолеть это затруднение, закон и дисциплина, подобно папам
в их борьбе против императоров, провозгласили себя имеющими власть
над всем человеком, стремились подчинить своему контролю всю жизнь
человека для того, чтобы иметь возможность контролировать его ха-
рактер, так как общество не находило в то время другого достаточного
средства для обуздания характеров. Но теперь обществу не угрожает
уже никакой опасности от индивидуальности, а напротив, действитель-
ная опасность, угрожающая теперь человечеству, состоит не в чрез-
мерности, а в недостатке личных побуждений и желаний. Теперь уже
совсем не то, что было в те времена, когда страсти людей, сильных по
своему положению или по своим личным качествам, были в постоянной
войне с законами и правилами и должны были быть обуздываемы
340	.
энергическими мерами, для того чтоб тем людям, которых они могли
достигать, доставить хоть малейшую долю безопасности. В наше вре-
мя, начиная от самых высших классов и до самых низших, каждый ин-
дивидуум живет так, как будто над ним неусыпно блюдет око враж-
дебной к нему и грозной силы. Не только в том, что касается других
людей, но и в том, что касается только их самих, как индивидуум, так
и семейство, не спрашивают себя - чему должен я отдать предпоч-
тение? или, что более соответствует моему характеру или моим нак-
лонностям? - или, что может более способствовать свободному прояв-
лению, или росту и преуспеянию того, что во мне есть лучшего и наи-
болыпе высокого? Они ставят себе вопросы совершенно другого рода,
- они спрашивают себя: что соответствует моему положению в об-
ществе? что в этом случае обыкновенно делают люди, принадлежащие
к одному со мной классу общества и с такими же, как я, денежными
средствами? или (что еще хуже) что делают в данном случае люди,
принадлежащие к высшему, чем я, классу общества, и с большими, чем
я, денежными средствами? Я вовсе не думаю утверждать, чтобы люди
нашего времени оказывали предпочтение требованиям обычая перед
требованиями своих собственных наклонностей. Дело в том, что в наше
время люди не имеют никаких других наклонностей, кроме тех,
которые сообразны с требованиями обычая. Таким образом у этих
людей самый ум подавлен. Они даже и веселиться иначе не могут, как
соображаясь с обычаем, и не находят удовольствия ни в чем, что с ним
не согласно. Они любят массой. Их выбор ограничивается тем, что
освящено обычаем: всякой оригинальности во вкусе, всякой эксцен-
тричности в поступках они избегают, как преступления. Отказываясь
следовать указаниям своей собственной природы, они довели себя до
того, что утратили в себе всякую природу: их человеческие способ-
ности зачахли и заморены: они не способны ни к какому естественному
удовольствию: они не имеют ни одного мнения, ни одного чувства, ко-
торое было бы их собственное, родилось бы в иих самих. Спрашивает-
ся: желательно ли для человека такое состояние?

Желательно - говорит кальвинистская теория. По этой теории
иметь свою волю есть величайшее преступление. Все добро, к какому
только способно человечество, заключается в повиновении. Вам не
оставляется никакого выбора, - все должны поступать именно так, а не
иначе, - "все, что не есть обязанность, есть грех". Человеческая приро-
да радикально греховна, и человеку нет другого средства спастись, как
совершенно убить в себе человеческую природу. Кто признает эту
теорию, для того не есть зло утратить какую-либо человеческую спо-
собность, качество или свойство: ему не надо никаких способностей,
кроме одной - исполнять волю Божью, и если он какую-либо из своих
способностей употребляет и для других целей, а не только для того,
чтоб достигать лучшего исполнения воли Божьей, то для него было бы
лучше, когда бы он вовсе не имел этой способности. Такова теория
кальвинизма. Этой теории, только несколько смягчая ее, держатся
весьма многие, которые, однако, вовсе не признают себя кальвинис-
тами. Смягчение состоит в том, что предполагаемой воли Божьей дает-
ся толкование менее аскетическое, - признается не противным воли
Божьей, чтобы человечество удовлетворяло некоторым требованиям
своей природы, но не иначе как путем повиновения, т.е. известным об-
разом, который предписан властью и, следовательно, необходимо дол-
жен быть одинаков для всех. Под этой-то коварной формой укрывается
сильная наклонность нашего времени к узкой теории кальинизма, к ее
жалкому, общипанному типу человеческого характера. Без сомнения,
много таких людей, которые совершенно искренно думают, что чело-
век, таким образом умаленный и изуродованный, и есть именно то, чем
ему назначено быть от его Творца, - точно так же как много есть лю-
дей, которые находят, что деревья, выстриженные разными фигурами,
лучше, чем деревья в их естественном состоянии. Но если религия
признает, что человек создан существом добрым, то не соответствен-
нее ли этому было бы поверить, что это доброе существо дало челове-
ку все его способности для того, чтобы он пользовался ими, развивал
их, а не для того, чтобы он их замаривал и искоренял, — что оно напол-
няется радостью всякий раз, когда видит, что его создания увеличива-
ют свои способности к пониманию, к действию, к наслаждению, 1Гто они
делают шаг к достижению того идеала, который для них начертан в их
природе. Человеческая природа дана человеку для других целей, а не
для того только, чтобы он от нее отрекался: вот основание, из которо-
го рождается тип человеческого совершенства, совершенно различный
от типа кальвинистской теории. "Древнее поклонение человеческой
природе есть также один из элементов человеческого достоинства, как
и христианское самоотвержение*". Есть еще греческий идеал самораз-
вития, с которым сливаются, но которого не заменяют платонический и
христианский идеалы господства над самим собою. Может быть, Джон
Нокс и лучше, чем Алкивиад27, но во всяком случае Перикл28 лучше,
чем они оба, и если бы Перикл существовал в наше время, то не был
бы лишен тех хороших качестве, какие имел Джон Нокс.

Люди достигают высокого достоинства и превосходства не через
выкраивание себя по известной мерке, а через развитие своей индиви-
дуальности, вызывая ее к жизни в тех пределах, которые условлива-
ются правами и интересами других людей. Как всякое произведение
носит на себе отпечаток характера того, кто его произвел, так и жизнь
человеческая с развитием индивидуальности становится полнее, богаче,
разнообразнее, дает более обильный материал для высоких мыслей и
возвышенных чувств, укрепляет связь между индивидуумом и его ра-
сой, возвышая достоинство самой расы. Соответственно развитию
своей индивидуальности, человек получает большую цену сам для себя
и вследствие этого делается способен иметь большую цену для других,
- самая жизнь его становится полнее, а чем более жизни в единицах,
тем более жизни и в массе, которая составляет из этих единиц. Нельзя
избежать стеснения индивидуальной свободы, насколько это необхо-
димо для того, чтобы предупредить со стороны более энергических
натур нарушение прав других людей. Но это стеснение вполне воз-

Essays Стирлинга26.
награждается даже и с точки зрения человеческого развития: те сред-
ства к развитию, которые утрачиваются индивидуумом вследствие неу-
довлетворения своих стремлений, нарушающих права других, — эти
средства к развитию могли бы быть употреблены в дело не иначе, как
в ущерб развитию других индивидуумов; кроме того, и сам индивидуум,
подвергающийся этой утрате, вполне вознаграждается за нее высшим
развитием социальной стороны своей природы, каковое развитие и
возможно только при ограничении эгоистических стремлений. Подчине-
ние себя строгим правилам справедливости ради пользы других разви-
вает в человеке такие чувства и способности, которые имеют своим
предметом благо других людей. Но такое ограничение индивидуальной
свободы, которое делается не ради блага других людей, а потому
только, что так другим людям нравится, - такое ограничение не разви-
вает в человеке ничего хорошего, исключая разве того только, что
сопротивление такому ограничению может развить силу характера.
Когда же человек покорно подчиняется этому ограничению, то это
отупляет и ослабляет всю его природу. Индивидуальное развитие
только тогда возможно, когда индивидуум имеет свободу вести такой
образ жизни, какой признает для себя лучшим, - и чем большую
степень этой свободы предоставлял индивидууму тот или другой век,
тем более этот век имел цены в глазах потомства. Даже сам деспотизм
не производит обыкновенных своих самых вредних последствий, если
только допускает существование индивидуальности. Все, что уничто-
жает индивидуальность, есть деспотизм, какое бы имя оно ни носило,
во имя чего бы оно ни действовало, все равно, во имя ли воли Божьей,
или во имя человеческой.

Сказав, что без индивидуальности немыслимо никакое развитие, что
только при существовании индивидуальной свободы люди могут совер-
шенствоваться и достигать наивозможно полного развития, я мог бы на
этом и закончить свою аргументацию в пользу индивидуальной свобо-
ды. И в самом деле, какой другой аргумент более убедительный, более
сильный, можем мы представить в пользу того или другого условия че-
ловеческой жизни, как не тот, что выполнение этого условия прибли-
жает человека к тому более совершенному состоянию, какое для него
возможно и наоборот, какое более сильное возражение может быть
представлено против того или другого условия жизни, как не то, что
это условие препятствует совершенствованию человека? Однако эти
соображения окажутся, без сомнения, недостаточными для убеждения
тех, которых убедить для нас всего нужнее, и потому нам необходимо
привести для подкрепления нашего аргумента еще соображения дру-
гого рода. Мы покажем, что существование развитых индивидуумов по-
лезно для неразвитых, - что нежелающие индивидуальной свободы,
или нежелающие сами ею пользоваться, будут вознаграждены, если не
будут стеснять свободы других.

Прежде всего я укажу на то, что люди, не пользующиеся индиви-
дуальной свободой, всегда могут кое-чему научиться от тех, которые
ею пользуются. Никто не станет отрицать, что оригинальность весьма
драгоценна для людей, — что всегда есть надобность не только в таких
людях, которые бы открывали новые истины и раскрывали заблуж-
дения, ошибочно принятые за истину, но и в таких, которые бы своим
опытом открывали лучшие приемы для той или другой практической
деятельности, служили бы примером более лучшего образа жизни,
более совершенного вкуса и вообще более совершенного ведения
человеческих дел. Этого никто не может отрицать, если только не
признает, что мир достиг уже во всех отношениях самого высшего
совершенства, какого только может достигнуть. Совершенно справед-
ливо, что не всякий равно способен оказать такую услугу, - что, говоря
сравнительно, весьма немного таких людей, которых опыт имел бы
такое достоинство, что его принятие было бы прогрессом. Но эти
немногие и суть соль земли; без них жизнь человеческая обратилась бы
в стоячую лужу. Эти немногие не только открывают нам новые блага,
до тех пор для нас не существовавшие, но и дают жизнь тем благам,
которые уже существовали. Если бы даже нам и не предстояло более
узнавать ничего нового, то и в таком случае разве ум человеческий
был бы менее необходим? Делая то, что уже давно делается, разве
люди не должны знать, почему они это делают именно так, а не иначе,
и разве это все равно, будут ли они это делать как скоты, не понимая,
или же как разумные существа, с полным пониманием? Даже самые
лучшие верования и самые лучшие действия людей имеют большую
наклонность превращаться в простой механизм, и если бы не существо-
вали постоянно такие люди, которые своей самобытностью поддержи-
вают жизнь в этих верованиях и действиях, препятствуют их основа-
ниям превратиться в предание, - если бы не существовали такие люди,
то даже самые лучшие верования и действия сделались бы мертвыми,
не в состоянии были бы устоять против малейшего напора чего-нибудь
действительно живого, - тогда не было бы никакого основания пола-
гать, почему бы и цивилизация не могла умереть также, как умерла
Византийская империя. Правда, гениальные люди всегда были и по
всей вероятности всегда будут в малочисленном меньшинстве; но чтоб
иметь их хотя в этом меньшинстве, необходимо сохранять ту почву,
которая их растит. Гении могут свободно дышать только в атмосфере
свободы. Гениальные люди, ex vi termini*, более индивидуальны, чем
другие, и следовательно, менее способны, чем другие, прилаживать
себя к тем немногочисленным образцам, которыми общество снабжает
своих членов, освобождая их таким образом от заботы образовывать
свой собственный характер. Если гениальный человек уступит требо-
ваниям общества, приладит себя к его образцу и, таким образом, оста-
вит втуне всю ту часть своего существа, которая не может развиться
при этих условиях, то общество немного выиграет от его гения. Когда
же гений обнаруживает сильный характер и разрывает налагаемые на
него цепи, то общество, не успев подвести его под общий уровень,
обыкновенно указывает на него, как на "дикого", как на "чудака", как
на примере, который должен служить предостережением для других, -
оно в таких случаях обыкновенно действует подобно тому, как если бы

* По определению (лат.).

344
кто стал роптать на Ниагару, зачем она не течет также свободно
промеж своих берегов, как каналы Голландии.

Я потому так долго останавливаюсь на значении гениальных людей
и на необходимости давать полный простор их мысли и их действиям,
что в действительной жизни почти все люди относятся к этому совер-
шенно индифферентно, хотя в теории и не станет никто этого оспари-
вать. Вообще люди смотрят на гений, как на нечто весьма хорошее,
когда он делает человека способным написать вдохновенную поэму или
превосходную картину. Но гений в истинном смысле этого слова, т.е. в
смысле оригинальности мысли и действия, возбуждает в людях чувство
совершенно иного рода: никто, конечно, не скажет, чтобы такой гений
не заслуживал удивления, но при этом едва ли не каждый думает про
себя, что нет никакой надобности в этом гении, что очень хорошо
можно обойтись и без него. Такое отношение людей к гению, по не-
счастью, столь естественно, что и не может быть предметом
удивления: оригинальность есть такая вещь, пользу которой не могут
понимать неоригинальные умы: они не могут видеть, какую пользу
может принести она, а если бы видели, то и не была бы она
оригинальностью. Первая услуга, какую должна оказать оригиналь-
ность этим умам, состоит в том, чтобы открыть им глаза, и когда они
таким образом прозреют, то могут оказаться способны и сами
сделаться оригинальными, а покамест пусть они не забывают, что все,
что люди не делают, было когда-то сделано кем-нибудь в первый раз, и
что все благо, какое только существует, есть плод оригинальности, -
пусть они будут довольно скромны, чтобы верить, что оригинальность
еще имеет кое-что совершить, и что они тем более в ней нуждаются,
чем менее сознают в ней нужду.

Какое бы, по-видимому, поклонение, не только на словах, но хотя
бы даже и на самом деле, ни воздавали мнимому или действительному
умственному превосходству, но нельзя не признать той истины, что
везде и во всем обнаруживается общее тяготение к установлению над
людьми господства посредственности. В Древнем мире, в Средние
века, а также, хотя и в меньшей степени, и в этот длинный переход-
ный период, который отделяет наше время от феодализма, индивидуум
был сам по себе сила, а когда имел большие способности или высокое
общественное положение, то и значительная сила. В настоящее время
индивидуум затерян в толпе. В политике стало даже тривиальностью
говорить, что теперь миром управляет общественное мнение. Теперь
единственная сила, заслуживающая этого названия, есть сила массы,
или сила правительства, когда оно является органом стремлений и
инстинктов массы. Это одинаково верно как относительно нравст-
венных и социальных отношений частной жизни, так и относительно
общественных дел. Та публика, которой мнение называется общест-
венным мнением, не всегда одна и та же: в Америке эта публика есть
белое население, в Англии - преимущественно средний класс, но во
всяком случае эта публика есть масса, т.е. коллективная посредст-
венность. И, что составляет еще более замечательную новизну нашего
времени,*- масса берет свои мнения не от лиц, высоко стоящих в цер-
ковной или государственной иерархии, не от тех или других общеприз-
нанных руководителей, и не из книг; ее мнения составляются для нее
людьми, весьма близко к ней подходящими, которые, под впечатлением
минуты, обращаются к ней или говорят от ее имени в газетах. Я нис-
колько не жалуюсь на все это. Я не утверждаю, чтобы при тепереш-
нем низком состоянии человеческого ума могло существовать, как
общее правило, что-нибудь лучше, чем это. Но это нисколько не про-
тиворечит тому, что правительства посредственности суть посредствен-
ные правительства. Никогда правительство демократии или мало-
численной аристократии ни своими политическими действиями, ни сво-
ими мнениями, ни качествами, ни настроением умов, какое оно питало в
людях, никогда такое правительство не возвышалось и не могло возвы-
ситься выше посредственности, исключая те случаи, когда государь-
толпа руководились (что всегда и бывало в лучшие времена этих
правительств) советами и указаниями более высокоодаренных и более
высокообразованных одного или нескольких индивидуумов. От индиви-
дуумов исходит и должна исходить инициатива всего мудрого, всего
благородного, - и притом, на первый раз, обыкновенно всегда от одного
индивидуума. Честь и слава серединных людей состоит в их способ-
ности следовать за этой инициативой, - в способности находить в себе
отзыв на все мудрое и благородное и, наконец, в способности дозволить
себя вести к этому с открытыми глазами. Я вовсе не имею намерения
поощрять то поклонение героям, которое рукоплещет могуществен-
ному гению, когда тот силой захватывает себе в руки управление ми-
ром и насильно заставляет мир исполнять свои повеления. Все, чего
такой человек может справедливо себе требовать, это - свободы ука-
зывать путь другим людям; но принуждать людей идти по тому или
другому пути, это не только непримиримо с их свободой и развитием,
но и непримиримо с достоинством гениального человека.

Общей тенденции, которая привела к тому, что мнение масс, состоя-
щих из серединных людей, повсюду сделалось или делается господст-
вующей властью, - этой тенденции должна, по-видимому, противо-
действовать все более и более резко обозначающаяся индивидуаль-
ность мыслящих людей. В такое время, как наше, более, чем когда-
либо, надо не запугивать, а напротив, поощрять индивидуумов, чтобы
они действовали не так, как действует масса. В другие времена не
было никакой пользы в том, чтобы индивидуум действовал не так, как
масса, если притом он не действовал лучше, чем масса; но теперь
неисполнение обычая, отказ преклоняться перед ним, есть уже само по
себе заслуга. Потому именно, что тирания мнения в наше время тако-
ва, что всякая эксцентричность стала преступлением, потому именно и
желательно, чтобы были эксцентричные люди, - это желательно для
того, чтобы покончить с этой тиранией. Там всегда было много экс-
центричных людей, где было много сильных характеров, и вообще в
обществе эксцентричность бывает пропорциональна гениальности,
умственной силе и нравственному мужеству. То обстоятельство, что
теперь так мало эксцентричных людей, и свидетельствует о великой
опасности, в какой мы находимся.
Я сказал, что в высшей степени важно дать как можно более прос-
тору тому, что не соответствует обычаю, для того чтобы можно было
видеть, из несоответствующего обычаю не заслуживает ли что-нибудь
быть обращенным в обычай. Из этого не следует, чтобы независимость
действия и неподчинение обычаю заслуживали поощрения потому
только, что могут создать лучшие образы действия и обычаи, более
достойные общего признания, чем те, которые существуют в данное
время, - из этого не следует, чтобы только те люди, которые отлича-
ются умственным превосходством, могли иметь справедливое притя-
зание устраивать свою жизнь по своему личному усмотрению. Нет ни-
какого основания, почему бы существование всех людей должно было
быть устраиваемо на один манер, или по небольшому числу раз опреде-
ленных образцов. Если только человек имеет хотя самую посред-
ственную долю здравого смысла и опыта, то тот образ жизни, который
он сам для себя изберет, и будет лучший, не потому чтобы быть лучше
сам по себе, а потому, что он есть его собственный. Люди не бараны,
да и бараны даже не до такой степени схожи между собой, чтобы
совершенно не отличались один от другого. Чтобы иметь платье или
сапоги, которые были бы ему впору, человек должен заказывать их по
своей мерке или выбирать в целом магазине, - неужели же легче
снабдить человека пригодной для него жизнью, чем пригодным для него
платьем? Неужели люди более схожи между собой в физическом и
нравственном отношении, чем по форме своих ног? Если бы даже люди
не имели между собой никакого другого различия, кроме различия
вкусов, то и в таком случае не было бы никакого основания подводить
их всех под один образец. Различные люди требуют и различных
условий для своего умственного развития, и если, несмотря на свое
различие, будут все находиться в одной и той же нравственной атмос-
фере, то не могут все жить здоровой жизнью, точно также как не мо-
гут все различные растения жить в одном и том же климате. То, что
для одного человека есть средство к развитию, для другого есть пре-
пятствие к развитию. Один и тот же образ жизни служит для одного
здоровым возбуждением всех его сил, благодетельно действует на все
его способности к деятельности и к наслаждению, а для другого, напро-
тив, составляет гнетущую тяжесть, которая приостанавливает или
прекращает всякую внутреннюю жизнь. У людей не одни и те же
источники наслаждения и не одни и те же источники страдания; на них
не одинаково действуют различные физические и нравственные усло-
вия, и если их различию между собой не соответствует различие в об-
разе жизни, то они не могут достигнуть всей полноты возможного для
них счастья, не могут достигнуть того умственного, нравственного и
эстетического совершенства, на какое способны. На каком основании
общественное чувство простирает свою терпимость только на те вку-
сы, на те образы жизни, кторые имеют много приверженцев? Различие
во вкусах нигде (исключая разве только монастыри) совершенно не
отрицается; человрк может, не подвергая себя осуждению, любить или
не любить табак, музыку, физические упражнения, шахматы, карты,
чтение, и это потому, что как те, которые любят эти вещи, так и те,
347
которые их не любят, слишком многочисленны, чтобы можно было не
признать их голос. Но если кто-либо, а тем более если этот кто-либо -
женщина, сделает то, "чего никто не делает", или не сделает того, "что
все делают", - то подвергается такому же строгому осуждению, как
если бы был учинен какой-нибудь важный нравственный проступок. Те
люди, которые имеют титулы или какие-нибудь внешние признаки,
свидетельствующие о том, что они занимают в обществе высокое
положение, или пользуются уважением людей высоко стоящих, такие
люди еще могут дозволять себе некоторую незначительную степень
свободы, без вреда для своей репутации, - но только некоторую
незначительную степень, повторяю, потому что, если кто дозволит
себе сколько-нибудь значительную степень свободы, то рискует
навлечь на себя нечто худшее даже, чем оскорбительные речи, -
рискует, что его потребуют перед комиссией de Lunatico, отнимут у
него собственность и отдадут ее родственникам*.

Общественное мнение имеет теперь именно то направление, при
котором оно делается наиболее склонным к нетерпимости ко всякого
рода сколько-нибудь резкому проявлению индивидуальности. Общее
свойство людей нашего времени - не только умственная умеренность,
но и умеренность даже в наклонностях: у них нет ни потребностей, ни
желаний довольно сильных, чтобы побудить их сделать что-либо, не
соответствующее тому, что общепринято, - они даже не понимают,
чтобы люди могли иметь сильные потребности или сильные желания, и
тех, кто их имеет, причисляют обыкновенно к одному разряду с

Те основания, по которым в наше время человек может быть легально признан
неспособным управлять сам своими делами, н завещание его - не имеющим силы (если
только после него осталось имущество, достаточное, чтобы покрыть судебные расходы,
так как эти расходы падают на наследство), эти основания заключают в себе нечто
такое, что возбуждает вместе н презрение и страх. Умы, самые ничтожные нз
ничтожных, раскапывают самые мельчайшие подробности ежедневной жнзнн человека, н
откопав в них что-нибудь такое, что их бедному пониманию представляется не совсем
подходящим под то, что общепринято, они подвергают это суждению своего бедного ума
н предъявляют присяжным как доказательство умственного расстройства, - н часто с
успехом, так как присяжные бывают обыкновенно едва лн не столько же умственно
ничтожны и невежественны, как и сами свидетели, а наши судьи не только оказываются
не в состоянии воздержать их от заблуждения, а напротив, только способствуют нм
заблуждаться, отличаясь по большей части тем крайним незнанием человеческой
природы и человеческой жизни, которое мы, к немалому нашему удивлению, так часто
встречаем в английских юристах. Эти судебные разбирательства представляют верное
выражение господствующих в массе чувств и мнений относительно человеческой
свободы. Наши судьи и присяжные не только ставят индивидуальность нн во что, не
только не признают за индивидуумом нн малейшего права действовать свободно,
руководясь своим суждением и своими наклонностями, в чем бы то нн было, хотя бы это
н касалось только его самого, - они не понимают даже, чтобы человек в здравом
умственном состоянии мог желать себе подобной свободы. В прежние времена, когда
атеистов сжигали, сострадательные люди предлагали заменить сожжение заключением в
доме умалишенных: не будет ничего удивительного, если это предложение осуществится
в наше время, и виновники такого сострадательного подвига будут восхвалять самих
себя, что не подвергают уже более никаким преследованиям за религиозные мнения, а
поступают с несчастными совершенно гуманно, совершенно по-хрнстнанскн, - хотя н не
без тайного удовольствия, что эти несчастные все-такн получили должное.
распутными и невоздержанными людьми, которых привыкли презирать.
Предположим, что при таком общем направлении возникнет сильное
стремление к улучшению нравственности; очевидно, что при этом
должно произойти. Подобное стремление и на самом деле теперь
существует, и многое уже действительно сделано для установления
большей правильности в действиях людей и для устранения всякого
рода уклонений от общих правил, - теперь в большом ходу филант-
ропизм, которому не представляется другого более привлекательного
для него поприща, как умственное и нравственное усовершенствование
нам подобных. Эти тенденции нашего времени имеют своим последст-
вием то, что общество теперь более, чем когда-либо, заражено наклон-
ностью подчинять людей общим правилам поведения и подводить всех
и каждого под установленный им тип. А этот тип, создают это или не
сознают, во всяком случае есть не что иное, как отсутствие всякого
рода сильных желаний. Теперешний идеал характера состоит в том,
чтобы не иметь никакого определенного характера, - в том, чтобы
сдавливать, как китаянка сдавливает свою ногу, и таким образом
изувечивать все, что в человеке выдается сколько-нибудь вперед и
может сделать его отличным от средних людей.

Как это обыкновенно бывает со всяком идеалом, который не об-
нимает собою вполне всего того, что на самом деле должно быть же-
лательно, - господствующий теперь идеал характера образует только
такие характеры, которые суть не что иное, как слабый образчик
именно того, что этим идеалом не признано. Вместо сильной энергии,
которая бы управлялась сильным умом, - вместо сильного чувства,
которое бы строго контролировалось сознательной волей, мы имеем
слабое чувство и слабую энергию, которая без большего усилия воли
или ума приводится во внешнее, по крайней мере, соответствие с
правилом. Широкие энергические характеры теперь стали уже преда-
нием. У нас, в Англии, едва ли для энергии открыто теперь какое-
нибудь другое поприще, кроме приобретения. Только в этом отношении
и замечается еще сколько-нибудь значительная энергия. А вся та часть
энергии, которая не расходуется на удовлетворение страсти к приобре-
тению, тратится на какие-нибудь пустяки, обращается на достижение
таких целей, которые, может быть, и полезны, и даже филантропичны,
но всегда исключительны и вообще крайне ничтожны, мелки. Величие
Англии в настоящее время есть величие чисто коллективное: инди-
видуально мы мелки, и если еще способны совершить что-нибудь
великое, то единственно благодаря нашей способности действовать
сообща. Наши нравственные и религиозные филантропы совершенно
довольны таким состоянием, но мы заметим мы, что не такого покроя,
какой мы видим теперь, были люди, которые сделали Англию тем, чем
она стала, и что не такого покроя люди, как теперь, потребуются для
того, чтобы удержать Англию от падения.

Деспотизм обычая повсюду составляет препятствие к человеческому
развитию, находясь в непрерывном антагонизме с той наклонностью
человека стремиться к достижению чего-нибудь лучшего, чем обычай,
которая, смотря по обстоятельствам, называется то духом свободы, то
духом прогресса или улучшения. Дух улучшения не всегда есть вместе
и дух свободы, потому что может стремиться и к насильственному
улучшению, вопреки желанию тех, кого это улучшение касается, и
тогда дух свободы, сопротивляясь такому стремлению, может даже
оказаться временно заодно с противниками улучшения. Свобода есть
единственный верный и неизменный источник всякого улучшения: там,
где существует свобода, там может быть столько же независимых
центров улучшения, сколько индивидуумов. Впрочем, прогрессивный
принцип, под каким бы видом он ни проявлялся, под видом ли любви к
свободе, или любви к улучшению, во всяком случае есть враг
господства обычая и необходимо предполагает стремление освободить
людей от его ига. В борьбе между этим принципом и обычаем и
заключается главный интерес истории человечества. Большая часть
мира, собственно говоря, не имеет истории именно потому, что там
безгранично царствует обычай. Такова судьба всего Востока. Там
обычай есть во всем верховный судья, - там справедливость, право -
значит соответствие обычаю, - там никто и в мыслях не имеет, чтобы
можно было воспротивиться обычаю, и только разве изредка какой-
нибудь тиран нарушает обычай в упоении власти. Мы видим, к каким
это ведет последствиям. У народов Востока существовала некогда
индивидуальность, оригинальность: это были некогда многочисленные,
образованные народы, у которых процветали многие искусства, и всем
своим развитием они были обязаны самим себе, и были тогда самыми
великими, самыми могущественными народами мира. И что же теперь
стало с ними? Они теперь в подданстве или в зависимости у тех самых
племен, которых предки странствовали в лесах в то время, как их
предки имели великолепные дворцы и храмы, и все это сделалось
потому, что у этих варварских племен обычай господствовал только
наполовину, и рядом с обычаем существовали свобода и прогресс. Эти
народы, как видно, были когда-то прогрессивны и потом остановились в
своем развитии: когда же произошла эта остановка? А именно тогда,
когда у них перестала существовать индивидуальность. Если подобное
этому должно совершиться и с европейскими народами, то это
совершится с ними несколько иначе, потому что то, чем им угрожает
господствующий у них деспотизм обычая, не есть собственно неподвиж-
ность: этот деспотизм, хотя и преследует всякую самобытность, ориги-
нальность, но он не против перемен, если только эти перемены совер-
шаются разом для всех и со всеми. Мы бросили мундирные костюмы,
которых так строго держались наши предки, - мы изменяем наши моды
довольно часто, и раз, и два раза в год, но изменяем не иначе, как все
сообща, разом, и каждый из нас считает непременно нужным быть
одетым так, как одеты другие. Таким образом мы делаем изменения
собственно ради изменения, а не ради красоты или удобства: не может
же быть, чтобы все вдруг разом, в одно время, убеждались в красоте
или удобстве делаемого изменения, - или чтобы все вдруг разом изме-
няли свое мнение о том, что до этого находили хорошим или удобным.
Впрочем, мы не только склонны к переменам, но и прогрессивны; мы
постоянно изобретаем какие-нибудь механические усовершенствования
350
и потом без затруднения бросаем их, когда изобретаем что-нибудь
лучшее, - особенно же мы падки на всякого рода улучшения в
политике, воспитании и даже в нравственности, хотя в последнем
случае под улучшением мы понимаем, обыкновенно, не что иное, как
навязывание наших мнений другим посредством убеждения или даже
просто насилием. Собственно говоря, мы не только не враги прогресса,
а напротив, считаем себя самым прогрессивным народом, какой когда-
либо существовал; но мы - против индивидуальности, мы воображаем,
что совершим великое дело, если добьемся того, что все люди будут
совершенно похожи друг на друга, - мы забываем, что для каждого
человека существование таких людей, которые на него не похожи,
составляет существенное условие для того, чтобы он был в состоянии
сознавать свои недостатки и те достоинства, которых у него нет, и
комбинируя между собой достоинства разных типов, восходить таким
образом к образованию высшего типа. Не должны мы упускать из виду
тот весьма поучительный пример, какой представляют нам китайцы.
Это - народ весьма способный и даже во многих отношениях весьма
мудрый, благодаря тому исключительному счастью, какое выпало на
его долю, что установившиеся у него с ранних времен обычаи были
замечательно хороши. Тех людей, которые были до некоторой степени
виновниками этих обычаев, нельзя не признать с некоторыми ограни-
чениями за людей мудрых и философов. Мы находим у них замеча-
тельный по своему совершенству аппарат для того, чтобы вся та муд-
рость, какой только обладают люди, была в наивозможно большей сте-
пени усваиваема каждым членом общества: здесь и почет, и власть
принадлежат тем, кто обладает большей степенью мудрости. По-ви-
димому народ, устроивший у себя такие порядки, открыл ключ к чело-
веческой прогрессивности и должен идти постоянно во главе всемирного
развития; а между тем мы видим совершенно противное: народ этот
впал в неподвижность, в которой пребывает уже несколько тысяче-
летий, и если у него возможно еще какое усовершенствование, то не
иначе, как через влияние иностранцев. То, к чему так ревностно стре-
мятся наши английские филантропы, китайцы осуществили у себя с та-
ким совершенством, какого трудно было даже ожидать; у них все лю-
ди - как один человек, у всех одни мысли, одни понятия, одни прави-
ла, - и что же вышло из этого? Наш regime общественного мнения
представляет совершенное тождество с воспитательной и политической
системой Китая; вся разница только в том, что наш regime находится в
неорганизованном состоянии, а китайская система окончательно органи-
зована, и если индивидуализм не устоит против стремлений этого regi-
me, то Европа, несмотря на все свое прекрасное прошедшее и несмотря
на весь свой христианизм, сделается вторым Китаем.

Что предохраняло до сих пор Европу от подобной участи? Почему
семья европейских народов была до сих пор не неподвижно, а постоян-
но совершенствующейся частью человечества? Не потому, конечно,
чтобы европейские народы имеди какое-нибудь превосходство перед
другими народами, так как это превосходство, если оно и существует,
во всяком случае есть следствие, но не причина, - а потому, что они
постоянно отличались большим разнообразием характеров и культуры.
Индивидуумы, классы общества, народы, все это представляло в
Европе весьма резкое разнообразие, и все эти разнообразия стремились
к прогрессу весьма различными путями. Правда, таково было общее
явление всех эпох европейской истории, что шедшие по одному пути
обнаруживали, обыкновенно, крайнюю нетерпимость к шедшим по
другому пути и считали верхом совершенства, если бы могли достиг-
нуть того, чтобы все шли по одному пути с ними; но это взаимное
посягательство друг на друга редко увенчивалось сколько-нибудь
постоянным успехом и имело своим последствием только то, что
каждый в свою очередь подвергался необходимости воспользоваться
теми плодами, какие достигались другими. Этому разнообразию путей
Европа и обязана, по моему мнению, своим прогрессивным и многосто-
ронним развитием. Но в настоящее время она начинает уже значи-
тельно утрачивать это качество и заметно склоняется к китайскому
идеалу, - к уничтожению всякого рода разнообразий. Токвиль29 в своем
последнем замечательном произведении говорит, что французы
теперешнего поколения гораздо более похожи друг на друга, чем
французы предшествовавших поколений; то же самое, только еще в
большей степени, заметно и у англичан.

По мнению Вильгельма Гумбольдта, как мы видели выше, два ус-
ловия необходимы для человеческого развития, потому что только при
существовании этих условий и возможно, чтобы люди не походили друг
на друга, а именно: свобода и разнообразие положений. Второе из этих
условий в нашей стране с каждым днем все более и более утрачи-
вается, с каждым днем все более сглаживается всякое разнообразие
внешних условий жизни. В прежнее время различные классы общества,
различные местности, промыслы, ремесла, все это жило своей особой
жизнью, составляло, так сказать, свои особые отдельные миры, а те-
перь все эти отдельные миры до значительной степени сливаются в
один мир, - теперь, сравнительно говоря, все читают, слышат, видят
одно и то же, посещают одни и те же места, у всех одинаковые цели,
одинаковые надежды и опасения, все имеют одинаковые права и воль-
ности, одинаково ими пользуются, у всех одни и те же средства для их
охранения. Конечно, существующее разнообразие положений еще весь-
ма значительно, но оно ничтожно в сравнении с тем, что было прежде,
и с каждым днем все более и более сглаживается. Этому сглаживанию
всех разнообразий содействуют все политические перемены нашего
времени, так как все они имеют одно общее направление, стремятся к
тому, чтоб повысить то, что ниже, понизить то, что выше, и таким
образом, все привести к одному уровню. Этому содействует и самое
распространение просвещения, так как он влечет за собой подчинение
людей общим влияниям, делает для всех доступным один и тот же за-
пас фактов и чувств, - этому содействуют и все улучшения в средствах
сообщения, потому что вследствие этого увеличивается личное стол-
кновение между жителями отдаленных местностей, - наконец к этому
же ведет и самое процветание торговли и промышленности, потому
что, доставляя людям довольство, оно вместе с тем делает для них
352
доступными даже самые высокие цели честолюбивых стремлений, так
что эти цели перестают уже быть особенной принадлежностью какого-
нибудь класса, а становятся общим достоянием всех. Мало того: в
обществах нашего времени над этим сглаживанием индивидуального
разнообразия работает еще такая сила, которая могущественнее всех
тех влияний, о которых мы упомянули; эта сила есть общественное
мнение. Постепенно подводятся одно за другим под общий уровень все
высокие общественные положения, которые давали возможность
индивидуумам не обращать внимания на мнение толпы. Политическим
практикам нашего времени становится все более и более чуждой даже
и сама мысль о сопротивлении общей воли, когда эта воля положи-
тельно известна, - исчезают одна за другой все социальные поддержки,
на которые могло бы опереться отступление от общепринятого, - в
обществах уже нет более сколько-нибудь состоятельной силы, которая
имела бы интерес противостоять преобладанию числа и охранять такие
мнения и стремления, которые не согласны с господствующими.

Все исчисленные нами влияния, враждебные индивидуальности,
составляют в совокупности силу столь могучую, что нелегко сказать,
каким образом индивидуальность может отстоять себя, и угрожающая
ей опасность будет, без сомнения, все более и более расти, если только
разумная часть общества сама не сознает наконец, что индивидуаль-
ность имеет высокую цену, — что разнообразие во всяком случае есть
благо, если бы даже оно состояло в отступлении от общепринятого не
только к лучшему, но и к худшему. Теперь, пока еще общая ассими-
ляция не совсем совершилась, - теперь более, чем когда-либо, своевре-
менно заявить право индивидуальности; надо стараться остановить
посягательство, пока еще оно не совершилось, а после будет поздно.
Общее стремление подвести всех людей под один тип с каждым днем
все более и более растет, и если мы раз допустим, что все живое будет
подведено под один однообразный тип, тогда уже будет поздно сопро-
тивляться, тогда всякое отступление от общего типа сделается нечес-
тием, безнравственностью, чудовищностью, противоестественностью.
Если люди не будут иметь разнообразия перед глазами, то они скоро
утратят и самую способность к разнообразию.

ГЛАВА IV

О пределах власти общества
над индивидуумом

Где тот предел, до которого должно простираться самодержавие
индивидуума? Где должна начинаться власть общества? Какая часть
индивидуальной жизни должна составлять полное достояние индиви-
дуальности, и какая должна подлежать ведению общества?

И индивидуум, и общество, не переступят должных пределов, если
будут простирать свою власть только на то, что их ближе касается. Та

12.0 свободе	353
часть человеческой жизни, которая касается главным образом индиви-
дуума, должна составлять достояние индивидуальности, а та, которая
касается главным образом общества, должна подлежать ведению
общества.

Хотя общество и не основано на контракте и вся эта контрактная
гипотеза, придуманная для объяснения социальных обязанностей, со-
вершенно бесполезна, но тем не менее каждый, пользующийся покро-
вительством общества, обязан за это вознаграждением, и самый уже
тот факт, что индивидуум живет в обществе, делает для него неиз-
бежным существование обязанности исполнять известные правила по-
ведения по отношению к другим людям. Эти правила состоят, во-пер-
вых, в том, чтобы не нарушать интересов других людей, или, пра-
вильнее сказать, тех их интересов, которые положительный или подра-
зумеваемый закон признает за ними, как право; а, во-вторых, они сос-
тоят в том, что каждый должен выполнять приходящуюся на его долю
часть (что должно быть определено на каком-либо справедливом осно-
вании) трудов и жертв, необходимых для защиты общества или его
членов от вреда и обид. Общество имеет полное право принудить к
выполнению этих обязанностей, если бы кто-либо вознамерился от них
освободиться. Но не в этом только заключается власть общества над
индивидуумом. Действия индивидуума, и не нарушая никаких установ-
ленных прав, могут вредить интересам других людей или могут не
принимать их в должное внимание: хотя индивидуум в этом случае и не
подлежит легальной каре, но справедливо может быть наказан карою
общественного мнения. Как скоро поступок человека вредит интересам
других людей, то общество, без сомнения, имеет право вмешаться, и
здесь может возникнуть только вопрос о том, вмешательство общества
в данной случае будет ли полезно для общего блага или вредно. Но ни-
какого подобного вопроса о пользе или вреде общественного вмеша-
тельства и не может быть в том случае, когда действия индивидуума
не касаются ничьих интересов, кроме его собственных, или касаются
только интересов тех людей, которые сами того желают (при этом
подразумевается конечно, что люди эти находятся в совершенном воз-
расте и полном обладании своих способностей). Во всех такого рода
случаях индивидууму должна быть предоставлена полная свобода, и ле-
гальная, и социальная, действовать по своему усмотрению на свой
риск.

Заключить из сказанного нами, что будто мы возводим в доктрину
эгоистическую индифферентность, что будто мы признаем, что инди-
видууму нет никакого дела до того, как живут другие индидуумы, или
что вообще поступки и благосостояние других людей касаются его
только в той степени, насколько замешаны в это его личные интере-
сы, - делать такое заключение значило бы обнаружить крайнее непо-
нимание того, что мы говорим. Не ослабления, а напротив, усиления в
индивидууме самоотверженного стремления к благу других, - вот чего
хочет излагаемая нами доктрина; но при этом она признает, что не
кнут и плеть (понимая это и в буквальном, и в метафорическом смыс-
ле), а другие средства должны избирать благодетели для убеждения
354
своих ближних в том, что есть благо. Я не менее, чем кто-либо, высоко
ценю личные добродетели, я утверждаю только, что по сравнению с
социальными добродетелями они стоят на втором месте, если только
еще не ниже. Воспитание должно иметь одинаково своей целью как
социальные, так и личные добродетели. Оно обыкновенно действует
столько же и насилием, сколько и убеждением; но с окончанием перио-
да воспитания личные добродетели должны быть внушаемы индивиду-
уму не иначе, как посредством убеждения. Люди должны помогать друг
другу различать хорошее от дурного, должны поощрять друг друга
предпочитать хорошее дурному и избегать дурного; они должны воз-
буждать друг друга к упражнению высших способностей, поддерживать
один в другом те чувства и те стремления, которые имеют своим пред-
метом умное и высокое, а не то, что глупо или что унижает человека.
Но никто, будет ли этот никто один человек или какое бы то ни было
число людей, не вправе препятствовать кому бы то ни было (разу-
меется, достигшему зрелого возраста) распоряжаться своей жизнью по
своему усмотрению. Благосостояние каждого индивидуума ближе всего
касается его самого; тот интерес, который оно может возбуждать в
других людях, ничтожен (за исключением случаев сильной личной при-
вязанности) по сравнению с тем интересом, который оно возбуждает в
нем самом; общество же имеет интерес в благосостоянии индивидуума
(исключая его отношения к другим людям) только отчасти и притом
косвенно. Каждый, самый даже обыкновенный человек, как мужчина,
так и женщина, имеет несравненно более сильные средства, чем кто-
либо, к познанию того, что для него есть благо. Вмешательство об-
щества в те суждения и стремления индивидуума, которые касаются
только его лично, необходимо должно основываться на каких-нибудь
общих предположениях; но предположения эти могут быть совершенно
ошибочны, а если не ошибочны, то они легко могут быть применены
совершенно не кстати в таких случаях, к которым совершенно непри-
годны, так как самое применение их должно производиться людьми,
знающими обстоятельства данного случая только поверхностно, снару-
жи. Эта часть человеческой жизни есть сфера индивидуальности. В от-
ношениях своих к другим людям необходимо, чтобы индивидуум соб-
людал в большей части случаев известные общие правила, дабы каж-
дый знал, чего может ожидать от других; но в том, что касается его
самого лично, индивидуум должен быть вполне самодержавен. Можно
представлять ему разные соображения и доводы, для того чтобы
направить так или иначе его суждение, можно увещевать его, чтобы
дать то или другое направление его воле, все что можно делать, если
бы даже он этого и не желал, но он во всяком случае есть высший
судья того, что и как ему делать, и если он поступит вопреки всем со-
ветам и предостережениям и через это сделает сам себе вред, то этот
вред далеко не может быть так велик, как велико было бы то зло, если
бы он насильно принужден был поступить так, как другие признают для
него благом.

