МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО
ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ВОЛГОГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ВОЛЖСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ ИНСТИТУТ

В.С. ВОРОНИН

ЗАКОНЫ ФАНТАЗИИ И АБСУРДА
В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ

Волгоград 1999
ББК 83.3(0)6-9
В75

Рецензенты:

д-р филол. наук, проф. А.И. Смирнова;

д-р филол. наук, проф. А.М. Буланов

Печатается по решению ученого совета
факультета регионоведения и лингвистики ВГИ ВолГУ

Воронин В. С.

В75	3аконы фантазии и абсурда в художественном тексте.

— Волгоград: Издательство Волгоградского государственно-
го университета, 1999. — 168 с.

ISBN 5-85534-217-4

На материале произведений классиков русской и зарубеж-
ной литературы (поэты серебряного века, Е. Замятин, О. Хакс-
ли, Дж. Оруэлл, Л. Леонов) рассмотрены нарушения двузнач-
ной логики в художественном тексте, интерпретированные как
проявление законов фантазии и абсурда. Показано, что операци-
онально родственные фантазия и абсурд могут взаимодейство-
вать и противостоять друг другу в этическом измерении художе-
ственных миров.

ISBN 5-85534-217-4

ИЗДАТЕЛЬСТВО

© Воронин В.С., 1999

© Издательство Волгоградского
государственного университета, 1999
Жив вещий свет восточной поговорки,
И смысл ее чеканно-ясный строг:
Среди людей, дающих сердцу зоркость,
Второй — Учитель, Первый — только Бог.

Ио я не видел Первого, о Боже!

А всех Вторых я помню имена.
Как все они на Первого похожи
Или на Первую, которая одна.

В. В.

ВВЕДЕНИЕ

§ 1. Фантазия

Анализ художественного текста с точки зрения преломляе-
мых в нем законов логики, фантазии и абсурда представляется
именно тем инструментом, которвй вводит читателя в погранич-
ный мир взаимодействия самв!х различных областей человеческо-
го знания — от физиологии до математики. Эго позволит точнее
определитв смысловые и экспрессивные координаты художествен-
ного мира произведения; в идеале же фантазия, воображение,
выдумка, способные «заглядывать далеко вперед факта» (1), учат
думать и изобретать — обязательным качествам человека, при-
званного жить в переломное время. Насколько известно автору,
анализ литературного произведения с помощью законов фанта-
зии на уровне литературоведения относительно нов, а на уровне
преподавания, возможно, нов почти абсолютно, поскольку со-
единяет вроде бы несоединимое — законы с «беззаконной» фан-
тазией. Тем не менее «фантазия не исключает логики» (2), хотя
допускает и абсурд. В самом общем виде она опирается на прин-
цип универсальной связи всех вещей и явлений. «Все во всем», —
говорил древнегреческий философ Анаксагор. «Но в каждом —
особым образом» (3), — поправил его девять веков спустя нео-
платоник Прокл. Самый общий закон фантазии можно записать
как А= В, добавив, что для каждой пары предметов, вещей и
явлений это тождество носит характер неполного равенства, вы-
полняющегося лишв в каком-то отношении. Еств ли для этого
какие-либо реальные основы? Безусловно. На уровне современ-
ного физического знания и лист бумаги, и автор данных строк
всего лишь группы элементарных частиц, собранные в различном
порядке. Так что современная физика принципиально не налагает
запретов на взаимопревращения, а лишь доказывает их неимо-
верно малую вероятность. В литературе эта вероятность заметно
выше, особенно в таких ее жанрах, как научная фантастика и
волшебная сказка. Но она высока и в человеческом общении, в
умении казаться, но не быть, в социальной мимикрии, в «мас-
ковости» человеческих характеров, мотивов и побуждений. Дос-
таточно искренне об этом написал В. Брюсов в письме к К. Баль-
монту: «В моей жизни не было прямого пути. Твои годы были
прояснением одного лика, мои — сменой двойников. При замк-
нутости моей души, при моей привычке везде, передо всеми
носить маски, при моей вечной лжи передо всеми (о, я так люб-
лю правду, что предпочитаю таить ее в себе!) — эта смена совер-
шается тайно, невидимо. Одну износившуюся маску я заменяю
другой, — всем казалось, что я тот же, и никто не примечал, что
под этой сходной маской уже другое лицо, другой человек» (4).