Я вовсе не думаю утверждать, чтобы чувства к индивидууму других
людей должны были быть совершенно независимы от личных дос-
12*	355
тоинств или недостатков индивидуума. Это и невозможно, и нежела-
тельно. Чем в высшей степени индивидуум обладает теми качествами,
которые ведут к счастью, тем большее уважение внушает он к себе
другим людям, тем больше приближается он к идеальному совершенст-
ву. И наоборот: если он обладает в значительной степени качествами
отрицательными, то внушает к себе не уважение, а чувство, совер-
шенно противоположное уважению. Есть известная ступень глупости,
или, если можно так выразиться (хотя это выражение будет и не сов-
сем правильно), известная степень подлости или извращения вкуса, ко-
торая хотя и не может, конечно, служить основанием для дурного
обхождения с индивидуумом, но необходимо и весьма естественно вну-
шает к нему отвращение, а в крайних случаях даже и презрение; не мо-
жет это не возбуждать к себе подобных чувств в том человеке, ко-
торый имеет в значительной степени качества, противоположные этим
недостаткам. Даже и не причиняя никому зла, индивидуум может
своими поступками сделать то, что другие люди будут смотреть на
него, как на дурака или вообще как на существо низшего порядка, и
будут питать к нему соответствующие этому чувства, и так как для
индивидуума, конечно, не может быть желательно, чтобы о нем имели
такое мнение, чтобы к нему питали подобные чувства, то предосте-
регая его от этого, мы окажем ему услугу, как и вообще предостерегая
от всякого рода неприятных последствий, какие могут иметь для него
его поступки. Весьма было бы желательно, чтобы для оказания друг
другу подобного рода услуг не существовало тех преград, какие ставят
этому господствующие в наше время понятия о вежливости, - чтобы
люди могли честно указывать друг другу то, что считают ошибкой, не
подвергая себя упреку в грубости или в самонадеянности. Мы имеем,
конечно, полное право руководствоваться в поступках по отношению к
известному индивидууму нашим дурным мнением о нем, - но только
никак не в ущерб его индивидуальности, а не более как в пределах на-
шей собственной индивидуальной свободы. Так, например, мы не обя-
заны искать его общества, мы имеем право избегать его (но не выс-
казывать этого явно), потому что имеем полное право избирать для се-
бя то общество, которое нам более нравится. Мы имеем право, а мо-
жет быть даже и обязанность, предостерегать от него других людей,
если находим, что его пример или его разговор могут иметь дурное вли-
яние. Во всем, в чем имеем право свободного выбора, мы можем ока-
зывать предпочтение перед ним другим людям, с тем ограничением,
впрочем, если это предпочтение не воздерживает нас от таких дейст-
вий по отношению к нему, которые вели бы к его улучшению. Таким
образом индивидуум может подвергаться весьма различным и весьма
строгим карам от других людей за такие недостатки, которые непос-
редственно касаются только его самого; но он терпит эти кары только
в той степени, в какой они непосредственно истекают из самих его не-
достатков, и подвергается им потому, что они составляют неизбежное,
так сказать, естественное последствие его недостатков, а не потому,
чтобы намеренно налагались на него, как наказание. Человек, который
обнаруживает самонадеянность, упрямство, самодовольство, который
356
не умеет довольствоваться умеренными средствами, не может воздер-
жаться от вредных слабостей, предается чувственным наслаждениям в
ущерб наслаждениям сердца и ума, - такой человек должен ожидать,
что невысоко будет стоять во мнении других людей и не возбудит к
себе большого расположения, и всякий ропот с его стороны будет
совершенно неоснователен, если только не заслуживает он располо-
жения людей какими-нибудь высокими социальными достоинствами и
проявлению их не препятствуют те его личные недостоинства, которые
касаются только его самого.

Я утверждаю, что все те поступки и все те качества индивидуума,
которые касаются только его личные блага и не касаются блага дру-
гих, - что все эти поступки и качества не могут служить основанием
для других людей к каким-либо иным неблагоприятным к нему отно-
шениям, кроме тех, которые, так сказать, естественно истекают из их
дурного о нем мнения. Совершенно другое должны мы сказать о тех
поступках индивидуума, которые вредны другим людям. Когда индиви-
дуум посягает на права других людей, - наносит им вред или ущерб, не
имея на то никакого права - обманывает их, действует двулично, -
нечестно, или невеликодушно пользуется своими преимуществами
перед другими людьми, - имея возможность устранить какое-нибудь
зло, не делает этого из эгоизма, - все это такие поступки, которые за-
служивают нравственного осуждения, а в важных случаях даже и нрав-
ственного возмездия и наказания. И не только сами эти поступки, но и
те наклонности, которые располагают к совершению их, собственно
говоря, безнравственны, заслуживают осуждения и могут даже вну-
шить омерзение к индивидууму. Жестокосердие, злонамеренность, зло-
нравие, зависть — самя антисоциальная и самая гнусная из всех страс-
тей, скрытность и неискренность, раздражительность без достаточного
основания, мстительность, не соответствующая причиненному злу,
страсть господствовать над другими, желание захватить себе большую
долю благ, чем какая следует, TtAeov^iacf гордость греков, находящая
удовольствие в унижении других, эгоизм, который себя и свои личные
интересы ставит выше всего и все сомнительные вопросы решает в
пользу своих интересов, - все это суть нравственные пороки, которые
образуют дурной, ненавистный нравственный характер. Но те недос-
татки, касающиеся только самого индивидуума, о которых мы говорили
выше, нельзя собственно назвать нравственными пороками, и как бы
они ни были велики, они еще не делают человека дурным, не делают
его достойным нравственного осуждения; они могут свидетельствовать
о глупости индивидуума, об отсутствии в нем чувства собственного дос-
тоинства и самоуважения, но в таком только случае могут справедливо
навлечь на него нравственное осуждение, если доводят его до забвения
своих обязанностей к тем, по отношению к которым он обязан за-
ботиться о себе. То, что называют обязанностью человека к самому се-
бе, не имеет никакой социальной обязанности, если только по каким-
либо обстоятельствам не становится в то же время и обязанностью к

Чрезмерная.
другим. Это выражение "обязанность к самому себе" означает обык-
новенно не что иное, как только благоразумие, и во всяком случае ни-
как не более, как самоуважение или саморазвитие; но во всем этом ин-
дивидуум не обязан никому никаким отчетом, потому что благо чело-
вечества не требует, чтобы он подлежал в этом отношении какой-либо
отчетности.

Различие между потерей уважения, которой индивидуум может
справедливо подвергнуться по причине своего неблагоразумия или по
причине отсутствия личного достоинства, и между тем осуждением,
которое он заслуживает, нарушая права других людей, - различие это
не есть только номинальное. Наши чувства и наши отношения к
индивидууму совершенно различны, смотря по тому, возбуждает ли он
наше неудовольствие в таких предметах, которые мы считаем подле-
жащими нашему контролю, или же в таких, которые нашему контролю
не подлежат. Если он нам не нравится, мы можем выразить свою
антипатию к нему, можем держаться в стороне от него, как и вообще
от всего, что нам не нравится, но это не дает нам права причинять ему
за это какое-нибудь зло. Мы должны иметь в виду, что он и без того
уже несет всю должную кару за свое заблуждение, или, во всяком
случае, не избежит этой кары, и если он сам портит себе жизнь своими
неблагоразумными поступками, то это не может служить основанием,
чтоб мы портили ему жизнь еще более. Нас должно одушевлять в та-
ком случае не желание наказать его, а скорее желание облегчить ему
навлеченное им на себя наказание, указать ему, как может он от него
избавиться или как может он избежать того зла, которое он навлек на
себя своим поведением. Он может быть для нас предметом сострада-
ния, даже отвращения, но никак не предметом злобы или мщения, - мы
не вправе относиться к нему, как к врагу общества, и если мы не
принимаем в нем особенного участия, не чувствуем к нему особенного
расположения, то самое дурное, на что мы имеем право по отношению
к нему, это - предоставить его самому себе. Но если индивидуум нару-
шает правила, соблюдение которых необходимо для индивидуального
или коллективного блага других людей, если вредные последствия его
поступков падают не на него только, но и на других, то в таком случае
общество, как покровитель всех своих членов, должно сделать ему за
это возмездие, должно подвергнуть его каре именно с той целью, чтоб
наказать его, и притом такой каре, которая была бы достаточно стро-
га, соответственна его вине. В этом случае индивидуум предстоит пе-
ред нашим судом, как виновный, - мы вправе не только произнести над
ним суждение, но и вправе исполнить над ним наш приговор; в первом
случае мы не вправе подвергнуть его какой-либо другой каре, кроме
той, которая сама собой истекает из пользования нами такой же инди-
видуальной свободой, какую мы признаем и за ним.

Сделанное нами различие между той частью человеческой жизни,
которая касается только самого индивидуума, и той, которая касается
других людей, встретит, без сомнения, много противников. Нам могут
возразить, что ни в каком случае поступки индивидуума не могут не ка-
саться в большей или меньшей степени других индивидуумов, которые
358
живут с ним в одном обществе, - что индивидуум ни в каком случае не
может быть совершенно уединен от других людей, и если он делает
себе зло, то это не может не причинять большего или меньшего вреда
по крайней мере тем людям, которые к нему особенно близки, а даже
нередко и тем, которые не находятся с ним ни в каких близких от-
ношениях. Если он дурно распоряжается своим имуществом, то это
делает вред тем, для которых его имущество прямо или косвенно
давало средство к существованию, и во всяком случае это уменьшает в
большей или меньшей степени общую сумму богатства, находящегося
в обществе. Если он действует ко вреду своих физических или ум-
ственных способностей, то это не только причиняет вред всем тем, ко-
торых благо более или менее от него зависит, но кроме того, он сам мо-
жет сделаться вследствие этого неспособным к тем услугам, которые
обязан оказывать своим ближним, и может даже сделаться тяжестью
для тех, кто его любит или кто к нему расположен, и если таких инди-
видуумов в обществе будет много, то едва ли что-нибудь может причи-
нить общей сумме блага больший удерб, чем это. Наконец, если инди-
видуум своими пороками или своим неблагоразумением и не делает пря-
мо вреда другим людям, то он вредит уже тем, что подает дурной при-
мер, и потому может справедливо быть принужден к воздержанию себя
от таких поступков, которые могут совратить других с истинного пути
или ввести в заблуждение.

И даже - могут прибавить мои противники - если бы последствия
неблагоразумных поступков и не касались никого, кроме того порочного
и неблагоразумного индивидуума, который их совершает, то и в таком
случае общество не должно дозволять этому индивидууму свободно
распоряжаться своими действиями, так как он очевидно оказывается к
этому неспособным. Ведь никто не станет оспаривать, что дети и
малолетние должны быть охраняемы от вреда, какой могут сделать
сами себе, - не такая ли же обязанность лежит и на обществе по от-
ношению к тем людям, которые хотя и достигли зрелого возраста, но
также как дети и малолетние не способны к самоуправлению. Если
страсть к игре, пьянство, невоздержанность, праздность, неопрятность
не менее вредны для блага, составляют не меньшее препятствие к усо-
вершествованию, как и многие, или как большая часть тех действий,
которые запрещаются законом, то почему же - могут спросить наши
противники - не мог бы закон преследовать и эти пороки, насколько
это практически возможно и насколько это примиримо с другими
требованиями общественной жизни? и почему бы в помощь закону,
который не может избежать несовершенства, - почему бы ему в
помощь не могло общественное мнение организоваться в могущест-
венную полицию для преследования этих пороков и подвергать строгим
социальным карам тех, кто оказывается в них виновным? Здесь идет
вопрос не о том - могут они сказать - чтобы стеснить индивидуаль-
ность или воспрепятствовать испытанию каких-либо новых, оригиналь-
ных идей, а о том, чтобы предупредить совершение таких вещей, кото-
рые давно уже испытаны и давно уже осуждены самым опытом, ко-
торые уже на опыте оказались неполезными или непригодными ни для
какой индивидуальности; мы знаем, что правила нравственности или
благоразумия требуют для своей выработки значительного времени и
значительной суммы опытов, и желаем только, чтобы новые поколения
предохранялись от тех ошибок, которые были бедственны предшест-
вовавшим поколениям.

Я совершенно согласен с тем, что зло, которое человек делает сам
себе, может в значительной степени оскорблять чувства и интересы тех,
которые к нему близки, и даже, хотя и в меньшей степени, чувства и
интересы всего общества; но дело в том, что если человек своим пове-
дением нарушает свои обязанности по отношению к другим индивидуу-
мам или ко многим другим людям, то в таком случае его поступки не
принадлежат уже к числу тех, которые касаются только его самого, и
он подлежит за них нравственному осуждению в полном смысле этого
слова. Если, например, человек по причине своей невоздержанности или
расточительности не может платить долгов, или, будучи нравственно
обязан заботиться о своем семействе, не может вследствие этого содер-
жать или воспитывать членов своей семьи, то он, конечно, заслуживает
осуждения и может быть справедливо подвергнут наказанию, но только
никак не за невоздержанность или расточительность, а за неисполнение
своей обязанности к семейству или к кредиторам; его нравственная ви-
на была бы и не более, и не менее, если бы он и не расточал те средст-
ва, которые должен был употребить на уплату долгов или на содержа-
ние семейства, а обратил бы на самое выгодное предприятие. Барнуэль
убил своего дядю, чтобы иметь деньги для своей любовницы, и за это
его повесили; но если бы он убил дядю не для того, чтобы иметь деньги
для любовницы, а чтобы устроить свои дела, то все равно был бы пове-
шен. Часто случается, что человек причиняет огорчения своему семей-
ству дурными своими привычками, и в этом случае он, конечно, заслу-
живает порицания за свою нечувствительность или неблагодарность; но
он в такой же степени подлежал бы порицанию и в том случае, если бы
предавался и таким привычкам, которые сами по себе не имеют ничего
порочного, но огорчают тех, которые с ним вместе живут, или которые
счастье от него зависит. Кто не соблюдает должного уважения к чувст-
вам или интересам других людей, не будучи на то вынужден требова-
ниями какого-либо высшего долга, или не имея для своего оправдания
удовлетворение каких-либо законных личных стремлений, тот справед-
ливо подлежит нравственному осуждению, но только за оказанное им
неуважение, и никак не за те причины или за те убеждения, касающи-
еся только его лично, которые могли привести его к этому. Точно так-
же если, вследствие эгоистического образа жизни, человек становится
неспособен исполнять какую-либо обязанность, лежащую на нем по от-
ношению к обществу, то он виновен перед обществом. Нельзя наказы-
вать человека за то только, что он пьян: но следует наказать солдата
или полицейского служителя, если он будет пьян при исполнении своей
службы. Одним словом, все, что причиняет прямой вред индивидууму
или обществу, или заключает в себе прямую опасность вреда для них,
все это должно быть взято из сферы индивидуальной свободы и должно
быть отнесено к сфере нравственности или закона.
Что же касается до тех действий индивидуума, которыми он не на-
рушает какой-либо определенной обязанности своей к обществу, и ко-
торые, будучи вредны только для него самого, не наносят прямо ви-
димого вреда тому или другому индивидууму, то такие действия, если и
могут причинять зло обществу, то зло только случайное, или, если
можно так выразиться, истолковательное, и общество должно пере-
носить это зло ради сохранения другого высшего блага, ради сохра-
нения индивидуальной свободы. Если уже взрослые люди должны быть
подвергаемы наказанию за то, что не заботятся о себе надлежащим
образом, то скорее ради их собственного блага, а никак не на том осно-
вании, чтоб удержать их от порчи тех их способностей, которые им не-
обходимы, чтоб приносить обществу ту пользу, требовать которую са-
мо общество не считает себя имеющим право. Я никак не могу приз-
нать, чтобы общество имело право в этом случае наказывать: как буд-
то для того, чтоб возвысить даже самых слабых своих членов до оби-
ходной рациональности в поступках, оно не имеет другого средства, как
выжидать, пока они совершат какой-либо нерациональный поступок, и
наказывать их за это легальной или нравственной карой. Общество
имеет абсолютную власть над индивидуумом во весь период его дет-
ства и малолетства, чтобы сделать его способным к рациональности в
поступках. Настоящее поколение есть полный хозяин как по воспита-
нию, так и вообще по устройству всей судьбы грядущего поколения, и
хотя оно не может, конечно, сделать его совершенством мудрости и
доброты, так как само терпит крайний недостаток и в том, и в другом,
и хотя самые лучшие его стремления в этом отношении не всегда бы-
вают в частных случаях и самые удачные, но оно имеет совершенно
достаточные силы на то, чтобы сделать новое поколение столь же
хорошим, как и оно само, или даже несколько лучшим. Если общество
допустило, чтобы значительное число его членом дожило до зрелого
возраста, оставаясь в детском состоянии, не приобретя способности ру-
ководствоваться в своих поступках рациональными соображениями,
которые бы основывались не только на непосредственных, но и на
более или менее отдаленных мотивах, то в таком случае общество
само и виновато в последствиях этого. Оно вооружено не только всеми
могущественными средствами воспитания, но и тем могущественным
влиянием, какое обыкновенно имеет авторитет общепринятого мнения
на умы тех, которые малоспособны иметь свои собственные мнения;
кроме того, ему содействуют и те естественные кары, неизбежно па-
дающие на каждого, кто своим поведением возбудит к себе отвраще-
ние или презрение в том, кто его знает, - и неужели же при всем этом
общество может еще претендовать на необходимость для него су-
ществования такой власти, которая бы отдавала приказания и принуж-
дала индивидуума к повиновению в том, что касается только его са-
мого и что по всем правилам справедливости и здравой политики дол-
жно быть безраздельно предоставлено его индивидуальному решению,
так как он несет на себе последствия этого решения. Ничто так не
роняет кредит и не ослабляет силу имеющихся хороших средств для
влияния на поступки людей, как когда прибегают для этого к дурным
средствам. Если между теми людьми, которых намереваются насиль-
ным образом принуждать к благоразумию или воздержанию, найдутся
люди с такими задатками, из которых образуются сильные и незави-
симые характеры, то неизбежно, что эти люди восстанут против такого
насилия, потому что никогда не примирятся они с тем, чтобы, подобно
тому как их контролируют в действиях, касающихся других людей, мог
бы также кто-либо их контролировать и в том, что касается только их
самих. Такое насилие имеет обыкновенно своим последствием то, что
люди начинают считать за признак ума и мужества, когда кто-либо
идет прямо наперекор власти и делает именно противное тому, что тре-
бует власть. Подобный пример представляет нам век Карла II30, когда
доходившая до фанатизма нравственная нетерпимость пуритан вызвала
моду на грубость нравов. Что же касается до того возражения, что
будто для общества необходимо оберегать своих членов от тех дурных
примеров, какие могут им подавать порочные и распущенные люди, то
я совершенно согласен с тем, что дурной пример может иметь вредное
влияние, особенно же когда этот пример состоит в том, что делается
зло людям и сделавший зло остается без наказания; но здесь идет дело
не о таком поведении индивидуума, которое причиняет зло людям, а о
таком, которое причиняет зло только ему самому, и я не вижу никакой
возможности не согласиться с тем, что пример такого поведения дол-
жен иметь вообще скорее благодетельное, чем вредное действие, по-
тому что в таком случае всегда, или по большей части, вместе с дур-
ным поступком пример представляет и тяжелые или унизительные от
него последствия для того, кто его совершил.

Но самый сильный аргумент против общественного вмешательства в
сферу индивидуальности состоит в том, что такое вмешательство ока-
зывается в большей части случаев вредным, обыкновенно совершается
некстати и невпопад. Когда идет дело об общественной нравствен-
ности, или об обязанности, лежащей на индивидууме по отношению к
другим людям, то в этих случаях общественное мнение, т.е. мнение
господствующего большинства, хотя и бывает часто ошибочно, но
имеет по крайней мере шансы быть правильным, потому что тут люди
судят не о чем ином, как только о своих собственных интересах, - о
том, какое влияние может иметь на их интересы, если будет дозволен
индивидууму тот или другой образ действия. Но когда идет дело о
таких поступках индивидуума, которые касаются только его самого, то
мнение большинства, налагаемое как закон на меньшинство, имеет
столько же шансов быть ошибочным, как и быть правильным; оно в
таких случаях не более как мнение одних о том, что хорошо или дурно
для других, а часто даже и менее, чем это, и публика руководствуется
в своем суждении единственно своими собственными наклонностями,
относясь с совершенным равнодушием к благу или удобству тех, чьи
поступки судит. Есть много людей, которые чувствуют себя оскорб-
ленными в своих чувствах, считают для себя обидой, когда кто-либо
совершает такой поступок, к которому они имеют отвращение; так
один религиозный изувер на упрек, что не уважает в других религиоз-
ного чувства, ответил, что напротив, другие не уважают в нем его
362
чувства, потому что упорствуют в своих заблуждениях. Но между
чувством, которое имеет человек к своему собственному мнению, и тем
чувством к этому мнению другого человека, который чувствует себя
оскорбленным, между двумя этими чувствами такое же отношение, как
между желанием вора взять у меня мой кошелек, и моим желанием
сохранить его. Вкус человека есть его личное достояние в такой же
степени, как и его мнение или его кошелек. Нетрудно представить себе
в воображении такую идеальную публику, которая предоставляет каж-
дому индивидууму полную свободу действовать по своему усмотрению
во всех тех случаях, которые представляют какое-нибудь сомнение,
как лучше поступать, и требует только воздержания от таких поступ-
ков, которые уже осуждены всемирным опытом; но существовала ли
когда-нибудь подобная публика, которая ограничивала бы таким
образом свое вмешательство? и была ли когда-нибудь такая публика,
которая заботилась бы о том, что говорит всемирный опыт? Вмеши-
ваясь в индивидуальную сферу, она обыкновенно не о чем ином и не
думает, как только о чудовищности такого явления, что среди ее есть
люди, которые действуют и чувствуют не так, как она; и этот кри-
териум, едва прикрытый, предъявляют человечеству, как требование
религии или философии, девять десятых пишущей братии, и моралис-
ты, и философы. Они проповедуют нам, что такие-то вещи справед-
ливы, потому что они справедливы, потому что мы чувствуем, что они
справедливы; они учат нас, что мы должны искать в нашем соб-
ственном уме и в нашем сердце законы поведения, обязательные как
для нас самих, так и для всех других людей. И что же делать бедной
публике, как не применять к делу такие наставления, и если только в
ней существует единодушие в степени сколько-нибудь значительной, то
как же не возводить ей свои личные чувства в критериум добра и зла и
не признавать их обязательными для всего мира?

Зло, о котором идет речь, не из тех зол, которые существуют толь-
ко в теории, и читатель, может быть, ожидает, что я представлю при-
меры тому, как английская публика нашего времени возводит свои нак-
лонности в нравственные законы. Я пишу трактат не о нравственных
заблуждениях нашего времени, - это предмет слишком важный, чтоб о
нем можно было говорить мимоходом, в виде пояснительных примеров.
Тем не менее необходимо привести примеры, чтобы показать, что
высказанный мною принцип имеет в наше время серьезное и практи-
ческое значение, и что я вооружаюсь против действительного, а не
против воображаемого зла. Нетрудно доказать множеством примеров,
что расширение пределов того, что можно назвать полицией нравов,
составляет одну из самых всеобщих человеческих наклонностей, и что
это расширение простирается до того, что захватывает даже самую
бесспорную сферу индивидуальной свободы.

Я укажу прежде всего на те антипатии между людьми, которые про-
истекают единственно из того, что, будучи различных религиозных ве-
рований, люди исполняют неодинаковые религиозные обряды, и в осо-
бенности из того, что у них неодинаковая религиозная дисциплина. При-
помните этот несколько уже избитый факт, что при всем различии и в
догматах, и в обрядах ничем христианин не возбуждает в себе столь
сильной ненависти со стороны магометанина, как тем, что ест свинину.
Мало найдем мы примеров, чтобы что-нибудь внушало христианину или
европейцу более сильное отвращение, чем какое чувствует магоме-
танин к этому способу утолять голод. Причина этого отвращения
заключается не в том, что есть свинину запрещено магометанской
религией: вино также запрещается этой религией и мусульманин осуж-
дает употребление вина, а между тем оно не возбуждает в нем отвра-
щение. Омерзение, какое магометанин чувствует к мясу "нечистого
животного", представляет ту особенность, что оно имеет совершенно
характер инстинктивной антипатии; дело в том, что мысль о нечистоте,
раз овладев чувствами человека, способна, по-видимому, возбуждать
самое сильное омерзение к тому, что считается нечистым, даже в тех
людях, которые сами вовсе не отличаются особенной чистотой. Заме-
чательный пример подобного чувства, истекающего из представлений о
религиозной нечистоте, находим мы также у индусов. Предположим
теперь, что существует такой народ, которого большинство состоит из
магометан, и что это большинство никому не дозволяет есть свинину.
Для магометанских стран такой факт не есть что-либо небывалое*.
Должны ли мы признать, что такое действие со стороны большинства
будет законным пользованием той нравственной властью, какая дол-
жна принадлежать общественному мнению, а если нет, то почему?
Употребление в пищу свинины на самом деле представляется боль-
шинству делом в высшей степени гнусным и большинство возмущается
этим совершенно искренно, - оно совершенно искренно верит, что есть
свинину запрещено Богом, что это противно Богу. На каком же ос-
новании можем мы в этом случае признать незаконным вмешательство
общественного мнения? Здесь нет религиозного преследования, потому
что хотя запрещение употреблять в пищу свиное мясо и имеет своим
источником религию, но ведь нет такой религии, которая бы ставила
кому-нибудь в обязанность есть свинину. Очевидно, что для осуждения
подобных действий со стороны общества нет другого основания, кроме
того, что общество не имеет права вмешиваться в то, что есть дело
личного вкуса и касается только самого действующего.

Приведем другие примеры, более к нам близкие. Большинство ис-
панцев признает величайшим нечестием, в высшей степени оскорби-
тельным для Бога, если богослужение совершается на какой-либо дру-
гой манер, а не на римско-католический, и законы Испании не дозво-

* Бомбейские прасы (потомки персов-огнепоклонников) представляют в этом отноше-
нии весьма любопытный пример. Когда это трудолюбивое и предприимчивое племя
бежало со своей родины от калифов и переселилось в Западную Индию, индийские
владетели дозволили ему спокойно жить по его вере, но только с условием не есть
говядины. Когда потом эти страны подпали под власть магометан, персы продолжали
пользоваться прежней веротерпимостью, но только с новым ограничением: не есть
свинины. То, что сначала было простым исполнением приказаний власти, впоследствии
обратилось во вторую натуру, и персы до сих не едят ни говядины, ни свинины; хотя
религия их вовсе не требует такого воздержания, но оно вошло у них в обычай, а обычай
на Востоке и есть религия.
ляют никакого другого общественного богослужения, кроме римско-
католического. Народы южной Европы не только признают брак
духовным делом, противным религии, но смотрят на него, как на
соблазн, как на бесстыдство, - брачное духовенство составляет для них
предмет омерзения. Что могут сказать протестанты против этих совер-
шенно искренних чувств, - против их стремления насильно подчинить
своим требованиям некатоликов? Если мы признаем, что человечество
имеет право вмешиваться в индивидуальную жизнь даже и в тех слу-
чаях, которые не касаются интересов других людей, то мы не можем
не признать, что в обоих приведенных нами примерах нет ничего, что
заслуживало бы осуждения. И на каком основании, в самом деле, мо-
жем мы в таком случае осуждать людей, когда они стремятся уничто-
жить то, что по их совершенно искренним убеждениям есть вместе и
оскорбление Бога, и оскорбление человека? Никакое преследование
какой бы то ни было индивидуальной безнравственности не может
представить себе более сильное оправдание, чем какое имеет за себя
то преследование, которое совершается во имя искренних религиозных
чувств, и нам ничего более не остается, как или принять логику прес-
ледователей и сказать вместе с ними, что мы можем преследовать дру-
гих, потому что мы правы, а эти другие не могут преследовать нас, по-
тому что они не правы, - или же отвергнуть такой принцип, который
справедлив только тогда, когда он за нас, и составляет вопиющую не-
справедливость, если применяется против нас.

На приведенные мною примеры могут заметить, что они не имеют
никакого практического значения и ничего подобного теперь быть не
может, - что это совершенная невозможность, чтобы общественное
мнение нашей страны стало кого-нибудь принуждать что-либо есть или
не есть, жениться или не жениться, отправлять то или другое богослу-
жение. Хотя такое замечание совершенно неосновательно, но мы тем
не менее примем его во внимание и приведем другой пример, еще более
к нам близкий и более у нас возможный. Везде, где только пуритане
были достаточно могущественны, как, например, в Новой Англии и Ве-
ликобритании во времена республики, они всегда стремились, и со зна-
чительным успехом, к уничтожению всех общественных и почти всех
частных удовольствий, в особенности же они преследовали музыку,
танцы, общественные игры, театры и вообще всякого рода увесели-
тельные общественные собрания. До сих пор еще у нас, в Англии,
очень много таких людей, которые по своим религиозным и нравствен-
ным понятиям строго осуждают все подобного рода удовольствия; люди
эти принадлежат преимущественно к среднему классу, который имеет
преобладающее значение при теперешнем общественном и политичес-
ком устройстве нашей страны, и нет ничего невозможного, что в один
прекрасный день у них будет большинство в парламенте. Что скажут
тогда члены нашего общества, которые не разделяют пуританских по-
нятий, если их будут вынуждать сообразоваться в своем препровож-
дении времени с религиозными и нравственными чувствами строгих
кальвинистов и методистов? Не найдут ли они тогда желательным, что-
бы эти благочестивые люди заботились о себе, а их оставили бы в
покое? Не то ли же самое должны мы сказать и относительно всякого
правительства, и относительно всякой публики, когда они предъявляют
притязание запретить какое-нибудь удовольствие, потому что находят
его дурным! Если раз мы признаем в принципе правильным подобное
вмешательство общества в сферу индивидуальной свободы, то не бу-
дем иметь ни малейшего основания осуждать то или другое применение
этого принципа, какое заблагорассудит сделать большинство парламен-
та или вообще господствующая власть в обществе, - мы должны будем
безропотно подчиниться требованиям идеальной христианской общины,
как ее понимали первые колонисты Новой Англии, если только их
секта или какая-нибудь другая, ей подобная, достигнет преобладания в
обществе; а это не представляет никакой невозможности, потому что,
как мы знаем по опыту, нередко религиозные секты, считавшиеся окон-
чательно утратившими свое значение, вновь воскресали с полной силой.

Сделаем другое предположение, которое может быть еще более
возможно, чем первое. Бесспорно, что в современном нам мире су-
ществует сильное стремление к демократическому общественному ус-
тройству. Утверждают, что будто в той стране, где это стремление
успело наиболее осуществиться, где и общество, и правительство отли-
чаются наибольшим демократизмом, а именно, в северо-американских
Соединенных Штатах, - утверждают, что будто бы там большинство
смотрит чрезвычайно неблагоприятно на людей, дозволяющих себе
более блестящий или более дорогой образ жизни, чем какой доступен
самому большинству; что эти чувства большинства имеют там такое
сильное влияние на общественную жизнь, как если бы и в самом деле
существовали законы, регулирующие расходы, и что во многих частях
Соединенных Штатов человек, имеющий большое состояние, встре-
чает серьезное затруднение найти такой способ проживать свои дохо-
ды, который бы не навлек на него общего осуждения. Хотя подобное
утверждение преувеличивает, без сомнения, то, что существует в дей-
ствительности, но тем не менее оно указывает на такой факт, который
не только не представляет ничего необыкновенного и не только весьма
возможен, но и едва ли не составляет весьма вероятный результат, к
которому может придти демократическое чувство везде, где с ним
соединяются такие понятия, что общество имеет право налагать свое
veto на тот или другой способ, каким индивидуум может тратить свои
доходы. Если же мы при этом еще предположим значительное рас-
пространение социалистических идей, то нет ничего невозможного, что
в обществах образуется такое большинство, которое будет считать по-
зором иметь собственность выше известного незначительного размера,
или жить такими доходами, которые не зарабатываются физическим
трудом. Понятия, по принципу близко подходящие к этим, уже значи-
тельно преобладают в рабочем классе и видимо дают уже чувствовать
свою тяжесть тем, которые находятся главным образом в зависимости
от понятий, господствующих в этом классе, т.е. самим же рабочим.
Известно, что между дурными работниками - а они составляют боль-
шинство во многих родах производства - установилось такое мнение,
что дурной работник должен получать ту же заработную плату, как и
366
хороший, и что не следует дозволять, чтобы один работник получал
более, чем другой, под каким бы то ни было предлогом, потому ли что
работает лучше, или потому что вырабатывает больше. У них образо-
валась даже своего рода полиция, которая старается препятствовать
тому, чтобы хорошие работники получали более высшую плату, или
чтобы хозяева платили им больше, чем дурным работникам, и эта
полиция при случае превращается даже в настоящую полицию, которая
действует не только нравственными, но и прямо физическими средства-
ми. Если раз мы признаем, что общество имеет право на какое-нибудь
вмешательство в то, что касается только самого индивидуума, то я не
вижу никакого основания, почему мы могли осудить в этом случае
действия рабочего класса, почему бы мы могли не признать за. от-
дельной частью общества такой же власти над составляющими ее ин-
дивидуумами, какую признаем за всем обществом, вместе взятым, над
всеми индивидуумами безразлично.

Впрочем, мы не имеем никакой надобности ограничиваться одними
только предположениями; мы можем указать действительно сущест-
вующие в наше время весьма грубые нарушения индивидуальной сво-
боды, и еще более грубые нарушения, которыми нам угрожают в бу-
дущем и которые легко могут осуществиться, - и наконец мы можем
указать на такие действительно существующие в наше время понятия,
которые признают за обществом неограниченное право запрещать за-
коном не только все то, что оно признает злом, но даже и то, что само
по себе признается совершенно безвредным, если только это запреще-
ние нужно для более полного искоренения преследуемого зла.

Так для того, чтобы уничтожить пьянство, в одной английской коло-
нии и почти в целой половине Соединенных Штатов запрещено было
законом употреблять крепкие напитки за исключением тех случаев,
когда это нужно для лечения как лекарство; собственно говоря, закон
запрещал только торговать крепкими напитками, но на практике это
совершенно было равнозначительно тому, как если бы запрещено было
их употреблять, и сторонники закона, собственно, это и имели в виду.
Хотя этот закон и оказался на практике невыполним и потому был
отменен во многих штатах, которые сначала его приняли, и даже в том
штате, который дал ему свое имя, но несмотря на это и у нас сделана
была попытка поднять агитацию в пользу подобного закона, при чем
некоторые записаные филантропы выказали довольно замечательное
рвение. С этой целью организовалось у нас даже особое общество,
называвшееся Alliance. Общество это получило некоторую известность
благодаря гласности, какая была дана переписке его секретаря с одним
из тех немногих государственных людей Англии, которые признают,
что мнения государственного человека должны быть основаны на прин-
ципах. Участие, какое лорд Стэнли принял в этой переписке, еще бо-
лее усиливает те надежды, которые он возбудил во всех, кто знает,
как редко встречаются на нашей политической арене те качества, ко-
торые он не раз уже имел случай выказать в своей общественной де-
ятельности. Общество в лице своего секретаря выражает "глубокое со-
жаление, что его принцип может быть извращен для определения
фанатизма и преследования" и старается доказать, что "широкая и
неодолимая преграда” отделяет его от подобных принципов. "Мысль,
мнение, совесть, я признаю, что все это, - говорит секретарь общест-
ва, — вне сферы закона; только то, что составляет социальный акт, что
касается отношений между членами общества, только то подлежит
власти не индивидуума, а государства". О тех же актах, которые суть
не социальные, а индивидуальные, он и не упоминает, а между тем к
этому именно разряду и принадлежит употребление крепких напитков.
Но продажа крепких напитков, могут мне заметить, один из видов
торговли, а торговля есть социальный акт. Я замечу на это, что зло,
которое имеется в виду обществом, заключается не в свободе продав-
ца, а в свободе покупателя и потребителя: если государство имеет пра-
во принимать меры с целью, чтоб нельзя было достать крепких напит-
ков, то оно в таком случае имеет такое же право и прямо запретить их
употребление. Но секретарь общества утверждает вот что: "...я, как
гражданин, признаю за собой право на такие законы, которые бы
ограждали меня от таких социальных актов со стороны моих сограж-
дан, которые препятствуют мне пользоваться моим социальным пра-
вом”. Эти социальные права он определяет так: "Ничто в такой сте-
пени не нарушает моих социальных прав, как торговля крепкими напит-
ками; она уничтожает мое право на безопасность, потому что создает и
непрестанно поддерживает беспорядки в обществе. Она нарушает мое
право на равенство, обращая в свой барыш ту подать, которую я плачу
на содержание бедных. Она парализирует мое право на свободное,
нравственное и умственное развитие, потому что окружает меня опас-
ностями, ослабляет и деморализирует общество, от которого я вправе
требовать помощи и содействия". Мы здесь в первый раз встречаем
подобную систему социальных прав; по крайней мере мы не знаем, чтоб
она до этого была где-нибудь ясно формулирована. Сущность этой
системы можно выразить так: каждый индивидуум имеет абсолютное
социальное право на то, чтобы каждый другой индивидуум поступал во
всем, во всех отношениях безукоризненно, так, как должен, - кто
отступает в чем-либо от того, что должен, тот нарушает мое социаль-
ное право, и я имею право требовать от законодательной власти ус-
транения этого нарушения. Такой чудовищный принцип несравненно
опаснее всякого вмешательства в индивидуальную свободу, потому что
нет такого нарушения свободы, которое нельзя было бы им оправдать;
он не оставляет за свободой никаких прав, исключая разве только
права иметь мнения, но не выражать их, так как всякое выражение
такого мнения, которое я признаю вредным, будет уже нарушением
моего социального права. По этой доктрине все люди имеют взаимно
интерес в нравственном, умственном и даже в физическом совершенст-
вовании друг друга, и интерес этот определяется каждым по своему
собственному критериуму.

Я укажу еще на другое, весьма важное нарушение индивидуальной
свободы, которое не есть только угроза, но уже с давних пор и в ши-
роких размерах существует на самом деле; это - законы о празднова-
нии воскресного дня. Конечно, отдыхать один день в неделю от еже-
368
дневных своих занятий, насколько это дозволяют необходимые требо-
вания жизни, - конечно, это весьма хороший обычай, хотя он и не сос-
тавляет религиозной обязанности ни для кого, кроме евреев. Но соблю-
дение этого обычая возможно для рабочих только при том условии,
если его будут одинаково соблюдать и все другие рабочие, потому что
если часть рабочих не приостановит свои работы, то и остальные будут
вынуждены сделать то же самое; поэтому можно признать дозволи-
тельным и даже справедливым, чтобы закон в этом случае вмешался и
гарантировал каждому возможность иметь отдых от ежедневных своих
занятий, установив общее, для всех обязательное, прекращение работ
в известный день недели. Такое вмешательство закона оправдывается
тем, что каждый имеет непосредственный интерес, чтобы другие соб-
людали празднование воскресного дня, потому что иначе лишается
возможности иметь отдых от ежедневных своих работ; но это ни в
каком случае не может служить оправданием для такого вмеша-
тельства со стороны закона, которое бы препятствовало индивидууму
проводить этот день по своему усмотрению, заниматься тем, чем
хочет, - а тем более не может это быть оправданием для такого вме-
шательства, которое бы ограничивало индивидуума в свободном вы-
боре удовольствий. Правда, есть такие удовольствия, которые иначе
невозможны, как при том условии, чтобы не прекращались некоторые
работы, но мы должны принять во внимание, что в этом случае работа
немногих служит для доставления удовольствия, а может быть, даже и
полезного препровождения времени весьма многим, и исключение в
пользу этой работы совершенно оправдывается, если присоединим к
этому то условие, чтоб она не была принудительной, т.е. чтоб рабочий
не был вынужден непременно работать в воскресный день, если сам
того не желает. Рабочие нисколько не ошибаются в своем расчете,
полагая, что если все будут работать в воскресные дни, тогда заработ-
ная плата за все семь дней работы не будет больше того, чем сколько
они теперь получают за шесть дней; но если все работы будут прекра-
щены и сделано будет только исключение в пользу небольшого числа
работ, необходимых для того, чтобы сделать возможным для большого
числа людей пользование известными удовольствиями, то такого рода
работа в день общего отдыха и при таких условиях увеличит заработки
и не поставит рабочего в необходимость непременно работать, в случае
если бы он пожелал променять увеличение заработка на отдых. На-
конец, в случае нужды можно было бы установить такой обычай, что-
бы некоторые классы рабочих имели свой особый день отдыха, а не
общий с другими. Итак, стеснения личной свободы избирать для себя
тот или другой род удовольствия, какой кому нравится, не имеют в
свое оправдание никакого основательного довода, и защитникам этих
стеснений ничего более не остается, как опереться на основание, что
есть такие удовольствия, которые осуждаются религией - но подобное
притязание мотивировать закон религиозными соображениями заслужи-
вает самого энергического протеста. "Deorum iujniae Diis curae". Для то-
го, чтоб оправдать подобное притязание, надо доказать, что общество
или его представители имеют поручение свыше мстить за оскорбления
Всемогущего, хотя бы эти оскорбления и состояли в таких действиях,
которые не приносят вреда никому из людей. Такое понимание чело-
веческих отношений, что будто люди имеют обязанность заботиться о
религиозности друг друга, - такое понимание и было основанием всех
когда-либо бывших религиозных преследований, и если мы признаем
это понимание правильным, то должны совершенно оправдать и сами
преследования. Хотя то чувство, которое в настоящее время обнару-
живается в постоянно повторяемых попытках прекратить движение по
железным дорогам в воскресные дни, запереть музеумы и т.п., - хотя
это чувство и не имеет той жестокости, какой отличались чувства
религиозных преследователей прежнего времени, но оно свидетельст-
вует об умственном состоянии, в сущности, совершенно одинаковым, с
тем, которое делало людей способными на религиозные преследования.
Это чувство свидетельствует о существовании желания не дозволять
другим делать то, чего не дозволяет моя религия, хотя бы по их
религии это и было дозволительно. Оно свидетельствует о сущест-
вовании той веры, что Бог не только гневится неблагочестивыми пос-
тупками неверующего, но гневится и на нас, если мы дозволяем бес-
препятственно совершать эти неблагочестивые поступки.

Я не могу удержаться, чтобы не указать еще на один факт, который
свидетельствует, как вообще мало ценится у нас свобода человека, а
именно, на то явное воззвание к преследованию, каким обыкновенно
разражается наша пресса, как только приходится ей завести речь о
мормонизме31. Многое есть что сказать об этом совершенно неожидан-
ном и весьма назидательном факте, что в наш век газет, железных
дорог и электрического телеграфа могли явиться новое откровение и
даже целая религия, основанная на этом откровении, и что несмотря на
всю очевидность обмана, несмотря на то, что сам возвеститель от-
кровения не имел за собой никаких необыкновенных качеств, религия
эта была уверована сотнями тысяч людей и легла в основание нового
общества. Для нас важно в настоящем случае то, что эта религия, как
и другие лучшие религии, также имеет своих мучеников — что ее
основатель и пророк был убит за свое учение, - что многие его пос-
ледователи погибли также насильственной смертью за свою веру, -
что, наконец, все мормоны были изгнаны из той страны, где обра-
зовалась их религия; и многие из моих соотечественников не доволь-
ствуются даже тем, что мормонизм вынужден был искать убежища в
отдаленной пустыне, а открыто объявляют, что хорошо было бы
(только не совсем удобно) послать туда к ним экспедицию, чтобы
заставить их сообразоваться с чужими мнениями. Многоженство, - вот
тот пункт мормонской доктрины, который главным образом возбуждает
против них антипатию, и эта антипатия столь сильна, что по отно-
шению к ним забываются обыкновенные правила веротерпимости; мы
миримся с многоженством у магометан, у индусов, у китайцев, но не мо-
жем помириться с многоженством у людей, которые говорят по-англий-
ски и считают себя христианами. Я не менее, чем кто-либо, осуждаю
многоженство мормонов, и осуждаю его по многим причинам, а между
прочим и на том основании, что это учреждение не только не опирается
370
на принцип свободы, а напротив, прямо нарушает его: оно только еще
более закрепляет те оковы, а в которых находится половина общества,
и освобождает другую половину от таких обязанностей по отношению
к первой, которые требуются взаимностью. Однако при этом не
следует забывать, что хотя положение женщины в полигамическом
браке нам и представляется весьма тяжелым, но тем не менее
вступление в брак у мормонов, несмотря на полигамию, составляет со
стороны женщины акт, не менее свободный, чем и при всяком другом
каком-либо брачном институте. Как ни кажется это поразительным с
первого взгляда, но если мы примем во внимание, что идеи и обычаи,
общие во всем мире, воспитывают женщин в тех понятиях, что брак
для них есть необходимость, тогда для нас делается понятным, что
находится много таких женщин, которые предпочитают лучше быть
одною из многих жен одного мужа, чем вовсе не быть женой. Мормоны
не предъявляют ни малейшего притязания навязать кому-либо свои
брачные отношения или вообще свои законы; в пользу враждебного к
ним чувства тех, которые не разделяют их верований, они большие
сделали даже уступки, чем каких вправе были от них требовать; они
удалились из тех стран, для которых их доктрины были нетерпимы, и
поселились на отдаленном углу земли, который они же первые и
сделали обитаемым, - после всего этого есть ли какая возможность
найти какое-нибудь основание для того, чтобы препятствовать им жить
под такими законами, какие им нравятся, если только они ни на кого не
нападают и не препятствуют своим членам выступать обратно из
общины. Один из писателей нашего времени, отличающийся во многих
отношениях замечательными достоинствами, предлагает предпринять
против этой полигамической общины (так он выражается) не крестовый
поход, а поход цивилизации, чтобы положить конец тому, что, по его
понятиям, составляет понятный шаг на пути прогресса. Я согласен с
тем, что мормонизм есть понятный шаг, но я не могу согласиться,
чтобы какая-нибудь община имела право насильно заставлять другую
общину цивилизоваться. Когда сами те, которые терпят от дурных
законов, не просят ни чьей помощи, то в таком случае я не могу до-
пустить возможности признать, чтобы люди, совершенно этому непри-
частные, имели какое-нибудь право вмешаться и требовать изменения
существующего порядка вещей, которым довольны все те, кого он
касается непосредственно, — и требовать на том только основании, что
этот порядок их скандализирует. Заметим при этом, что те люди, от
имени которых предъявляется притязание на подобное право, живут на
расстоянии нескольких тысяч миль от того общества, которого порядки
их скандализируют, что никакие их интересы непосредственно не
замешаны в том, чтобы существовал в этом обществе тот или другой
порядок, и что, наконец, они даже не имеют никаких непосредственных
сношений с этим обществом. Они могут, если хотят, послать миссионе-
ров проповедовать против скандализирующих их доктрин, - могут за-
конными средствами (заставить молчать противную сторону не принад-
лежит к числу этих средств) противодействовать распространению по-
добных доктрин среди членов своего общества. Цивилизация одержала
верх над варварством, когда варварство господствовало над всем
миром: может ли после этого существовать сколько-нибудь основа-
тельное опасение, что варварство воскреснет вновь и завоюет цивили-
зацию. Чтоб цивилизации могла действительно угрожать опасность ги-
бели от побежденного уже ее врага, она должна прежде дойти до тако-
го нравственного расслабления, чтобы все ее присяжные жрецы и пред-
ставители, и вообще все, ей причастные, не имели ни способности, ни
желания постоять за нее. Если наша цивилизация действительно тако-
ва, то, в таком случае, чем скорее она рухнет, тем лучше, - ей в таком
случае ничего более не остается, как скорее перейти от своего пе-
чального полЪжения к положению еще более худшему, для того, чтобы
скорее окончательно рухнуться и потом возродиться (как Западная
Империя) с помощью энергических варваров.

ГЛАВА V

Применения

Необходимо, чтобы высказанные нами принципы сделались более
общепринятым базисом при обсуждении частных вопросов, и только
тогда можно ожидать сколько-нибудь состоятельного их применения
в различных отраслях правительственной и нравственной сферы. Те не-
многие замечания, которые я намерен сделать в этой главе касательно
некоторых частных вопросов, имеют целью, собственно, не развитие
этих принципов до их последних выводов, а только несколько большее
уяснение самих принципов. Я намерен представить, собственно говоря,
не применения, а образчики применений, которые бы уясняли смысл
и пределы обоих основных правил, составляющих сущность изложенной
нами доктрины, и которые могли бы хотя до некоторой степени
руководить суждением, когда оно колеблется, которое из двух правил
применить к тому или другому частному случаю.

Припомним эти правила: 1) индивидуум не подлежит никакой ответ-
ственности перед обществом в тех своих действиях, которые не
касаются ничьих интересов, кроме его собственных. Советовать, на-
ставлять, убеждать, избегать сношений, когда признает это нужным
для своего блага, — вот все, чем общество может в этом случае спра-
ведливо выразить свое неудовольствие или свое осуждение; 2) в тех
действиях, которые вредны для интересов других людей, индивидуум
подлежит ответственности и может быть справедливо подвергнут со-
циальным или легальным карам, если общество признает это нужным.

Сделаем прежде всего одно замечание в пояснение того принципа,
что только вред или вероятность вреда могут оправдывать вмеша-
тельство общества в действия индивидуума. Неправильно было бы
выводить из этого принципа то заключение, что будто бы общество
имеет всегда право вмешаться, когда только усматривает, что дейст-
вия индивидуума вредны для других. Есть много таких случаев, когда
индивидуум, преследуя совершенно законную цель, неизбежно, а следо-
372
вательно, и законно причиняет вред или ущерб другим, или препят-
ствует им достигнуть блага, на которое они имели основание надеять-
ся. Подобные столкновения между интересами индивидуумов происхо-
дят часто от дурных общественных учреждений и часто бывают совер-
шенно неизбежны, пока существуют эти учреждения; но есть также
такие столкновения, которые едва ли можно избежать при каких бы то
ни было учреждениях. Так это бывает в случае какого-нибудь конкурса
или вообще соревнования, когда многие стремятся к достижению ка-
кого-нибудь предмета и предмет этот достанется наконец какому-ни-
будь одному из соревнователей, — когда получается выгода от потерь,
от неуспеха и вообще от неудач других. Общепризнанно, что это не
только не вредит, а напротив, даже полезно для интересов челове-
чества, чтобы люди стремились к достижению своих целей, не останав-
ливаясь перед такого рода последствиями, т.е. не останавливаясь перед
тем, что достижение ими их целей сопряжено с вредом для других.
Другими словами: общество не признает никакого права, ни легального,
ни нравственного, за неуспевшим соревнователем на какое бы то ни
было вознаграждение за подобного рода вред, и считает себя призван-
ным вмешиваться только в тех случаях, когда для достижения успеха в
соревновании прибегают к средствам, противным общему интересу, —
к обману или насилию.

Торговля, как мы уже сказали, есть акт социальный. Индивидуум,
продавая какой-нибудь предмет, совершает такой акт, который касает-
ся интересов других людей или интересов всего общества; следова-
тельно, его действия в этом случае, согласно с высказанным нами прин-
ципом, подлежат юрисдикции общества, и на этом основании некогда
признавалось обязанностью правительства определять цену товаров и
регулировать их производство. Но теперь, после продолжительной
борьбы, пришли наконец к тому сознанию, что как дешевизна, так и
хорошее качество товаров достигаются всего лучше при том условии,
когда и производителю, и продавцу предоставляется полная свобода, и
если при этом покупатель имеет полную свободу приобретать то, что
ему нужно, там, где он хочет. Вот в чем состоит так называемая
доктрина свободной торговли. Эта доктрина основана на принципе,
хотя не менее прочном, совершенно различном от принципа индиви-
дуальной свободы. Подчинение торговли или производства каким-либо
ограничениям есть, конечно, стеснение и, как всякое стеснение, оно
есть зло потому уже, что оно есть стеснение; но в этом случае оно от-
носится к таким действиям индивидуума, в которые общество имеет
полное право вмешаться, и если его вмешательство заслуживает осуж-
дения, то единственно потому только, что не приводило на самом деле
к тем последствиям, каких хотели достигнуть. Принцип индивидуальной
свободы, будучи совершенно непричастен к доктрине свободной торгов-
ли, равно непричастен и к большей части тех вопросов, которые возни-
кают относительно пределов этой доктрины: как например, до какой
степени может быть допущен контроль общества для предупреждения
подделок, какого рода санитарные предосторожности и вообще какие
меры могут быть справедливо сделаны обязательными для тех хозяев,
у которых рабочие занимаются работами, опасными для здоровья.
Вопрос о свободе имеет разве только то отношение к этим вопросам,
что всегда лучше, caeteris paribus, предоставлять людям полную свобо-
ду, чем контролировать их; но тем не менее нельзя отрицать, что в
принципе контроль в тех случаях совершенно законен. Впрочем есть и
такие вопросы касательно вмешательства в торговые дела, которые в
сущности суть вопросы о свободе, так например, закон Мэна, о
котором мы уже упоминали, — запрещение ввозить опиум в Китай, —
ограничения торговли ядами, одним словом, все те случаи, когда
вмешательство имеет целью сделать невозможным или затруднитель-
ным приобретение индивидуумом какого-нибудь предмета. Подобного
рода вмешательство может быть предметом возражения, но не потому,
что нарушает свободу производителя или торговца, а потому что
нарушает свободу покупателя.

Один из указанных мною примеров, торговля ядами, наводит нас на
новый вопрос, а именно: до каких пределов может простираться так
называемое полицейское вмешательство, до какой степени свобода
может быть справедливо стесняема ради предупреждения преступлений
или несчастных случаев. Предупреждать преступления составляет
в такой же степени неоспоримую обязанность правительства, как
и открывать преступления и наказывать их; но дело в том, что пре-
дупредительная деятельность правительства сопряжена с большей
возможностью преступления, чем его карательная деятельность, так
как едва ли можно указать на такой род поступков из числа законно
принадлежащих к сфере индивидуальной свободы, в котором свобода
не могла бы быть истолкована, и совершенно основательно, как
облегчение совершать те или иные проступки. Но, тем не менее, если
общественная власть, или даже частное лицо, усматривает, что кто-
либо очевидно готовится совершить какое-нибудь преступление, то оно
не только не обязано оставаться в бездействии, пока преступление не
будет совершено, но и может вмешаться, чтобы предупредить его
совершение. Если бы яды не покупались или не употреблялись ни для
каких иных целей, кроме убийства, то в таком случае было бы совер-
шенно справедливо запретить как производство их, так и продажу; но
они нужны и для таких целей, которые не только совершенно невинны,
но и в высшей степени полезны, и всякое стеснение в их производстве
и продаже не может не относиться одинаково, как к дурному, так
и к хорошему их употреблению. Повторяю еще раз, — общественная
власть должна, конечно, принимать меры предосторожности против
несчастных случаев. Если должностное, или даже частное лицо
усмотрит, что кто-нибудь намеревается перейти через мост, через
который нельзя пройти без опасности для жизни, и при этом не будет
иметь времени предупредить о существовании этой опасности, то
может схватить или попятить назад идущего, и это нисколько не будет
нарушением индивидуальной свободы, так как свобода состоит в том,
чтоб мне не препятствовали делать то, что я желаю, а я не имею
желания свалиться с моста в реку. Но если угрожает только опасность,
более или менее вероятная, а не гибель неизбежная, то в таком случае
374
сам индивидуум есть единственный компетентный судья в том, следует
или не следует ему подвергать себя опасности; в этом случае можно
только предостеречь его о существующей опасности, но никак не
более, и никто не имеет права воспрепятствовать ему подвергать себя
опасности, если он этого хочет (разумеется, если только этот инди-
видуум — не дитя, не сумасшедший, не находится в таком состоянии
возбуждения или рассеянности, которое несовместимо с полным обла-
данием умственными способностями). Применение этих соображений
к вопросу о торговле ядами дает нам ключ для решения, какие способы
регулировать эту торговлю будут противны и какие будут не противны
принципу свободы. Такая мера предосторожности, например, чтобы на
ядовитом веществе наклеивался ярлык с надписью, свидетельствую-
щей о его ядовитых свойствах, не будет нарушением свободы, потому
что покупатель не может желать не знать, что покупаемая им вещь
имеет ядовитые свойства. Но требование, чтобы ядовитые вещества
продавались не иначе, как только лицам, которые предъявят удо-
стоверение патентованного медика, что эти вещества им нужны, —
такое требование сделает для индивидуума во многих случаях не-
возможным приобрести то, что ему может быть нужно для целей
совершенно законных, и во всяком случае вовлечет его в излишние
издержки. По моему мнению, существует только один способ за-
труднить приобретение ядовитых веществ для преступных целей, не
подвергая при этом сколько-нибудь значительному нарушению свободу
тех, которые пожелают их приобрести для целей законных. Этот
способ состоит в том, что Бентам32 называет “preappointed evidence”. Он
обыкновенно употребляется при совершении контрактов. Так почти
везде принято, и совершенно справедливо, чтобы закон для признания
за контрактом полной обязательной силы требовал соблюдения
некоторых формальностей, как например, подписи свидетелей и т.п.:
требование это имеет ту цель, чтобы, на случай могущего возникнуть
впоследствии спора, обеспечить доказательства, что контракт был
действительно совершен и притом совершен при таких условиях,
в которых не было ничего, что могло бы лишать его законной силы:
таким образом полагаются большие препятствия к тому, чтобы могли
существовать фальшивые контракты или чтобы совершались такие
контракты, которые не могли бы быть совершены, если бы были
известны те обстоятельства, при которых они совершались. Нет, по-
видимому, никакого препятствия принять подобные же предосторож-
ности и относительно торговли такими предметами, которые могут
быть употреблены как орудие преступления. Можно было бы, на-
пример, установить такое правило, чтобы торгующие ядовитыми
веществами подробно записывали, когда продан товар, имя и адрес
покупщика, количество и качество проданного товара, — чтобы про-
давец каждый раз спрашивал покупщика, для какой надобности
покупает он ядовитое вещество и записывал бы его ответ; в тех
случаях, когда ядовитое вещество покупается не по рецепту медика,
можно было бы требовать, чтобы при продаже присутствовало какое-
нибудь третье лицо, которое могло бы засвидетельствовать личность
покупателя, если бы потом возникло сомнение, не было ли купленное
вещество употреблено для каких-нибудь преступных целей. Подобное
правило не составило бы никакого существенного затруднения для
приобретения ядовитых веществ, но весьма значительно затруднило бы
только безнаказанное их употребление для каких-либо преступных
целей.

Право, присущее обществу, охранять себя предупредительными
мерами от преступлений, которые могут быть совершены против
него, — право это необходимо влечет за собой некоторые ограничения
того принципа, что дурные поступки индивидуума, непосредственно
касающиеся только его самого, не должны подлежать ничьему
вмешательству и никакой каре. Например, пьянство, говоря вообще,
не есть такой предмет, в который закон имел бы право вмешиваться,
но я считаю совершенно правильным, чтобы тот человек, который уже
совершил какое-нибудь насилие в пьяном состоянии, был подвергнут
особенным, до него только относящимся, легальным ограничениям по
употреблению крепких напитков, чтоб он был признан подлежащим
наказанию, если вновь напьется допьяна, или чтобы ему угрожало
более сильное против обыкновенного наказание, если он опять совер-
шит насилие в пьяном виде. Если уже человек знает по опыту, что
в пьяном состоянии причиняет обыкновенно какой-нибудь вред другим
людям, то уже тем самым, что напивается пьян, он совершает
проступок. То же самое можно сказать и о праздности. Если человек не
получает содержания за счет общества, если он не нарушает какого-
нибудь принятого им на себя условия, то праздность его не может быть
предметом легальной кары; но если индивидуум, вследствие праздности
или вследствие какой-нибудь другой причины, которые совершенно
зависят от него самого, делается неспособен к исполнению лежащих на
нем легальных обязанностей, как например, содержать своих детей, то
не будет ничего несправедливого насильно сделать его способным
исполнять эти обязанности, дать ему, например, какую-нибудь обяза-
тельную работу, если нет на этого другого, лучшего средства.

Кроме того, есть такие поступки, которые непосредственно вредны
только для тех, кто их совершает, и следовательно, не должны
подлежать легальному запрещению, но когда совершаются публично,
становятся нарушением добрых нравов и, входя таким образом
в категорию проступков, обидных для других людей, могут спра-
ведливо подлежать запрещению. К такого рода поступкам принадле-
жат нарушения приличия. Я не остановлюсь на этом, тем более что
это касается предмета моего трактата только косвенным образом, —
замечу только, что много таких поступков, которые сами по себе не
предосудительны и не считаются предосудительными, но становятся
проступками, если совершаются публично.

Нам предстоит теперь рассмотреть вопрос совершенно другого рода
и найти для него такое решение, которое было бы согласно с выска-
занными нами принципами. Должна ли существовать такая же свобода
советовать или поощрять совершение поступков, как и совершать их,
когда эти поступки предосудительны, но общество не принимает
376
против них никаких предупредительных или карательных мер един-
ственно на том только основании, что непосредственно истекающее от
них зло падает всей своей тяжестью исключительно на тех, кто их
совершает? Решение этого вопроса представляет некоторые затруд-
нения. Советовать другому совершать известный поступок — не
совсем одно и то же, что самому его совершать. Давать советы или
поощрять к совершению чего-нибудь есть акт социальный и потому,
как и вообще все поступки индивидуума, касающиеся других людей,
может справедливо подлежать общественному контролю. Так пред-
ставляется с первого взгляда; при более же внимательном рассмотре-
нии вопроса оказывается, что если рассматриваемый нами случай и не
совсем точно подходит под определение индивидуальной свободы, но,
тем не менее, к нему применимы те же основания, на которых
утверждается, принцип индивидуальной свободы. Если индивидууму
должна быть предоставлена свобода действовать по своему усмот-
рению, на свой собственный страх, во всем, что касается только его
самого, то одинаково должна быть ему предоставлена и свобода
советоваться с другими, обмениваться мнениями, сообщать другим свои
мысли и воспринимть мысли от других. Что дозволительно делать, то
должно быть дозволительно и советовать. Вопрос сомнителен только
в том случае, когда советодатель извлекает какую-нибудь личную
выгоду из своих советов, когда подстрекательство к совершению
поступков, осуждаемых обществом и государством, становится ремес-
лом, с помощью которого снискивают себе средства к существованию
или вообще добывают деньги. В этом случае вопрос усложняется; тут,
очевидно, привходит новый элемент, а именно, существование такого
класса людей, которых интересы противоположны тому, что при-
знается за общественное благо, и которые самые средства свои
к существованию черпают из противодействия этому благу. Должно ли
быть в этом случае допущено вмешательство или нет? Любодеяние,
например, или игра должны быть терпимы, но сводничанье или содер-
жание игорного дома принадлежат ли также к таким действиям,
в которых должна быть предоставлена индивидууму полная свобода?
Случай этот принадлежит к числу тех, которые лежат как раз на меже
между этими принципами, и с первого взгляда затруднительно опре-
делить, который из этих принципов должен быть к нему применен.
Есть аргументы и в пользу того, и в пользу другого. Невмешательство
имеет на своей стороне тот аргумент, что такое действие, которое
признается дозволительным, не может сделаться преступным вслед-
ствие только того, что становится обыкновенным занятием,
обыкновенным препровождением времени или средством к существо-
ванию; одно из двух: или это действие дозволительно, или оно недо-
зволительно, но подобные ограничения не могут быть допущены; если
изложенные выше принципы свободы истинны, то общество не имеет
никакого права, как общество, брать на себя решение, вредно или нет
такое действие, которое касается только индивидуума, и оно может
в этом случае действовать только посредством убеждения, но никак не
иначе, и как одним дозволительно убеждать, так другим дозволительно
разубеждать. В возражение этому аргументу может быть приведено
в пользу другого принципа то основание, что хотя общество, или госу-
дарство, и не вправе брать на себя решение, хорошо или вредно какое-
нибудь действие, касающееся только интересов индивидуума, но если
оно признает это действие вредным, то совершенно вправе, по крайней
мере, считать вопрос о его вредности или невредности вопросом
спорным, — ив таком случае не будет ничего несправедливого со сто-
роны общества, или государства, если оно будет стремиться уничто-
жить влияние тех подстрекателей к этому действию, которые не могут
обсуждать его беспристрастно, так как имеют непосредственный
личный интерес быть на стороне того, что государство признает
вредным, и явно руководятся совершенно посторонними личными целя-
ми. В подкрепление этого довода могут сделать еще то замечание, что
тут не будет никакой утраты, никакой жертвы каким-либо благом, если
люди освободятся, насколько это возможно, от влияния таких личнос-
тей, которые способны поддерживать в других те или другие наклон-
ности единственно из-за своих только чисто эгоистических целей, и если
люди, глупо или умно, но во всяком случае сами, по своему собствен-
ному усмотрению, независимо от подобных влияний, будут решать, что
им делать или или не делать. Таким образом, — могут сказать сто-
ронники этого мнения, — хотя постановления касательно азартных игр
и не могут быть оправданы в принципе, хотя бесспорно, что всем дол-
жна быть предоставлена полная свобода играть у себя дома, или в до-
мах своих знакомых, или наконец, в сборных местах, устраиваемых по
подписке, куда имеют право входить только одни члены и их гости, но
тем не менее публичные игорные дома допущены быть не могут. Со-
вершенно справедливо, что никакое запрещение не может прекратить
азартных игр, и так бы тиранически не распоряжалась полиция,
игорные дома всегда будут существовать под теми или другими предло-
гами; но вследствие запретительных мер они могут быть вынуждены
соблюдать до некоторой степени тайну, так что их будут знать только
те, которые именно ищут игры, и общество должно совершено доволь-
ствоваться достижением такого результата. Эти аргументы имеют зна-
чительную силу, но я не решаюсь высказать решительное мнение, дос-
таточны ли они для оправдания такой нравственной аномалии, что
пособник подвергается наказанию, тогда как главный виновник призна-
ется (и признается справедливо) не подлежащим никакому ответу, —
сводник или содержатель игорного дома подвергаются штафу или
тюрьме, тогда как сам любодей или сам игрок не подлежат никакой
ответственности. Еще более недостаточны подобного рода аргументы
для оправдания вмешательства в обыкновенные операции купли и
продажи. Едва ли найдется такой предмет торговли, которого употреб-
ление не могло бы быть доведено до излишества, и продавцы всегда
имеют интерес в том, чтобы поощрять это излишество, но на этом
нельзя основывать никакого аргумента, в пользу хотя бы например за-
кона Мэна, потому что хотя класс торговцев крепкими напитками и
заинтересован в невоздержанном их употреблении, но тем не менее он
необходим, так как если бы его не было, то вовсе прекратилось бы и
378
всякое употребление крепких напитков. Однако то обстоятельство, что
эти торговцы сильно заинтересованы в поощрении невоздержания,
составляет действительное зло, и этим оправдывается то вмешательст-
во со стороны государства, что оно налагает на торговлю крепкими
напитками некоторые ограничения и требует гарантий, если бы этого
оправдания не было, то подобное вмешательство было бы нарушением
законной свободы.

Тут возникает еще такой вопрос: должно ли государство косвенным
образом противодействовать тому, что хотя оно и дозволяет, но тем не
менее считает противным благу самого действующего; так например,
должно ли оно принимать меры к уменьшению пьянства, поднимая для
этого цену на вино или затрудняя приобретение вина посредством ог-
раничения мест продажи крепких напитков. Этот вопрос, как и боль-
шая часть практических вопросов, не допускает прямого, безусловного
ответа. Налог на крепкие напитки с целью затруднить их приобретение
есть такая мера, которая отличается от совершенного запрещения
употребления крепких напитков только степенью, а не принципом, если
мы оправдаем совершенное запрещение. Всякое возвышение цены на
какой-либо предмет торговли есть запрещение употреблять этот пред-
мет тем, которые не имеют средств платить за него увеличенную цену,
а для тех, которые имеют средства заплатить, оно есть кара за удовле-
творение потребности употреблять этот предмет; следовательно, по-
добная мера совершенно противоречит тому принципу, что избирать
для себя тот или другой род удовольствия, расходовать свои денежные
средства тем или другим способом, исполнив все свои легальные и нрав-
ственные обязанности к государству и к другим индивидуумам, что все
это составляет сферу индивидуальной свободы и должно быть предос-
тавлено личному усмотрению каждого индивидуума. С первого взгляда
может показаться, на основании приведенных нами соображений, что
мы должны осудить и обложение крепких напитков налогом с целью по-
лучения дохода. Но при этом следует принять во внимание, что налоги
с фискальной целью абсолютно необходимы, что в большей части госу-
дарств значительная часть доходов необходимо должна быть взимаема
косвенными налогами, и следовательно, государства не могут обойтись
без обложения налогами некоторых предметов потребления, т.е. не мо-
гут обойтись без того, чтобы не запрещать некоторым лицам употреб-
ление известных продуктов и не налагать на других кару за их употреб-
ление. Конечно, государство обязано при установлении налогов забо-
титься о том, чтобы налоги падали на такие предметы потребления,
без которых потребители легче всего могут обойтись, и, a forteriori, из-
бирать для налогов преимущественно те предметы, которые положи-
тельно вредны, когда употребляются в неумеренном количестве. Вот
почему налог на крепкие напитки не только не подлежит осуждению, а
напротив, заслуживает одобрения, даже и в том случае, когда он высок
и приносит весьма большой доход, предполагая при этом, конечно, что
государство имеет действительную надобность в этом доходе.

Что же касается до вопроса о том, должна ли продажа крепких
напитков быть предметом более или менее исключительной приви-
легии, то ответ на это должен быть различен, смотря по тому, с какой
целью установляется привилегия. Бесспорно, что полицейский надзор
необходим в публичных местах, а тем более он необходим в местах
продажи крепких напитков, где проступки против общества совер-
шаются всего чаще. Вот на каком основании могут быть оправданы
подобные меры, как предоставление права торговать (по крайней мере,
торговать распивочно) крепкими напитками только таким людям,
которые известны своим хорошим поведением или предоставляют
какие-либо в этом гарантии, — определение часов для открытия и
закрытия питейных заведений, — лишение права торговли в случае,
если бы хозяин заведения оказался виновным в неоднократно проис-
ходивших в его заведении беспорядках, нарушающих общественное
спокойствие, или если бы его заведение сделалось местом притона для
людей злоумышляющих и подготовляющих преступления. Я не думаю,
чтобы по принципу можно было оправдать еще какие-либо другие
меры, которые бы еще более ограничивали торговлю крепкими напит-
ками. Такая мера, например, как ограничение числа кабаков с целью
уменьшить соблазн для людей, склонных к пьянству, не только пред-
ставляет то неудобство, что в этом случае ради небольшого числа
индивидуумов подвергаются стеснению все члены общества, но и по
своему характеру она соответствует только такому состоянию об-
щества, когда рабочие классы трактуются как дети или как дикие
и когда признается необходимым держать их под так называемым оте-
ческим управлением, которое бы воспитывало их для свободы. Но не
такими принципами должно руководствоваться управление рабочих
классов в свободной стране, и никто, знающий настоящую цену свобо-
ды, не одобрит такого принципа, исключая разве только в том случае,
когда уже истощены все усилия воспитывать рабочих к свободе и
управлять ими как свободными, и оказалось окончательно невозмож-
ным управлять ими иначе, как управляют детьми. Одна уже прямая
постановка этого вопроса обнаруживает до очевидности всю нелепость
такого предположения, чтобы, при рассмотрении его, мы должны были
принимать во внимание такие случаи, когда все усилия управлять
рабочими, как свободными людьми, оказались тщетными. Не какой-
либо другой причине, а единственно тому духу противоречия, который
составляет характеристическую особенность наших учреждений, обя-
заны мы тем, что у нас нередко допускаются такие стеснения индиви-
дуальной свободы, которые могут быть оправданы только при деспоти-
ческом или так называемом отеческом управлении, между тем как в то
же время присущий нашим учреждениям дух общественной свободы не
допускает эти стеснения доходить в действительной жизни до такой
степени, чтобы они на самом деле могли иметь значение, как меры для
нравственного воспитания людей.

Признание за индивидуумом свободы во всем, что касается его само-
го, необходимо ведет (как мы это высказали еще на первых страницах
настоящего исследования) к признанию свободы для какого бы то ни
было числа индивидуумов входить между собой в соглашение и дей-
ствовать на основании этого соглашения во всем, что касается только
380
их самих и кроме их никого другого не касается. Этот вопрос не пред-
ставлял бы никаких затруднений, если бы воля лиц, раз вошедших в
соглашение, оставалась навсегда неизменной; но так как она может
изменяться, то часто бывает необходимо, чтобы люди, входя между
собой в соглашение даже по таким предметам, которые касаются
только их самих, принимали бы на себя некоторые обязательства по
отношению друг к другу, и если уже раз индивидуум принял на себя
обязательство по отношению к другим индивидуумам, то необходимо
должно быть признано за общее правило, что он обязан выполнить это
обязательство. Но едва ли найдется такая страна, которой законы не
допускали бы исключений из этого общего правила. Не только счи-
тается необязательным выполнять такие обязательства, которыми на-
рушаются интересы третьей стороны, но и признается нередко доста-
точным основанием к освобождению индивидуума от принятого им на
себя обязательства, если оно для него вредно. Так например, у нас и в
большей части других цивилизованных государств признается не-
действительным обязательство, по которому человек продает себя
в рабство или соглашается на подобную продажу; силу такого рода
обязательств равно отрицают и закон, и общее мнение. Почему в этом
случае власть индивидуума над самим собой подвергается ограничению,
очевидно само по себе. Действия индивидуума, касающиеся только его
самого, признаются не подлежащими ничьему вмешательству един-
ственно из уважения к его индивидуальной свободе; свободный выбор
индивидуума принимается за очевидное свидетельство, что избранное
им для него желательно, или по крайней мере сносно, и его личное
благо признается наилучше для него достижимым при том условии, если
ему предоставлена будет свобода стремиться к этому благу теми
путями, какие признает за лучшие. Но продажа себя в рабство есть
отречение от своей свободы; это — такой акт свободной воли индиви-
дуума, которым он навсегда отрекается от пользования своей свободой,
и, следовательно, совершая этот акт, он сам уничтожает то основание,
которым устанавливается признание за ним права устраивать свою
жизнь по своему усмотрению. С минуты совершения этого акта он
перестает быть свободным и ставит себя в такое положение, которое
не допускает даже возможности предположить, чтобы он мог оставать-
ся в нем по своей воле. Принцип свободы нисколько не предполагает
признания за индивидуумом свободы быть несвободным. Признать за
индивидуумом право отречься от своей свободы не значит признавать
его свободным. Эти основания, которых сила столь ярко обнаружи-
вается в рассматриваемом нами случае, имеют очевидно более ши-
рокую применимость, и не только по отношению к этому крайнему
случаю, но они неизбежно встречают повсюду пределы, далее которых
не может идти их применение: необходимые требования жизни на
каждом шагу заставляют нас не отрекаться, конечно, от нашей
свободы, но соглашаться на то или другое ее ограничение. Тот же
самый принцип, который требует для индивидуума полной свободы во
всем, что касается его самого, требует также, чтобы индивидуумы,
вступившие друг с другом в какие-нибудь обязательства по предметам,
381
не касаются третьей стороны, были всегда свободны снять друг с друга
эти обязательства, и даже едва ли есть такие обязательства, кроме
только денежных и вообще имущественных, по отношению к которым
можно было бы отрицать свободу выхода для каждой из обязавшихся
сторон. Барон Вильгельм Гумбольдт в своем превосходном сочинении,
о котором мы уже упоминали, высказывает убеждение, что обяза-
тельства, имеющие предметом личные отношения или личные услуги,
ни в каком случае не должны иметь легальной обязательности иначе,
как на определенный срок, и что самое важное из этих обязательств,
брак, представляя ту особенность, что сама цель его совершенно
исчезает, как только с ней не гармонируют чувства обеих сторон,
ничего более не требует для того, чтобы быть признанным не
существующим, как только чтобы одна из сторон выразила свою волю,
что он не существует. Это предмет слишком важный и слишком
сложный, чтобы о нем можно было говорить мимоходом, и я коснусь
его не более, как сколько это необходимо для разъяснения зани-
мающего нас вопроса. Если бы сжатостью и общностью своего сочи-
нения барон Гумбольдт не был вынужден ограничиться одним только
указанием на свое заключение по этому предмету, не входя при этом
в обсуждение посылок, то он без сомнения признал бы, что для полного
обсуждения этого предмета недостаточно тех оснований, которые он
выставил. Когда человек обещаниями или поступками дает основание
и поощряет к тому, чтобы другой человек положился на то, что он
будет постоянно поступать известным образом, основал бы на этом
свои надежды, свои расчеты и согласно с этим принял бы какие-нибудь
решения, которыми в большей или меньшей степени условливается
дальнейшая его жизнь, то в таком случае для этого человека воз-
никает целый ряд нравственных обязанностей, которыми он может,
конечно, пренебречь, но которые не признать он не может. И если,
кроме того, отношения между двумя состоящими в обязательстве сто-
ронами породили последствия для других, если они поставили какое-
нибудь третье лицо в особенное положение, или как это бывает
в браке, дали существование третьему лицу, то по отношению к этому
третьему лицу на обе состоящие в обязательстве стороны падают
известные нравственные обязанности, и выполнение этих обязанностей,
или во всяком случае способ их выполнения, в значительной степени
условливается продолжением или прекращением того обязательства, из
которого они истекли. Из этого вовсе не следует, что я никак не могу
согласиться, чтобы их обязанности могли простираться до такой
степени, чтобы требовали выполнения во что бы то ни стало поро-
дившего их обязательства, хотя бы даже и ценой счастья одной из
состоящих в обязательстве сторон, но если они составляют необхо-
димый элемент в вопросе, и если даже, как утверждает Гумбольдт, они
и не должны иметь никакого значения для легальной свободы выйти из
обязательства (я также держусь того мнения, что они не должны иметь
в этом отношении большого значения), то во всяком случае они
должны иметь большое значение для нравственной свободы. Человек
обязан принять во внимание все эти обязательства, решаясь на такой
382
шаг, который может касаться важных интересов других людей, и если
он не воздает этим интересам должного, то нравственно ответственен
за сделанное им зло. Я остановился за этих замечаниях единственно
только для лучшего разъяснения общего принципа свободы, а не пото-
му, что считал их необходимым для разъяснения этого частного вопро-
са, который, напротив, обыкновенно рассматривается в том смысле,
что как будто интересы детей суть все, а интересы взрослых — ничто.

Я уже имел случай выше заметить, что вследствие отсутствия обще-
принятых общих принципов свобода нередко признается там, где ее не
должно быть, и наоборот, нередко отрицается там, где должна быть
признана, и что чувство свободы в новом европейском мире обнару-
живается с наибольшей силой именно в том случае, где оно, по моему
мнению, совершенно не уместно. Человек должен иметь полную свобо-
ду поступать как хочет во всем, что касается только его самого; но
нельзя признать за ним свободу поступать по своему усмотрению в том,
что касается других, под тем предлогом, что дела других суть его
собственные дела. Государство должно уважать свободу каждого инди-
видуума во всем, что касается исключительно самого этого индивиду-
ума, но при этом оно обязано иметь самый бдительный надзор над тем,
как индивидуум пользуется властью, которой оно дозволяет ему иметь
над другими людьми. Семейные отношения имеют столь непосред-
ственное влияние на счастье людей, что едва ли не должны мы приз-
нать за ними большее даже значение, чем за всеми прочими вместе взя-
тыми случаями, когда индивидуумы имеют власть друг над другом, а
между тем мы находим в действительной жизни почти совершенное
отсутствие всякого контроля над этими отношениями. Мы не находим
нужным распространяться касательно почти деспотической власти
мужей над женами, так как защитники этой несправедливой власти и
не пытаются даже оправдать ее перед требованием свободы, и притом
для устранения этого зла ничего более не требуется, как только приз-
нать за женами равные с мужьями права и сравнить их перед законом
со всеми другими людьми. Относительно же отношений к детям мы
встречаем столь превратные понятия о свободе, что эти понятия сос-
тавляют действительное препятствие для исполнения государством его
обязанностей. Можно подумать, что и в самом деле дети буквально
составляют часть своего отца, а не только метафорически, — до такой
степени враждебно люди смотрят на малейшее вмешательство закона
в неограниченную и исключительную власть родителей над детьми;
они относятся к такого рода вмешательству, можно сказать, даже
враждебнее, чем к какому бы то ни было вмешательству в то, что
касается только их самих: они вообще ценят власть гораздо выше, чем
свободу. Возьмем для примера хоть воспитание. Не составляет ли это
такую аксиому, которая почти очевидна сама по себе, что государство
обязано требовать и даже принуждать, чтобы все человеческие суще-
ства, родящиеся его гражданами, получали хотя некоторое воспитание?
А между тем, много ли найдется людей, которые бы решились открыто
признавать и отстаивать эту истину.

Никто, конечно, не станет отрицать, что это составляет одну из
самых священных обязанностей для родителей (при существующих
законах и обычаях правильнее сказать: для отца) дать произведенному
им на свет существу такое воспитание, которое бы делало его
способным выполнить предстоящие требования жизни как по отно-
шению к самому себе, так и по отношению к другим. Все единодушно
признают, что отцы обязаны воспитывать своих детей, но при этом
с не меньшим единодушием восстают против всякой мысли о каких-
либо принудительных к тому мерах. Не только не принуждают
родителей делать какие-либо усилия для воспитания своих детей, но
предоставляют даже совершенно их произволу пользоваться или не
пользоваться и теми средствами к воспитанию, которые они могут
иметь совершенно gratis. До сих пор еще люди не признают той
истины, что произвести на свет человека, не имея в виду средств не
только вскормить, но и воспитать и образовать его, есть нравственное
преступление как по отношению к этому человеку, так и по отно-
шению к обществу, — они до сих пор не признают, что если родители
не выполняют своих обязанностей к детям, то государство должно
озаботиться тем, чтобы эти обязанности были ими выполнены, нас-
колько это возможно.

Если бы принцип общего обязательного воспитания был признан, то
это положило бы конец всем затруднениям касательно того, чему
должно учить государство и как должно оно учить. Эти затруднения
служат теперь полем битвы, на котором меряют свои силы разные
секты и партии, тратя таким образом на споры о воспитании и время,
и труд, которые могли бы быть употреблены на самое воспитание.
Если бы правительство признало своей обязанностью требовать, чтобы
все дети получали хорошее воспитание, то этим самым оно избавило
бы себя от всяких забот о доставлении воспитания. Но могло бы тогда
предоставлять родителям полную свободу воспитывать своих детей,
где и как хотят, и должно было бы только помогать недостаточным
людям нести издержки на воспитание, или же, смотря по обстоя-
тельствам, брать эти издержки на себя. Те совершенно основательные
возражения, которые обыкновенно делаются против государственного
вмешательства в дело воспитания, относятся не к обязанности вос-
питания, а к тому, когда государство берет воспитание непосредствен-
но на самого себя. Но казенное воспитание и обязательное воспи-
тание, — это две вещи, совершенно различные. Я не менее, чем кто-
либо, восстаю против той системы, которая хочет, чтобы все вос-
питание или большая часть воспитания народа было в руках государ-
ства. Все, что мы сказали об индивидуальности, о разнообразии харак-
теров, мнений, образов жизни, все это с равной силой относится и к раз-
нообразию в воспитании. Общее казенное воспитание ведет к тому,
чтобы сделать всех людей похожими друг иа друга, сформировать всех
на один образец, и именно иа тот, который нравится господствующей
власти, и все равно, будет ли это власть монарха, духовенства, аристо-
кратии, или большинства существующего поколения, во всяком случае,
чем она могущественнее, тем с большим деспотизмом властвует она
над умами и естественным образом тяготеет к тому, чтобы подчинить
384
этому деспотизму и самое тело. Если и можно допустить такое воспи-
тание, которое бы давалось и-контролировалось самим государством,
то разве только как практическое применение одного из возможных
способов воспитания, как такое применение, которое бы служило для
других способом воспитания примером и стимулом. Конечно, когда об-
щество находится вообще в таком состоянии, что не может или не же-
лает само заботиться о воспитании, тогда правительственная власть,
имея перед собой два великих зла, должно выбрать меньшее из них и
взять на себя устройство школ и университетов, как оно берет иногда
на себя выполнение некоторых больших промышленных предприятий,
которые должны были бы быть делом частной предприимчивости, но
которые частная предприимчивость оказывается несостоятельной
выполнить. Заметим вообще, что там, где существует достаточное
число людей, способных заниматься делом воспитания под непосред-
ственным руководством правительства, там эти же самые люди были
бы способны заниматься и охотно занимались бы своим делом совер-
шенно свободно, без всякого правительственного вмешательства, если
бы только закон, установляя обязательное воспитание и вспоможение
тем, которые не в состоянии нести на себе издержки по воспитанию,
обеспечивал бы им таким образом вознаграждение за их труд.