Разумеется, истинность и мнимость человека не приравнива-
ют его к знаменитой толстовской дроби, в числителе которой, кто
человек есть, а в знаменателе то, кем себе кажется. И «числитель»,
и «знаменатель» здесь взаимосвязаны: придуманный человеком мир
может содержать необходимую ступеньку обновления его бытия. И
конечно же, каждому порой приходится решать не только кем
бьпь, но и кем казаться. Мир «кажимостей» призрачен, но люди,
вступая в общение друг с другом, не изолированы ни оттого, кем
они бывают, ни от того, кем кажутся или хотят казаться друг
другу. Не изолированы они и от времени, заставляющего их не
только «бьпь», но и «казаться» и поэтому становящегося в их
глазах не только тем, что оно есть, но и тем, чем оно кажется.

Валерий Брюсов предельно ясно выразил то, что в той или
иной мере свойственно любому человеку: внутреннее саморазви-
тие, ощущаемое как смену ролей и масок, причем это изменение
настолько соответствует духу эпохи и ожиданиям окружающих,
что все убеждены в самотождественности личности. Последняя же,
находясь в разладе с господствующими настроениями эпохи, мо-
жег увидеть в своей внутренней изменчивости не продолжающееся
восхождение к истине, а процесс бесконечномерного заблуждения.

До всего этого далеко, конечно, элементарным частицам.
Поэтому рационализм, так или иначе прокладывающий себе до-
рогу в объяснении их поведения, явно пасует в осознании ряда
поворотов в развитии общества, равно как и индивида. Здесь
стоит прислушаться к словам культуролога П. Козловски, гово-
рящего о взаимоггревращаемости масок в ходе самой истории,
где, например, «характерными чертами эпохи Нового времени
являются в равной мере как обожествление разума, так и отчая-
ние в нем. Иррационализм и бегство в область жестоких беспо-
щадных мифов следуют за диктатурой разума, как тень» (5). Про-
тивоположности легко спутать, ибо А = Б — общая формула не
только фантазии и абсурда, но и взаимоперехода одного явления
в другое с течением времени.

Для простоты начнем мы с довольно известной задачи-шут-
ки: «Б поезде ехали пассажиры. После того как на одной из станций
один человек отстал от поезда, в поезде остался один пассажир.
Сколько всего пассажиров было в поезде?» Решение арифметичес-
ки очевидно: 1 + 1 = 2. Но в задаче имеется подвох, и ответ не-
сколько иной: 1+0=1. Б поезде ехал одинпассажир, ибо тот, кто
отстал от поезда, был не пассажиром, а растяпой. Хотя почему
именно растяпой? Он, скажем, задержался в буфете, потому что
любил хорошо покушать или буфетчицу и т. п. Отставший был
более многообразен, чем оставшийся «полным человеком», упот-
ребляя выражение А. Платонова. Но в любом случае все разнообра-
зие для математики будет сводиться к одному и тому же ответу,
ибо растяпа, обжора, влюбленный — все это будет один и тот же
пассажир, тогда как для литературы он каждый раз будет иной, и
соотношение «один плюс один» каждый раз будет оформляться
по-разному. Отметим, что и арифметика, и литература в своих
решениях прибегают к условности. Арифметика отставшего от по-
езда человека превращает в пассажира или объект превращается в
признак, целое в часть. Литература выполняет обратную задачу,
превращая часть в целое, признак в объект, бывшего пассажира в
человека во всем многообразии своих качеств, каждое из которых
способно создать свою особенную ситуацию. Можно сказать, что
происходит и умножение объектов, поскольку вместо одного от-
ставшего пассажира в таком случае мы увидели как бы множество
различных людей. С другой стороны, причина мало-мальски слож-
ного события очень редко бывает одной, и вполне вероятно, что
отставший от поезда пассажир немножко гурман, чуть-чуть растя-
па и слегка влюблен, т. е. становится объектом, совмещающим в
себе признаки различных людей. А между событием «быть вне по-
езда» и внутренним изменением личности пассажира устанавлива-
ется не существующая в реальности связь. Мы уже назвали ряд
законов фантазии, которые чуть ниже выпишем явно. Сделаем,
однако, еще одно добавление.

В сущности, правильный арифметический ответ основан на
том, что будущее никак не повлияло на прошедшее, обжора или
влюбленный все-таки был пассажиром; в шуточном же ответе буду-
щее повлияло на прошедшее: из того, что человек потерял качество
быть пассажиром, молчаливо предположили, что он его и не имел.