При существовании обязательного воспитания вся воспитательная
деятельность правительства могла бы ограничиться только публичной
экзаменовкой всех детей, начиная с самого раннего возраста. Мог бы
быть установлен возраст, в который каждый ребенок (одинаково как
мальчик, так и девочка) должны были бы подвергаться экзамену для
удостоверения, умеют ли они читать. Если бы ребенок оказался не
умеющим читать и отец не представил бы достаточных оснований для
оправдания этого незнания, то в таком случае можно было бы налагать
на отца небольшой штраф, заставляя его, если это необходимо, упла-
чивать штраф работой и помещать ребенка в школу на его счет.
Подобные экзамены могли бы возобновляться ежегодно, постепенно
увеличивая количество требуемого знания, и таким образом можно бы-
ло бы достигнуть того, что действительно сделался бы обязательным
для всех и поддерживался во всех известный minimum знания. Кроме
этих экзаменов по обязательному для всех минимуму, могли бы быть
установлены добровольные экзамены по всем предметам знания и мог-
ли бы быть желающим выдаваемы удостоверения в степени приоб-
ретенных ими познаний. Чтобы подобные меры не обратились в руках
государства в орудие для управления мнениями людей, требования
экзаменов (кроме чисто элементарных частей знания, как например,
языков и их употребления) можно было бы ограничить знанием исклю-
чительно только одних фактов и положительных наук. Что же касается
До религии, политики и других спорных предметов, то экзамены по
этим предметам, оставляя в стороне вопросы об истине или ложности
того или другого мнения, могли бы ограничиваться только одной факти-
ческой стороной, что такие-то писатели, школы, церкви держались по
известному вопросу такого-то мнения, на тех-то основаниях. Поколе-
ние, воспитанное по этой схеме, было бы относительно всех спорных
13- о свободе	385
истин не в худшем положении, чем в каком люди находятся теперь; и
тогда, как теперь, одни становились бы православными, другие иновер-
цами, и государство только заботилось бы о том, чтобы как те, так и
другие, безразлично имели известную степень познаний. Нет никакого
препятствия к тому, чтобы обучали и религии, по желанию родителей,
в тех же самых школах, в которых обучали бы другим предметам.
Всякая попытка со стороны государства дать то или другое направ-
ление мнениям своих граждан по каким-либо спорным вопросам есть,
конечно, зло, но в этом нет никакого зла, чтоб государство производило
проверку и удостоверяло, что такое-то лицо имеет известные познания,
делающие его в большей или меньшей степени способным иметь свое
суждение о данном предмете. Если изучающий философию хочет иметь
удостоверение, что он знает и систему Локка, и систему Канта, то
экзаменатор должен только удостовериться, действительно ли он знает
эти предметы; но до него вовсе не касается, которой из этих систем
держится экзаменующийся, или не держится ни одной из них. Я не
вижу никакого основательного возражения, почему бы атеист не мог
быть экзаменуем, каким образом доказывается истинность христиан-
ского учения, не требуя от него при этом, чтобы он исповедовал
христианскую веру. По моему мнению экзамен из высших отраслей
знания должен быть не обязателен. Весьма опасно было бы предоста-
вить правительству власть не допускать до какой-то профессии, хотя
бы даже до профессии учителя, под предлогом недостатка требую-
щихся для этого качеств, и я совершенно разделяю мнение Виль-
гельма Гумбольдта, что ученые степени и вообще всякого рода дипло-
мы, свидетельствующие о познаниях по какой-либо науке или профес-
сии, должны быть выдаваемы без препятствия всем, что только поже-
лает экзаменоваться и выдержит экзамен, но дипломы эти не должны
давать никаких преимуществ перед соревнователями по профессии —
они должны иметь только то знание, какое им дает общественное
мнение.

Общераспространенные неправильные понятия о свободе препятст-
вуют признанию нравственных обязанностей со стороны родителей,
а в некоторых случаях и узаконению этих обязанностей не только
в одном деле воспитания. Произвести на свет человеческое существо,
это есть одно из тех действий, которое влечет за собой наибольшую
ответственность. Взять на себя такую ответственность — произвести
на свет человеческое существо и не обеспечить ему по крайней мере
тех общих условий, какие необходимы, чтобы сделать для него воз-
можным такое существование, которое могло бы для него сколько-
нибудь желательно, — дать жизнь человеку, не заботясь о том, не
будет ли эта жизнь для него источником одних только страданий, есть
преступление против этого человека. В такой стране, которая и без
того уже имеет чрезмерное население, или которой грозит излишек
населения, рождение большого количества детей влечет за собой
понижение вознаграждения за труд и, следовательно, причиняет вред
всем тем, которые живут трудом. Законы, запрещающие во многих
странах Европы вступать в брак тем людям, которые не представят
386
доказательства, что имеют средства, чем содержать семью, — такие
законы нисколько не переступают за пределы власти, справедливо
признаваемой за государством. Достигают ли эти законы своей цели
или не достигают (что совершенно зависит от разных местных усло-
вий), во всяком случае, несправедливо было бы их упрекать в нару-
шении свободы. Государство имеет целью с помощью этих законов
воспрепятствовать совершению поступка, столь дурного и столь вред-
ного для других, что если он и не признается подлежащим легальной
каре, то тем не менее заслуживет не только порицания, но и самого
сильного осуждения со стороны общества. Но, несмотря на это, об-
щераспространенные идеи о свободе, которые так легко мирятся с
действительными нарушениями индивидуальной свободы в предметах,
касающихся только самих индивидуумов, восстают против всякого
стеснения индивидуума по удовлетворению таких наклонностей, кото-
рых удовлетворение обрекает человека или даже нескольких человек
на жизнь, полную бедствий и страданий, и вместе с тем через это при-
чиняет зло и другим людям, которым приходится быть с этими нес-
частными в близких сношениях. Если бы мы положились на то странное
уважение и не менее странное неуважение, какое люди оказывают
свободе, то должны были бы признать, что индивидуум, имеет право
делать вред другим и не имеет право делать того, что ему нравится и
что никому не вредит.

Я намерен закончить мое исследование рядом вопросов касательно
такого правительственного вмешательства, которое строго говоря, не
входит в предмет настоящего исследования, но тем не менее находится
с ним в тесной связи. Я намерен говорить о тех случаях, в которых
доводы против правительственного вмешательства опираются не на
принцип свободы, где дело идет не о стеснении действий индивидуума,
а о том, чтобы помогать его действиям. Такой вопрос возникает о том:
должно ли правительство в некоторых случаях само что-либо делать
или помогать к сделанию чего-либо, что полезно для индивидуумов, или
же должно воздерживаться от всякого подобного вмешательства и
предоставлять индивидуумов их собственным силам, чтобы они сами
достигали желаемого, действуя индивидуально или сообща, в форме
какой-либо ассоциации.

Против этого правительственного вмешательства, не заключаю-
щего в себе нарушения свободы, могут быть сделаны такого рода
возражения.

Во-первых, индивидуумы всегда лучше сделают, чем правительство,
всякое дело, которое до них касается. Говоря вообще никто так не
способен управлять каким-либо делом, указать, как и кем должно быть
оно сделано, как те, которые лично заинтересованы в этом деле. Этот
принцип заключает в себе осуждение вмешательства законов и адми-
нистрации в обыкновенные промышленные операции. Такое вмеша-
тельство было некогда явлением весьма обыкновенным. Впрочем, эта
сторона вопроса удовлетворительно разобрана экономистами и не
представляет никакой особенности по отношению к занимающему нас
предмету.

1з*	387
Второе возражение гораздо ближе касается нашего предмета. Есть
много таких дел, к исполнению которых частные лица оказываются,
обыкновенно, менее способными, чем правительственные чиновники, но
тем не менее желательно, чтобы эти дела исполнялись частными
лицами, а не правительством, — желательно потому, что предоставле-
ние их частной деятельности служит могущественным средством
к умственному воспитанию индивидуумов и развитию их способностей,
к упражнению их способности суждения, к ближайшему их ознакомле-
нию с теми или другими предметами, до них касающимися. Вот в чем
заключается не единственный, конечно, но главный довод в пользу
присяжных (это замечание не относится, разумеется, до политических
дел), в пользу свободных местных и муниципальных учреждений,
в пользу ведения больших промышленных и филантропических пред-
приятйй посредством свободных ассоциаций. Очевидно, что тут идет
дело, собственно, не о свободе, а о развитии, и что все это имеет со
свободой только косвенную связь. Здесь не место распространяться о
том, что предоставление этих дел частной деятельности, действитель-
но, имеет великое значение для народного воспитания, что оно,
действительно, воспитывает гражданина, составляет практическую
сторону политического воспитания свободного народа, выводит инди-
видуума из узкого круга личных и семейных стремлений и вводит его
в сферу общих интересов, приучает его к введению общих дел, делает
способным действовать не по эгоистическим только побуждениям,
направляет его деятельность к таким целям, которые соединяют, а не
разъединяют людей. Там, где индивидуумы находятся в условиях,
препятствующих развитию в них этих качеств, там свободные поли-
тические учреждения не могут действовать надлежащим образом и не
могут долго сохраняться, как мы видим этому много примеров в тех
странах, где политическая свобода не имеет твердого базиса в граж-
данской свободе. Заведование местных дел самими местностями, веде-
ние больших промышленных предприятий посредством свободного сое-
динения индивидуальных сил, все это имеет на своей стороне все те
преимущества вообще индивидуальному развитию и разнообразию спо-
собов действия. Правительственная деятельность всегда во всем и пов-
сюду имеет наклонность к однообразию. Напротив, деятельность инди-
видуальная и посредством свободных ассоциаций всегда отличается
наклонностью к бесконечному разнообразию. Все, что в этом отноше-
нии государство может делать полезного, это — быть, так сказать,
центральным складочным местом, откуда бы все могли черпать то, что
уже изведано опытом других людей. Не препятствовать своим граж-
данам производить новые опыты, а, напротив, заботиться о том, чтобы
каждый желающий произвести новый опыт, мог воспользоваться всеми
по этому предмету опытами других людей — вот в чем состоит обя-
занность государства.

Третий и самый сильный довод в пользу ограничения правитель-
ственного вмешательства заключается в том, что всегда в высшей
степени вредно увеличивать правительственную власть без крайней
к тому необходимости. Всякое расширение правительственной деятель-
388
ности имеет то последствие, что усиливает правительственное влияние
на индивидуумов, увеличивает число людей, возлагающих на прави-
тельство свои надежды и опасения, превращает деятельных и често-
любивых членов общества в простых слуг правительства. Если бы
дороги, банки, страхование, большие акционерные предприятия, уни-
верситеты, благотворительные учреждения, если бы все это было
делом правительственным, и вдобавок к этому если бы муниципальные
корпорации и местные учреждения, со всеми теперешними их атри-
бутами, были простыми органами центральной администрации, которые
заведовались бы чиновниками по назначению и на жалованьи от
правительства, то при таких условиях свобода исчезла бы, и вообще
свободные учреждения, как у нас, в Англии, так и во всякой стране,
могли бы существовать только номинально, — и зло от такого порядка
вещей было бы тем более, чем с большим искусством и с большим
знанием дела была бы устроена административная машина, и чем
способнее были бы те руки и те головы, с помощью которых она
работала. В последнее время в Англии предлагали ввести такую меру,
чтобы все должности по гражданской службе, занимаемые теперь по
назначению от правительства, замещались по конкурсу; таким образом
полагали приобрести для гражданской службы самых способных и обра-
зованных людей. Многое было сказано и написано по этому случаю
и за, и против подобной меры. Один из главных аргументов, на кото-
рый особенно сильно напирали противники этой меры, состоял в том,
что государственная служба не дает достаточного вознаграждения и не
представляет такой привлекательной перспективы, чтобы привлечь
к себе лучшие дарования, — что другие профессии, служба в частных
обществах и в других частных учреждениях, всегда будут представлять
для талантливых людей карьеру, более для них привлекательную.
Ничего не было бы удивительного, если бы этот аргумент был при-
веден защитником обсуждавшейся системы в ответ на главное затруд-
нение, какое она представляет; но нельзя не удивляться тому, что ее
противники представляли, как главный против нее аргумент, именно
то, что составляет в ней, так сказать, предохранительный клапан.
Такая система, которая имела бы своим результатом привлечение на
государственную службу всех лучших дарований, представляла бы,
конечно, серьезную опасность. Если правительство возьмет на себя
удовлетворение всех этих общественных потребностей, для удовлетво-
рения которых необходимы организованное действие сообща, широкая
обдуманная предприимчивость, и если при этом оно привлечет к себе на
службу самых способных людей, то тогда в государстве образуется
многочисленная бюрократия, в которой сосредоточится все высшее
образование, вся практическая интеллигенция страны (мы исключаем
из этого чисто спекулятивную интеллигенцию), — вся остальная часть
общества станет по отношению к этой бюрократии в положение опе-
каемого, будет ожидать от нее советов и указаний, как и что ей де-
лать, — тогда честолюбие самых способных и деятельных членов
общества обратится на то, чтобы вступить в ряды этой бюрократии,
и раз вступив, подняться как можно выше по ступеням ее иерархии.
При таком порядке вещей вся та часть общества, которая находится
вне бюрократии, сделается совершенно неспособной, по недостатку
практического опыта, обсуждать или сдерживать бюрократическую
деятельность. Никакая бюрократия не в состоянии принудить такой
народ как американцы делать или терпеть что-нибудь, чего он не
хочет. Но там, где все делает за народ бюрократия, там ничто не мо-
жет быть сделано, что противно интересам бюрократии. Политическая
организация бюрократических стран представляет нам сосредоточение
всего опыта, всей практической способности народа в одну дисциплини-
рованную корпорацию для управления остальной его частью, — и чем
совершеннее эта организация, чем более привлекает она к себе спо-
собности из всех слоев общества, чем успешнее воспитывает она
людей для своих целей, тем полнее общее порабощение, а вместе с тем
и порабощение самих членов бюрократии. В таких странах правители
настолько же рабы бюрократической организации и дисциплины,
насколько управляемые — рабы правителей. Китайский мандарин есть
в такой же степени орудие и креатура деспотизма, как и самый
последний земледелец. Каждый иезуит есть полный раб своего ордена и
существует только ради коллективной силы и значения своих членов.

Не надо также забывать, что поглощение всех лучших способностей
страны в правительственную корпорацию рано или поздно делается
бедственным для умственной деятельности и прогрессивности самой
этой корпорации. Будучи крепко сплочена, действуя как система, и сле-
довательно, как и все системы, руководствуясь в своих действиях
известными, раз установленными правилами, правительственная корпо-
рация подвергается постоянно искушению впасть в беспечную рутину,
превратиться в мельничную лошадь, и когда она раз впадет в такое
состояние, то если по временам и выходит из него, так разве только ув-
лекаясь какой-нибудь незрелой идеей, успевшей завладеть фантазией
одного из руководящих его членов. Эти наклонности, общие всем бюро-
кратическим корпорациям, находятся Между собой в тесной связи, хотя,
по-видимому, и противоречат одна другой. Единственно, что может
сдерживать эти наклонности, что может служить стимулом для под-
держания способностей бюрократии на известной степени высоты,
это — если способности бюрократии будут предметом неусыпной кри-
тики со стороны других не менее сильных способностей, находящихся
вне ее. Но для этого необходимо существование таких условий, при
которых могли бы независимо от правительства, формироваться люди,
способные и приобретать те качества и ту опытность, без которых
невозможно правильное суждение о важных практических делах. Если
вы хотите иметь постояннно хорошую корпорацию чиновников, и при-
том такую корпорацию, которая была бы способна создавать улуч-
шения и имела бы охоту их воспринимать, если вы хотите, чтоб ваша
бюрократия не переродилась в педантократию, то не допускайте,
чтобы она сосредоточивала в себе все занятия, которые образуют и
воспитывают способности, необходимые для управления людьми.

Указать тот пункт, за который коллективная сила общества, управ-
ляемая признанными ее руководителями, не должна заходить в своем
390
стремлении к устранению препятствий, лежащих на пути к достижению
общего блага, — указать тот пункт, с которого применение этой силы
становится вредным для свободы и прогресса, или правильнее сказать,
с которого зло от применения этой силы начинает преобладать над
истекающим из нее добром — сохранить насколько возможно все выго-
ды, какие представляет политическая и интеллектуальная центра-
лизация, избегая при этом чрезмерного поглощения частной деятель-
ности правительственною, вот один из самых трудных и самых слож-
ных вопросов в науке управления. Это — такой вопрос, который не
допускает общего абсолютного решения; его решение условливается
главным образом, практическими подробностями, требует принятия во
внимание весьма многочисленных и разнообразных соображений. Впро-
чем, я полагаю возможным признать следующее общее правило, как
практический принцип, который можно безопасно принять в руковод-
стве как идеал, который надо иметь постоянно в виду, как критериум,
по которому следует обсуждать все мероприятия к преодолению пре-
пятствий: наивозможно большее раздробление власти при полном дос-
тижении тех целей, какие должна иметь власть, и вместе с этим наи-
возможно большая централизация знания и наивозможно большее из-
лияние этого знания от центра. Так в муниципальной администрации,
подобно тому, как это существует в штатах Новой Англии, все мест-
ные дела, не подлежащие непосредственному заведованию тех, кого
непосредственно касаются, должны быть раздробляемы между отдель-
ными должностными лицами, избранными местным населением, и кроме
того, каждый особый род местных дел должен подлежать надзору осо-
бого центрального учреждения, которое составляло бы часть общего
правительства. Орган этого центрального надзора должен сосредоточи-
вать в себе, как в фокусе, все разнообразное знание и весь опыт, какие
только могут быть почерпнуты из того, что делается во всех местнос-
тях по известной отрасли общественных дел, а также из того, что де-
лается по этому предмету в других странах, и, наконец, из общих прин-
ципов политической науки. Этот центральный орган должен знать все,
что только делается по предмету, и его специальная обязанность дол-
жна состоять в том, чтобы делать приобретенное им знание полезным
для других. Надо предполагать, что, будучи поставлен на такую высо-
ту, которая делает для него доступной столь широкую сферу для
наблюдения, подобный орган будет чужд мелких предрассудков и узких
взглядов, свойственных местным органам, и его мнения будут иметь
большой авторитет; но власть его, по моему мнению, должна ограни-
чиваться только понуждением местных должностных лиц к исполнению
законов, данных им в руководство. Во всем том, что не предусмотрено
общими правилами, местные должностные лица должны быть предо-
ставлены своему собственному суждению под личной ответственностью
перед своими избирателями. За нарушение правил эти лица должны
быть ответственны перед законом, а сами правила должны быть уста-
новляемы законодательной властью. Центральная административная
власть должна только наблюдать за исполнением законов, и если за-
коны не используются надлежащим образом, то смотря по роду дела,
должна или обратиться к суду для восстановления силы закона, или к
избирателям для устранения от должности лица, не исполняющего
законы как следует. Нечто похожее на такой центральный орган
надзора, какой мы предположили, представляет бюро закона о бедных
(Poor Law Board), имеющие назначением надзирать за администрато-
рами налога для бедных (Poor Rate). Хотя власть этого бюро и перехо-
дит за пределы той власти, какая, по нашему мнению, должна принад-
лежать центральному надзирающему органу, но в этом частном случае
такое расширение власти было справедливо и необходимо, так как
этому бюро предстояло искоренить глубоко укоренившиеся привычки
дурной администрации и, притом, дело шло о таком предмете, который
глубоко затрагивает не только интересы местностей, но интересы всего
общества. И в самом деле, нельзя же ведь признать, чтобы какая-
нибудь местность имела нравственное право через дурное ведение
своих дел превращать себя в гнездо пауперизма, потому что этот
пауперизм неизбежно будет переходить на другие местности и таким
образом вредить нравственному и физическому благосостоянию всего
рабочего класса. Впрочем, если в данном случае и может быть совер-
шенно оправдана та административная и законодательная власть, ка-
кая предоставлена бюро закона о бедных (и которой это бюро пользу-
ется весьма умеренно, благодаря господствующему на этот счет в об-
ществе мнению), так как тут дело идет о первостепенном интересе все-
го народа, но ни в каком случае не может быть оправдано предостав-
ление подобной власти такому органу, который надзирает за интере-
сами чисто местными. Существование центральных надзирающих ор-
ганов было бы равно полезно по всем отраслям администрации. Никог-
да не может быть излишней такая деятельность правительства, кото-
рая не препятствует индивидуальной деятельности и индивидуальному
развитию, а только помогает им, поощряет их. Зло начинается там,
когда вместо того, чтобы вызвать людей на деятельность индиви-
дуальную или коллективную, правительство заменяет их деятель-
ностью своей собственной, когда вместо того, чтобы служить источ-
ником, откуда каждый мог бы черпать нужные ему сведения, вместо
того, чтобы советовать, а в случае нужды и призывать на суд, оно
заставляет людей работать против их воли или стоять в стороне, сложа
руки, и само за них делает то, что они должны были бы делать. В
конце концов государство всегда бывает не лучше и не хуже, чем инди-
видуумы его составляющие. Если оно предпочтет административное
искусство, или, лучше сказать, эту кажущуюся способность, которая
приобретается практическим занятием подробностями какого-нибудь
дела, — если оно это предпочтет широкому и высокому индивидуаль-
ному развитию и умалит таким образом своих граждан, чтобы сделать
послушным в своих руках орудием для достижения хотя бы даже и
благих целей, то не замедлит оно убедиться, что с маленькими людьми
нельзя сделать ничего великого, и что превосходная его машина, для
совершенства которой оно всем пожертвовало, ни к чему не пригодна
по причине отсутствия жизненной силы, которую оно задавило, чтобы
облегчить ход своей машины.
Д. Актон

ИСТОРИЯ СВОБОДЫ

В ЭПОХУ ХРИСТИАНСТВА

Константин Великий1, перенеся трон Империи из Рима в Константи-
нополь, воздвиг на рыночной площади привезенную из Египта таин-
ственную порфирную колонну. На невидимом фундаменте Константин
установил семь священных эмблем древнего Рима, некогда хранимых
весталками в Храме Весты, где горел неугасимый огонь. На вершине
колонны он изобразил себя в виде Аполлона, окруженного фрагментами
креста и увенчанного диадемой из гвоздей Спасителя, якобы приве-
зенных его матерью из Иерусалима.

Колонна стоит и поныне, являя собой самый величественный мону-
мент новообращенной империи. Признав гвозди, пронзившие тело
Христа, подходящим орнаментом для языческого идола, названного
именем здравствующего императора, Константин показал, какое место
отводилось христианству в его империи. Попытка Диоклетиана пре-
образовать римское правление в деспотизм восточного типа привела
в конечном счете к сильнейшим гонениям против христиан, но Кон-
стантин, приняв христианство, не собирался отказываться от основ
политики своего предшественника и от прелестей деспотического прав-
ления; он рассчитывал укрепить свой трон с помощью религии, которая
удивила мир силой сопротивления. Чтобы получить такую поддержку
сполна и без помех, император установил престол на Востоке и создал
собственный патриархат.

Никто не предупредил его, что, поощряя христианскую религию, он
связывает себе руки и сдает прерогативы кесарей. Поскольку он был
признанным основоположником свободы и высокого положения церкви,
на него смотрели как на стража ее единства. Он признал обязатель-
ства; он принял веру; и легионы, в которых преобладали христиане,
обеспечили для его преемников множество возможностей расширить
покровительство христианству и предотвратить любое умаление пре-
тензий или ослабление опор императорской власти.

Константин объявил собственную волю равной церковному канону.
Согласно Юстиниану2, римский народ формально передал императорам
всю полноту власти, и поэтому прихоть императора, выраженная в
указе или послании, имела силу закона. Даже в пылкие времена обра-
щения в христианство империя использовала свою утонченную цивили-
зацию, всю мудрость древних мудрецов, рассудительность и тонкость
Римского права, наследие иудеев, язычников и христианского мира,
с тем чтобы заставить церковь служить позлащенным столпом абсолю-
тизма. Ни просвещенная философия, ни вся политическая мудрость
Рима, ни даже вера и добродетели христиан не смогли совладать
с неисправимой античностью. Требовалось нечто большее, нежели пло-
ды рефлексии и опыта, — способность к самоуправлению и самоконт-
ролю, вызревающая, подобно языку, в характере народа и возрастаю-
щая вместе с его ростом. Этот живой росток, который на протяжении
многих столетий войны, анархии и угнетения изничтожался в странах,
наряженных в помпезные одеяния древней цивилизации, был сохранен
почвой христианства, удобренной потоком переселения, которое смело
империю Запада.

В зените своего могущества римляне узнали о людях, не отдавших
свободу в руки монарха, и талантливейший писатель империи указал
им, с замешательством и горечью, что будущее мира принадлежит
обычаям и порядкам варваров, еще не разрушенным деспотизмом. Их
цари, если таковые были, не председательствовали на советах; они
иногда избирались, иногда свергались; были связаны клятвой действо-
вать, повинуясь общей воле. Они обладали реальной властью только
во время войны. Этот примитивный республиканизм, который допускал,
что от случая к случаю монархия может иметь место, но при этом
крепко держался за коллективное верховенство всех свободных людей,
власть всех над властью учрежденной, — отдаленный прообраз парла-
ментского правления. Действие государства ограничивалось узкими
рамками, однако помимо того, что правитель был главой государства,
он имел свиту, приверженцев, связанных с ним личными и политиче-
скими узами. Эти люди зависели непосредственно от него, а их непо-
виновение или сопротивление было так же недопустимо, как ослушание
жены, ребенка или солдата; считалось, что приближенный должен, если
потребует повелитель, убить родного отца. Тевтонские общины призна-
вали независимость правительства, что угрожало разрушением об-
щества; и зависимость от отдельной личности, что опасно для свободы.
Такая система очень благоприятна для корпораций, но не гарантирует
безопасность личности. Государство не имело намерений подавить
подданных, но не было способно и защитить их.

Великая тевтонская миграция в цивилизованные Римом районы от-
бросила Европу на много веков назад, в едва ли более совершенное
состояние, нежели положение Афин накануне деятельности Солона3.
Но если греки сохранили литературу, искусства и науку древности и все
священные памятники раннего христианства в целости, какую не позво-
ляют даже вообразить дошедшие до нас разрозненные фрагменты,
если даже болгарские крестьяне знали Новый Завет наизусть, — то
Западная Европа оказалась под властью государей, из коих наиспособ-
нейшие не могли написать своего имени. Способность к строгому рас-
суждению и тщательному наблюдению за пять столетий вымерла,
даже самые необходимые для общества науки — медицина и геомет-
рия — переживали упадок, до тех пор пока ученые Запада не прошли
выучку у арабских учителей. Для того, чтобы привести в порядок хао-
тические руины, взрастить новую цивилизацию и слить враждебные,
находящиеся на разном уровне племена в нацию, требовалась не свобо-
394 .
да, но сила. И в течение многих веков всякий прогресс был связан с
деяниями людей типа Хлодвига4, Карла Великого и Вильгельма За-
воевателя, решительно и безоговорочно требовавших полного пови-
новения.

Дух неизжитого язычества, пропитавший все античное общество,
можно было вытравить только совместными усилиями церкви и госу-
дарства; и всеобщее понимание необходимости их союза создало Визан-
тийский деспотизм. Пророки империи, которые не могли представить,
чтобы христианство процветало за ее пределами, настаивали на том,
что не государство существует в церкви, а церковь — в государстве.
Едва лишь эта доктрина была обнародована, как быстрый распад
Западной империи открыл более широкие горизонты, а Сальвиан5, свя-
щенник из Марселя, провозгласил, что социальные добродетели, утра-
ченные цивилизованными римлянами, в несравненно более чистом
и многообещающем виде наличествуют среди язычников-завоевателей.
Они были легко и быстро обращены в христианство — обычно своими
же королями.

Христианство, ранее взывавшее к массам и опиравшееся на принцип
Свободы, теперь обратилось к властителям и стало оказывать на них
мощное влияние. Варвары, не имеющие ни книг, ни светских познаний,
не образования, если не считать церковного, едва приобретшие зачатки
религиозного знания, с детским доверием повернулись к людям, хранив-
шим в умах знание Писания, Цицерона, святого Августина6; в скудном
мире варварских представлений церковь стала восприниматься как
нечто неизмеримо более огромное, сильное и святое, чем новосоздан-
ные государства. Духовенство дало новым правителям средства управ-
ления и было освобождено от налогов, выведено из-под юрисдикции
гражданских магистратов и политического администратора. Священно-
служители учили, что власти следует создавать посредством выборов,
и Совет Толедо образовал основы парламентской системы Испании,
которая, пусть и получила продолжение очень нескоро, оказалась ста-
рейшей в мире. Но монархии готов в Испании и саксов в Англии, в ко-
торых знать и прелаты окружили трон подобием свободных институтов,
исчезли бесследно; народом, который процветал и затмил другие наро-
ды, были франки, не имевшие родовой знати. Их закон о престолонас-
ледии стал на целую тысячу лет объектом непоколебимого суеверия, и
феодальная система у франков развилась до своих крайних форм.

При феодализме земля стала мерой и владыкой вещей. Не имея
никакого другого источника богатства, кроме плодородия земли, люди
зависели от землевладельца, способного избавить их от голодной смер-
ти. Его власть стала довлеть над свободой подданных и властью госу-
дарства. Каждый барон, говорит французская пословица, — суверен в
своих землях. Народы Запада раздирались между соперничающими
тираниями местных магнатов и абсолютного монарха, когда на сцену
выступила сила, которая какое-то время вершила власть и над васса-
лами, и над господином.

В дни завоевания, когда норманны уничтожили свободы в Англии,
грубые учреждения, принесенные саксами, готами и франками из лесов
Германии, пришли в упадок, а новый элемент — народное правление,
подкрепленный впоследствии подъемом городов и образованием сред-
него класса, еще не стал активным. Единственной влиятельной силой,
способной противостоять феодальной иерархии, была церковная иерар-
хия. Они столкнулись, когда развитие феодализма начало угрожать не-
зависимости церкви, постепенно подчиняя прелатов той форме личной
зависимости от государя, которая была характерна для тевтонского го-
сударства.

Этому конфликту, длившемуся 400 лет, мы обязаны возникновением
гражданской свободы. Если бы церковь продолжала поддерживать
троны помазанных ею королей, или если бы борьба быстро закончилась
чьей-то безраздельной победой, то вся Европа канула бы в византий-
ский или московский деспотизм. Ибо целью обеих соперничающих
партий была абсолютная власть. Но хотя свобода не являлась целью
их борьбы, она была средством, с помощью которого мирская и ду-
ховная власти призывали народ под свои знамена. В ходе этого сопер-
ничества города Италии и Германии, завоевали свои привилегии, Фран-
ция получила Генеральные Штаты, а Англия — парламент. Длившийся
спор предотвращал рост влияния божественного права. Существовала
традиция рассматривать королевскую власть как фактическую соб-
ственность семьи, ею обладающей. Но авторитет религии, и особенно
папства, был на стороне тех, кто отрицал неоспоримость королевского
титула. Во Франции существовала точка зрения, названная впослед-
ствии галликанской теорией, согласно которой правящий дом стоит над
законом и скипетр не должен уходить из него, пока живы принцы
королевской крови, потомки Святого Людовика7. Однако в других стра-
нах сама клятва верности предполагала свою условность и должна бы-
ла соблюдаться только при добропорядочном поведении монарха. Это
соответствовало народному праву, которому подчинялись все монархи:
король Иоанн Безземельный был объявлен бунтовщиком против ба-
ронов, люди же, которые возвели на трон Эдуарда III8, свергнув его
отца, провозгласили максиму: Vox populi Vox Dei*.

И эта доктрина Божественного права народа восставать и свергать
правителей, получив санкцию религии, обрела надежную опору и стала
достаточно сильной, чтобы оказать сопротивление и церкви и королю.
В борьбе между домом Брюса и домом Плантагенетов за владение
Шотландией и Ирландией английская претензия была поддержана обви-
нениями Рима. Но ирландцы и скотты отклонили ее, и обращение,
которым парламент Шотландии уведомляет Папу о своем решении, по-
казывает, какие глубокие корни пустило право народа. О Роберте
Брюсе9 там было сказано следующее: ’’Божественное Провидение, за-
коны и обычаи страны, которые мы готовы защитить ценой смерти,
и выбор народа сделали его нашим королем. Если он когда-либо пре-
даст свои принципы и согласится с тем, что мы должны подчиниться ан-
глийскому королю, то мы будем считать его врагом, вероломным нару-
шителем наших и его собственных прав и изберем на его место дру-

Глас народа — глас Божий (лат.).
396
того. Мы печемся не о славе, не о богатстве, но лишь о свободе, кото-
рую настоящий человек отдаст только вместе с жизнью”. Такая оценка
роли короля естественна для людей, привыкших видеть тех, кто поль-
зовался у них наибольшим уважением, постоянно борющимися с прави-
телями. Григорий VII10 начал третировать гражданские власти, заяв-
ляя, что они сотворены дьяволом, и уже в его времена обе партии
пришли к признанию суверенности народа и взывали к нему как не-
посредственному источнику власти.

Два века спустя эта политическая теория обрела определенность
и силу среди гвельфов — церковной партии — и гиббелинов — сторон-
ников империи. Вот сентенция знаменитого сторонника гвельфов: ’’Ко-
роль, изменивший своему долгу, не может требовать повиновения. Это
не восстание, направленное на свержение короля; поскольку он сам
восстал, народ вправе низложить его. Однако лучше ограничить его
власть, чтобы не допустить злоупотреблений. С этой целью весь народ
должен участвовать в управлении. Государственный строй должен
соединять ограниченную и выборную монархию с аристократией по
признаку учености, и такую демократию, которая обеспечивала бы дос-
туп к власти для всех классов посредством народных выборов. Ни одно
правительство не вправе взимать налоги сверх меры, установленной
народом. Всякая политическая власть осуществляется с согласия наро-
да, и все законы должны приниматься народом или его представи-
телями. Мы не можем чувствовать себя в безопасности, пока зависим
от воли другого человека”. Это рассуждение, представляющее собой
первое изложение виговской теории революции, взято из сочинения
Фомы Аквинского, о котором лорд Бэкон11 сказал, что из всех бого-
словов у него самое большое сердце. И вместе с тем достойно упоми-
нания, что Фома писал в то время, когда Симон де Монтифорт12 судил-
ся с палатой общин, и что политическая теория неаполитанского мона-
ха была изложена за многие столетия до английского государственного
мужа.

Самым известным писателем партии гибеллинов был Марсилий
из Падуи13. ’’Законы, — писал он, — черпают свой авторитет из народа
и хиреют без его санкции. Поскольку целое больше своей части, не-
справедливо, чтобы власть устанавливала законы для целого; и по-
скольку люди равны, несправедливо, если один человек связан зако-
нами, установленными другим. Повинуясь же законам, с которыми все
согласны, люди действительно управляют сами собой. Монарх, утверж-
денный законодательной властью и исполняющий ее волю, должен
располагать вооруженной силой, достаточной для принуждения отдель-
ных индивидов, но не достаточной для контроля над большинством на-
рода. Он ответственен перед народом и подчинен закону, и народ, ко-
торый назначает его и предписывает его обязанности, должен следить,
чтобы он повиновался Конституции и в случае нарушения прогнать его.
Права граждан не зависят от их вероисповедания, и никто не может
быть наказан за религиозные взгляды”. Этот писатель, который в чем-
то пошел дальше Локка и Монтескье, и который, если говорить о суве-
ренитете народа, представительном правлении, превосходстве законо-
397
дательной власти над исполнительной и свободе совести, столь глубоко
понимал принципы, признанные в современном мире, — жил в эпоху
правления Эдуарда II14, 550 лет назад.

Знаменательно согласие этих людей в столь многих вопросах, кото-
рые с того времени стали предметом спора, — а ведь они принадле-
жали к враждующим школам и считали друг друга достойными смерти.
Святой Фома хотел, чтобы папство контролировало все христианские
правительства. Марсилий стремился подчинить служителей церкви
законам страны, ограничить их численность и размеры собственности.
Поскольку великий спор был продолжителен, многие вещи постепенно
прояснились и переросли в устойчивые убеждения. Ибо мысли провид-
цев не просто превосходили уровень современников, — можно было на-
деяться, что они будут иметь влияние в мире повседневности. Древнее
правление баронов серьезно пошатнулось. Открытие Востока во вре-
мена крестовых походов сообщило мощный импульс промышленности.
Движение из деревни в город приобрело устойчивый характер, но в
феодальной машине не предусматривалось правление города. Когда
люди научились добывать средства к существованию независимо от
доброй воли класса земледельцев, лендлорд большей частью утратил
свой вес, а все более влиятельными становились владельцы движимого
имущества. Горожане не только освободились от опеки прелатов и
баронов, но и попытались взять в свои руки и поставить на службу
своим интересам управление государством.

XIV в. наполнен суетной борьбой между демократией и рыцарством.
Итальянские города, с их передовым образованием и цивилизован-
ностью, создали и первые демократические конституции — идеальные
и обычно непрактичные. Швейцарцы сбросили ярмо Австрии. Возникли
две длинные цепочки свободных городов — в долине Рейна и центре
Германии. Граждане Парижа, получив владение короля, реформиро-
вали государство и начали потрясающие эксперименты по управлению
Францией. Но самый здоровый и энергичный из всех стран континента
рост муниципальных свобод наблюдался в Бельгии, которая с тех неза-
памятных времен проявляла наибольшее упорство в верности принципу
самоуправления. Столь громадны были ресурсы фламандских городов,
столь широко движение демократии, что долго казался возможным
перевес нового интереса, переход власти от военной аристократии
к богатым и умным людям, жившим торговлей. Однако Риенцо15,
Марсель16, Артевельде17 и другие лидеры незрелой демократии тех
дней жили и умерли напрасно. Рывок среднего класса обнажил нужды,
страсти, надежды страдавших бедняков; яростные бунты во Франции
и Англии вызвали реакцию, которая отбросила на столетия назад
реформу власти, на пути демократии встал кровавый призрак социаль-
ной революции. Вооруженные граждане Гента были раздавлены фран-
цузским рыцарством, и монархия одна пожинала плоды изменений
в положении классов и воздействовала на умы людей.

Оглядываясь на тысячелетний период, называемый Средними ве-
ками, с тем чтобы составить представление о сделанном тогда если не
в направлении совершенствования институтов, то по крайней мере
398
в отношении познания политической истины, мы обнаруживаем следую-
щее: представительное правление, неизвестное древним, стало почти
повсеместным. Методы выборов были грубые, однако принцип, со-
гласно которому налог не является законным, не будучи одобрен
налогоплательщиком, — т.е. признающий налогообложение неотдели-
мым от представительства, — не был привилегией отдельных стран, но
правом всех. Ни один правитель в мире, сказал Филипп Комин, не
может изъять ни пенни без согласия народа. Рабство было отменено
почти везде, и абсолютная власть казалась более нетерпимой и пре-
ступной, чем рабство. Право на восстание не только признавалось,
но считалось долгом, санкционированным религией. Даже принципы
Акта Habeas Corpus и правило подоходного налога были уже известны.
Результаты древнего политического развития — абсолютное государ-
ство. Политический продукт Средних веков — система государств,
в которых власть ограничена представительством сильных классов,
привилегированных ассоциаций и признанием долга, превосходящего
человеческие установления.

В отношении практического осуществления того, что считалось бла-
гом, почти все еще было впереди. Но великие принципиальные проб-
лемы уже нашли свое решение. Мы подошли к следующему вопросу:
как XVI в. использовал сокровища, накопленные Средними веками?
Самым выдающимся знаменем времени был упадок влияния религии,
царившей столь долго. 60 лет прошло после изобретения печатного
станка и 30 тысяч книг вышло из европейских типографий, прежде чем
решили напечатать греческое Евангелие. В дни, когда каждое госу-
дарство считало единство веры предметом своей главной заботы,
появляется мысль о том, что права людей и отношение к ним со сто-
роны ближних и правителей зависят от исповедуемой религии; и об-
щество не признавало равных обязательств по отношению к туркам,
евреям, язычникам, еретикам, служителям дьявола и — правоверным
христианам. Когда могущество религии стало слабеть, государство
объявило определение врагов своей исключительной привилегией и
государственным интересом. Представление, что государственные цели
оправдывают любые средства, получило систематическую форму бла-
годаря Макиавелли18. Он был проницательным политиком, искренне
обеспокоенным устранением препятствий, мешающим разумному уп-
равлению Италией. Ему казалось, что самая досадная помеха для ра-
зума — это совесть и что энергичное и искусное правление, необходи-
мое для успешного осуществления сложных планов, совершенно невоз-
можно, если правительства стесняют себя нормами прописной морали.

Его безрассудно смелую теорию в следующем веке признали люди,
наделенные высокими личными качествами. Они поняли, что в крити-
ческие моменты добродетели редко достает сил для утверждения бла-
га, и поэтому она пасует перед теми, кто постиг смысл максимы о не-
возможости приготовить омлет, не разбив яиц. Они считали, что госу-
дарственная нравственность отличается от личной, ибо никакое прави-
тельство не может подставить другую щеку или поставить милосердие
выше справедливости. И они не могли сказать, что существуют какие-
399
то другие стандарты для действий народа, помимо мирского благо-
денствия, провозглашенного Небом.

Учение Макиавелли едва ли выдержало бы испытание парламент-
ским правлением, потому что публичное обсуждение требует по край-
ней мере проявления доброй воли. Но оно дало мощный импульс
абсолютизму, заглушив совесть религиозных королей, и сделало добро
почти неотличимым от зла. Карл V19 предложил 5000 крон за убийство
врага. Фердинанд I20 и Фердинанд II21, Генрих III22 и Людовик XIII23
предательски казнили своих наиболее опасных сильных соперников.
Елизавета и Мария Стюарт24 тоже старались убить друг друга. Дорога
абсолютной монархии к триумфу вымощена не отдельными злона-
меренными поступками, но ученой философией преступления и таким
полным извращением морального чувства, какого не бывало со времени
реформирования стоиками нравственности язычества.

Интересы клерикалов, которые имели много возможностей послу-
жить делу свободы в ходе продолжительной борьбы против феодализма
и рабства, соединились с интересами королей. Предпринимались по-
пытки реформировать церковь по конституционной модели. Они ока-
зались неудачными, но объединили иерархию и корону, увидевших
в системе разделения властей общего врага. Сильные государи смогли
подчинить духовенство во Франции и Испании, на Сицилии и в Англии.
Абсолютная монархия во Франции была создана за два последующих
столетия двенадцатью кардиналами-политиканами. Короли Испании
добились того же почти одним ударом, оживив и приспособив к соб-
ственным нуждам суд Инквизиции, который уходил в прошлое, однако
сослужил свою службу, вооружив их ужасом террора, который быстро
превратил их в деспотов. Одно поколение стало свидетелем изменений
во всей Европе — от анархии периода войн Алой и Белой Розы до пыл-
кого подчинения и благодарного соглашательства с тиранией, которым
отмечено правление Генриха VIII25 и королей его времени.

Ход событий ускорился, когда в Виттенберге началась Реформация.
Можно было ожидать, что влияние Лютера остановит потоп абсолю-
тизма. Ведь Лютер всюду сталкивался с тесным союзом церкви и госу-
дарства, и значительная часть страны управлялась враждебными ему
правителями, бывшими римскими прелатами. Ему действительно прихо-
дилось опасаться больше светских, чем духовных врагов. Видные не-
мецкие епископы полагали, что требования протестантов должно удов-
летворить, но тщетно сам Папа призывал императора к примирению.
Карл V объявил Лютера вне закона и попытался подстеречь и убить
его; баварские герцоги активно обезглавливали и сжигали учеников
Лютера, тогда как демократия городов обычно вставала на сторону
последнего. Но ужас перед революцией был глубочайшим полити-
ческим чувством Лютера, и внесший блеск, с которым священники —
сторонники Гвельфов — взяли верх над пассивным повиновением века
апостолов, характерен для средневекового метода интерпретации, им
отвергаемого. Он на один лишь миг изменил себе в поздние годы,
однако существо его политического учения всегда было глубоко консер-
вативным. Лютеранские государства стали царством неподвижности, и
400	.
писатели-лютеране неизменно осуждали демократическую литературу
второго века Реформации. Швейцарские реформаторы смелее немец-
ких и ближе к политике. Цюрих и Женева были республиками, и дух
правления в них повлиял на Цвингли26 и Кальвина.

Цвингли действительно не отступил от средневековой доктрины,
согласно которой дурные магистраты должны быть распущены. Однако
он был убит слишком рано и не успел оказать глубокого и длительного
влияния на политический характер протестантизма. Кальвин, хотя и
считался республиканцем, представлял народ неспособным к самоуп-
равлению и объявил народное собрание злом, которое надлежит устра-
нить. Он желал, чтобы установилась аристократия избранных, воору-
женная средствами наказания не только преступлений, но и порока, и
заблуждений. Он считал, что средневековые законы недостаточно
суровы и отдавал предпочтение самому несокрушимому оружию, кото-
рое инквизиция вложила в руки государства, — праву подвергать зак-
люченных невыносимым пыткам не по причине их вины, а по причине
недоказуемости оной. Его учение, хотя и не предполагало поддержки и
распространения народных институтов, было так враждебно по отно-
шению к соседним королям, что во французском издании ’’Институций”
пришлось смягчить выражения, когда речь шла о его политических
взглядах.

Непосредственно политическое влияние Реформации оказалось бо-
лее слабым, чем можно было ожидать. Большинство государств было
достаточно сильно, чтобы контролировать ее. Некоторые из них мощ-
ным усилием перекрыли разлившееся наводнение. Другие с непревзой-
денным искусством обратили Реформацию себе на пользу. Одна лишь
Польша избежала влияния Реформации, предоставив той идти своей
дорогой. Шотландия — единственное королевство, в котором Реформа-
ция одержала триумфальную победу над сопротивлением государства,
а Ирландия — единственная страна, где она потерпела поражение,
несмотря на правительственную поддержку. Почти во всех остальных
случаях правители, и поддерживавшие Реформацию, и противостоящие
ей, использовали возбуждаемые ею ревностность, волнение и страс-
тность как средство укрепления своей власти. Народы чрезвычайно
охотно наделяли своих государей любыми прерогативами, необходи-
мыми для сохранения их веры; во всеуслышание провозглашалось, что
главная задача тяжелого времени — разведение порознь церкви и госу-
дарства, разделение властей, смешавшихся в результате вековых уси-
лий. Вершились ужасные дела, где религиозные страсти часто служили
лишь инструментом, а политика — мотивом.

Фанатизм находил выражение в массах, однако массы редко заража-
лись фанатизмом, и приписываемые им преступления обычно являлись
результатом расчета бесстрастных политиков. Когда король Франции
задумал перебить всех протестантов, он поручил это своим агентам.
Резня нигде не стала стихийной народной расправой, и во многих
городах и даже провинциях магистраты отказались повиноваться воле
короля. Козни двора были так далеки от простого фанатизма, что
королева немедленно бросила вызов, предложив Елизавете проделать
то же самое с английскими католиками. Франциск I27 и Генрих II28 пос-
лали около 100 гугенотов на костер, будучи при этом искренними и
усердными проводниками протестантизма в Германии. Сэр Ни-
кола Бэкон29 был одним из министров, угнетавших английский народ.
Когда гугеноты-эмигранты прибыли в Англию, он так невзлюбил их,
что напомнил парламенту о том скором способе, каким ГенрихУ30 в
Азенкуре решил судьбу французов, попавших в его руки. Джон Нокс
считал, что каждый католик в Шотландии должен умереть, и ни у
одного человека никогда не было более суровых и неумолимых
учеников. Однако его совету не последовали.

Вся политика в религиозных конфликтах направлялась верховной
властью. Когда умер последний из реформаторов, религия, вместо
освобождения народов, занялась оправданием злодеяний деспотов.
Кальвин проповедовал, Беллармини31 читал лекции, Макиавелли пра-
вил. В конце века произошли три события, которые ознаменовали
начало важных перемен. Варфоломеевская ночь убедила основную
массу кальвинистов в законности восстания против тирана, и они под-
держали теорию, впервые выдвинутую епископом Винчестерским* и
воспринятую Ноксом и Бьюкененом32 от их учителя в Париже, непо-
средственно в средневековых школах. Рожденная возмущением против
французского короля, она вскоре была применена на практике против
короля Испании. Восставшие Нидерланды Торжественным актом сме-
стили Филиппа II33 и объявили о своей независимости под управлением
принца Оранского34, который служил и остался в звании Лейтенанта
Его величества. Их пример был важен, и не только потому, что при-
верженцы одной религии сместили монарха, исповедовавшего другую
религию и веру, как это произошло и в Шотландии, но также потому,
что восстание вместо монархии установило республику и вынудило
государственные законы Европы признать совершившуюся револю-
цию. В это же время французские католики, выступив против Генри-
ха III, презреннейшего из тиранов, и его наследника Генриха IV Навар-
рского35, который, издав Нантский эдикт, оттолкнул от себя большую
часть народа, сражались за те же принципы мечом и пером.

Можно заставить множество полок теми книгами, что вышли
в защиту этих принципов за полстолетия, и в их числе были самые
исчерпывающие из когда-либо написанных трактатов о праве. Но
почти все они страдают дефектом, обесценивающим политическую
литературу Средних веков. Эта литература, как я старался показать,
совершенно замечательна, и ее заслуги в деле человеческого прогресса
огромны. Однако после смерти Святого Бернарда36 и вплоть до выхода
в свет ’’Утопии” сэра Томаса Мора37 вряд ли найдется писатель,
который не подчинял бы свои политические теории либо папе, либо
королю. Мыслители, пришедшие после Реформации, тоже всегда раз-
мышляли о законах с точки зрения их последствий для католиков или
протестантов. Нокс метал громы и молнии в адрес ’’чудовищного
режима женщин”, так как королева Англии обратилась к массам,

’Трактат о политической власти”.
а королева Испании Марианна38 одобрила убийство Генриха III, заклю-
чившего союз с гугенотами. Учение об оправданности убийства тирана,
впервые выдвинутое среди христиан, видимо, Джоном Солсберийским39,
самым выдающимся английским мыслителем XII в., и поддержанное
Роджером Бэконом40, знаменитейшим англичанином XIII в., приобрело
к тому времени фатальное значение. Никто всерьез не думал, что
политика имеет целью справедливость либо несправедливость, и не
пытался создать систему принципов, которые обосновали бы благо,
общее для всех религий. ’’Церковная политика” Гукера41, пребывает
почти в полном одиночестве среди сочинений, о которых я говорю, и
по-прежнему читается с восхищением каждым мыслящим человеком,
видящим в ней самый ранний и прекраснейший образец классической
прозы на нашем языке. Но хотя и немногие работы пережили свое
время, они связали эпоху теорий и поколения свободных людей,
внушив нам мужественные понятия о необходимости ограничения
властей и о разумных пределах повиновения. Даже грубое насилие
Бьюкенена и Бухера42 было звеном в цепи традиции, связавшей нидер-
ландское восстание с Долгим парламентом и Святого Фому — с Эдмун-
дом Берком43.

Если бы люди поняли, что характер правления не определяется
Божественным правом и что произвол есть нарушение последнего, они
несомненно обрели бы хорошее лекарство против болезни, одолевшей
Европу. Однако хотя знание этой истины могло бы внести свой вклад
в разрушение старого порядка, она мало помогла бы прогрессу и рефор-
мам. Сопротивление тирании еще не означает способность установить
вместо нее законное правление. Эшафот в Тайберне44, может быть,
вещь полезная, но лучше, если бы правонарушитель остался жить для
покаяния и исправления. Принципы, которые помогают различить
добро и зло в политике и обеспечивают достойное существование госу-
дарства, еще не были найдены.

Французский философ Шаррон45 — один из людей, которые менее
других были деморализованы партийным духом и не так ослеплены
рьяной преданностью делу. В пассаже, почти буквально заимство-
ванном из Святого Фомы, он описывает нашу зависимость от законов
природы, с которыми должно сообразовываться всякое законодатель-
ство, и обосновывает это не с помощью света Богооткровенной ре-
лигии, но ссылаясь на голос универсального разума, посредством кото-
рого Господь просвещает совесть людей. На этом основании Гроций46
начертал скрижали действительной политической науки. Собирая мате-
риал ы по международному праву, он вынужден был выйти за пределы
национальных кодексов, и сектантских интересов и искать принцип,
общий для всего человечества. Принципы права, говорил он, должны
существовать, даже если мы предполагаем, что не существует Бог.
Под такими неясными словами он имел в виду, что принципы не
должны зависеть от Откровения. С этого момента стало возможно
превратить политику в дело принципа и совести, и поэтому получалось,
что люди и народы, несмотря на все различия, могли жить в мире,
обеспечиваемом всеобщим правом. Сам Гроций не сумел развернуть
свое открытие и лишил его всякой силы, поскольку признавал, что
право на царство можно использовать как абсолютную собственность,
не подчинялось никаким условиям.

Когда Кумберленд47 и Пуффендорф48 раскрыли истинное значение
учения Гроция, все устоявшиеся власти и все победившие интересы
в ужасе отшатнулись. Никто не хотел отказываться от преимуществ,
завоеванных силой и ловкостью, на том основании, что они проти-
воречат не Десяти Заповедям, ио неизвестному кодексу, который сам
Гроций и не пытался изложить и относительно которого не было
согласия даже у двух философов. Оказалось, что все лица, уяснившие,
что политическая наука есть дело совести, а не силы или выгоды,
должны рассматривать своих противников как людей беспринципных,
что их спор будет постоянно упираться в мораль и не может считаться
правомерным довод о благих намерениях, смягчавший ожесточение
религиозных войн. Почти все выдающиеся люди XVII в. отвернулись
от новшества. В XVIII в. две идеи Гроция — о существовании поли-
тических истин, определяющих собой целесообразность жизни или
гибели всякого государства и интереса, и о том, что общество держится
реальными или гипотетическими договорами, — стали, уже в других
руках, рычагом, который повернул мир. Когда при помощи действий,
имеющих вид непререкаемых и неизменных законов, королевская
власть поборола всех врагов и недругов, она стала религией. Старые
конкуренты, барон и прелат*выступали как ее сторонники. Год за
годом собрания, распространенные на всем континенте как форма
самоуправления провинций и привилегированных классов, собирались в
последний раз и расходились к удовлетворению народа, который
научился поклоняться трону как гаранту единства, источнику процве-
тания и власти, защитнику правой веры и покровителю талантов.

Бурбоны, похитившие корону у восставшей демократии, Стюарты,
пришедшие к власти как узурпаторы, выдвинули доктрину, согласно
которой государства образуются доблестью, мудрой политикой и ди-
настическими браками и король, следовательно, имеет приоритет над
народом, является его создателем, а не порождением, и королевское
правление не нуждается ни в чьем согласии. Теология закрепила
Божественное право пассивным повиновением. В золотой век бого-
словия архиепископ Уошер49, самый образованный из англиканских
прелатов, и Боссюэ50, способнейший из французских, объявили, что
сопротивление королям — преступление и последние могут законно ис-
пользовать принуждение в отношении религиозных убеждений под-
данных. Философы от всего сердца поддержали служителей церкви.
Бэкон основывал свои надежды на человеческий прогресс на сильной
руке короля. Декарт51 советовал королям сокращать всех, кто мог бы
оказать сопротивление их власти. Гоббс52 учил, что власть всегда
права. Паскаль53 считал, абсурдным реформировать законы или уста-
навливать идеальную справедливость, противоречащую реальной силе.
Даже Спиноза54, республиканец и иудей, давал Государству право
абсолютного контроля над религией.

Монархия настолько очаровала воображение людей, что, в отличие
404
от бесцеремонного духа Средних веков, люди умирали от шока, узнав о
казни Карла I55; то же самое происходило после смерти Людовика XVI56
и герцога Энгиенского57. Классической страной абсолютной монархии
стала Франция. Ришелье утверждал, что бедствующий народ нельзя
удержать в повиновении. Канцлер считал, что Францией невозможно
управлять без права на произвольный арест и высылку и в случае
государственной опасности не следует останавливаться перед гибелью
сотни—другой невинных людей. Министр финансов называл подстре-
кательством требование, чтобы корона была верна принятым обя-
зательствам. Близко знавшие Людовика XIV свидетельствовали, что
даже малейшее неповиновение королевской воле считалось преступле-
нием, наказуемым смертной казнью. Людовик использовал эту максиму
сполна. Он чистосердечно считал, что короли не более связаны усло-
виями договора, чем словами комплимента, и что в собственности его
подданных нет ничего такого, что нельзя законным образом отобрать.
Во исполнение этого принципа король внял совету маршала Вобана58,
который, ужаснувшись нищете народа, предложил заменить все су-
ществующие подати единым и менее тяжким налогом, — и ввел новый
налог, сохранив при этом старые. Имея половину нынешнего населе-
ния, он содержал армию в 450 тыс. человек, примерно в два раза боль-
ше той, что Наполеон III собрал для нападения на Германию. Тем вре-
менем народ питался травой. Франция, говорил Фенелон59, — это один
громадный госпиталь. Французские историки установили, что за одно
поколение от недоедания умерло шесть млн человек. Легко назвать
тиранов более жестоких, зловредных и одиозных, чем Людовик XIV, но
ни один из них не доставил своим правлением столько страданий и
несправедливостей. И восхищение, которое Людовик XIV вызывал у
самых просвещенных своих современников, показывает страшную
глубину падения совести европейцев, совершившегося из-за подлости
абсолютизма.

Республики тех дней большей частью управлялись таким образом,
чтобы примирить людей с наименее постыдными пороками монархии.
Польша была государством, созданным центробежными силами. То, что
знать называла свободой, на деле было правом каждого дворянина
наложить вето на акты Сейма и тиранить крестьян в своем по-
местье, — право, от которого они не хотели отказываться вплоть до
раздела Польши, подтвердив тем самым слова проповедника, некогда
сказавшего: ”Вы погибнете не от вторжения или войны, а от ваших
инфернальных свобод”.

Венеция пострадала от противоположного зла — крайней концентра-
ции власти. Там правило бы мудрейшее из правительств, которое редко
ошибалось, если бы не считало другие мотивы столь же мудрыми, как
и свои собственные, и принимало бы в расчет человеческие страсти
и глупость, о которых не имело ясного представления. Но верховная
власть знати перешла к комитету, от комитета — к Совету Десяти, от
Десяти — к Трем Инквизиторам Государства, и в такой чрезмерно
централизованной форме она превратилась, примерно в 1600 г., в ужа-
сающий деспотизм. Я показал вам, как Макиавелли выдвинул амо-
405
ральную теорию, необходимую для осуществления королевского
абсолютизма. Абсолютистская олигархия в Венеции нуждалась в такой
же гарантии против протеста совести. Ее придумал мыслитель, равный
Макиавелли, который проанализировал нужды и возможности аристо-
кратии и пришел к выводу, что лучшее средство безопасности — яд.
Всего лишь 100 лет назад венецианские сенаторы, отличившиеся поч-
тенной и даже религиозной жизнью, нанимали убийц ради общест-
венного блага, испытывая при этом не больше угрызений совести, чем
Филипп II или Карл IX60.

Швейцарские кантоны, особенно Женева, оказывали глубокое влия-
ние на общественное мнение кануна Французской революции, но не
принимали никакого участия в инаугурации права. Эта честь принад-
лежит одним Нидерландам. Они заслужили ее не формой правления,
дефектной и сомнительной, ибо партия принца Оранского постоянно
составляла заговоры против правительства и сразила двух самых вы-
дающихся республиканских политиков, а Вильгельм III61 заигрывал
с англичанами, с тем чтобы заполучить корону, — они заслужили эту
честь свободой печати, которая сделала Голландию землей обетован-
ной, откуда в мрачнейшие времена жертвы угнетателей могли обра-
титься ко всей Европе.

Указ Людовика XIV, требовавший от каждого французского протес-
танта отречения от веры, был издан в тот год, когда Яков II62 стал
королем. Протестанты-беженцы сделали то же самое, что и их предки
100 лет назад. Они потребовали восстановить власть подданных над
правителями, которые нарушили их первоначальный договор, и все
державы, исключая Францию, согласились с их аргументом и организо-
вали экспедицию во главе с Вильгельмом Оранским, которая была сла-
бым рассветом ясного дня.

Именно такому беспрецедентному стечению обстоятельств на конти-
ненте, а не собственной энергии, обязана Англия своим освобождением.
Усилия, предпринятые шотландцами, ирландцами и, наконец, Долгим
парламентом, с тем чтобы избавиться от скверного правления Стюар-
тов, оказались тщетными не из-за сопротивления монархии, а из-за
беспомощности республики. Государство и церковь были сметены; при
способнейшем из правителей, когда-либо порожденных революцией,
возникли новые институты, и Англия, разбуженная движением поли-
тической мысли, породила по меньшей мере двух мыслителей, которые
обладали способностью видеть многие вещи столь же хорошо и четко,
как мы теперь. Но Конституция Кромвеля была свернута, как свиток,
Гаррингтон63 и Лильберн64, послужив какое-то время предметом на-
смешек, забылись, страна, признала провал своих усилий, отреклась от
поставленных целей и с энтузиазмом, без сколько-нибудь серьезных
требований повергла себя к ногам недостойного короля.

Если бы англичане сделали только это для избавления человечества
от всепроникающего гнета неограниченной монархии, то они принесли
бы больше вреда, нежели пользы. Своим фанатичным предательством,
насилуя парламент и закон, они добились смерти короля Карла I, и
своим непристойным латинским памфлетом Мильтон65 оправдывал этот
406
акт и показывал всему свету, что республиканцы одинаково враждебны
по отношению к Свободе и Власти и не верят в самих себя. Они
усилили и придали смысл движению роялистов, что в период рестав-
рации свело на нет все их достижения. Если бы ничего не делалось для
исправления этих недостатков и непоследовательностей в политике, то
Англия пошла бы путем всех других народов.

В это время в чем-то оправдалась старая шутка о нелюбви англичан
к умозрению, гласящая, что вся наша философия сводится к короткому
катехизису в двух иопросах: “What is mind? No matter. What is matter?
Never mind”. Единственно приемлемым был призыв вернуться к тради-
ции. Патриоты обычно говорили, что они идут старым путем и не хотят
менять законы. Чтобы подкрепить свой довод, они придумали историю
о том, будто конституция пришла из Трои и римляне составили ее в не-
прикосновенности. Такие басни оказались бесполезными против Страф-
форда66, и оракул прецедента иногда давал ответы, враждебные инте-
ресам народа. В вопросах религиозных, с точки зрения практики XVI в.,
так же как и XV в., это решительно свидетельствовало в пользу не-
терпимости. По команде короля нация в течение жизни одного поко-
ления четыре раза с легкостью меняла веру, что произвело фатальное
впечатление на Лауда67. В стране, где объявляют вне закона каждую
религию по очереди, применяют разнообразные карательные меры
против Лолларда68 и ариан, против Аугсбургского исповедания веры
и Рима, корноухим пуританам, казалось, ничего не угрожало.

Но пришел век более сильных убеждений, и люди решили оставить
старые пути, которые привели на эшафот и дыбу, чтобы заставить
мудрость предков и статуты страны склониться перед неписанным
законом. Религиозная свобода — мечта великих христианских мысли-
телей века Константина и Валентиниана69, мечта, которая так и не
осуществилась в Империи и была грубо поругана, когда варвары
поняли, что для ее осуществления их умения управлять цивилизо-
ванными народами других вероисповеданий недостаточно; и тогда было
навязано единство культа — кровавыми законами и еще более жесто-
кими теориями. Но начиная от святых Афанасия70 и Амвросия71 до
Эразма72 и Мора каждый век слышал протесты серьезных людей, вы-
ступавших в защиту свободы совести, и мирные дни накануне рефор-
мации наполнялись ожиданием торжества.

В последовавшей смуте люди были рады терпимости, обретенной
путем привилегий и компромисса, и охотно отказались от более
широкого применения принципа. Социний73 первым, на том основании,
что церковь должна быть отделена от государства, потребовал все-
общей терпимости. Но он разоружил собственную теорию, ибо строго
придерживался пассивного повиновения.

Мысль о том, что религиозная свобода — начало, порождающее
гражданскую, а эта последняя — необходимое условие свободы рели-
гиозной, — стала открытием, которого надо было ждать до XVII в. За
много лет до того, как имена Мильтона, Тейлора74, Бакстера75 и Локка
прославились из-за яростного осуждения нетерпимости, среди Незави-
симых конгрегаций имелись энергичные и искренние приверженцы
принципа, согласно которому свобода церкви может быть обеспечена
только за счет ограничения власти государства. Эта великая полити-
ческая идея, санкционировавшая свободу и посвятившая ее Богу,
учившая людей ценить свободы других, как свои собственные, и защи-
щать их скорее во имя любви к справедливости и милосердию, нежели
как требование права, предстала душой всего того великого и доброго,
что было в прогрессе последних двух столетий. Религия даже при не-
избежном влиянии мирских страстей, внесла не меньший вклад в пре-
вращение этой страны в аванпост свободы, чем ясные политические
понятия. Таким явилось глубочайшее течение в движении 1641 г., и оно
осталось сильнейшим мотивом, пережившим реакцию 1660 г.

Величайшие писатели партии вигов, Берк и Маколей76, постоянно
представляли деятелей революции как законных предшественников
современной свободы. Унизительно находить политические истоки в
Алджерноне Сидни77— платном агенте французского короля; в лорде
Расселе78, противодействовавшем религиозной терпимости не хуже
абсолютной монархии; в Шефтсбери79, который обагрил руки невинной
кровью, пролитой из-за лжесвидетельства; в Галифаксе80, считавшем
необходимым поддерживать любой заговор, даже неправедный; в
Мальборо81, пославшем своих товарищей на верную гибель во Фран-
ции; в Локке, чье понятие о свободе одухотворено лишь безопасностью
собственности и не противоречит рабству и гонениям; в Аддисоне82,
полагавшем, что право голоса по вопросам налогообложения обеспе-
чено только в его собственной стране. Дефо83 уверяет, что со времен
Карла II84 до правления Георга I85 он не знает ни одного политика,
который был бы искренне предан какой-либо партии, и что упрямство
государственных мужей с их нападками на поздних Стюартов от-
бросило дело прогресса на столетие назад.

Когда раскрылось содержание тайного договора, согласно которому
Людовик XIV обязывался поддержать Карла II в разгоне парламента,
если Карл уничтожит англиканскую церковь, стали необходимы уступ-
ки, чтобы успокоить встревоженный народ. Было решено, что после
победы Якова большая часть королевских прерогатив передается
парламенту. Одновременно была бы нейтрализована бездарность
нонконформистов и католиков. Если бы прошел Билль об ограничении,
который с замечательным рвением поддерживал Галифакс, то консти-
туционная монархия в XVII в. продвинулась бы дальше, чем ей было
суждено продвинутая во второй четверти XIX в. Но враги Якова,
ведомые принцем Оранским, предпочли протестантского короля, чья
власть была бы почти абсолютной, конституционному королю-като-
лику. План провалился. Яков пришел к власти, которая в более осто-
рожных руках стала бы практически бесконтрольной, в то время как
буря, которая поглотила его, уже набирала силу за морем.

Нейтрализовав превосходство Франции, Революция 1688 г. нанесла
первый ощутимый удар по континентальному деспотизму. Дома она об-
легчила положение диссидентов, очистила правосудие, освободила энер-
гию и ресурсы народа и, наконец, Актом о Престолонаследии сделала
корону даром народа. Но этот Акт не устанавливал никакого важного
408
принципа и, чтобы обе партии могли работать сообща, не затрагивал
фундаментальной проблемы, разделяющей вигов и тори. Ради Божест-
венного права королей он установил, говоря словами Дефо, Божест-
венное право собственников, и их господство продолжалось 70 лет под
сенью авторитета Джона Локка, философа, обосновавшего правление
джентри. Даже Юм не расширил границ его идей; и его узкомате-
риалистическая вера в связь свободы и собственности покорила куда
более отважный ум Фокса86.

Выдвинув идею о том, что власти следует разделить соответственно
их природе, а не делению на классы, которую подхватил и с непо-
дражаемым талантом развил Монтескье, Локк стал прародителем дол-
гого правления английских институтов в зарубежных странах. И его
доктрина сопротивления или, как он в конце концов назвал ее, призыв к
Небесам, довлела над суждениями Чатама87 в момент триумфальных
изменений в истории человечества.

Наша парламентская система, управляемая великими семействами,
видвинувшимися во время Великой революции, была также изобрете-
нием, посредством которого избирателей принуждали, а законодателей
заставляли голосовать вопреки своим убеждениям, причем запугивание
избирателей компенсировалось коррупцией их представителей. Около
1770 г. положение вещей косвенным путем вернулось к тому прежнему
состоянию, от которого Революция собиралась избавиться навсегда.
Европа, казалось, была неспособна стать домом свободных государств.
И вот простые мысли, что человеку следует заниматься своими делами
и что народ ответственен перед Небом за деяния государства, —
мысли, долго лелеемые в душе одиноких мыслителей и затаившиеся в
латинских фолиантах, вдруг, как завоеватели, вырвались под назва-
нием "Декларация прав человека" из Америки в мир, который им суж-
дено было изменить. Имело ли британское законодательство консти-
туционное право облагать налогом колонии — трудно сказать, исходя
из буквы закона. Общее мнение чаще всего на стороне властей; весь
мир считал, что главенствовать должна воля конституционного прави-
теля, а не воля подчиненных людей. Очень немногие смелые писатели
заходили так далеко, что утверждали, будто в случае крайней необхо-
димости можно сопротивляться законной власти. Но колонисты Аме-
рики, ставшие такими не в погоне за прибылью, а из желания уйти из-
под законов, по которым жили остальные англичане, оказались столь
чувствительны к внешним проявлениям, что Голубые законы Кон-
нектикута запретили мужчинам ходить в церковь на расстоянии менее
десяти футов от своих жен. И предполагаемый налог, составлял всего
12 тыс. фунтов стерлингов в год, мог быть легко выплачен. Однако
Эдуард I88 и его Совет не разрешили обложить налогом Англию по тем
же причинам, по которым Георгу III89 и его парламенту не следовало
облагать налогом Америку. Спор затронул принцип, а именно — право
правительства осуществлять контроль. Спорили также о том заклю-
чении, согласно которому избранный парламент не имеет юридического
права над не представленным в нем народом, и потому английский на-
род должен отобрать у него власть. Наши лучшие политики понимали,
409
что, каков бы ни был закон, правам народа все же угрожает опасность.
Лорд Чатам в речах, более памятных, нежели многие речи в парла-
менте, призвал Америку к твердости. Лорд Камден90, последний кан-
цлер, сказал: "Налогообложение и представительство неразрывно свя-
заны. Сам Бог соединил их. Никакой британский парламент не может
разъединить их".

Из элементов этого кризиса Берк построил благороднейшую полити-
ческую философию в мире. "Я не знаю, каким образом, — сказал
он, — можно выдвинуть обвинения против целого народа. Естествен-
ные права человечества действительно священны, и если любая го-
сударственная мера, направленная на них, причиняет вред, то протест
должен быть фатальным для этой меры, даже если и нельзя принять
хартию против нее. Только высший разум, верховенствующий над
всеми формами законодательства и администрации, может иметь права
диктата". Таким образом, лишь столетие назад было, наконец, покон-
чено с благоразумным умолчанием и политической нерешительностью
европейских государственных мужей и получил обоснование принцип,
согласно которому народ никогда не должен вручать свою судьбу
властям, если не может их контролировать. Американцы положили
этот принцип в основание нового правления. Подчинив все гражданские
власти народной воле, они связали последнюю ограничениями, которые
британское законодательство не вынесло бы.

Во время революции во Франции, Англия, так долго служившая
примером, никоим образом не могла соперничать с влиянием страны,
чьи институты были устроены столь мудро, что защищали свободу
даже от опасностей демократии. Когда Луи-Филипп стал королем, он
уверял старого республиканца Лафайета91 в том, что виденное во
время пребывания в США убедило его в непревзойденности республики
как формы правления. В период президентства Монро92, около 50 лет
назад, о котором люди до сих пор говорят как об "эре добрых чувств",
большинство несуразиц, имевших место при Стюартах, было исправ-
лено, а мотивы позднейших раздоров еще не были сильны. Причины
бед старого мира — невежество народа, пауперизм, резкий контраст
между богачами и бедняками, религиозные войны, государственные
долги, постоянная армия и войны, — практически забылись. Ни в какое
другое время и никакая другая страна не разрешала проблем, которые
сопровождают рост свободного общества, столь же успешно.

Но мое время уже заканчивается, а я едва подошел к решению сво-
ей задачи. В прошлые столетия, о которых я говорил, история свободы
была историей чего-то несуществующего. Но начиная с Декларации
Независимости или, говоря точнее, с того времени, как испанцы низ-
ложили своего короля и сами создали для себя новое правительство,
единственные известные формы свободного правления — республика и
конституционная монархия — распространились по всему миру. Было
бы интересно проследить реакцию Америки на монархии, достигшие ее
уровня независимости; увидеть, как внезапное возникновение полити-
ческой экономии внушило мысль о применении методов науки к искус-
ству правления; как Людовик XVI, признав, что деспотизм бесполезен и
410
неспособен даже принудить людей к счастью, обратился к народу, с
тем чтобы тот сделал невозможное для него самого и передал скипетр
правления среднему классу; как интеллигентные люди Франции содро-
гаясь от ужасных воспоминаний о пережитом опыте, боролись, чтобы
освободить своих детей от князей мира и спасти живое от объятий
мертвого, боролись, пока прекраснейшая из возможностей когда-либо
предоставленных миру, не была упущена, так как страсть к равенству
сделала несбыточной надежду на свободу.

И я хотел бы показать вам, что именно тот самый не случайный и
продуманный отказ от морального кодекса вымостив пути абсолютной
монархии и олигархии, сигнализировал о демократическом требовании к
неограниченной власти, а один из ее главных поборников открыто
проповедовал развращение морального чувства людей, необходимое
для разрушения влияния религии; и знаменитый апостол просвещения и
веротерпимости призывал повесить последнего короля на кишках
последнего попа. Я бы попытался разъяснить связь между учением
Адама Смита93, утверждающим, что труд есть первичный источник
всякого богатства, и тем выводом, что производители богатства фак-
тически составляют народ; выводом, опираясь на который, Сиейес94
погубил историческую Францию; я хотел бы показать, что данное
Руссо определение общественного договора как добровольного объеди-
нения равных партнеров привело Марата95, скоро и неизбежно, к заяв-
лению, что беднейшие классы освобождены законом самосохранения от
условий договора, который наградил их нищетой и смертью. Такие
классы, находясь в состоянии войны с обществом, имеют право на все,
что могут добыть, истребив богатых, и их неизменная теория равен-
ства — главное наследие Революции — вместе с признанием неспособ-
ности экономической науки решить проблему бедности, оживила идею
обновления общества на основе принципа самопожертвования. Этот
принцип вдохновлял общины ессенов и ранних христиан, отцов церкви,
каноников и монахов, Эразма — самого знаменитого предшественника
Реформации, сэра Томаса Мора — ее наиболее блестящую жертву,
Фенелона — самого популярного епископа; однако именно этот прин-
цип, возродившись и просуществовав 40 лет, запятнал себя завистью,
ненавистью и кровопролитием, и ныне — он самый опасный враг,
подстерегающий нас на пути.

Теперь последнее и главное. Сказав о немудрости наших предков,
разъяснив бесплодность их конвульсивных попыток сжечь то, чему пок-
лонялись, уравнять грех республики с грехами монархии, показав, что
законодательство, отрекшееся от революции, и империализм, увенчав-
ший ее, были всего лишь масками насилия и неправды, я бы хотел, ска-
зать о том, кем и в какой связи был познан истинный закон форми-
рования свободных государств. Этот закон — открытие, родственное
тем, что под именем развития, эволюции и непрерывности дали новый
и более глубокий метод другим наукам, разрешили древнюю проблему
стабильности и изменения и определили влияние традиции на прогресс
мысли. Это теория, которая, говоря словами сэра Джеймса Маккин-
тоша96, гласит, что Конституции не создаются, а вырастают; теория,
утверждающая, что обычаи и национальные качества подданных, а не
воля правителя творят законы и, следовательно, тот народ, который
сам источник своих собственных органических институтов, должен
всегда стремиться к сохранению их целости, считать своим долгом
установление гармонии формы и духа. Это открытие, эта теория — ре-
зультат уникального сотрудничества чистейшего консервативного ин-
теллекта с кровавой революцией, Нибура97 с Мадзини98, чтобы выра-
зить идею национализма, которая куда больше правит движением ны-
нешнего века, нежели идея свободы.

Я не хочу заключить сказанное, не обратив внимание на впечатля-
ющий факт, свидетельствующий о том, каким огромным трудом для
наших сограждан и их последователей в других странах были тяжелая
борьба, мысль и терпение, потребовавшиеся от них для освобождения
человека от власти другого человека. Мы должны бороться, так же
как и любой народ, против монархов, имеющих сильную волю и
возможности, подкрепленные их чужестранными владениями, против
людей с редкими способностями, против целых династий прирожденных
тиранов. Именно эта горделивая прерогатива отличает нашу историю.
Норманны из поколения завоевателей вынуждены были признать
требования английского народа. Когда борьба между церковью и
государством распространилась на Англию, наши церковнослужители
научились бороться за интересы народа, и, с небольшими исключе-
ниями, ни иерархической дух заграничных священников, ни монархи-
ческие склонности, типичные для французов, не были характерны для
мыслителей и писателей английской школы. Гражданское право, пере-
шедшее от вырождающейся Священной Римской империи и ставшее
повсеместной опорой абсолютистской власти, не действовало в Англии.
Канонический закон был ограничен, и эта страна никогда не признавала
инквизиции и считала совершенно неприемлемыми ужасные пытки,
применяемые континентальными королями как средство устрашения. В
конце Средних веков иностранные писатели признавали наше превос-
ходство и указывали на причины этого. После чего наши джентри ус-
тановили такие средства местного самоуправления, каких не было ни в
одной стране. Религиозные разногласия породили терпимость. Запутан-
ность повседневного права научила людей тому, что лучшая гаран-
тия — независимость и неподкупность судей.

Все эти объяснения лежат на поверхности и столь же очевидны, как
и океан доказательств; однако они являются блестящими проявлениями
таких прирожденных качеств, как настойчивость, умеренность, индиви-
дуализм и мужественное чувство долга, которые дали английской нации
ее превосходство в строгом искусстве, труда и позволили процветать,
хотя это и не удалось бы другому народу на этих негостеприимных бе-
регах. Именно эти качества (хотя ни один великий народ не отличается
столь же малой жаждой крови ради славы, и 50-тысячная армия Англии
никогда не участвовала в битвах) заставили Наполеона воскликнуть,
покидая Ватерлоо: "Ничего не изменилось со времен греков!"

Поэтому, если есть основания гордиться прошлым, то тем более
обоснованы надежды на будущее. Наши преимущества растут, тогда
412
как другие народы опасаются своих соседей или стремятся захватить
их добро. Аномалии и недостатки существуют, но уже не столь мно-
гочисленные и нетерпимые, хотя и не менее позорные, нежели прежде.

Я остановил свой взгляд на пространствах, освещаемых светом
Небес, чтобы не быть слишком тяжелой обузой для того снисхождения,
с каким вы сопровождали меня на утомительном и печальном пути,
которым люди шли к свободе. Я сделал это, потому что свет, который
вел нас, пока еще не погас, и причины, в силу которых мы вышли в
авангард свободных народов, еще не истощились, — потому, что исто-
рия будущего написана в прошлом и былое тождественно грядущему.
Г. Спенсер

ЛИЧНОСТЬ И ГОСУДАРСТВО

Будущее рабство

Одним из доказательств того, что любовь и жалость родственны
между собой, служит то, что вторая, так же, как и первая, идеали-
зирует свой объект. Сочувствие к страдающему лицу заглушает на
время воспоминание о его проступках. Чувство, которое выражается
при виде несчастного в восклицании: "бедный человек!" исключает
мысль: "дурной человек!", которая могла бы возникнуть в другое
время. Поэтому естественно, что, если несчастные нам незнакомы или
лишь мало знакомы, все их недостатки и проступки остаются
скрытыми. Вследствие этого, если в наше время описывают несчастья
бедных, то публика воображает этих несчастных непременно достой-
ными уважения и не представляет их себе — что во многих случаях
было бы справедливее — недостойными этого чувства. Те страдальцы,
которые описываются в брошюрах и в которых рассказывается в про-
поведях и речах, раздающихся по всей стране, изображаются непре-
менно чудными людьми, жертвами несправедливости. Ни один из них
не представляется несущим бремя своих собственных проступков.

Когда вы нанимаете карету в Лондоне, вы с удивлением видите
каких-то личностей, которые желают получить от вас подачку за то,
что они предупредительно отворили вам дверцу кареты. Но вы пере-
стаете удивляться, когда увидите огромное число праздношатающихся
вокруг кабаков, или заметите, с какой быстротой собирается на улице
из соседних дворов и притонов толпа зевак поглазеть на несчатный
случай или на процессию. При виде их многочисленности на таком
малом пространстве, вы начинаете понимать, что десятки тысяч по-
добного люда кишат в Лондоне. "У них нет работы", — говорите вы.
Скажите лучше, что они отказываются от работы, или по своей вине
быстро увольняются из мастерских. Это просто негодяи, которые тем
или другим способом живут на счет порядочных людей, это бродяги и
глупцы, преступники в прошедшем или будущем, юноши, которые об-
ременяют собой тяжело трудящихся родителей, мужья, которые прис-
ваивают себе зароботок своих жен, личности, разделяющие между со-
бой заработок проституток; сюда же примешивается соответствующий
класс женщин, менее видный и менее многочисленный.

Разве счастье может быть уделом лиц подобного рода? и разве не
естественно, что они сами навлекают несчастье на себя и на своих
близких? Разве не очевидно, что многие несчастья произошли естест-
венным образом от дурного поведения, и неизменно должны быть свя-
заны с ним. В наше время, более, чем когда-либо и с большим, чем ког-
да-либо треском, пропагандируется идея, что всякое социальное состра?
дание может быть устранено, и что тот или другой обязаны устранить
это зло. Оба эти мнения ложны. Отделять страдания от дурного пос-
тупка, это значит бороться против природы вещей и навлечь множест-
во еще более сильных страданий. Избавление людей от естественного
наказания за распущенную жизнь делает необходимым, при случае,
применение искусственных наказаний в виде одиночного заключения,
двигания мельничных жерновов и кнута. Одна поговорка, признанная
как народным обычаем, так и наукой, может считаться неоспоримой
истиной: "кто не хочет работать, не имеет права есть". Эта поговорка
просто-напросто христианская формула того естественного закона, под
господством которого жизнь достигла своего настоящего пункта,
закона, по которому существо, недостаточно, энергичное для удовлет-
ворения своих нужд, должно погибнуть. Разница здесь только в том,
что закон, который в одном случае должен быть навязан силой, в дру-
гом случае является естественной необходимостью. А между тем, хрис-
тиане менее всего склонны признать этот догмат своей религии, ко-
торый наука оправдывает столь очевидным образом. Ходячее мнение
гласит, что страданий не должно быть и что общество ответственно за
те, которые существуют.

"Но мы, разумеется, несем известную ответственность даже и
тогда, когда страдают люди, недостойные участия".

Если под словом "мы" подразумеваемся не только мы сами, но под-
разумеваются также и наши предки и в особенности те из них, которые
сочиняли законы, то мне нечего отвечать. Я допускаю, что все, кото-
рые издали, изменили и выполнили старый закон о бедных, ответствен-
ны в том, что произвели страшную деморализацию, влияние которой не
изгладится в нескольких поколениях. Я допускаю, что последние и ны-
нешние законодатели частью ответственны за меры, создавшие пос-
тоянное войско бродяг, переходящих от одной ассоциации к другой, и
что они также ответственны за постоянную наличность между ними
преступного элемента, так как они допустили освобождение преступ-
ников в таких условиях, которые почти заставляют их совершать
новые преступления. Кроме того, я допускаю, что и филантропы несут
на себе часть ответственности, так как, чтобы помогать детям недос-
таточных родителей, они наносят ущерб детям людей, достойных
участия, обременяя их родителей все возрастающими поборами. Затем
я допускаю также, что эти стаи негодяев, выкормленных и умножен-
ных общественными и частными учреждениями пострадали бы иначе —
но разве это именно та ответственность, о которой мы говорим? Я не
думаю.

Если мы теперь оставим в стороне вопрос об ответственности, в
каком бы смысле ее ни понимали, и если мы только будем рассматри-
вать зло само в себе, то что мы должны сказать о том, как к нему
относятся? Возьмем следующий факт.
Один из моих покойных дядей, пастор Томас Спенсер, управлявший
в течение двадцати лет заведением Hinton Charterhouse близ Бата, как
только вступил в должность, стал заботиться о благосостоянии бедных:
учредил школу, библиотеку, общество раздачи одежды, раздавал
земельные участки и строил образцовые коттеджи. Более того: до
1833 г. он был другом бедных, защищая их всегда от сборщика налогов
на бедных. Между тем возникли прения о законе о бедных, выяснив-
шие ему дурные результаты существовавшей в то время системы.
Будучи горячим филантропом, он тем не менее не был робким сен-
тименталистом, поэтому, как только был издан новый закон о бедных,
он начал применять его в своем приходе и встретил почти всеобщее
сопротивление, так как против него оказались не только бедняки, но
также и фермеры, на которых легло бремя тяжелых налогов в пользу
бедных. И действительно, странно сказать, им по-видимому было
выгоднее поддерживать старую систему, налагавшую на них столь
тяжелые обязательства. Вот чем это объясняется. Среди населения
установился обычай платить вместе с налогом часть заработной платы
каждого деревенского рабочего: эта сумма называлась "дополнением к
заработной плате", и хотя фермеры доставляли большую часть сумм,
из которых почерпалось это дополнение к заработной плате, однако
так как в этих платежах участвовали и другие плательщики, то для
фермеров эта система, по-видимому, была выгоднее. Мой дядя,
которого не так-то легко было испугать, вступил в борьбу с этой
оппозицией и добился применения закона. В результате оказалось, что
подати с 700 ф. ст. уменьшились на 200 ф. ст. и состояние прихода
значительно улучшилось. "Те, которые до сих пор шлялись без дела по
улицам или по кабакам, занялись другим делом и один за другим
принялись за работу". Таким образом из населения в 800 душ, из
которых человек сто получали прежде пособие на дому, только
15 пришлось отправить в Бат, когда там образовался Союз. Если мне
скажут, что телескоп в 20 ф. ст., который поднесен был моему дяде
несколькими годами позднее, доказывал только благодарность платель-
щиков податей, то я отвечу на это, что когда мой дядя некоторое
время спустя умер, надорвавшись от непосильной работы для на-
родного блага, и когда тело его привезли хоронить в Хинтон, то за
гробом его шли не одни только богатые, но также и бедняки.