В гуманитарных науках очень часто обратная перспектива вы-
дается за прямую, проблемы настоящего «подправляют» прошлое.
Весьма вероятно, что огрубленная схема социального развития
России внесла существенный вклад в так называемый метод соци-
алистического реализма, но при этом необходимо помнить, что
искажение реальности все-таки исходило из обещанного лучезар-
ного будущего. Исходя из логики, что жизнь проверяет свои отра-
жения, лет тридцать назад В.Н. Хабин писал: «Октябрьская рево-
люция стала жизненным подтверждением правоты... нового конк-
ретно-исторического подхода к искусству... новое понимание исхо-
дило из научного, перспективно осознанного историзма. Не минуя
всех сложностей, зигзагов исторического развития общества и че-
ловека, оно, говоря словами М. Горького, было нацелено на “га-
рантируемое” будущее» (6). Как известно, мы отстали от поезда,
идущего в коммуну, но делать отсюда вывод, что мы не были его
пассажирами, не научно, ибо это означает пересмотр истории с
точки зрения обратной перспективы, искажение ее в угоду сегод-
няшнему негарантируемому будущему.

Выпишем теперь основные законы фантазии, следуя в основ-
ном Б. Поршневу, изложившему их в работе «Социальная психоло-
гия и история» (7), приводя в скобках общеизвестные примеры:

1.	Мысленное сращивание различных объектов (кентавр, ру-
салка, сорокалетний ребенок...).

2.	Удвоение или раздвоение объекта, умножение или разде-
ление объектов (двойники и раздвоение личности, многоголовые
змеи, дробление плоти лирических героев пушкинского «Проро-
ка» и «Пепельной Среды» Т.С. Элиота...).

3.	Установление несуществующей связи между объектами
(предмет и его изображение, человеки его тень, «Портрет» Н.В. Го-
голя и «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда...).

4.	Превращение признака в самостоятельный объект, части
в целое и обратно: разложение целого на части, распад объекта на
составляющие его признаки (повесть «Нос» Н.В. Гоголя, где су-
щественная часть лица майора Ковалева становится более важной
персоной, чем сам хозяин, превращение Прохора Петровича из
«Мастера и Маргариты» в костюм, благополучно продолжающий
работу без тела хозяина...).

5.	Возникновение и исчезновение объекта. В общем и целом,
при возникновении не без предвестий и при исчезновении не без
следов, этот закон фантазии равносилен одному из вышеназван-
ных или комбинации их. В художественном произведении обычно
вводится словами «внезапно», «вдруг», «откуда ни возьмись» и
т. и. В чистом же виде — это сотворение из ничего и исчезновение
в ничто. Ход времени является реальной подоплекой действия
этого закопав художественном, научном и историческом творче-
стве. Настоящее мгновение возникает будто бы из ничего и исче-
зает почти бесследно. В этой связи любопытна трактовка порубе-
жья веков, данная реакционером К. Победоносцевым. Он вполне
солидарен с самыми крайними революционерами в том, что «жизнь
течет в наше время с непомерной быстротой». Критические стре-
лы обер-прокурора Святейшего Синода летят в обе стороны, за-
девая как господ ниспровергателей государственного строя, так и
государственных деятелей: «Из чего творить, какие есть под ру-
кой материалы, в этом редко кто дает себе явственный отчет с
практическим разумением дела. Нравится именно высший прием
творчества — творить из ничего» (8).

В этой интерпретации настоящее представляет собой творя-
щий вакуум, пустоту, порождающую будущее. Условно такое на-
стоящее можно назвать мнимым, но, как ни странно, дух творе-
ния из ничего жив в толкованиях Библии: «Августин развивает
уже намеченное христианской теологией учение о творении при-
роды Богом из ничего актом своей свободной воли. Совершенно
свободно, а не побуждаемый к тому необходимостью и никакой
нуждой, Бог вневременным актом творения создает вещество (ма-
терию), пространство и время» (9). Этот же род творчества звучит
в гимне «проклятьем заклейменных» («Кто был ничем, тот ста-
нет всем...») и созвучен современным астрономическим пред-
ставлениям о том, что рождение Вселенной началось со взрыва
ничтожно малой точки чудовищной плотности.

Ряды примеров действия законов фантазии можно продол-
жить достаточно далеко. Необходимо только подчеркнуть, что в
художественном мире законы фантазии действуют не в своем
чистом виде, а в остаточном, вызванном учетом законов объек-
тивной реальности. Так, например, сращивание объектов почти
никогда не выступает в своем «плотном» фольклорном варианте
русалки или мифической химеры, а существует в различных гра-
дациях присоединения или соединения.