Несколько причин побудили меня рассказать этот факт. Мне
хотелось доказать, во-первых, что любовь к народу и бескорыстные
заботы о его благосостоянии не бывают неизбежно связаны с одоб-
рением бесплатной помощи, во-вторых, что добро может быть резуль-
татом не увеличения искусственных средств для облегчения нужды, а
наоборот — следствием уменьшения этих средств, и наконец,
в-третьих: я хотел подготовить почву для аналогичного рассуждения.

В другом виде и в иной сфере мы расширяем теперь год от году все
более и более систему, совершенно тождественную системе "дополни-
тельных заработных плат" ("make-wage"), существовавшей при прежнем
законе о бедных. Хотя политики и не признают этого факта, не трудно
доказать, что различные общественные меры для доставления ком-
416
форта рабочему классу, оплачиваемые плательщиками податей, в сущ-
ности тождественны с теми, которые некогда применялись к сельскому
рабочему, считавшемуся отчасти рабочим, отчасти нищим. В том и
другом случае рабочий, взамен того, что он делает, получает деньги,
чтобы купить известное количество нужных для него предметов, а для
доставления ему остального даются деньги из общего фонда, состав-
ленного из налогов. Не все ли равно, какого рода будут предметы,
доставляемые даром плательщиками податей? Принцип один и тот же.
Заменим выплачиваемые суммы товарами и другими покупными
благами и посмотрим, что из этого выйдет. Когда был в силе старый
закон о бедных, фермер давал за исполненную работу соответствую-
щую плату жильем, хлебом, одеждой или топливом, тогда как пла-
тельщики податей доставляли рабочему и его семье обувь, чай, сахар,
свечи, сало и т.д. Разумеется, распределение количества и качества
этих предметов было произвольно, но несомненно также, что фермеры
и плательщики податей доставляли эти предметы сообща. В настоящее
время рабочий получает от хозяина в виде заработной платы эквива-
лент необходимых ему предметов потребления, тогда как общество
доставляет ему возможность удовлетворять другие потребности, дру-
гие желания. На средства плательщиков он в некоторых случаях, — а
скоро и в весьма многих случаях, — будет иметь возможность приоб-
рести дом ниже его продажной цены; ибо когда, например, в Ливерпуле
муниципалитет тратит около 200 000 ф. ст. на снос и постройку новых
жилищ для низших классов и готовится истратить еще столько же, мы
можем заключить, что плательщики податей дают бедным более удоб-
ное жилище, чем они могли бы иметь иначе за обычную квартирную
плату. Эти же плательщики податей несут кроме того большую часть
расходов по обучению детей рабочих, и по всей вероятности это ученье
вскоре будет совершенно бесплатным. Они дают им также всевозмож-
ные книги и газеты, а также и приличные помещения, где они могут
читать их. В некоторых случаях также, как например, в Манчестере,
были основаны гимназии для мальчиков и девочек, а также места
рекреаций. Из этого мы видим, что рабочий, благодаря капиталу,
составленному из местных налогов, пользуется известными преиму-
ществами, которые он не может получать за деньги, доставляемые ему
его трудом. Следовательно, единственная разница между этой сис-
темой и старой системой "дополнения к заработной плате" есть та же,
которая существует между родами полученного удовлетворения, а эта
разница нисколько не изменяет сущность системы.

Кроме того, в обеих системах преобладает одна и та же иллюзия.
И в том и в другом случае то, что кажется бесплатным даром, не есть
бесплатный дар. Сумма, которую при старом законе о бедных рабочий-
полунищий получал от прихода в дополнение своего дневного заработ-
ка, в действительности вовсе не есть прибавка к плате, так как след-
ствием ее являлось соответственно уменьшение заработной платы, как
это и доказано было тем, что когда система была отменена, заработная
плата повысилась. Такое же значение имеют и те кажущиеся уступки,
которые делаются рабочим в городах. Я намекаю не только на тот
14.0 свободе	417
факт, что они платят за них незаметным образом, частью в виде более
высокой платы за квартиру (когда они не платят налогов); но и на то,
что и заработная плата, как например, плата работника на ферме,
уменьшается благодаря тем общественным налогам, которые платят
работодатели. Почитайте последние отчеты о хлопчатобумажной
стачке в Ланкашире. Они содержат в себе доставленные самими рабо-
чими доказательства того, что выгоды так незначительны, что менее
ловкие фабриканты, а также и те, которые владеют недостаточными
капиталами, разоряются, и что кооперативные общества, составляю-
щие им конкуренцию, редко могут устоять. А теперь сделайте из этого
выводы относительно заработной платы. К издержкам производства
следует относить общие и местные налоги. Если, как в наших больших
городах, местные налоги достигают в настоящее время одной трети
заявленных доходов или больше, если работодатель должен платить
эту треть не только за свое личное жилище, но и за свое торговое
помещение, за свою фабрику, за свои склады и т.д., то эту сумму
приходится вычесть из процентов на капитал, или взять из фондов
заработной платы, или же взять ее частью оттуда, частью отсюда.
Если же конкуренция между капиталистами в одной и той же отрасли
промышленности или в разных отраслях держит прибыль на таком
низком уровне, что в то время, как одни наживают, другие терпят
убытки, и многие разоряются, и если капитал, не получая достаточной
прибыли, ищет другого применения и оставляет рабочую силу без
употребления, тогда становится очевидным, что рабочий принужден,
выбирать или между меньшим количеством труда, или меньшей платой
за труд. Кроме того, эти местные налоги, по аналогичным причинам,
повышают цены на предметы потребления. Цены, назначаемые
торговцами, определяются в общем обычным процентом прибыли на
капитал, вложенный в розничную торговлю, а чрезвычайные расходы
розничной торговли должны возмещаться чрезвычайным повышением
цен. Таким образом, теперь городской рабочий, так же, как прежде
сельский рабочий, теряет с одной стороны то, что получает с другой, к
этому следует прибавить еще расходы на администрацию и беспо-
лезные траты, которые она вызывает. Но какое же отношение все это
имеет к "будущему рабству?", спросите вы. Никакого прямого, но во
многих случаях косвенное отношение, как мы увидим это ниже.

Говорят, что в те времена, когда железные дороги были впервые
проведены в Испании, крестьяне часто попадали под поезд, и эти
несчастные случаи приписывали машинистам, которые не останавли-
вали локомотив, так как земледельческая практика не давала постра-
давшим никакого понятия об импульсе, сообщенном тяжелой массе,
движущейся с большой быстротой.

Мне припоминается этот факт, когда я рассматриваю идеи так
называемых "практических" политиков: я вижу как эти люди не имеют
ни малейшего понятия о том, что такое политический момент и еще
менее знают о таком политическом моменте, который, вместо того,
чтобы уменьшаться или оставаться постоянным, все увеличивается.
Теория, по которой обыкновенно действует политик, заключается в
418
том, что изменение, производимое принятой им мерой, остановится на
том пункте, на котором он хочет, чтобы оно остановилось. Он внима-
тельно изучает, каковы будут результаты его действия, но он вовсе не
думает об отдаленных последствиях его меры и еще менее о сопро-
вождающих ее явлениях. Когда во время войны необходимо было
иметь в изобилии пушечное мясо, старались повысить рождаемость, но
когда Питт1 сказал: "Будем стараться, чтобы помощь, оказываемая
многочисленным семьям была почетным правом, а не клеймом позора и
презрения", то никто не думал, что налог в пользу бедных за пятьдесят
лет учетверится, что в расчете на помощь кассы неимущих каждый
предпочтет жениться на женщинах со множеством незаконных детей, а
не на честных девушках, и что множество плательщиков податей
превратятся в неимущих. Законодатели, которые в 1883 г. вотировали
20000 ф. ст. на постройку школьных домов, не предполагали, что эта
мера повлечет за собой чрезмерные налоги, общие и местные, дохо-
дящие теперь до суммы в 6 млн ф. ст.; они вовсе неимели в виду ус-
тановить тот принцип, что А должен нести ответственность за обу-
чение детей В; они не думали о принуждении, которое лишит бедных
вдов помощи их детей, достигших уже довольно значительного воз-
раста, и еще менее ожидали они, что их преемники, заставляя неи-
мущих родителей обращаться к распорядителям имуществом бедных
для того, чтобы внести школьную плату, требуемую школьными
комитетами, введут привычку обращаться к этим распорядителям и
таким путем посодействуют развитию пауперизма. А те, которые в
1834 г. издали закон, регулирующий работы женщин и детей на
определенных фабриках, не воображали, что таким образом введенная
система должна окончиться ограничением и инспекцией труда во всяком
промышленном учреждении, где работает более пятидесяти человек;
они не воображали также, что инспекция может быть доведена до
требования того, чтобы "молодая особа", желающая получить работу
на фабрике, имела на то разрешение врача, который личным осмотром
(никакими правилами не ограниченным) удостоверился бы, что она не
страдает никакой болезнью, никаким телесным недостатком, делаю-
щими ее неспособной к труду, причем его приговор решает вопрос:
может или не может данная молодая особа зарабатывать свой хлеб. И,
как я сказал уже, политик, хвастающий своими практичными взгляда-
ми, еще менее может предвидеть косвенные результаты, являющиеся
следствием прямых результатов его мер. Так, например, возьмем слу-
чай, имеющий отношение к вышеприведенным: система "уплаты по
результатам" имела в виду единственно дать энергичный стимул препо-
давателям, не предполагая, что этот стимул вредно отзовется на здо-
ровье детей; никому и в голову не приходило, что учителя могут при-
нять систему "неудобоваримого преподавания" и будут производить
чрезмерное давление на слабых и неспособных детей, весьма часто к их
вреду; никто не предвидел, что во многих случаях следствием этой
системы являлось физическое ослабление, которое не может быть воз-
мещено знанием грамматики и географии.

Запрещение открывать кабаки без разрешения имело целью сох-

14*	419
ранение порядка в общественных местах. Тем, которые придумали эту
меру, и в голову не приходило, чтобы они могли иметь могучее и
вредное влияние на выбор. "Практичные" политики, предписавшие
обязательную линию нагрузки для торговых судов, и не воображали,
что кредит судовладельцев доведет эту линию нагрузки до крайнего
предела и что, от прецедента к прецеденту, все в том же направлении,
эта линия будет подниматься постепенно в лучших судах, что — как
мне изветно — уже и имеет место. Законодатели, которые сорок лет
тому назад законом принудили железнодорожные компании устанавли-
вать низкую проездную плату, рассмеялись бы, если бы им сказали, что
их закон может навлечь наказание на тех которые будут применять его
в самом ширком смысле. А между тем это именно и случилось с ком-
паниями, которые начали допускать третий класс в скорых поездах: на
них наложили пеню, равнявшуюся цене проездного билета для каждого
перевезенного таким образом пассажира. К этому примеру, взятому из
железнодорожной практики, присоединим факт, вытекающий из
сравнения способа управления железных дорог в Англии и во Франции.
Законодатели, принявшие меры к окончательному возвращению
французских железных дорог государству, никогда не думали, что это
могло повести к уменьшению выгод для пассажиров. Они не предви-
дели, что желание не обесценить собственности, которая должна будет
возвратиться к государству, помешает разрешению строить сопер-
ничающие железнодорожные линии, и что за отсутствием конкуренции
передвижение будет относительно медленным, дорогим и поезда будут
менее часты. Английский путешественник, как это доказал сэр Томас
Фаррер2, имеет сравнительно с французским большие преимущества в
отношении дешевизны, быстроты и частого следования поездов.

Но "практичный" политик, несмотря на подобные опыты, повторя-
ющиеся из поколения в поколение, продолжает принимать во внимание
одни только ближайшие результаты и, конечно, не думает о еще более
отдаленных, еще более общих последствиях, нежели те, которые мы
только что приводили в пример. Пользуясь вышеприведенной мета-
форой, мы заметим, что он никогда не задает себе вопроса, будет ли
политический момент, вызванный его мерой, моментом иногда умень-
шающимся, но в иных случаях и сильно увеличивающимся, или же
будет следовать общему направлению других аналогичных моментов, и
не может ли он присоединиться к этим моментам, чтобы произвести в
скором времени сложное движение, совершающее перемены, о
которых никто и не помышлял. Он рассматривает единственно дей-
ствие течения, произведенного его собственными законами, не видя,
что другие течения, уже существующие, и еще другие, следующие
данному импульсу, идут по тому же направлению, и ему никогда не
приходит в голову, что все эти течения могут соединяться и составить
поток, который совершенно изменит все существующие условия.
Иначе, говоря без метафоры: он не сознает ту истину, что помогает
создать известный тип социальной организации и что аналогичные ме-
ры, производя аналогичные изменения организации, все сильнее и силь-
нее стремятся сделать этот тип общим, до тех пор пока в известный
420
момент стремление сделается настолько сильным, что ничто не может
противостоять ему. Как каждое общество старается, по возможности,
установить в других обществах строй, аналогичный своему собствен-
ному, как в Греции спартанцы и афиняне одни перед другими старались
распространять свои собственные политические учреждения или как в
эпоху Французской революции абсолютные монархии Европы стара-
лись восстановить абсолютную монархию во Франции, тогда как
республика поощряла образование других республик, точно так же во
всяком обществе всякий строй стремится к распространению. Как
система добровольной кооперации, установленная товариществами или
ассоциациями с промышленными, коммерческими или другими целями,
распространяется в целой общине, точно так же распространяется и
противоположная система принудительной кооперации под
руководством государства, и чем более распространяется та или
другая, тем большую она приобретает силу. Главным вопросом для
политического деятеля должен бы всегда быть следующий: "Какой тип
социального строя я стремлюсь распространить?" Но этого вопроса
никогда никто себе не задает.

Мы постараемся разобрать этот вопрос. Рассмотрим общую тенден-
цию последних изменений, а также сопровождавшее их течение идей, и
мы увидим, куда нас этот приведет.

Возьмем в самой простой его форме вопрос, который ставится
каждый день: "Мы уже сделали это, почему бы нам не сделать и то?"
И всегда подразумевающееся уважение к прецедентам побуждает
неизменно расширять сферу регламентации. Распространяясь на все
большее и большее число отраслей промышленности, парламентские
акты, ограничивающие часы работы и предписывающие способы
обращения с рабочими, должны теперь применяться к магазинам. От
инспекции меблированных домов с целью ограничить число жильцов и
установить условия гигиены мы перешли к инспекции всех домов ниже
известной цифры найма, в которых живут несколько семей, а вскоре
перейдем и к инспекции всех маленьких домов. Приобретение и экс-
плуатация телеграфов государством послужили основой для требова-
ния, чтобы государство приобрело и эксплуатировало также и желез-
ные дороги. Доставка общественной администрацией умственной пищи
детям в некоторых случаях повела за собой доставку и телесной пищи
для них; а когда обычай этот сделается постепенно всеобщим, мы дож-
демся и того, что бесплатная доставка, предложенная в первом случае,
будет предложена и во втором. Это распространение есть логическое
следствие того правила, что для того, чтобы создать доброго граж-
данина, крепкое тело так же необходимо, как и солидный ум. А затем,
открыто опираясь на прецеденты, представляемые церковью, школой и
читальней, содержащимися на общественный счет, выставляют поло-
жение, что "удовольствие, в том смысле, в каком оно понимается в на-
ше время, должно быть регулировано и организовано так же, как и
труд".

Эти злоупотребления регламентацией следует приписать не только
прецедентам, но также и необходимости дополнить недостаточно
действительные меры, устранить различные неудобства, постоянно
вызываемые искусственно. Неуспех не разрушает веры в применен-
ные средства, но внушает мысль применять их более строгим образом
или в большем числе случаев. Так как законы против пьянства, издан-
ные еще в старинные времена и удержавшиеся до нашего времени,
когда новые ограничения продажи опьяняющих напитков занимают
многие ночи во время каждой сессии, не дали ожидаемых результатов,
стали требовать еще более строгих законов, запрещающих абсолютно
продажу этих питей в известных местностях. А затем и в Англии, по
всей вероятности, станут домогаться, так же как и в Америке, чтобы
такое запрещение было сделано всеобщим. Так как различные средства
для "искоренения" эпидемий не могли помешать оспе, лихорадкам и т.п.
производить свои опустошения, выставили новую меру: право дать
полиции осматривать дома, чтобы удостовериться, нет ли там заразных
больных, а также разрешить врачам осматривать любое лицо, чтобы
удостовериться, не страдает ли оно заразной или инфекционной
болезнью. Так как закон о бедных в течение многих поколений развил
привычку к беспечности, и число беспечных людей вследствие этого-
закона увеличилось, то теперь предлагают устранить причиненное
обязательной благотворительностью зло путем обязательного стра-
хования жизни или доходов.

Развитие этой политики, ведя за собой развитие соответствующих
идей, всюду поддерживает то мнение, что правительство должно вме-
шиваться каждый раз, когда что-нибудь идет не так, как следует. "Вы,
конечно, не желали бы, чтобы это зло продолжалось!" — говорят вам,
когда вы делаете какое-либо возражение против того, что делается в
данный момент. Что подразумевает это восклицание? Во-первых, оно
предполагает за несомненное, что всякое страдание должно быть
пресечено, а это неверно; многие страдания излечимы; пресекать их —
значит мешать действию лечения. Во-вторых, оно признает несомнен-
ным, что все страдания могут быть облегчены; между тем при недоста-
тках, присущих человеческой природе, многие страдания могут только
изменить форму или переместиться, причем эта перемена иногда
увеличивает их интенсивность. Восклицание это содержит в себе также
твердую уверенность в том, что правительство должно излечивать и
устранять всякого рода зло. Никто не спрашивает себя, есть ли другие
способы исправить зло известного рода и принадлежит ли данное зло к
числу тех зол, которые предлагаемое средство может устранить. Оче-
видно, что чем чаще вмешивается правительство, тем глубже укоре-
няется это воззрение и тем настойчивее требуется правительственное
вмешательство.

Всякое расширение административной регламентации ведет за собой
учреждение новых регулирующих агентов, более обширное развитие
чиновничества и усиление группы чиновников. Возьмите две чашки
весов; положите большую пригоршню дроби на одну и несколько
дробинок на другую, берите одну дробинку за другой с более нагружен-
ной чашки и перекладывайте их на менее нагруженную. В известный
момент получится равновесие, а если вы продолжите эту операцию, то
422
взаимное положение обеих чашек изменится в обратную сторону.
Представьте себе, что коромысло весов разделено на две неравные
части и что менее нагруженная чашка висит на конце более длинной
части коромысла; тогда перемещение каждой дробины будет произво-
дить гораздо более скорое изменение в положении чашек. Я пользуюсь
этим сравнением, чтобы показать, какой результат достигается
перемещением одного индивида за другим из управляемой массы
общества в состав правящего механизма. Перемещение ослабляет
первую и усиливает вторую гораздо более, чем это можно бы было
думать судя по относительно незначительному изменению в числе.
Сплоченная, относительно немноголюдная группа чиновников, связан-
ных одинаковыми интересами и действующих под руководством
центральной власти, имеет громадное преимущество над разрозненной
массой общества, не имеющей незыблемых правил поведения и
неспособной действовать согласно, иначе как под влиянием сильного
возбуждения. Вот почему организация чиновников, перейдя за
известный фазис развития, становится несокрушимой, как мы видим
это в бюрократиях на континенте.

Не только сила сопротивления управляемой части населения
уменьшается в силу увеличения правящей его части, но и частные
интересы многих частных лиц ускоряют еще изменения пропорции.
Разговоры, которые вы услышите всюду, показывают, что в наше
время, когда правительственные места раздаются по конкурсу, моло-
дых людей воспитывают так, чтобы они могли выдержать конкурсные
экзамены и получить места в общественных учреждениях. Результатом
этого является, что люди, которые при иных условиях были бы
недовольны развитием чиновничества, начинают смотреть на него если
и не благосклонно, то по крайней мере с терпимостью, так как оно
предоставляет возможность карьеры для их родных или близких. Все,
знающие насколько в высших и средних классах семьи желают
заручиться местами для своих детей, должны ясно видеть, что
расширение правительственного контроля пользуется сильной поддерж-
кой со стороны тех, которые, если бы были затронуты их личные
интересы, относились бы к нему враждебно.

Стремление к чиновничьей карьере увеличивается еще предпочте-
нием, оказываемым тем должностям, которые считаются почетными.
"Даже если жалованье его будет и не велико, то по крайней мере
занятие его будет благородно", — убеждает себя отец, добивающийся
правительственного места для своего сына. И относительная почет-
ность чиновничьей профессии в сравнении со служащими в торговом
деле увеличивается по мере того, как административная организация
приобретает большее значение и влияние в обществе и все более и
более стремится устанавливать понятие о чести. Честолюбивая мечта
всякого молодого француза заключается в том, чтобы получить
маленькую официальную должность в своем местечке, добиться затем
места в главном городе департамента и наконец, быть переведенным
на какой-нибудь высший административный пост в Париж. В России,
где развитие административной регламентации, являющееся характер-
ной чертой активной части общества, доведено до крайних пределов,
мы встречаем крайнюю степень такого административного честолю-
бия. Так, например, Уоллес (Wallace)3 цитирует следующее место одной
комедии: "Все люди, даже лавочники и сапожники, стремятся занять
какую-нибудь казенную должность, и человек, проведший всю жизнь,
не занимая никакого официального поста, почти что не считается
человеком".

Различным влияниям, действующим сверху вниз, соответствуют
надежды и прошения, возносящиеся снизу вверх. Люди, несущие
тяжелый труд и обремененные обязательствами, составляющие огром-
ное большинство, а тем более люди неспособные, получающие пос-
тоянно помощь и жаждущие еще более широкой помощи, поддержи-
вают все проекты, от которых ожидают того или другого благополучия
при посредстве административного вмешательства. Такие люди готовы
верить всякому, кто говорит, что эти благодеяния могут и должны
быть им оказаны. Они безусловно доверяют всем, тешащимся полити-
ческими химерами, начиная с оксфордских ученых и кончая неприми-
римыми ирландцами, и каждый раз, когда они видят, что общественные
деньги служат для их пользы, они укрепляются в надежде на подобные
же меры и в будущем. И по мере того, как усиливается вмешательство
государств в общественные интересы, растет между гражданами и
уверенность, что все должно делаться для них и ничего не требуется от
них. Мысль о том, что желанная цель должна быть достигнута личной
энергией или ассоциациями частной инициативы, делается с каждым
поколением все более и более чуждой людям, тогда как убеждение в
том, что эта цель должна быть достигнута при помощи правительства,
становится все более и более привычным, и наконец вмешательство
правительства начинает считаться единственно практическим способом.
Это движение самым ярким образом выразилось на последнем
конгрессе рабочих ассоциаций в Париже. В отчете своим доверителям
английские делегаты говорили, что между ними и их иностранными
коллегами "спорым пунктом являлся вопрос о том, в какой мере сле-
дует требовать от государства охраны труда". Они намекали этим на
столь поразительный в протоколах конгресса факт, что французские
делегаты всегда приводили правительственную власть как единствен-
ное средство удовлетворить их желания.

Распространение образования действительно и будет действовать в
том же смысле. "Мы должны давать образование нашим правителям",
- так сказал один либерал, вотировавший против освобождения от по-
датей. Да, если бы образование было достойно этого имени и если бы
оно давало необходимые политические сведения, от него многого мож-
но бы было ожидать. Но знать правила синтаксиса, уметь верно под-
считать итог, иметь кое-какие географические познания и память,
напичканную датами восшествия королей на престол и побед пол-
ководцев — все это столько же означет способность к политике, сколь-
ко талант к рисованию дает ловкость и быстроту для телеграфирова-
ния, или сколько уменье играть в крокет способствует хорошей игре на
скрипке. "Нет сомнения, — возражают мне, — что возможность читать
424
открывает путь к политическим знаниям". Правда, но пойдут ли по
этому пути? Застольные беседы доказывают, что из десяти человек
девять читают то, что их забавляет или интересует, а не то, что дает
им знание, и что менее всего они читают то, что содержит неприятные
для них истины или рассеивает их неосновательные надежды. Что на-
родное образование распространяет в публике сочинения, поддержива-
ющие скорее приятные иллюзии, нежели такие, которые указывают на
жестокую действительность — в этом не может быть никакого сомне-
ния. Один ремесленник пишет в Pall Mall Gazette (3 дек. 1883 г.): "Хоро-
шее элементарное образование внушает стремление к умственному
развитию, а умственное развитие возбуждает потребность во многих
вещах, совсем еще недоступных для рабочих... в горячей борьбе,
которую ведет настоящее поколение, для бедных классов совершенно
невозможно достигнуть их — вот почему они недовольны настоящим
положением вещей, и чем образование их обширнее, тем более они
недовольны. Поэтому многие из нас смотрят на Рескина4 и Морриса5
как на пророков".

Современное положение Германии дает достаточно очевидное
доказательство, что между причиной и следствием наблюдается именно
то соотношение, о котором говорит эта статья.

Так как люди, которых уверяют, что будущее социальное преобра-
зование принесет им громадные благодеяния, обладают избирательным
правом, то результат получается следующий: чтобы овладеть их
голосами, кандидат должен по меньшей мере воздержаться от того,
чтобы доказать им ложность их верований, если он не уступит соблазну
уверить их, что он сходится с ними в своих убеждениях. Каждый
кандидат в парламент принужден бывает предлагать или поддерживать
какой-либо новый закон как насущно необходимый. Более того: даже
главы партий, как те, коорые стараются сохранить власть, так и те,
которые стремятся к ней, каждый со своей стороны и наперерыв друг
перед другом стараются приобрести приверженцев. Каждый добивается
популярности, обещая более, чем его противник. Затем, как это
доказывают разногласия в парламенте, традиционная верность вождю
мешает подвергнуть сомнению внутреннюю ценность предложенных
мер. Некоторые представители насколько бессовестны, что подают
голос за предложения, которые они считают дурными в принципе,
потому что нужды партии и желание быть переизбранным требуют,
чтобы они поступали так. Таким образом, плохую политику защищают
даже те, кто видит ее недостатки.

Вместе с тем в публике идет деятельная пропаганда, находящая
себе опору во всех этих влияниях. Коммунистические теории, частью
усвоенные одна за другой парламентом и безмолвно, если не открыто,
поддерживаемые многими политическими деятелями, старающимися
приобрести сторонников, получают более или менее шумную поддерж-
ку со стороны народных вождей и проводятся далее стараниями органи-
зованных обществ. Такова, например, агитация в пользу национализа-
ции земли. С отвлеченной точки зрения проповедуемая система спра-
ведлива, но, как это всем известно, м-р Джордж6 и его друзья хотят
установить эту систему, игнорируя совершенно права нынешних вла-
дельцев и кладя ее в основу проекта, ведущего прямым путем к госу-
дарственному социализму. Кроме того, мы имеем демократическую фе-
дерацию Гайндмана7 и его последователей. Они говорят, что "кучка
грабителей, держащих в своих руках землю, не имеют и не могут
иметь иных прав, кроме грубой силы против нескольких десятков мил-
лионов, которых они обирают". Они кричат против "акционеров, кото-
рым позволили наложить руку на большие железнодорожные сообще-
ния". Они восстают "в особенности против деятельного класса капита-
листов, банкиров, фермеров, владельцев рудников, предпринимателей,
буржуазии, владельцев заводов, этих современных рабовладельцев, ко-
торые стремятся наживать все больше и больше за счет наемных ра-
бов, которыми они пользуются". Они думают также, что "давно пора
освободить промышленность из-под господства индивидуальной
алчности".

Нам остается доказать еще, что эти различные тенденции находят
ежедневную поддержку в печати. Журналисты, всегда остерегающиеся
сказать что-либо, что могло бы не понравиться их читателям, по
большей части следуют за течением и усиливают его. Они проходят
молчанием, если не защищают открыто, те самые меры, которые осу-
дили бы раньше. Об учении либерализма они говорят уже, как об
отжившей доктрине. "Идея социализма более не пугает людей", — вот
что мы читаем сегодня, а завтра тот город, который не допускает у
себя свободных библиотек, уже осыпают насмешками за его испуг
перед этой умеренной коммунистической мерой. Наконец, преиму-
щество в публике отдается тем газетам, которые утверждают, что эта
эволюция совершается и должна быть признана. Вместе с тем те, ко-
торые считают пагубным это созданное законодательством новое тече-
ние и которые предвидят, что будущее течение будет еще опаснее,
молчат в убеждении, что бесполезно рассуждать с людьми, находя-
щимися в состоянии политического опьянения.

Посмотрите, сколько условий способствуют к ускорению соверша-
ющегося преобразования. Во-первых, мы видим расширение регламен-
тации, авторитет которой, благодаря прецедентам, становится тем
сильнее, чем дольше существовала принятая система; затем — пос-
тоянную потребность в стеснении и административных ограничениях,
вытекающую из непредвиденных зол и неудобств, созданных прежними
стеснениями и ограничениями. Кроме того, всякое новое вмеша-
тельство государства укрепляет мнение, что государство обязано ус-
транять всякое зло и утверждать всякое благо. По мере того, как ад-
министративная организация, развиваясь, приобретает большую силу,
остальная часть общества теряет способность противодействовать ее
захватам и контролю. Увеличению числа должностей, открывающихся
благодаря развитию бюрократии, способствуют правящие классы,
которым она дает возможность доставлять своим друзьям и близким
прочные и почетные места. Граждане, вообще привыкнув смотреть на
получаемые через посредство общественных агентов блага, как на
блага даровые, постоянно соблазняются надеждой получить еще более.
426	-
Распространение образования, более способствующего распростране-
нию приятных заблуждений, чем горьких истин, укрепляет эти надеж-
ды и делает их достоянием всех и каждого. А хуже всего то, что эти
надежды поддерживаются кандидатами на выборах, желающими таким
образом усилить свои шансы успеха, и влиятельными государственными
людьми, ищущими этим путем популярности ради какой-нибудь партий-
ной цели. Видя, что их мнения нередко подтверждаются новыми, согла-
сными с их образом мыслей, законами, люди, одержимые политическим
бешенством, и неосмотрительные филантропы продолжают агитиро-
вать с усиливающейся энергией и возрастающим успехом. Журнализм,
всегда представляющий собой отголосок и орган общественного
мнения, укрепляет его с каждым днем, тогда как противоположное
мнение, все более и более падает, не находя себе защитников.

Таким образом, различные влияния способствуют увеличению кол-
лективного принуждения и уменьшению личной инициативы. И этой
перемене со всех сторон помогают составители проектов, из которых
каждый думает только о своем собственном проекте, а отнюдь не об
обгЦем преобразовании, которое он подготовляет по своему собствен-
ному плану и по другим однородным с ним планам. Говорят, что
Французская революция "пожрала своих собственных детей". Здесь, по-
видимому, подготовляется подобного же рода катастрофа. Многочис-
ленные преобразования, произведенные парламентскими актами, в свя-
зи с другими подготовляющимися изменениями, скоро приведут к госу-
дарственному социализу и потонут в большой, поднятой незаметно ими
самими, волне.

Но зачем называть это изменение "будущим рабством"? снова спро-
сят очень многие. Ответ очень прост. В каждом социализме подра-
зумевается рабство.

Что составляет идею рабства? Мы прежде всего представляем себе
ее в виде человека, которым владеет другой человек. Однако для того,
чтобы это владение не было только номинальным, следует сделать его
действительным, путем контролирования действий раба, причем
контроль этот производится обыкновенно в целях выгоды контроли-
рующего. Действительно же характерной чертой раба явлется то, что
он работает по принуждению, чтобы удовлетворить желаниям другого.
Это отношение зависимости имеет различные степени. Если мы
вспомним, что в начале раб этот был пленник, жизнь которого зависела
от того, кто взял его в плен, достаточно будет заметить при этом, что
существует тяжелая форма рабства, когда на раба смотрят, как на жи-
вотное и он должен тратить все свои силы на пользу своего господина.
При менее суровой системе рабу, хотя он и работает главным образом
на господина, ему дается немного времени, чтобы работать для самого
себя, дается и маленький участок земли, который он может обра-
батывать для того, чтобы иметь доволнительное подспорье к пище.
Позднее ему дано было право продавать продукты своего клочка земли
и оставлять себе вырученные за продажу деньги. Затем следует еще
более умеренная форма рабства, которая является там, где человек,
будучи свободным возделывателем собственной земли, побежден и
обращен в рабство. В этом случае он должен ежегодно доставлять
определенное количество работы или продуктов, или того и другого
вместе, пользуясь остальным для себя. Наконец, в некоторых случаях,
как например, в России до сравнительно недавнего еще времени,
крепостной получал позволение оставить имение своего владельца и
работать или торговать в другом месте под условием уплаты
ежегодной подати (оброка). Почему же мы называем в этих случаях
рабство более или менее суровым? Очевидно, наше мнение опре-
деляется степенью принуждения, при которой человек работает в
пользу другого вместо того, чтобы работать в свою собственную
пользу. Если вся работа раба отдается господину, рабство тяжелее, а
если отдается лишь небольшая доля его, то оно легче. Пойдем дальше.
Предположим, что владелец умирает, и что имение его вместе с рабами
переходит в руки душеприказчиков, или же предположим, что имение и
все, что оно содержит, куплено компанией — разве судьба раба улуч-
шится, если количество обязательного труда останется тем же? Пред-
положим, что вместо компании мы имеем общину — разве это составит
какую-нибудь разницу для раба, если время, которое он должен от-
давать чужой работе, так же длинно, а время, которым он может
располагать для себя, так же мало, как и прежде. Главный вопрос
состоит вот в чем: сколько времени он должен работать для других и
сколько времени он может работать для себя? Степень его рабства
колеблется сообразно с отношением между тем, что он должен дать и
что он может оставить для себя; а кто его господин: личность или
общество? — это не имеет значения. Если он должен отдавать весь
свой труд обществу и получает из общего достояния ту часть, которую
общество ему назначает — он раб общества. Социалистическая орга-
низация требует подобного рода рабства, и таково и есть рабство, в
которое мы впали, благодаря одной нововведенной мере и еще более
благодаря некоторым предложенным мерам. Рассмотрим сначала их
ближайшие, а затем и их более отдаленные последствия.

Система, введенная законами о жилищах рабочих, может разви-
ваться и без сомнения разовьется. Делаясь строителями домов, город-
ские советы естественным образом понижают стоимость иначе пос-
троенных домов и останавливают постройку других домов. Каждое
предписание, касающееся способа постройки и расположения квартир,
уменьшает выгоды строителя и побуждает его вложить свой капитал в
другое дело, которое бы не понижало его прибылей. Точно так же
домовладелец, находя, что маленькие дома доставляют больше забот,
и больше убытков, вследствие подчинения инспекции, вмешательства
администрации и связанных с этим расходов, видит, что его имущество
делается день ото дня все менее прибыльным, и стремится продать его;
но так как те же причины отпугивают покупателей, он принужден
продавать с убытком. Далее, эти все более и более многочисленные
правила, которые приведут, может быть, как предполагает лорд Грей8,
к требованию, чтобы домовладелец поддерживал хорошее санитарное
состояние своего дома изгнанием нечистоплотных жильцов и прибавил к
прочим своим обязательствам обязательство осматривать нечистоты,
428
несомненно вызовут новые предложения продажи и еще более
напугают покупателей, следствием всего этого явится обесценение
собственности. Какой же получится результат? Так как постройка
домов, и в особенности маленьких домов, будет встречать все более
многочисленные затруднения, публика потребует от местных властей
помочь этому недостатку. Городские и другие советы должны будут
строить все большее число домов или должны будут покупать дома, не
находящие по вышеупомянутым причинам покупателей среди публики,
и им действительно ввиду падения ценности и домов, будет выгоднее
купить их, нежели строить новые. К тому же эта процедура поведет за
собой еще одно следствие: всякий местный налог обесценивает еще
более собственность. Кроме того, когда, вследствие этих обстоя-
тельств, местные власти будут обладать большим числом домов, это
составит хороший прецедент для того, чтобы доставлять за счет
общины дома сельскому населению, как предлагает радикальная
программа и как того требует демократическая федерация. Последняя
настаивает на принудительной постройке здоровых жилищ для сельских
рабочих и ремесленников сообразно с величиною населения: очевидно,
то, что уже сделано, что делается теперь и что должно быть сделано в
скором времени, имеет целью осуществление социалистического
идеала, по которому община есть единственный домовладелец.

Таково было бы и следствие системы, касающейся владения землей
и ее эксплуатации. Увеличивающееся число общественных учреждений
требовало бы также и большого числа общественных агентов, содер-
жимых на все более и более отягощаемый общественный бюджет, а
вследствие этого уменьшалась бы все более и более доходность земли,
до тех пор, пока, благодаря обесценению земли, сопротивление измене-
нию формы владения делалось бы все слабее. И теперь уже, как
известно, во многих местах трудно иметь фермеров, даже сильно по-
нижая арендную плату, и участки более низкого достоинства остаются
в некоторых случаях невозделанными или, когда их возделывает сам
владелец, они часто приносят убыток. Очевидно, что доход с земельной
собственности недостаточно велик, чтобы взимать с него — для содер-
жания многочисленных административных должностей — тяжелые
местные подати, которые поглощают его до такой степени, что вла-
дельцы земли стараются продать ее и извлечь наибольшую выгоду из
таким образом реализованного, весьма уменьшенного капитала: они
эмигрируют и покупают земли, не обложенные тяжелым налогом.
Такой образ действий неизбежно приведет, наконец, к тому, что земли
худшего качества останутся невозделанными, и тогда предъявленное
мистером Арч9 требование сделается более общим. Мистер Арч в
своей речи к радикальному собранию в Брайтоне, утверждая, что зем-
левладельцы не извлекают из земли столько пользы, сколько требует
общественное благо, говорит: "Я желал бы, чтобы нынешнее прави-
тельство подвергло голосованию закон об обязательном возделывании
земли". Это предложение встречено было сочувственно, и оратор за-
щищал его, приводя в пример обязательную прививку оспы (указывая,
таким образом, на влияние прецедентов). И на этом требовании будут
429
настаивать не только вследствие необходимости сделать почву более
продуктивной, на также и вследствие потребности дать работу
сельскому населению. Когда правительство распространит обычай
нанимать безработных для обработки покинутых земель или земель,
приобретенных по низким ценам, мы будем недалеки от той органи-
зации, которая по программе демократической федерации должна сле-
довать за приобретением земель государством, а именно от органи-
зации земледельческих и промышленных армий под контролем прави-
тельства и по принципам кооперации.

Если кто-нибудь будет сомневаться в том, что можно достигнуть
таким путем подобного переворота, то вот факты, доказывающие, что
это возможно. В Галлии в эпоху упадка римской империи "так мно-
гочисленны были получающие в сравнении с платящими, так тяжело
было бремя налогов, что земледелец не выдержал тяжести взваленных
на него обязательств: поля были покинуты и леса выросли там, где
прежде проходил плуг". Точно так же перед Французской революцией
общественные обязательства стали так тяжелы, что многие поля
оставались невозделанными и многие фермы опустели; четвертая часть
всей почвы была совершенно невозделана, а в некоторых провинциях
половина земли была под паром. В Англии мы были свидетелями по-
добных же фактов. При старом законе о бедных налоги поднялись в
некоторых приходах до половины суммы доходов, а в некоторых мес-
тах фермы оставались без фермеров; в одном месте налоги поглотили
даже все, что производила почва.

"В Челсбери, в Букингемпшире, в 1832 г. налог в пользу бедных был
внезапно отменен, потому что невозможно было собрать его, так как
землевладельцы отказались от своей арендной платы, фермеры — от
своего найма, а пастор — от своего поля и от десятинного сбора в его
пользу. Пастор Джестон передает, что в октябре 1832 г. приходские
администраторы прекратили свою деятельность, а бедные, собравшись
толпой у его дома в то время, как он был еще в постели, стали просить
у него совета и пищи. Благодаря собственным весьма скудным
средствам, благодаря помощи сострадательных соседей и налога на
соседние приходы, ему удалось некоторое время помогать им".

И комиссары прибавляют, что "добрый пастор советует разделить
все земли между способными к работе бедными" в надежде, что если им
будут оказывать поддержку в течение двух лет, они будут в состоянии
содержать себя сами. Факты эти, подтверждая предсказание, сделан-
ное в парламенте относительно того, что если закон о бедных продер-
жится тридцать лет, земля останется невозделанной, ясно показывают,
что увеличение общественных налогов может привести к обязательной
культуре земли под контролем правительства.

Затем следует переход железных дорог в собственность государства,
уже совершившийся на большей части материка. В Англии эту систему
очень восхваляли несколько лет тому назад, а теперь, по почину госу-
дарственных деятелей и публицистов, демократическая федерация сно-
ва предлагает "приобретение железных дорог государством с вознаг-
раждением или без оного". Очевидно, что совместное давление сверху
430
и снизу приведет к этому изменению, соответствующему господствую-
щей политике, и за ним последуют и другие, связанные с нею изме-
нения. Прежние владельцы железнодорожных линий сделались главами
большого числа фабрик и заводов, имеющих то или другое отношение
к железным дорогам. Стало быть, государство будет принуждено вы-
купить и их после покупки железных дорог. Имея уже в своих руках
исключительное управление почтой и телеграфом и готовясь взять
себе также монополию перевозки кладей, государство будет не только
перевозить пассажиров, товары и руду, но к различным своим произ-
водствам присоединит и многие другие. Теперь уже оно не только
строит казармы для флота и армии, порты, доки, молы и т.д., оно
сооружает суда, фабрикует ружья, льет пушки, изготовляет одежду и
обувь для армии, а когда оно овладеет железными дорогами "с воз-
награждением или без оного", как говорят члены демократической фе-
дерации, оно будет производить деготь, сало, и сделается собствен-
ником транспортных судов, каменноугольных копей, каменоломень,
омнибусов и т.п. Пока же его местные представители, муниципальные
управления, во многих местах уже взявшие на себя снабжение водой,
газом, завладевшие трамваями, банями, возьмутся и за другие пред-
приятия. Когда государство, таким образом, станет непосредственно
или через своих делегатов во главе многочисленных заведений для
производства в обширных размерах и оптовой продажи, тогда будут
налицо хорошие прецеденты для распространения его функций и на
розничную продажу по примеру французского правительства, давно
уже ведущего мелочную торговлю табаком.

Таким образом становится очевидным, что происшедшие и имеющие
произойти, а также и предложенные изменения приведут нас в конце
концов к тому, что государство сделается не только владельцем зе-
мель, жилищ и путей сообщения, причем управлением и эксплуатацией
будут заведовать правительственные должностные лица, но и к захва-
ту государством всех отраслей промышленности: так как частная про-
мышленность, будучи не в силах конкурировать с государством, кото-
рое все может устроить сообразно со своими нуждами, мало-помалу
исчезнет точно так же, как многие свободные школы исчезли благодаря
возникновению школ, поставленных под надзор правительственной
власти. Таким образом будет достигнут идеал социалистов.

Но идя к тому идеалу, к которому стремятся вместе с социалистами
и так называемые "практические" политики, идеалу, на который
социалисты любят взирать с его блестящей стороны, посмотрим и на
его темную сторону, от которой они отворачиваются? Вообще мы за-
мечаем, что люди накануне свадьбы все видят в розовом свете, ос-
танавливаясь только на обещаемых браком удовольствиях и вовсе не
думая о сопровождающих его неприятностях. Другой пример того же
рода мы видим в исступленных политиках и фанатических революцио-
нерах. Пораженные бедствиями, существующими при настоящей орга-
низации общества и не желая приписывать их недостаткам челове-
ческой природы, плохо приспособленной к социальному строю, они во-
ображают, что могут сейчас же помочь злу тем или другим преоб-
разованием. А между тем, если бы их планы и удались, то это имело
бы место лишь под условием замены одного зла другим. Короткого
рассуждения достаточно было бы, чтобы показать им, что с предла-
гаемыми ими преобразованиями им пришлось бы отказываться от своих
вольностей по мере того, как увеличивалось бы их материальное
благосостояние.

Ни одной формы кооперации, в больших или малых размерах, нельзя
установить без регламентации, следовательно, без подчинения регули-
рующим агентам. Даже собственные организации социалистов, имею-
щие целью социальные изменения, могут служить им примером в этом
отношении. Кооперация должна иметь свои собрания, своих местных и
общих агентов, своих начальников, которым приходится повиноваться
во избежание недоразумений и неудач.

Опыт тех, кто горячо восхвалял новый социальный строй под
отеческим надзором правительства, показывает, что даже в общест-
вах, организованных по почину частных лиц, власть правящей части
становится настолько сильна, что часть подчиненная начинает роптать
и отказывает повиноваться. Рабочие ассоциации, ведущие нечто вроде
промышленной войны для защиты интересов рабочих против выгод
хозяев, находят, что пассивное повиновение необходимо для того,
чтобы деятельность их была плодотворна, так как разногласия членов
только вредят успеху. Даже в кооперативных обществах, производи-
тельных или потребительных, где не требуется такого повиновения,
как там, где преследуется оборонительная или наступательная цель,
управляющие приобретают такое преобладание, что члены начинают
жаловаться на "тиранию администрации". Посудите же о том, что
будет, когда вместо сравнительно многочисленных ассоциаций, в кото-
рых можно участвовать или не участвовать по желанию, у нас будет
одна национальная ассоциация, в которую будет включен каждый
гражданин, и из которой ему нельзя будет выйти, не покидая страны.
Представьте себе, каково будет при этих условиях самовластие иерар-
хически построенного и централизованного чиновничества, держащего
в своих руках средства общины и имеющего в своем распоряжении всю
силу, которую оно сочтет необходимой, чтобы заставить выполнять
свои декреты и поддерживать то, что оно называет порядком. Нечего
удивляться тому, что Бисмарк высказывает склонность к государствен-
ному социализму.

Затем, когда они сознают — а они должны сознать это, если только
подумают о конечных результатах своих проектов, — какую громад-
ную власть будет иметь в руках правящий класс в новом социальном
строе, описанном столь великолепными красками, пусть тогда защит-
ники его спросят себя, в каком направлении будет функционировать
эта власть. Не останавливаясь исключительно, как они это обыкно-
венно делают, на материальном благосостоянии и на удовлетворении
умственных потребностей, которым должно заняться благодетельное
правительство, пусть они обратят внимание на то, какой ценой при-
дется за это заплатить. Чиновники не могут создать необходимых
средств: они могут только распределять между индивидами то, что
432
индивиды совместно произвели. Если общественная администрация
должна удовлетворять нужды индивидов, то она должна требовать,
чтобы индивиды доставляли ей необходимые для того средства. Сог-
лашения между хозяином и рабочим как при нашей настоящей системе
быть не может, — проект исключает это соглашение. Вместо этого
будет приказание, отдаваемое местными властями рабочим и принятие
рабочими назначенной властями работы. И такова в действительности
ясно, хотя, по-видимому, и бессознательно, определенная членами де-
мократической федерации организация. Они действительно предлагают
поручить производство "земледельческим и промышленным армиям под
контролем государства", забывая, вероятно, что армии обусловливают
иерархию офицеров, которые станут требовать повиновения, так как
иначе не могут быть обеспечены ни порядок, ни производительный
труд. Таким образом индивид подчинится управляющей части нации,
как раб своему господину.

"Но правительство было бы господином, назначенным им самим и
другими, господином, который, следовательно, всегда должен бы был
быть начеку; господином, который контролировал бы его самого и дру-
гих лишь настолько, насколько это необходимо для интересов каждого
в частности и всех вообще".

На это возражение прежде всего мы ответим, что если даже это и
действительно так, то каждый член общины, как индивид, был бы ра-
бом общины в ее составе. Подобное отношение существовало обык-
новенно в воинствующих общинах, даже в почти народных формах
правления. В Древней Греции был принят принцип, что гражданин не
принадлежит ни себе, ни семейству, а государству, так как государство
у греков значило то же, что община. И эта доктрина, приспособленная
к такому государству, где война велась непрерывно, бессознательно
вводится теперь социализмом в государство, которое должно быть
чисто промышленным. Услуги каждого человека будут принадлежать
всем вообще и эти услуги будут оплачиваться властью по ее усмот-
рению. Таким образом, даже если власть будет столь благодетельна,
как нам обещают, рабство, как бы ни была умеренна его форма, будет
неизбежным результатом такой организации.

Во-вторых, мы отметим следующее: администрация недолго оста-
нется такою, какой нам ее обещают, и переносить рабство будет не
легко. Социалистическое мышление страдает теми же ошибками, как и
мышление "практического" политика: предполагается, что администра-
ция будет действовать так, как этого желают, но этого никогда не
бывает. Коммунистический механизм, так же, как и механизм ны-
нешнего социализма, неизбежно зависит от элементов существующей
человеческой природы, недостатки которой будут порождать одинако-
вое зло, как в том, так и в другом случае. Любовь к власти, често-
любие, несправедливость, нечестность часто в течение сравнительно
недолгого времени являются причиной распадения частных организа-
ций, так же, где их влияние накопляется с каждым поколением, они
неизбежно приведут к гораздо большим и гораздо труднее поправимым
бедствиям, так как правительственная администрация, более обширная
15.0 свободе	433
и сложная и снабженная всеми средствами, будет всевластной, раз она
достигнет полного развития и утверждения. В доказательство того, что
периодическое применение избирательного права не устранит этого
результата, приведем в пример французское правительство. Народное
при своем основании и подвергающееся через короткие промежутки
времени народному суждению, оно тем не менее до такой степени по-
пирает права граждан, что английские делегаты на недавнем конгрессе
рабочих ассоциаций говорят: "Это позор для республиканской нации и
аномалия в республике".

И кончилось бы все это возвращением к деспотизму. Дисципли-
нированная армия гражданских чинов так же, как и армия военных
чинов, дает высшую власть начальствующему лицу, власть, которая
не раз уже вела к самовластию как в средневековой Европе, а еще
более в Японии; мало того, у французов это случилось в весьма не-
давнее время. Признания г. де Мона показали, с какою легкостью гла-
ва конституционного государства, избранный целым народом, отдаю-
щим ему свое доверие, может с помощью немногих, не особенно ще-
петильных личностей обессилить народное представительство и сде-
латься абсолютным монархом. Мы имеем все основания думать, что
те, которые достигли бы власти в социалистической организации не
остановились бы ни перед какими средствами, чтобы осуществить свои
цели. Когда совет демократической федерации говорит нам, что акцио-
неры, которые, иногда наживая, но часто и теряя, создали нашу же-
лезнодорожную сеть и таким образом способствовали великому раз-
витию национального благосостояния, "наложили руку" на наши пути
сообщения, мы можем ответить на это, что те, которые находились бы
во главе социалистической администрации, могли бы дать неправильное
толкование правам лиц и классов, стоящих под их властью. И когда
члены того же совета утверждают, что государство должно бы было
взять в свое владение железные дороги "с возмещением или без оного",
мы можем предположить, что принципы справедливости не помешали
бы вождям идеального и вожделенного общества следовать любой
политике, раз только они будут считать ее необходимой, и при том
политике, всегда обеспечивающей их преобладание. Достаточно было
бы войны с соседним обществом или какого-нибудь внутреннего
волнения, требующего подавления силой, чтобы разом преобразить
социалистическую администрацию в крайнюю тиранию, подобную
тирании древнего Перу. При таком правительстве народная масса,
управляемая иерархией должностных лиц и контролируемая во всех
внутренних и внешних своих проявлениях, работала бы для того, чтобы
содержать организованную группу, сохраняющую в своих руках
власть, тогда как ей самой оставалось бы лишь столько средств, чтобы
влачить жалкое существование. И затем возвратился бы, только в
иной форме, тот государственный режим, та система обязательной
кооперации, традиции которой олицетворяет до известной степени
старый торизм и к которой возвращает нас новый торизм.

"Но мы будем стараться уберечься от этих зол, мы примем все
предосторожности, чтобы отвратить подобные беды", — скажут, без
434
сомнения, фанатики. Как "практические" политики с их новыми регули-
рующими мерами, так и коммунисты с их проектами реорганизации
труда, ответят одно и то же: "Правда, что подобные проекты претер-
пели крушение по непредвиденным причинам, или по несчастной
случайности, или по недобросовестности тех, которым поручено было
их выполнение: но на этот раз мы воспользуемся прежним опытом и
достигнем цели". Нет, по-видимому, никакой возможности вбить этим
людям в голову ту, однако, достаточно очевидную истину, что преус-
пеяние общества и доля справедливости в его организации зависят в
сущности от характера его членов, и что ни какой прогресс не может
осуществляться без усовершенствований в характере, происходящих от
мирного труда, подчиненного правилам хорошо регулированной со-
циальной жизни. Не только социалисты, но и так называемые
либералы, подготовляющие им путь, думают, что при уменье недос-
татки человечества могут быть исправлены хорошими учреждениями.
Это чистая иллюзия. Каков бы ни был социальный строй, несовер-
шенная природа граждан будет проявляться в их дурных действиях. Та-
кой политической алхимии, с помощью которой можно было бы прев-
ращать олово инстинктов в золото поступков, не существует.
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Это сладкое слово "свобода", безусловно, — одно из самых употре-
бимых в политическом лексиконе. Дав название влиятельнейшему
политическом течению — либерализму, оно, казалось бы, не содержит
в себе никаких секретов и неразгаданных тайн. Более того, благодаря
французам, у нас есть и живописный (Делакруа "Свобода на барри-
кадах"), и скульптурный портреты Свободы (статуя Свободы в Нью-
Йоркском порту), что делают ее столь же несомненной, как Венеру
Милосскую*.

К сожалению, слово свобода стало общим местом. Диктаторские, то-
талитарные режимы тоже клянутся ею, провозглашают себя спаси-
телями и опекунами подлинной свободы. Давно уже известно, что во
имя свободы совершались не только величайшие подвиги, но и вели-
чайшие преступления.

Неискушенного читателя, если отважится он войти в дебри
философских идей и теорий, посвященных проблеме свободы ожидает
обескураживающее открытие. Свобода здесь выступает в разном
обличье и сочетаниях. Она оборачивается необходимостью, прикиды-
вается рабством, ходит под ручку то с выбором, то со своим двойни-
ком — волей. Ей можно увидеть облаченной то в белоснежные одежды
святой, то разряженной в пестрый наряд блудницы. Наконец, она
размножается и становится "гражданскими свободами".

Удивительно ли после этого, что признанные борцы за гражданские
права, демократы, вольнодумцы, либералы нередко отвергают понятие
свободы как философскую фикцию или предрассудок обыденного созна-
ния, а такие выражения, как свобода воли, объявляют лишенными вся-
кого смысла. Признание свободы в этих случаях связывается со случай-
ностью, индетерминизмом в природе и обществе. В ней видят создан-
ный всемогущим Господом камень, который он сам не может поднять.

Действительно, интуитивно понятная свобода трудно выразима кон-
цептуально и, если принять толстовское определение метафизики как
науки о том, что невыразимо словами — типично метафизическая проб-
лема.

Однако все это — не основание для того, чтобы либерализм как
политическая философия отказывался от своего исконного родства со
свободой.

Имеется в виду известное выражение И.С. Тургенева: "Венера Милосская
несомненнее принципов Французской революции".
Древнегреческое слово eXeuOepir) не вдруг стало философским тер-
мином и долгое время означало независимость, свободное состояние,
свободу от налогов, также как и древнеримское libertas. Значение этого
слова неотделимо от противоположного состояния — рабства. У Ге-
раклита война (полемос) "... одних творит рабами, других — свобод-
ными".

Возникновение античной демократии, т.е. народоправства свободно-
рожденных, придает политический и юридический статусы свободе, как
зафиксированным в законе личным правам граждан полиса, но отрицает
природное равенство людей. Признание полной свободы, личной
независимости и права пользоваться доходами от своего имущества за
коренными гражданами полиса диссонировало с ущемлением прав у
приезжих (метеков) и почти полным отсутствием прав у рабов.

Экономическая основа феномена демократии — частная собствен-
ность. Демократический строй, созданный по мнению Аристотеля,
реформами Солона, опирался на многочисленный средний класс соб-
ственников. По свидетельству оратора Исократа, после персидских
войн в Афинах не было гражданина, который не мог бы прокормить
себя сам. Экономическая независимость и та решающая роль, которую
демос сыграл в отражении персидской угрозы на суше и на море,
явились долговременными предпосылками и питательной почвой
демократии. Ее моральное достоинство осознавалось философами-де-
мократами. Атомист Демокрит считает, что бедность при демократии
предпочтительнее так называемой счастливой жизни при монархии, как
свобода предпочтительнее рабства.

Развитие демократии, демократического сознания шло так интен-
сивно, что уже Перикл в своей знаменитой надгробной речи, передан-
ной Фукидидом, имел основания подвести некоторые итоги, сделать
обобщения и по существу сформулировать основные статьи демокра-
тического кредо. Среди них — равенство перед законом, невмеша-
тельство в частную жизнь, равное участие в работе политических и
юридических органов, открытость и гласность при обсуждении и при-
нятии важнейших государственных решений и др.

Атмосфера открытости, привлекшая многочисленных чужестранцев,
гарантированность личных прав подтверждаются знаменитой 12-ой
речью оратора Лисия, который вспоминает, что Перикл уговорил его
отца Кефала приехать в эту страну: "Он прожил 30 лет, и никогда ни
мы, ни он не заводили ни с кем тяжбы и сами не были под судом;
напротив, при демократическом режиме мы жили так, что сами не
затрагивали других, и от других не видали обид"1.

Замечательным достижением античной демократии было учрежде-
ние и успешное функционирование Делосского союза, объединяющего
ряд городов под руководством Афин. Парадигмальное значение этой
федерации, которая часто и в древности, и впоследствии подвергалась
несправедливой критике, показал Д. Грот в "Истории Греции".

Аристотель в "Политике" выражает общее мнение, когда говорит,

1 Лисий. Речи. М„ 1933. С. 179.
что демократия обыкновенно определяется двумя признаками: сосредо-
точением власти в руках большинства и свободой. Однако существова-
ние рабства даже и в патриархальной форме (как в перикловых Афи-
нах), и, в частности, возможность продажи в рабство свободнорожден-
ных граждан-эллинов несомненно ставили и заостряли проблему мета-
физической сущности свободы. У философов — сторонников "открыто-
го" и "закрытого" общества — были разные ответы на этот вопрос.

Знаменитую "гомо-мензуру" (человек-мера) Протагора толкуют
часто однобоко. Вывод Протагора "все истинно" обвиняли в субъек-
тивизме, релятивизме и прочих смертных грехах. Между тем ато-
мистический человек Протагора решает проблему — существуют или
не существуют боги, красота, добро — в соответствии со своим правом
на собственное мнение. Протагоровский афоризм — это демокра-
тический бунт против монополии на истину "высоколобых аристократов
духа", чудом уцелевшая драгоценная страница огромного корпуса
демократической литературы2, затонувшего как Атлантида в ката-
клизмах Истории.

Между тем, хотя античная демократия позволяла каждому граж-
данину жить "по личным склонностям", она исторически не могла
обеспечить суверенитет субъекта по важнейшим мировоззренческим
вопросам — Свобода только что ступила на Землю и ей предстоял
долгий путь, полный опасностей, взлетов и падений.

Впрямую метафизикой свободы греки занялись после завоеваний
Александра Македонского. Если у Аристотеля пока еще дискутируется
только свобода выбора, т.е. "осмысленное стремление", то уже Эпикур
предпринял попытку натуралистического обоснования свободы как
таковой. Атом способен спонтанно, без внешнего воздействия откло-
ниться от прямолинейного пути. Так Эпикур "спасает" материальную
свободу — свободу действия. Но к чему должен стремиться человек?
В призыве Эпикура "проживи незаметно" сквозит "историческая уста-
лость" античного мира. Парадоксально, что конкуренты эпикурейцев и
их философские оппоненты — стоики — утверждали, что в космосе все
строго детерминировано, поскольку действует божественный мировой
закон, и свобода заключается в разумном следовании этому закону.
Отказ подчиниться ему ничего не меняет в судьбе человека, но
прибавляет страданий, ибо Провидение все равно заставит произойти
то, что предопределено. Вместе с тем стоики призывают к деятельной
динамичной жизни, хотя у человека нет ни малейшего шанса стать
кузнецом своего счастья.

У стоиков свобода впервые представлена необходимостью, и это
превращение широко распространено в философской алхимии. И снова
парадокс — "естественный закон" стоиков, равняющий всех людей,
сыграл выдающуюся роль в последующей истории гражданской сво-
боды. Именно на нем римские юристы основывали свое jus naturale (ес-
тественное право), из которого уже в Новое время возникли основы
международного права и понятие неотчуждаемых прав человека.

2 См.: Бергер А.К. Политическая мысль древнегреческой демократии. М„ 1966.
438	“
Проблема духовной свободы суверенной личности приобрела особую
остроту с возникновением христианства. Уверовавший в Христа спа-
сается, кто бы он ни был — иудей, эллин, разбойник или мытарь.
Необходимость перестает быть неволей, а свобода — произволом. Ир-
рациональный, но в то же время сознательный акт обретения хрис-
тианской добродетели — новый аспект свободы. Однако реализация
персональной воли после канонизации текстов Священного писания и
возникновения догматического богословия стала почвой для болезнен-
ной антиномии: свободная человеческая воля противоречила Божест-
венному Предопределению. Тут дело не только в том, что первород-
ный грех, лежащий после грехопадения Адама на всем человечестве,
не может быть искуплен без Божьей благодати, а в том, что ставится
под сомнение свобода выбора самого Адама. Как сокрушенно призна-
вался Блаженный Августин: "Когда защищаешь свободу воли, то ка-
жется, что отрицаешь благодать Божию, а когда утверждаешь бла-
годать, то кажется, что упраздняешь свободу"3.

В эпоху Средневековья проблема свободы трактовалась исклю-
чительно в теологическом плане. Между тем светские, мирские граж-
данские свободы начали по-немногу возрождаться в виде завоеванных
различными социальными группами привилегий (Великая Хартия воль-
ностей, городское самоуправление, уставы Университетов и т.п.).

Высвобождение общества из-под контроля, диктата и регламентации
Церкви произошло в эпоху Реформации и ранних буржуазных ре-
волюций. Парадоксально, что протестанты, в корне меняя духовный и
материальный облик Европы, в своей идеологии опирались не на сво-
добу воли, а на веру в Предистинацию (Предопределение). Спасение
для протестанта — глубоко интимная проблема, в решении которой
церковь некомпетентна. Протестант мог интроспективно попытаться
предугадать Божий приговор в отношении своей души, или же испы-
тать себя в практических делах. Той другое требует, однако, духовной
и материальной свободы.

Классическое выражение требований политической и религиозной
свободы получило в эпоху Английской буржуазной революции. Война
короля Карла I с парламентом, ее трагический исход, суд и смертный
приговор королю возобновили древнюю проблематику общественного
договора между правителями и подданными, и до предела заострили
проблему абсолютной власти в ее отношении к автономной и су-
веренной личности.

Ярким документом той поры является речь поэта Джона Мильтона,
обращенная к парламенту и названная по примеру древнегреческого
оратора Исократа Ареопагитикой, т.е. выступление перед верховным
правящим органом. Речь посвящена предварительной цензуре печат-
ных изданий. Аргументы Мильтона не потеряли свою силу и убеди-
тельность не только в XIX в., когда по существу были воспроизведены
Миллем, но и в наш "просвященный век", поскольку эта практика
сохранилась до сих пор.	, .... ......

3 Брокгауз, Эфрон. Энциклопедический словарь. Т. 58. С. 164.	. i
Выступивший несколько позже Джон Локк — систематизатор эмпи-
ризма, создатель политической философии либерализма (хотя, как это
часто бывает, сам термин либерализм закрепился в обращении только в
начале XIX в,). Обобщая теорию и практику Английской революции
после завершения Славной революции 1688 г. Локк сформулировал
условия осуществления духовной и материальной свободы (две работы
о веротерпимости — "Опыт" и "Послание" — и главное его политоло-
гическое произведение — "Два Трактата о Правлении" 1690 г.). В пер-
вом Трактате подвергнута обстоятельной критике идея абсолютной
власти, во втором — показаны наиболее оптимальные формы поли-
тического устройства, которые могли бы обеспечить гражданам глав-
ную материальную свободу: "мирно и безопасно пользоваться своей
собственностью". Чтобы сохранить общество и упорядочить отношения
между людьми и государством, которое лишается права уничтожать,
порабощать и умышленно разорять подданных, требуется установить
законодательную власть. Законы нуждаются в непрерывном испол-
нении, поэтому необходимо, чтобы все время существовала власть,
которая следила бы за исполнением созданных и действующих
законов4. Существование независимых судебных органов создает ба-
ланс сил, препятствующий возникновению противоестественной абсо-
лютной власти.

Локк как философ и добрый протестант имел теоретические и
конфессиональные сложности с проблемой свободы, ведь недаром Кант
заметил, что свобода — камень преткновения для всех эмпириков.
Кроме того, Локку казалось бессмысленным выражение "свобода во-
ли", — свободен человек, личность, воля же находится в его
распоряжении. Между тем ст. 9 Вестминстерского исповедания веры
так и озаглавлена "О свободной воле".

Признавая принципиально свободу действия, Локк тем не менее ко-
леблется в определении главного мотива действия — то это стрем-
ление к наибольшему благу (в первом издании "Опытов о человеческом
познании"), то это "беспокойство" (в последующих изданиях). Однако
судя по его собственному признанию, и это решение не вполне удов-
летворительно.

Усвоение и развитие опыта английского протолиберализма с
французской ясностью и блеском демонстрируют Вольтер и Монтескье,
жившие при абсолютизме. Их младший современник Ж.Ж. Руссо,
наряду с Вольтером, видимо, самый популярный писатель эпохи
Просвещения, соединяет идею свободы с демократически понятым
эгалитаризмом, толкуемым в уравнительном духе. Его рационализм
порождает мистическую общую волю, о которой известно только то,
что о ней ничего не известно, но которая позволяет всем последующим
демагогам вплоть до нашего времени клясться и божиться именем
народа, его мнением, благом и т.п. и т.д. По замечанию А.И. Герцена,
"в отличие от шуток Вольтера, которые напоминали герцога Сен-
Симона и герцога Ришелье, остроумие Руссо ничего не напоминает, а

4 Локк Д. Соч. в трех томах. М., 1988. Т. 3. С. 347.
предсказывает остроты Комитета общественного благосостояния"5
(имеется в виду комитет общественного спасения). Как известно,
Робеспьера называли кровавой рукой Руссо.

Революционные эксперименты — так называемое практическое
осуществление культа Разума — совершаемое во имя Свободы, Ра-
венства и Братства, санкционированные демократией, сопровождались
массовыми репрессиями и закончились узурпацией власти удачливым и
одаренным диктатором — гением зла, появление которого незадолго до
своей смерти предсказывала Екатерина П.

Между тем Великобритания подошла к переломному в европейской
истории 1789 г., обогащенная опытом многолетнего правления вигов
(первой по сути либеральной партии) и потрясенная отпадением
североамериканских колоний, а этого серьезного испытания не вы-
держали многие прогрессивно мыслящие политические деятели..

В теоретическом отношении, однако, доктрина либерализма полу-
чила мощный позитивный импульс в лице шотландских теоретиков
"морального чувства" Ф. Хатчесона, Д. Юма, Генри Хоума и Адама
Смита. Они создали систему внерациональной этики, поскольку не
разум, а именно моральное чувство дает дистинкцию (различение)
добра и зла. Отсюда вырастают иные задачи политических институтов
и политической теории. Знание психологической карты субъекта, его
характера, привычек, внутренних чувств позволяет практически
безошибочно вычислить его мотивы и предсказать поступки. На этом
основании, полагает Д. Юм, можно построить строго научную теорию
политики. Государству не следует мешать нормальным отправлениям
человеческой природы. Гармония человека и общества гарантируется
естественным совпадением их интересов. Всеобщий детерминизм
исключает всякую случайность, отождествляемую Юмом со свободой.
Юм и Хоум признают ее психологической иллюзией.

Младший современник Д. Юма и его близкий друг Адам Смит также
принадлежит к теоретикам морального чувства. Его первая книга,
посвященная теории нравственных чувств меньше известна, чем
фундаментальный труд "О причинах богатства народов", где Смит, в
чем-то предвосхищая современную синергетику, показывает преиму-
щества самоорганизующейся и саморегулирующейся рыночной эконо-
мики — идея, ставшая основой экономической политики многих ли-
беральных партий. Эта "невидимая рука" Смита, лучше всяких
тщательно разработанных проектов поднимающая благосостояние
общества, — любимое словцо всех приверженцев laisser faire (позво-
ляйте делать, кто что хочет).

И. Бентам, считавший себя последователем Юма и Смита —
противник такой стихийности. Он создает бухгалтерски рассудочный
утилитаризм, подхваченный и развитый Джеймсом Миллем и другими
философами-радикалами и ставший этическо-философской основой
либерального течения в Англии XIX в.

Но "разжалование" разума в "раба страстей" у Юма, или низведение

5 Герцен А.И. Соч. в восьми томах. М., 1955. Т. 2. С. 325.	И 
его до положения калькулятора у Бентама, или его непомерное
возвеличивание континентальными просветителями не могло удовле-
творить синтетически мыслящих философов. И. Кант в своих
знаменитых "Критиках" предпринял грандиозную попытку преодолеть
эти односторонности.

Кант не мог игнорировать авторитет теоретиков морального
чувства, виднейшими представителями которого были весьма по-
пулярные и авторитетные в Германии Ф. Хатчесон, Д. Юм, А. Смит и
Г. Хоум, но он также не собирался порывать с рационалистической
традицией Лейбница и Вольфа. Центральное место в системе Канта
занимает идея свободы — "целевая" основа всех его "Критик".

Признавая свободу идеей чистого разума, которая не может иметь
ни опытного, ни логического обоснования, Кант тем не менее признает
ее ноуменальный статус, имеющий решающее значение в сфере прак-
тического разума. Свобода, утверждает Кант, — основание существо-
вания морального закона. Его наличие в наших сердцах, то, что мы
зовем совестью, долгом, доброй волей — свидетельство реальности
свободы. Более того, сами идеи Бога и бессмертия души становятся
возможными в качестве постулатов практического разума, основанного
на свободе, единственной из доступных нам идей спекулятивного
разума. Однако эти идеи — всего лишь условия необходимого объекта
воли, определенной моральным законом, т.е. условия одного лишь
практического применения нашего чистого разума.

Свобода воли становится таким образом не фикцией, как у Юма, а
действующей причиной, которая "работает" не по физическому или
психологическому закону, а ноуменально, исходя из собственного импе-
ратива. Этот императив предписывает относиться к нашим ближним и
дальним как к таким же как мы свободным существам. При этом
свобода у Канта диалектически не превращается в свою противо-
положность — необходимость (излюбленная подмена многих философов
от Спинозы и Коллинза до Гегеля и Энгельса).

Человек поступает морально и проявляет свою ноуменальную
свободу, но он может совершить поступок не по закону практического
разума и остаться чувственным существом, подчиненным природной
необходимости.

В теоретическом плане критицизм Канта очертил условия понимания
и применения свободы и дал критерии оценок политических программ и
институтов, к сожалению, не понятых и не востребованных в должной
мере.

Влияние учения Канта в континентальной Европе было нейтрали-
зовано Фихте, Шеллингом и особенно Гегелем с его материалистичес-
кими поклонниками, а затем позитивизмом. На Британских островах в
качестве этической и политико-правовой философии утвердился утили-
таризм Бентама и его последователей — "радикальных философов".

Самое мощное влияние на политическую философию либерализма
оказали Война за независимость в североамериканских колониях и Ве-
ликая французская революция. Первая значительно продвинула либе-
ральный конституционализм, воплощенный в Конституции США и
442
поправках к ней, хотя сохраняла работорговлю и рабовладение, вторая
высветила оборотную сторону некоторых либеральных идей и догм в
условиях представительной демократии. Э. Берк, один из первых чутко
уловивший такую трансформацию, писал: из могилы злодейски умер-
щвленной монархии вышло уродливое, огромное существо, самое ужас-
ное из всех когда-либо угнетавших и покорявших воображение людей.
Это отвратительное и страшное существо идет прямо к своей цели, не
страшась ни погибели, ни угрызений совести, презирая общепринятые
правила и обыкновенные средства, поражает всех тех, кто не может
даже понять, каким образом оно существует6.

Чудовище между тем несло в кровавых лапах хоругвь, на которой
было начертано — Свобода, Равенство, Братство.

Горький и трагический опыт Французской революции, последующей
узурпации власти Наполеона, его низложение и воцарение Реставрации
внесли существенне коррективы в либеральную доктрину. В работах
Б. Констана и А. Токвиля либерализм дистанцируется от демократизма
и его центральная проблема — обеспечить права меньшинства в
условиях мажоритарной демократии.

Европейский и североамериканский опыт не могли не влиять на
британский либерализм. Две крупнейшие фигуры — Д.С. Милль и
Г. Спенсер — это высшая точка и завершение классической доктрины
либерализма.

Д.С. Милль смягчает догматический утилитаризм бентамистов и
учитывает опыт либеральной партии Гладстона, которая надолго придя
к власти в середине XIX в. столкнулась с проблемами колониализма и
государственного интервенционизма, изменившими в конце концов
ортодоксальную британскую версию либерализма.

Понимая проблему свободы как определение пределов вмешательст-
ва государства и общества в личную жизнь индивида и подчеркивая
фундаментальное значение (вслед за Гумбольдтом) уникальности
индивида, Милль особенно озабочен поисками мер защиты личности от
тирании общественного мнения.

Он обнаруживает антиномии гражданских свобод в щекотливом воп-
росе о цивилизаторской миссии Англии в ее колониях (Британская им-
перия — в основном, это создание именно либеральных политиков)7.
Как провести либерализацию общества, поставить его на путь прог-
ресса, если оно находится в младенческом состоянии, и прогресс можно
обеспечить только посредством действий, несовместимых с требова-
ниями свободы?

Милль, кажется, отождествляет прогресс с общественной пользой,
поскольку не прибегает к идее абсолютного права, т.е. права, неза-
висимого от пользы, и признает за лучшее в интересах дела повино-
ваться какому-нибудь Акбару или Карлу Великому.

Тут-то и коренится решающее отличие кантианской и утили-
таристской концепций свободы. У Канта свобода — цель, у Милля —

6 Цит. по: Токвиль А. Старый порядок и революция. М., 1911. С. 31.

7 См.: Самюэль Г. Либерализм. Спб., 1907.
средство. У Канта свобода — безусловная ценность, у Милля — она
ценна, поскольку полезна. У Канта — это личная ответственность, у
Милля — ее возможно взвалить на другого. Особенно рискованно
миллевское различение прогрессивных и непрогрессивных личностей.
XX в. показал и продолжает показывать, что прогрессивные личности
делают с непрогрессивным, "во имя их же блага или блага будущих
поколений".

Рост коллективистских и социалистических настроений мощным
прессом давил на либералистские концепции в последней трети XIX в.,
так что и на континенте, и на Британских островах стало респекта-
бельным говорить о социал-либерализме. Важную, но вначале
неощутимую роль сыграло и проникновение в университетскую среду
Англии неогегельянства (Т.Х. Грин и др.).

Отчаянную попытку оспорить социализацию либерализма с позиций
биологического эволюционизма предпринял Герберт Спенсер — послед-
ний адепт классического либерализма. Он справедливо указал на почти
полную неразличимость политических противников — консерваторов-
тори и либералов-вигов, отверг жалкие софизмы правящих либералов,
которые сочли, что избрание их народом дает им санкцию на бес-
контрольное увеличение налогов и т.п.

Спенсер не побоялся заявить, что помогать, лечить немощных,
ущербных людей, вообще заниматься филантропической деятель-
ностью, так же как исправлять несовершенство человека усовершен-
ствованием учреждений и институтов власти — дело бесполезное и
даже опасное. Получая для благих целей контроль над обществом, пра-
вительство обратит его в рабство, да и само при этом развратится. Нет
такой социальной алхимии, которая обратила бы "свинцовые инстинкты
в золото добродетельных поступков" — таково последнее слово Спен-
сера. Но предлагая не мешать гибнуть неприспособленным, не продле-
вать помощью их страданий, Спенсер демонстрирует тот же самый
утилитаризм, только на натуралистическом, биологическом уровне, и,
что немаловажно, отдает гуманистическую инициативу социалистам,
которые с успехом воспользовались этим в демагогических целях.

То, что гуманизм социалистов носил всего лишь пропагандистский
характер, подтвердила их деятельность в тех странах, где они пришли
к власти после первой и второй мировых войн. Полностью подтвер-
дился афоризм прекраснодушного идеалиста лорда Актона: "всякая
власть развращает; абсолютная власть развращает абсолютно". Увы,
лекарство, предлагаемое либеральным историком свободы, — апелля-
ция к вере — оказалось невостребованным брутальным XX в., который
уже в самом начале нанес, казалось бы, смертельный удар либерализму
и его сторонникам. Но к тому времени классический либерализм уже
принадлежал истории. Однако его девиз — "единственная прочная ос-
нова для любых улучшений — свобода" — пережил все мировые вой-
ны, революции и тоталитарные режимы.

М.А. Абрамов, кандидат философских наук, доцент
ПРИМЕЧАНИЯ

Фукидид (ок. 460 — ок. 396 гг. до Р.Х.) — древнегреческий историк,
политический деятель.

* Печатается по изданию: Фукидид. История. Л., 1981.

Джордж Грот (1794—1871) — английский историк, исследователь исто-
рии и культуры классической Древней Греции.

Печатается по изданию: ГротД. Из истории Греции. Спб., 1860.

1	Брасид — спартанский полководец. В 422 г. до Р.Х. его войска одер-
жали победу над афинянами при Амфиполисе, но сам он в этом сражении
был убит.

2	Клеон (ум. в 422 г. до Р.Х. — политический деятель, наиболее влия-
тельный в Афинах после смерти Перикла.

3	Никий (469—413 гг. до Р.Х.) — афинский политический деятель и
полководец, выступал за прекращение Пелопонесской войны. Его
безынициативность привела к провалу сиракузской авантюры в 413 г. до
н.э. Казнен сиракузянами вместе с другими пленными.

4	Алкивиад (ок. 450—ок. 404 гг. до Р.Х.) — афинский государственный
деятель и полководец с сомнительной репутацией авантюриста.

5	Кир "младший", сын Дария, брат Артаксеркса П — наместник в Лидии,
Великой Фригии. Погиб в 401 г. до Р.Х.

6	Фриних — автор трагедий, предшественник Эсхила, первый исполь-
зовал современные темы ("Финикянки", "Взятие Милета") в драматургии.

7	Александр Македонский (356—323 гг. до Р.Х.) — один из величайших
полководцев и завоевателей в истории.

Джои Мильтон (1608—1674) — английский поэт и политический деятель.

Печатается по изданию: Мильтон Д. Ареопагитика. Речь о свободе
печати, обращенная к английскому парламенту (1644). Казань, 1905.

1	Текст публикуется без примечаний издателя.

2	Исократ (436—338 до Р.Х.) — афинский оратор и публицист, автор
письменной речи "Ареопагитика", обращенной к афинскому народу.

3	Дион Хризостом (Златоуст) (40—120) — греческий оратор и философ
киническо-стоического толка.

4	Протагор из Абдер (ок. 480—410 до Р.Х.) — известный софист.

5	Цицерон Марк Туллий (106—43 до Р.Х.) — политический деятель,
оратор и писатель.

6	Эпикур из Афин — древнегреческий философ-атомист (342/341—
271/276 до Р.Х.).

7	Платон (427—347 до Р.Х.) — древнегреческий философ-идеалист.
8	Дионисий — с 405 г. до Р.Х. — тиран сиракузский (ок. 430—367 до Р.Х.).

9	Аристофан (ок. 445—386 до Р.Х.) — афинский комедиограф.

10	Святой Хризостом — Иоанн Златоуст (350—407) — грекоязычный
христианский писатель.

11	Ликург — легендарный законодатель Спарты (IX в. — I пол. VII в.
до Р.Х.).

12	Гомер — полулегендарный поэт-рапсод, автор эпических поэм Илиада,
Одиссея и других приписываемых ему произведений, в том числе о Маргите-
глупце.

13	Архилох (род. в 650 г. до Р.Х.) — греческий лирик, профессиональный
воин.

14	Еврипид (485 или 480—406 гг. до Р.Х.) — младший из трех великих
трагиков Древней Греции.

15	Карнеад (214—129 гг. до Р.Х.) — греческий философ, схоларх новой
(третьей) Академии, представитель академического скептицизма.

16	Марк Порций Цензорий Катон Старший (234—149 гг. до Р.Х.) —
консул, римский писатель, поборник староримских нравов.

17	Сципион Африканский (185—129 гг. до Р.Х.) — римский полководец,
знаток и ценитель древнегреческой культуры.

18	Невий Гней (ум. ок. 201 г. до Р.Х.) — римский поэт.

19	Плавт Тит Макций (ок. 250—184 гг. до Р.Х.) — римский комедиограф.

20	Менандр (342/341—293/290 гг. до Р.Х.) — древнегреческий коме-
диограф.

21	Филемон (365/360—264/263 гг. до Р.Х.) — древнегреческий коме-
диограф, представитель так называемой новой аттической комедии.

22	Август (лат. — возвеличенный) (63 г. до Р.Х. — 14 г. от Р.Х.) — вну-
чатый племянник Гая Юлия Цезаря. С 27 г. до Р.Х. — император Цезарь
Август.

23	Лукреций Кар (ок. 96—55 гг. до Р.Х.) — поэт, последователь Эпикура.

24	Луцилий (ок. 180—102 гг. до Р.Х.) — римский поэт.

25	Катулл Гай Валерий (87 или 84—54 гг. до Р.Х.) — римский лирик.

26	Гораций Флакк Квинт (65—8 гг. до Р.Х.) — римский поэт.

27	Ливий Тит (59 г. до Р.Х. — 17 г. от Р.Х.) — римский историк эпохи
Принципата Августа.

28	Помпей Гней (106—48 гг. до Р.Х.) — полководец и государственный
деятель Рима.

29	См. примечание 22.

30	Овидий Назон Публий (43 г. до Р.Х. — 18 г. от Р.Х.) — римский поэт,
умер в ссылке в г. Томы (Констанция).

31	Порфирий (ок. 233—300) — греческий философ, представитель
неоплатонизма, биограф основателя неоплатонизма Плотина.

32	Прокл (412—485) — греческий философ, систематизатор неоплато-
низма.

33	Тридентский (Триентский) собор — вселенский собор католической
церкви, заседавший в середине XVI в. в Тренто и Болонье, сформулировал
программу контрреформации.

34	Уиклиф — (Виклиф) Джон (1320/1330—1384) — английский реформа-
тор. Выступал против института папства.

35	Гус Ян (1371—1415) — идеолог чешской Реформации. Осужден
церковным собором и сожжен.
36	Луллий Раймунд (ок. 1235—ок. 1315) философ, теолог, литератор,
алхимик.

37	Три греческих поэта — это критянин Эпименид (см.: Послание к Титу
1,2), Арат (см.: Деяния апостолов XVII) и Еврипид или Менандр (см.: 1 по-
слание к Коринфянам).

38	Юлиан Отступник Флавий Клавдий (332—363) — цезарь и император
Рима с 361 г., пытался восстановить языческую религию.

39	Аполлинарии — христианские писатели IV—V вв.

40	Сократ — схоластик, греческий историк ранней церкви (V в.).

41	Деций Гай Мессий Квинт Деций Траян (195—251) — римский
император (249—251 гг.). Первым организовал систематическое пресле-
дование христиан.

42	Диоклетиан Гай Аврелий Валерий (245—316) — римский император с
284—304 г. В его правление развернулись повсеместные гонения на
христиан.

43	Иероним (347—419/420) — переводчик Библии на латынь, христиан-
ский богослов и писатель.

44	Василий Великий (330—379) — епископ Кессарийский, богослов.

45	Маргит - нарицательное имя глупца в одном из произведений, при-
писываемых Гомеру.

46	Евсевий Кессарийский (ок. 260—339) — римский историк ранней
церкви.

47	Дионисий Александрийский — римский теолог III в.

48	Селден Джон (1584—1654) — английский юрист, ориенталист и
государственный деятель.

49	Спенсер Эдмунд (ок. 1552—1599) — английский поэт.

50	Климент Тит Флавий из Александрии (ок. 150—ок. 215) —
христианский теолог и писатель. Предпринял попытку синтеза языческой
мушэости и христианской веры.

51	Ириней — епископ Лиона с 177—178 гг., автор труда "Против ересей".

52	Епифаний (315—403) — христианский ортодокс, автор произведения
"Ящик лекарств", направленного против 80 ересей.

53	Иероним: см. примечание 43.

54	Нерон Клавдий Друз Германик Цезарь (37—68) — римский император
с 54 г. Первый гонитель христиан.

55	Генрих VIII (1491—1547) — английский король (с 1509 г.). В 1534 г.
провозглашен главой англиканской церкви.

56	Арминий (ум. в 1607 г.) — голландский проповедник, оспаривавший
кальвинистское понимание свободы воли.

57	Аристотель Стагирит (384—322 гг. до Р.Х.) — древнегреческий
философ, ученый-энциклопедист, основатель перипатетической школы.

58	Бэкон Френсис (1561—1626) — лорд-канцлер при короле Якове I, один
из основателей философии Нового времени.

59	Нокс Джон (1505/1513—1572) — основатель пресвитерианской
(кальвинистской) церкви в Шотландии.

60	Епхиридион (греч.) — самоучитель.

61	Галилей Галилео (1564—1642) — один из основателей научного
естествознания.

62	Сент-Альбан, виконт — один из титулов Фрэнсиса Бэкона.
63	Пифагор (ок. 540—500) — древнегреческий философ, религиозный и
политический деятель.	,

64	Агрикола Гней Юлий (40—93) — римский полководец.

65	Лютер Мартин (1483-=—1546) — видный деятель Реформации и
богослов. Перевел Библию на немецкий язык.

66	Кальвин Жан (1509—1564) — деятель Реформации, основатель
кальвинизма.

67	Пирр (319—272 гг. до Р.Х.) — царь Эпира (с 306 г. до р.х.).

68	Ганнибал (247/246—183 гг. до Р.Х.) — главнокомандующий войсками
Карфагена в войне с Римом.

Джон Локк (1632—1704) — английский философ, один из основателей
политической философии либерализма.

Печатается по изданию Локк Д. Соч.: В трех томах. М., 1988. Т. 3. С. 66—
90.

1	Божественное право (лат.).

2	Великая Хартия вольностей (1215).

3	См.: Библия, 3 книга Царств, 21.

4	Имеется в виду массовое убийство гугенотов в Варфоломеевскую ночь
24 августа 1572 г.

5	"Радуйся Мария" и "Отче наш" (лат.). Две известные христианские
молитвы.

Франсуа Мари Вольтер (1694—1778) — французский писатель, публи-
цист-просветитель, философ.

Печатается по изданию: Вольтер. Философские сочинения. М., 1988.
Философские письма впервые изданы в Лондоне в 1733 г. под заглавием
"Письма об английской нации".

1	Шиппинг, Вильям (1673—1743) — видный тори, член палаты общин
английского парламента.

2	Марий, Гай (156—86 гг. до Р.Х.) — древнеримский полководец и
политический деятель, жестоко преследовавший приверженцев Суллы —
своего главного противника в борьбе за власть в Риме.

3	Сулла Луций Корнелий (138—78 гг. до Р.Х.) — древнеримский полково-
дец и политический деятель, установивший в Риме военную диктатуту и
жестоко расправившийся с приверженцами своего противника Мария.

4	Помпей, Гней (106—48 гг. до Р.Х.) — древнеримский полководец и
политический деятель, погибший в борьбе с Цезарем за власть в Риме.

5	Цезарь, Гай Юлий (100—44 гг. до Р.Х.) — древнеримский полководец и
политический деятель, установивший в Риме диктатуру и положивший
конец республиканскому строю.

6	Антоний, Марк (83—30 гг. до Р.Х.) — древнеримский полководец и
политический деятель, участник правившего Римом после смерти Цезаря
триумвирата, затем боролся за власть с Октавианом и потерпел пора-
жение.

7	Август — имя, принятое древнеримским полководцем и политическим
деятелем Октавианом (63 г. до Р.Х. — 14 г. от Р.Х.) в связи с дарованием
ему в 27 г. до Р.Х. императорской власти; первый римский император.

8	Фламины — жрецы древнеримской религии.
9	Людовик XIV—французский король (1643—1715), вел широкую экс-
пансионистскую политику.

10	Карл IX — французский король (1560—1574), в царствование которого
католики устроили резню гугенотов в Париже, известную под названием
Варфоломеевской ночи (1572).

11	Генрих III — французский король (1574—1589), приказавший умерт-
вить главу католической партии герцога Гиза и в отместку за это убитый
монахом-доминиканцем Жаком Клеманом.

12	Гизы — старинная аристократическая фамилия, возглавившая като-
ликов в период религиозных войн во Франции (1562—1594) и стремившаяся
воспользоваться этим для овладения французским престолом, низложив
династию Валуа.

13	Имеется в виду Фронда (1648—1653) — общественное движение во
Франции против абсолютизма.

Джулио Мазарини, кардинал (1602—1661) — всесильный первый
министр в годы детства и юности Людовика XIV (1643—1661).

15	Карл IV — французский король (1380—1422), в царствование которого
происходили многочисленные жестокие гражданские войны, прежде всего
между бургундцами и арманьяками.

16	Лига — наименование возглавлявшегося Гизами в период религиозных
войн объединения французских католиков, стремившихся искоренить в
стране гугенотов (протестантов).

17	Карл I — английский король (1625—1649), казненный по приговору
революционного верховного трибунала.

18	Генрих VII — германский император (1308—1313).

19	Генрих IV — французский король (1589—1610), убитый монахом
Равальяком за веротерпимость в отношении к гугенотам.

20	Вильгельм I Завоеватель — английский король (1066—1087),
основатель Нормандской династии в Англии.

21	Инас — король Уэссекса (VIII в.), одного из семи англосаксонских
государств; в начале IX в. объединил их в одно государство — Англию.

22	Иоанн Безземельный — английский король (1199—1216).

^Людовик VIII — французский король (1223—1226).

24	Генрих III — английский король (1216—1272).

25	Речь идет о Великой хартии вольностей, в 1215 г. вынужденно
дарованную своим подданным английским королем Иоанном Безземельным,
затем отказавшимся ее соблюдать; его сын Генрих III был принужден
подтвердить эту хартию.

26	Генрих VII — английский король (1485—1509).

27	Вильгельм III — английский король (1688—1702).

Шарль де Монтескье (1689—1755) — французский политический деятель,
мыслитель, писатель.

Печатается по изданию: Монтескье Ш. Избранные произведения. М.,
1955.

1	Сидни Алджернон (1622—1683) — английский политический деятель,
республиканец, казнен по обвинению в заговоре против короля Карла П и
его брата Якова П.

2	Т.е. право вето.
3	Должностные лица, ежегодно избираемые народом.

4	Римские должностные лица могли быть обвинены лишь по окончанию
срока своей службы.

5	Гаррингтон Джеймс (1611—1677) — английский публицист. Разработал
конституцию утопической буржуазно-дворянской республики ("Республика
Океания").

6	Имеется в виду Франция.

7	Тацит (ок. 50—ок. 117)— римский историк.

* Аристотель (384—322 гг. до Р.Х.) — древнегреческий философ и
ученый, воспитатель Александра Македонского.

9	Аррибас — царь Эпира, области на северо-западе Греции.

10	Сервий Туллий — шестой царь Древнего Рима (578—534/533 гг. до
Р.Х.).

11	Тарквиний — последний царь Древнего Рима (534/533—510/509 гг. до
Р.Х.). Пришел к власти, убив Сервия Туллия, изгнан римлянами.

12	Тулл Гостилий (672—640 гг. до Р.Х.) — третий римский царь, потомок
Нумы Помпилия.

13	Гораций — представитель древнеримского патрицианского рода.

14	Дионисий Галикарнасский (вторая половина I в. до Р.Х.) — древне-
греческий историк и ритор. Автор "Римских древностей" — истории Рима с
мифических времен.

15	Кориолан — древнеримский полководец (V в. до Р.Х.).

16	Виргиния — дочь центуриона Виргилия, который зарезал ее, чтобы
избавить от домогательств Аппия Клавдия.

17	Лукреция — дочь Спурия Лукреция, жена Луция Тарквилия,
обесчещенная Секстом Тарквинием, покончила с собой.

18	Титус Манлий Торкватус — римский политический деятель, консул
235 и 224 гг. до Р.Х. Его внук — консул 165 г. до Р.Х. — отрекся от сына-
взяточника.

19	Цезарь Гай Юлий (102/100—44 гг. до Р.Х.) — римский диктатор,
полководец, писатель. Убит в результате заговора республиканцев.

20	Тиберий Гракх — старший из братьев Гракхов. Реформатор.

21	Цицерон Марк Туллий (106—ок. 43 гг. до Р.Х.) — римский
политический деятель, республиканец, оратор и писатель.

22	Полибий (ок. 200—ок. 120 гг. до Р.Х.) — древнегреческий историк.

23	Аппий Клавдий — глава римского рода сабинского происхождения,
оскорбитель плебейки Виргинии.

24	Брут Лупий Юний — патриций, установивший в 510—509 гг. до Р.Х.
республиканский строй в Древнем Риме.

25	Валерий — представитель древнего римского рода.

26	Сципион Луций Корнелий Барбат — римский консул.

27	Тит Ливий (59 г. до Р.Х. — 17 г. от Р.Х.) — римский историк и
писатель.

28	Марий Гай (ок. 157—86 гг. до Р.Х.) — римский полководец, консул.

Диодор Сицилийский (ок. 80—29 гг. до Р.Х.) — древнегреческий
историк.

30	Дион Кассий (ок. 160—235) — греческий историк и римский сенатор.

31	Сцевола Квинт Муций — римский государственный деятель, респуб-
ликанец.

32	Рутилий Публий — римский ритор времен Тиберия.
I 33 Митридат VI Евпатор (132—63 гг. до Р.Х.) — царь Понта. Побежден
Римом и покончил с собой.

Дэвид Юм (1711-1776) - шотландский философ, историк, эссеист.

Печатается по изданию: Юм Д. Соч. в двух томах. М., 1966. Т. 2.

1	Юм Д. Эссе. Идея совершенного государства. Впервые напечатано:
Политические дискуссии (1752). В изданиях 1752-1768 гг. текст начинается
так: "Из всех людей нет более вредных, чем политические прожектеры,
если у них есть власть, или более смешных, если ее у них нет. Так же как, с
другой стороны, мудрый политик является самым полезным человеком в
природе, когда у него есть власть, и самым невинным, если не совсем
бесполезным, когда он ее лишен".

2	Гюйгенс Христиан (1629-1695) - нидерландский ученый.

3	Колумб Христофор (1451-1506) - мореплаватель. 12 октября 1492
пересек Атлантический океан и приплыл в Сан-Сальвадор, что считается
официальной датой открытия Америки.

4	Дрейк Фрэнсис, сэр (1540-1596) - английский мореплаватель и пират,
вице-адмирал (1588). Совершил второе кругосветное плавание. Командовал
английским флотом при разгроме испанской "Непобедимой армады".

5	Имеется в виду "Республика Океания" Джеймса Гаррингтона (1611—
1677) - английского публициста. В этой утопии была изложена и тео-
ретически обоснована республиканская конституция, которую Гаррингтон
отстаивал в 1656-1660 гг.

6	Ретц (1614-1679) - кардинал Франции.

7	В изданиях 1752-1768 гг. было добавлено: "Здравый смысл один, но
глупостям нет числа; у каждого человека своя глупость, отличная от дру-
гих. Единственный способ сделать людей умными - это не давать им
объединяться в большие собрания".

8	В издании 1752 г.: "...имеет (дохода) сто фунтов в год".

9	В изданиях 1752-1768 гг. здесь было небольшое добавление, в котором,
в частности, говорилось: "Очевидно, что это смертельная болезнь
английской системы правления, от которой она должна в конце концов
неизбежно погибнуть".

Чезаре Беккариа (1738-1794) - итальянский правовед, просветитель.

Печатается по изданию: Беккариа Ч. О преступлениях и наказании.
Москва, 1939.

1	Карповиус - представитель потомственных юристов, известных в Сар-
динии в XVII-XVIII вв.

2	Кларус - представитель европейской юридической науки позднего
Средневековья.

3	Монтескье Шарль Луи (1629-1755) - французский просветитель,
правовед, философ. Основное сочинение "О духе законов".

4	Сулла (138-78 гг. до Р.Х.) - римский полководец, консул (88 г. до Р.Х.).
82-79 гг. до Р.Х. диктатор. Проводил массовые репрессии, так называемые
проскрипции.

5	Елизавета Петровна (1709-1761/62) - российская императрица с 1741 г.

6	Тит (38-81) - римский император (с 79 г.) из династии Флавиев. Раз-
рушил Иерусалим (70 г.).

7	Антонины - династия римских императоров в 96-192 гг. Наиболее
значительные из них - Траян, Адриан, Марк Аврелий.
8	Траян (53-117) - римский император с 98 г. из династии Антонинов.
Довел размеры империи до максимума.

Иммануил Кант (1724-1804) - немецкий мыслитель, основатель немецкой
классической философии.

Печатается по изданию: Кант И. Соч. в шести томах. М., 1965. Т. 4. Ч. 1.

1	"Что же вы стали? Нет, не хотят! А ведь счастье желанное он им
дозволил" - строка из "Сатир" Горация. См.: Римская сатира. М., 1957. С. 8.

2	Постулат чистого практического разума. По Канту, этот постулат
имеет своим источником только интересы практического разума, а потому
достоверность постулируемой им возможности есть не теоретическая
необходимость, аподиктически познанная в отношении к объекту, а только
необходимая гипотеза.

3	Кант считает непоследовательностью Юма признание им суждений
математики не только вероятными, но и вполне достоверными, а по своему
логическому характеру - аналитическими. Этот взгляд на природу
математического знания был усвоен Юмом от Лейбница.

4	Чеслден (1688-1752) - известный, современный Канту анатом, автор
"Остеологии" и переведенной на немецкий язык "Анатомии человеческого
тела".

Вильгельм фон Гумбольдт (1767-1835) - немецкий филолог, философ,
языковед, государственный деятель, дипломат.

Печатается по изданию: Wilhelm von Humboldt. Gesammelte Schriften. Ereter
Band. Berlin, 1841. S. 301-311. Перевод P.M. Габитовой. На русском языке
опубликовано: Полис. 1993. № 5.

1	Статья написана как письмо к Генриху фон Гентцу, с которым
В.ф. Гумбольдт подружился в Берлине в 1790 г., находясь на государст-
венной службе в качестве референдария сначала городского, а затем
Верховного прусского суда. Критически оценивая первую конституцию,
разработанную Учредительным собранием в революционном Париже и
вступившую в силу в сентябре 1791 г., В.ф. Гумбольдт развивает диалек-
тическое понимание исторического процесса, не укладывающегося в
прокрустово ложе "чистых принципов разума". Впервые статья была
опубликована в журнале "Берлинише Монатсшрифт".

2	В 1791 г. В.ф. Гумбольдт вышел в оставку и поселился в имении своей
жены Каролины фон Дахероден в Бургернере недалеко от Мансфельда.

3	Печатается по изданию: W.v. Humboldt. Uber Einrichtung landstandischen
Verfassungen in den preupischen Staaten Ц W.v. Humboldt Werke in fiinf Bhnden.
Berlin, 1964. Bd. IV. S. 433-444. Перевод P.M. Габитовой. На русском языке
опубликовано: Полис. 1993. № 5. В январе 1819 г. В.ф. Гумбольдт возглавил
в прусском правительстве Управление сословными и общинными делами (в
составе министерства внутренних дел), получив практическую возможность
содействовать не только разработке, но и введению в Пруссии конституции
(в соответствии со ст. 13 Союзного договора). Памятная записка "Об
учреждении земельных сословных конституций в прусских государствах"
была написана во Франкфурте, где он, находясь по делам Территориальной
комиссии, неоднократно встречался и беседовал с государственным канц-
лером бароном фон Штейном, руководившем в 1808-1810 гг. реформи-
рованием Пруссии. В этой записке В.ф. Гумбольдт сформулировал свои
либерально-консервативные политические воззрения, касающиеся как
конституционализма в целом, так и системы исторически обосновываемых
сословно-представительных учреждений.

4	Речь идет о проектах, записках и других документах по консти-
туционному вопросу, собранных фон Штейном и переданных им В.ф. Гум-
больдту для ознакомления.

Бенжамен Анри Констан де Ребек (1767-1830) - французский писатель,
публицист.

Печатается по изданию: Constant В. De L’usurpation // De la liberte chez les
modemes. P., 1980. P. 161-242.

Перевод М.М. Федоровой. На русском языке публикуется впервые.

1	Эти слова из речи Кутана на заседании Якобинского клуба 20 января
1794 г.

2	Констан имеет в виду VI Коалицию, сложившуюся в 1812 г., объединив-
шую большинство европейских стран (Англия, Россия, Швеция, Пруссия,
Австрия) против Франции.

3	Педарет (или Педаритос} - один из военачальников Спарты,
упоминающийся Фукидидом в "Пелопонесской войне".

4	Речь идет о Наполеоне Бонапарте.

5	Констан сравнивает Бернадетта и Наполеона.

6	В Римской республике основная власть принадлежала Сенату. При
Тиберии, последователе Октавиана Августа политическое влияние Сената
было полностью подчинено воле императора. Генрих VIII (1509-1547) ис-
пользовал английский парламент (особенно в период с 1529 по 1536 г.) для
проведения политических и религиозных реформ (начало подчинения
церкви государству).

7	Имеется в виду турецкий султан.

8	Противопоставление императора философа-стоика Марка Аврелия
(161-180), автора "Мыслей", двум жестоким правителям.

9	Намек на безжалостные репрессии во Фландрии, бывшей в то время
под правлением испанского короля Филиппа П и восставшей против него. В
то же время (1566-1575) особой жестокостью прославился герцог д'Альба,
на совести которого тысячи жертв.

10	Коммод (161-192), сын Марка Аврелия, был убит в 192 г. после
правления, отмеченного жестоким террором. Со времени прихода к власти
Септимия Севера и его последователей начинается закат Римской империи,
осажденной "варварами" и подрываемой изнутри распрями между полко-
водцами ("преторианцы" - у Констана).

11	Вителлий (15-69) - римский император в 69 г., сын знатного прид-
ворного, поднятый на престол легионерами. Он занял Рим со своими
войсками, но в том же году египетские и сирийские войска провозгласили
императором Веспасиана, в борьбе с которым и погиб Вителлий.

Домициан (51-96) - император (81-96), последний из 12 цезарей. В 84 г.
принял пожизненное царство. Убит группой заговорщиков,

Гелиогабал - император (218-222), также был убит.

Эти трое представляют собой три символа кризиса Рима.

12	Имеется в виду период с 510 по 359 г. до Р.Х.

Писистрат (ок. 600-527 гг. до Р.Х.) - афинский тиран с 560 г. до Р.Х. Его
наследники и сыновья - Гиппий и Гиппарх. Гиппий был убит, а Гиппарх
изгнан из Афин. Приход к власти Клисфена ознаменовался длительными
демократическими преобразованиями. Падение царской власти и установ-
ление республиканского строя в Риме по традиции относят к 509 г. до н.э.,
когда был изгнан седьмой царь Тарквиний Гордый.

Гражданские войны - имеется в виду борьба Мария и Суллы (90-е гг. до
Р.Х.). В 82 г. до Р.Х. Сулла захватил Рим и установил диктатуру.

13	Перикл (ок. 490—429 гг. до Р.Х.) - лидер афинской демократии.
Мильтиад, Аристид, Фемистокл, Алкивиад - политические деятели и
военачальники в Афинах в VI-V вв. до Р.Х., каждый из которых познал
бремя славы и власти, прежде чем был осужден (Мильтиад и Алкивиад) или
подвергнут остракизму (Аристид, Фемистокл).

14	Ликург - легендарный спартанский законодатель (IX—VIII вв. до Р.Х.),
которому приписывается создание институтов спартанского общества.

Нума Помпилий - римский законодатель, рожденный в день основания
Рима.

15	Речь идет оЛ.-М. Моле, авторе "Опытов морали и политики" (1806),
написанных с монархических позиций.

16	По всей вероятности, Констан подразумевает здесь А.Ф.К. Феррона и
его книгу "Дух истории" (1802).

17	Свободное изложение содержания главы XXVI книги 1 из "Речи на
первую декаду" Тита Ливия.

18	Станислав де Клермон-Тоннер - монархист либерального толка, боль-
шой поклонник английских общественных институтов; жертва восстания 10
августа 1792 г.

19	Имеется в виду Феррон (см. примечание 16).

2	() В 1805 г. в Париже вышел перевод книги Барроу "Путешествие в
Китай, дополняющее Путешествие Лорда Маккартни", в 3-х томах.

21	Вителлий Авл (12-69) - римский император с 69 г. Убит солдатами
Веспасиана.

22	Генрих VIII - король Англии с 1509 по 1547. Елизавета - королева
Англии с 1558 по 1603. Ее преемник - Яков I (1603-1615), его сын - Карл I,
казненный в 1649 г.

^Людовик XIV (1638-1715) "король-солнце", французский король с
1643 г.

24	Речь идет опять о графе Ферроне и его "Духе истории".

25	Гракхи Тиберий (трибун в 133 г. до Р.Х.) и Гай (трибун в 124 г. до Р.Х.)
пытались реформировать республику, чтобы облегчить существование
беднейших слоев, авторы аграрного закона. Тиберий был убит в 132 г. до
Р.Х. по указанию Сената, а Гай - в 121 г. до Р.Х..

26	Герцог де Гиз был убит 25 декабря 1588 г. по приказу Генриха III,
последнего представителя династии Валуа на французском троне, убитого в
1589 г. Его преемник, Генрих IV, первый из династии Бурбонов, был убит
Равальяком в 1610 г.

27	Драгонады - преследования протестантов при Людовике XIV.

28	De Rulhiere С.С. Edaircissement sur la revocation de 1 ’Edit de Nantes. Geneve,
1778. Vol. II. P. 278.

29	Государственный переворот 18-19 брюмера VIII г. (9-10 ноября
1799 г.).

3(	1 Моро - генерал французской революционной армии и противник
республиканского строя, осужден за организацию заговора и в 1804 г.
454
выслан; герцог Энгиенский был возвращен во Францию и расстрелян в ночь
на 20 марта 1804 г.

Пишегрю - также генерал революции, перешедший на сторону контр-
революции, замешан в роялистском заговоре; арестован в 1804 г. и умер до
начала процесса (или убит по приказу Бонапарта, как утверждали про-
тивники последнего).

31	Цитата из известного высказывания Цицерона о двух отечествах [О
законах. Гл. II. 2.5].: "Каждый живущий в муниципальном городе имеет два
отечества - одно естественное, другое - политическое. Мы рассматриваем в
качестве нашей родины место, где родились, и город, позволивший нам
стать его гражданином. Последний с необходимостью является объектом
большой любви, так как он есть общественное достояние всего сообщества.
За него мы должны быть готовы полностью отдать себя. Все наше
принадлежит ему - ему нужно пожертвовать всем. Но родина, подарившая
мне жизнь, вызывает у меня почти такую же нежность, и я никогда не
отрешусь от нее. Это не мешает мне считать Рим моей большой родиной,
которая целиком объемлет малую родину".

32	Лига Камбре - союз, заключенный между папой, императором
Фердинандом Католическим и Людовиком XII в 1509 г. против Венеции.
Война в Голландии - имеются в виду события 1672 г.

Алексис де Токвиль (1805-1859) - французский историк, политический
деятель, министр иностранных дел Франции (1849).

Печатается по изданию: Токвиль А. Старый порядок и революция. Изд.
пятое. Спб., 1911.

1	Текст публикуется без авторских примечаний.

2	Фридрих 11 Великий (1712-1786) - прусский король (с 1840г.) из
династии Гогенцеллернов, крупный полководец.

3	Юнг Артур (1741-1820) - известный английский писатель. Автор "Пу-
тешествий по Франции".

4	Берк Эдмунд (1729-1797) - английский философ, публицист, полити-
ческий деятель.

5	Де Местр Жозеф Мария (1754-1821) - французский писатель и
политический деятель.

6	Сальвиан (ок. 400-480) - христианский писатель. С 439 г. - священник в
Марселе, автор труда "О власти Господа".

'Наполеон I Бонапарт (1769-1821) - французский император (1804—
1815).

8	Мирабо Оноре Габриель Рикети (1749-1791) - граф, деятель француз-
ской Революции, депутат Генеральных Штатов от Третьего сословия
(1789 г.).

9	Ришелье Арман Жан дю Плесси (1585-1642) - кардинал (с 1622 г.), глава
королевского совета (с 1624 г.), фактический правитель Франции.

10	Шиллер Иоганн Фридрих (1759-1805) - немецкий поэт, драматург и
теоретик искусства.

Жозеф Эрист Ренан (1823-1892) - французский историк, публицист,
исследователь христианства и ислама.

Пе	чатается по изданию: Ouevres complete de Ernest Renan. P., 1948. Tome. II.
Перевод E.A. Самарской. На русском языке публикуется впервые.
1	Гизо Франсуа (1787-1874) - историк, политический деятель Франции
периода Реставрации и правления Луи-Филиппа.

2	Боссюэ Жак Белинъ (1627-1704) - епископ, французский идеолог
абсолютизма.

3	Бейль Пьер (1647-1706) - публицист, философ, представитель фран-
цузского Просвещения.

Вольтер (Франсуа Мари Аруэ) (1694-1778) - французский писатель,
философ, публицист.

5	Де Саси Исаак Сильвестр (1758-1838) - французский востоковед,
государственный деятель.

6	Ланжюинэ Жан-Дени (1753-1827) - французский политический деятель.

7	Анкетилъ-Дюперон Абрахам Гиацинт (1731-1805) - исследователь
Индии.

8	Камю (Шарль Этьен Луи) - (1699-1768) - аббат, ученый, известен науч-
ными мемуарами и курсом математики и механики.

9	Вимоазон (Ж.-Б. д’Ансед) (1753-1805) - французский эллинист.

м Дону Пьер Клод Франсуа (1761-1840) - французский историк.

11	Сен-Сиран (Жан Дюверже д'Оран) - (1581-1643) - геолог, друг
Янсениуса.

12	Кенель (1634-1719) - теолог-янсенист.	'	'

,j 13 Лебо Шарль (1701-1778) - французский историк. .	*	1(

14	Ролэн Шарль (1661-1741) - французский историк.

15	Таулер Иоганн (1304-1361) - немецкий философ, монах-доминиканец.

16	Абель Анри (1802-1829) - норвежский математик.

17	Сантейль Жан (1630-1697) - поэт.

18	Буало Деспре Никола (1636-1711) - французский литератор, сторонник
классицизма.

19	Симмах (ок. 340-420) - римский сенатор.

20	Боэций (480-524) - латинский писатель, знаток греческой философии.

Джон Стюарт Милль (1806-1873) - английский философ-позитивист,
экономист и общественный деятель.

Печатается: по изданию Милль Д.С. Утилитариаиизм. О свободе. Спб.,
1900.

1	Акбар Джелаль-ад-Дин (1542-1605) - правитель Могольской империи в
Индии с 1556 г.

2	Карл Великий (742-814) - франкский король с 768 г. С 800 г. -
император.

3	Конт Огюст (1798-1857) - французский философ, социолог. Один из
основоположников позитивизма.

4	Конфуций (Кун-цзы) (ок. 551-479 гг. до Р.Х.) - китайский философ-
моралист.

5	Сократ (470/469-399 гг. до Р.Х.) - древнегреческий философ. Вопло-
щение идеала мудреца.

6	Платон (428/427-348/347 гг. до Р.Х.) - философ-идеалист, ученик
Сократа.

7	Аристотель (384-322 гг. до Р.Х.) - философ и ученый, ученик
Платона.

8	Святой Павел, апостол (меньший) - умер предположительно в 64 г.
выдающийся деятель христианской церкви.

д
Джонсон Сэмюэль (1709-1784) - английский писатель, лексиограф-

1	0Локры - племена, населявшие в древности две области в Центральной
Греции.

11	Лютер Мартин (1483-1546) - зачинатель Реформации в Германии,
основатель лютеранства.

12	Арнольд из Брешии (ум. в 1155 г.) - один из идеологов средне»ек°вой
городской Римской республики (1143-1155).

13	Фра-Долъчино (7—1307) - вождь крестьянско-плебейского восстания в
Северо-западной Италии.

14	Савэнарола (1452-1498) - настоятель доминиканского монастыря.
Обличитель папства, казнен.

15	Альбигойцы, вальденцы, лалларды, гуссисты - участники различных
еретических движений.

16	Мария Тюдор (1516-1558) - английская королева (с 1553 г.), восста-
новила католицизм, преследовала сторонников Реформации, за что проз-
вана "кровавой".

17	Елизавета Тюдор (1533-1603) - английская королева, (с 1558 г.).
Восстановила англиканскую церковь.

18	Гете Иоганн Вольфганг (1749-1832) - немецкий писатель, поэт,
ученый.

19	Фихте Иоганн Готлиб (1762-1814) - философ-идеалист. Представи-
тель немецкой классической философии.

20	Цицерон Марк Туллий (106-43 гг. до Р.Х.) - римский оратор, писатель,
политический деятель.

21	Демосфен (ок. 384-322 гг. до Р.Х.) - афинский оратор, демократ.

22	Кальвин Жан (1509-1564) - деятель Реформации, основатель кальви-
низма.

23	Нокс Джон (1505 или ок. 1514-1572) - кальвинист. Основатель прес-
витерианской церкви в Шотландии.

Руссо Жан Жак (1712-1778) - французский просветитель, философ,
писатель, композитор.

25	Вильгельм фон Гумбольдт, барон (1767-1835) - немецкий философ,
филолог, языковед, государственный деятель.

26	Стирлинг Джеймс Хатчисон (1820-1909) - шотландский философ,
один из основоположников британского абсолютного идеализма.

27	Алкивиад (450—404 гг. до Р.Х.) - афинский стратег (полкоИ°ДеЦ),
имевший репутацию авантюриста.

28	Перикл (ок. 490-429 гг. до Р.Х.) - лидер афинской демократии.

29	Токвиль Алексис (1805-1859) - французский историк и политический
деятель.

30	Карл II (1630-1685) - английский король с 1660 г., из династии
Стюартов.

31	Мормонизм, мормоны (святые последнего дня) - члены религиозной
секты, возникшей в США в XIX в.

32	Бентам Иеремия (1748-1832) - английский философ-утилитарист,
социолог, юрист.

Джон Эмерих Актон, лорд (1834-1902) - английский историк, государст-
венный деятель, публицист.

Печатается по изданию: Acton J.E. The history of freedom in Christianity //
Essays in the liberal interpretation of history. Chicago-London, 1967.
Перевод М.А. Абрамова и И.В. Борисовой. На русском языке
публикуется впервые.

1	Константин 1 Великий, Флавий Валерий (285-337) - римский импе-
ратор (с 306 г.). В 326 г. избрал столицей империи Византию, которая в 330
г. была переименована в Константинополь.

2	Юстиниан (482-565) - император Восточной римской империи (527-
565). В его правление собрано и кодифицировано действовавшее римское
право.

3	Солон (640/635 - ок. 559 гг. до Р.Х.) - афинский архонт (594 г.),
реформатор, один из семи греческих мудрецов.

4	Хлодвиг (481-511) - король франков из Меровингской династии.

5	Сальвиан (ок. 400-480) - христианский писатель. С 439 г. - священник в
Марселе. Автор труда "О власти Господа".

° Августин Аврелий (354-430) - епископ Гиппонский, выдающийся
писатель и богослов.

''Людовик IX Святой (1214-1270) - французский король (с 1226 г.).
Возглавлял седьмой (1248) и восьмой (1270) крестовые походы.

8	Эдуард III (1312-1377) - английский король (с 1327 г.) из династии
Плантагенетов. Начал Столетнюю войну с Францией (1337-1453). Ограни-
чил влияние папства в Англии.

9	Брюс Роберт (1274-1329) - шотландский король (с 1306 г.).

10	Григорий VII Гильдебранд (1015/1020-1085) - римский папа (с 1073 г.)

11	Бэкон Френсис (1561-1626) - лорд-канцлер Англии. Один из основа-
телей философии Нового времени.

12	Симон де Монтифорт (1208(?)— 1265) - английский государственный
деятель и полководец.

13	Марсилий Падуанский (1275/1280-1343) - итальянский политический
мыслитель. Выступил против притязаний папства на светскую власть. Отлу-
чен от церкви (1327).

14	Эдуард II (1284-1327) - английский король (с 1307 г.) из династии
Плантагенетов. Конфликтовал с баронами, был ими низложен и убит.

15	Риенцо ди Кола (1313-1354) - вождь антифеодального восстания. Глава
римской городской республики (1347).

16	Этьен Марсель (ум. 1358) - французский политический деятель.
Предводитель Генеральных штатов (1356).

17	Артевельде Якоб (ок. 1290-1345) - купец-суконщик, вождь восстания в
Генте против графа Фландрии.

18	Макиавелли Николо (1469-1527) - итальянский политический
мыслитель, писатель, историк.

19	Карл V (1500-1558) - император Священной римской империи (1519—
1556), испанский король Карлос (1516-1556) из династии Габсбургов.

20	Фердинанд I (1503-1564) - император Священной римской империи
(с 1556 г.), брат Карла V.

21	Фердинанд II (1608-1657) - император Священной римской империи
(с 1637 г.).

22	Генрих III (1551-1589) - французский король (с 1574 г.).

23	Людовик XVII (Карл) (1785-1795) - второй сын Людовика XVI и Марии
Антуанетты.

24	Мария Стюарт (1542-1587) - шотландская королева (1542-1567),
претендовала на английский престол. Казнена.
25	Генрих VIII (1491-1547) - английский король (с 1509 г.) из династии
Тюдоров. В 1534 г. провозглашен главой английской церкви.

26	Цвингли Ульрих (1484-1531) - деятель Реформации в Швейцарии.

27	Франциск / (1494-1547) - французский король (с 1515 г.) из династии
Валуа.

28	Генрих II (1519-1559) - французский король с 1547 г.

29	Бэкон Никола (1509-1579) - отец Ф. Бэкона. Английский юрист. Лорд-
хранитель печати (1558-1579).

30	Генрих V (1387-1422) - английский король с 1413 г. Из династии
Ланкастеров.

31	Беллармини Роберто Франческо Ромоло (1542-1621) - итальянский
прелат. Богослов-полемист.

32	Бьюкенен Джордж (1506-1582) - шотландский реформатор, историк,
публицист.

33	Филипп II (1527-1598) - испанский король (с 1556 г.).

34	Принц Оранский Вильгельм I (1533-1584) .- деятель нидерландской
буржуазной революции, лидер антииспанской оппозиции.

35	Генрих IV Наваррский (1553-1610) - французский король (с 1589 г.)
издал Нантский эдикт (1598), облегчивший положение протестантов в
католической Франции.

36	Бернар Клервосский (1030-1153) - французский теолог-мистик, вдохно-
витель второго крестового похода.

37	Мор Томас (1478-1535) - английский гуманист, канцлер Англии (1529-
1532) - автор "Утопии" (1516). Казнен Генрихом VIII.

38	Марианна Австрийская (1634—1696) - дочь императора Фердинанда II.
Королева Испании.

39	Джон из Солсбери (ум. 1180) - религиозный деятель и схоласт.

40	Бэкон Роджер (1214-1292) - английский философ, естествоиспытатель,
изобретатель, монах-францисканец.

41	Гукер Ричард (1554—1600) - английский теолог, автор фундаменталь-
ного труда "Законы церковной политики". На нее часто ссылался Д. Локк в
своих "Трактатах о правлении".

42	Бухер Джонатан (1738-1804) - англиканский священник.

43	Берк Эдмунд (1729-1797) - английский философ, публицист, полити-
ческий деятель.

44	Традиционное место совершения казней (с XII в.) на левом берегу
Темзы в Лондоне.

45	Шаррон Пьер (1541-1603) - французский философ-скептик, теолог.

46	Гроций Гуго, де Гроот (1583-1645) - голландский юрист, социолог,
государственный деятель. Один из основателей теории естественного и
международного права.

47	Кумберленд Ричард (1631-1718) - английский философ. Оппонент
Т. Гоббса.

48	Пуффендорф Самюэль (1632-1694) - немецкий юрист, теоретик
естественного права.

49	Уоигер Джеймс (1581-1656) - английский теолог и схоласт.

50	Боссюэ Жак Бенинь (1627-1704) - французский писатель, епископ.

51	Декарт Рене (1596-1650) - французский ученый, математик, один из
основателей философии Нового времени.
52	Гоббс Томас (1586-1679) - английский философ, социолог.

53	Паскаль Блез (1623-1662) - французский религиозный философ,
писатель, естествоиспытатель и математик.

54	Спиноза Венедикт (Барух) (1632-1677) - нидерландский философ-
рационалист.

55	Карл 1 (1600-1649) - английский король (с 1625 г.) из династии
Стюартов. В ходе Английской буржуазной революции низложен, осужден и
казнен.

56	Людовик XVI (1754—1793) - французский король (1774—1792). В ходе
Великой французской революции осужден Конвентом и казнен.

57	Герцог Энгиентский Луи Антуан (1772-1804) - французский принц,
последний представитель боковой ветви Бурбонов (дома Конде), расстрелян
по обвинению в заговоре.

58	Де Бобан Себастьян ле Претр (1633-1707) - маркиз, маршал Франции

(1703). Автор работ по военно-инженерному делу, экономике и т.п.

59	Фенелон (1651-1715) - французский писатель.

60	Карл IX (1550-1614) - французский король (с 1560 г.). Санкционировал
Варфоломеевскую ночь (1572).

61	Вильгельм III Оранский (1650-1702) правитель Нидерландов с 1674 г.;
английский король с 1689 г.

62	Яков II (1633-1701) - английский король (1685-1688) из династии
Стюартов, пытался восстановить католицизм.

63	Гаррингтон Джеймс (1611-1677) - английский публицист. Разработал
конституцию утопической буржуазно-дворянской республики.

64	Лильберн Джон (ок. 1614-1657) - руководитель и идеолог левеллеров
(уравнителей) в период Английской буржуазной революции XVII в.

65	Мильтон Джон (1608-1674) - английский поэт, публицист, полити-
ческий деятель.

66	Граф Страффорд, барон Раби (1593-1647) - английский политический
деятель.

67	Лауд Уильям (1573-1645) - англиканский прелат, антагонист кальви-
низма и пуритан.

68	Лоллард - народный проповедник эпохи восстания Уота Тайлера.

69	Валентиниан Флавий (321-375) - римский император (с 364 г.).

70	Святой Афанасий (295-373) - александрийский епископ (с 328 г.),
ортодоксальный богослов, автор популярного в Средневековье жизне-
описания Святого Антония.

71	Святой Амвросий (333/34 или 399/340-397) - епископ Милана (с 374 г.),
писатель, проповедник.

72	Эразм Роттердамский Дизидерий (1496-1536) - гуманист, филолог,
писатель.

73	Социний (1539-1664) - итальянский теолог, основатель социнианства -
ереси, отрицающей троичность Бога.

74	Тейлор - Иеремия (1613-1667) - английский прелат, автор "Обосно-
вания епископства" (1642).

75	Бакстер Ричард (1615-1692) - английский пуританский проповедник и
богослов.

76	Маколей Томас Бабингтон (1800-1859) - английский историк, публи-
цист и политический деятель либерального направления.
77	Сидни Алджернон (1622-1683) - английский республиканец, политичес-
кий деятель, казнен.

78	Рассел Джон (1792-1878) - граф, премьер-министр Великобритании
(1846-1852 и 1865-1866), проводил репрессии против чартистов.

79	Шефтсбери, граф Энтони Эшли Купер (1621-1683) - английский
государственный деятель. Во время Английской буржуазной революции
сначала поддерживал Карла I, затем перешел на сторону парламента.

80	Галлифакс Чарлз (1661-1715) - государственный деятель.

81	Мальборо Джон Черчилл (1650-1722) - полководец и государственный
деятель.

82	Аддиссон Джозеф (1672-1719) - английский писатель-просветитель и
журналист.

83	Дефо Даниель (ок. 1660-1731) - английский писатель и публицист,
политический деятель.

84	Карл II (1630-1685) - английский король (с 1660 г.) возведение на
престол которого означало реставрацию монархии в Англии.

85	Георг I (1660-1727) - английский король е 1714, первый из гановерской
династии.

86	Фокс Чарлз (1749-1806) - государственный деятель Англии, оратор.

87	Лорд Чатам Уильям Питт (1708-1778) - английский политический и
государственный деятель.

88	Эдуард I (1239-1327) - английский король (с 1272 г.) из династии
Плантагенетов. При нем сложилась и закрепилась практика созыва пар-
ламента.

89	Георг III (1738-1820) - английский король (с 1760 г.) из ганноверской
династии.

90	Камден Пратт Чарлз, лорд (1714-1794) - английский юрист и по-
литический деятель.

91	Лафайет Мари Жозеф (1757-1834) - маркиз, французский полити-
ческий деятель, участник Войны за независимость в Северной Америке.

92	Монро Джеймс (1758-1831) - пятый президент США (1817-1825).

93	Смит Адам (1723-1796) - шотландский экономист, социолог, философ.

94	Сидейес Эммануэль Жозеф (1748-1836) - деятель Великой французской
революции, один из основателей якобинского клуба.

95	Марат Жан Поль (1743-1793) - один из вождей якобинцев. С 1789 г.
издавал газету "Друг народа".

96	Маккинтош Джеймс (1765-1832) - шотландский философ и историк.

97	Нибур Бартольд Георг (1776-1831) - немецкий историк античности.
Главный труд - неоконченная "История Древнего Рима".

98	Мадзини Джузеппе (1805-1872) - вождь левореспубликанского крыла
итальянского освободительного движения.

Герберт Спенсер (1820-1903) - английский философ-эволюционист,
публицист.

Печатается по изданию: Спенсер Г. Личность и государство. Спб., 1908.

1	Питт Уильям (1759-1806) - премьер-министр Великобритании в
период войн с Наполеоном в 1783-1801 гг. и 1804-1806 гг.

2	Фаррер Томас (1819-1899) - английский юрист, экономист и статистик.

3	Уоллес Альфред Рассел (1823-1913) - английский естествоиспытатель.
4	Рескин Джон (1819-1900) - английский писатель, теоретик искусства.

5	Моррис Уильям (1834-1896) - английский социал ист-утопист, дизайнер,
поэт, теоретик искусства.

6	Джордж Генри (1839-1897) - американский экономист, автор известной
книги "Прогресс и бедность".

7	Гайндман Г.М. (1842-1921) - один из организаторов английской социал-
демократии.

8	Грей Генри Джордж (1802-1894) - член парламента.

9	Арч Джозеф (1826-1919) - английский социальный реформатор,
сельскохозяйственный рабочий, член парламента.

10	Бисмарк Отто Фон Шенхаузен (1815-1898) - князь, первый рейхскан-
цлер Германской империи (1871-1890).
СОДЕРЖАНИЕ

1.	Фукидид. История.............................................. 6

2.	Д. Грот. Из истории Греции................................... 11

3.	Д. Мильтон. Ареопагитика....................................  19

4.	Д. Локк. Опыт о веротерпимости............................... 48

5.	Ф.М. Вольтер. Философские письма............................. 67

6.	Ш. Монтескье. О духе законов................................. 73

1	.Д.Юм. Эссе. Идея совершенного государства................... 98

8.	Ч. Беккариа. О преступлении и наказании..................... 109

9.	И. Кант. Основы метафизики нравственности................... 172

10.	И. Кант. Критика практического разума. Предисловие......... 175

11.	В.ф. Гумбольдт. Идеи конституционного государственного
устройства в связи с новой французской конституцией............ 184

12.	В.ф. Гумбольдт. Об учреждении земельных сословных конститу-
ций в прусских государствах.................................... 190

13.	Б. Констан. Об узурпации................................... 198

14.	А. Токвиль. Старый порядок и революция..................... 249

15.	Э. Ренан. Де Саси и либеральная школа...................... 268

16.	Д.С. Милль. О	свободе...................................... 288

17.	Д. Актон. История свободы в эпоху христианства ............ 393

18.	Г. Спенсер. Личность	и государство......................... 414

Послесловие.................................................... 436

Примечания..................................................... 445
Научное издание

О СВОБОДЕ
АНТОЛОГИЯ
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ
КЛАССИЧЕСКОЙ
ЛИБЕРАЛЬНОЙ МЫСЛИ ' / '

Утверждено к печати .	:

Ученым советом

Института философии РАН

Заведующая редакцией "Наука-философия,
социология, психология, право" Е.А. Жукова

Редактор И.В. Павлова
Художник А.А. Кущенко
Художественный редактор В.Ю. Яковлев
Технический редактор Г.П. Каренина
Корректоры Г.В. Дубовицкая, Н.П. Круглова,
Р.В. Молоканова, Т.И. Шеповалова

Набор и верстка выполнены
в издательстве на компьютерной технике

ИБ 820

ЛР№ 020297 от 27.11.91

Подписано к печати 16.10.95

Формат 60х90]/16. Гарнитура Таймс

Печать офсетная. Усл.печ.л. 29,0 Усл.кр.-отт. 29,0 Уч.-изд.л. 31,8
Тираж 1500 экз. Тип. зак. 3556.

Издательство "Наука"

117864 ГСП-7, Москва В-485, Профсоюзная ул., 90
Санкт-Петербургская типография № 1 РАН

199034, Санкт-Петербург В-34, 9-я линия, 12