Умножение объектов также не осуществляется в своем чис-
том виде как в сказках про двух- и более головых змеев (случает-
ся, что и в сказках одинаковые головы говорят по-разному). Обыч-
но же идет умножение признаков одного объекта или же различ-
ных объектов, сходных по какому-либо признаку. Вышеперечис-
ленные законы фантазии вполне родственны используемым в
литературе художественным тропам: эпитету и сравнению, ги-
перболе и литоте, метафоре и метонимии. Как и последние, они
могут быть представлены с различной степенью глубины и раз-
вернутости, в самых разнообразных комбинациях друг с другом.
Но законы фантазии схватывают именно динамику действия,
условия их проявления вольно или невольно оговариваются ав-
тором или его героями, тем самым они позволяют ближе подой-
ти к творческой лаборатории писателя. Они более универсальны,
чем художественные тропы, ибо фантазия — неизменный спут-
ник естественно-научных гипотез и социологических версий, под-
спорье в эвристической работе и даже порой оформление эмпи-
рической реальности. Любопытный пример проявления последне-
го в детском возрасте привел К. Юнг: «У девочки 3,5 лет родился
братец, что привело к обычной детской ревности; однажды она
сказала матери: “Ты две мамы; ты моя мама, а твоя грудь — мама
братца”» (10). Так реальное раздвоение внимания матери между
детьми привело к удвоению мамы в сознании ребенка и превра-
щению части в целое.
§ 2. Абсурд

Абсурд, по всей вероятности, не только «нелепости, бессмыс-
лица» (11). Почти говорящей оказывается латинская этимология
слова: ab — «от», surdus — «глухой», и тогда absurdus — «нелепый,
глупый», то, что происходит от глухоты собеседника, не могуще-
го или не желающего слышать, а шире — понимать сказанное.
Абсурд нарушает правила логики, но, как считал Б. Поршнев,
более верным будет перевернуть эту мысль и сказать, что логика
нарушает законы абсурда, ибо генетически у истоков человеческо-
го разума лежит именно абсурд (12). Можно добавить, что еще
никто не доказал, что русло развития разума и само его устье
находятся достаточно далеко от истоков. Замыкающий вереницу
прошедших столетий XX век был веком величайшего торжества
разума и вместе с тем всплеском невероятнейшего абсурда, пока-
завшего, что груз животности в современном человеке нимало не
уменьшился на всем расстоянии от пещерного предка до нас. Взаи-
моотношения разума и абсурда сложны и многообразны, и лишь в
самом первом приближении «абсурд доминирует, когда слабеет
разум... усиление разума отодвигает абсурд» (13).

Абсурд отнюдь не играет только негативной роли. В целом
ряде случаев он способствует выявлению истины. Из классичес-
кой древности дошло до нас правило reductio ad absurdum, со-
гласно которому приведением к абсурду доказывается положе-
ние, противоположное принятому допущению. Поэтому «абсурд
как таковой не является семантически сумбурным: наоборот, чтобы
данное выражение могло бьпь абсурдным, через него должен на-
ходить выход какой-то смысл, т. е. оно должно быть свободным
от семантически сумбурной бессмыслицы» (14). В прагматическом
аспекте то же можно отнести и к поведению общества и индиви-
да. Абсурдным было накопление на Земле все больших запасов
новейших вооружений, но оно было вполне объяснимым. Взаи-
модействие разума и абсурда как раз и высвечивает те кардиналь-
ные противоречия, с которыми надлежит бороться, поскольку,
как совершенно правильно заметил К. Поппер, плодотворность
противоречий длится лишь до тех пор, пока мы с ними боремся.
Противоречия гибельны и для любой теории, ибо если она «со-
держит противоречие, то из нее вытекает все на свете, а значит,
не вытекает ничего» (15). Однако следует добавить, что это коле-
бание с размахом амплитуды от нуля до бесконечности и есть
характерная черта образа человека XX века, воспитанного таки-
ми теориями, дерзающего быть Всем и остающегося все еще Ни-
чем, между Богом и Червем, являющего «самим своим существо-
ванием вопрос о собственной природе» (16). Воистину, не столь
удивительны, сколь созвучны своему времени принцип неопре-
деленности Гейзенберга, теорема Геделя о неполноте, устанавли-
вающая «неизбежное существование» в каждой из широкого класса
формальных систем «неразрешимого утверждения — неразреши-
мого в том смысле, что ни оно, ни его отрицание не могло быть
выведено из аксиом системы» (17).

Двадцатому веку, его истории скорее откажешь в логике,
чем в абсурде. Как выразился американский посол в НАТО Ро-
берт Хантер: «Наш враг — двадцатый век. Мы не хотим пережить
его еще раз». Комментируя это высказывание, П. Козловски от-
метил: «Эти слова точны, потому что выходят за пределы вражды
между народами и делают очевидным, что у всех наций в этом
веке был общий враг — сам этот век» (18). Присовокупим не-
сколько предложенийи мы. В рациональном плане опасения Р. Хан-
тера абсолютно абсурдны: не видно никаких причин, чтобы ка-
кой-либо из последующих веков повторил двадцатый. Удвоения
этого «объекта» не предвидится никакими из существующих ныне
теорий и верований. Опасения эти, конечно же, надо понимать в
метафорическом плане, когда имеется в виду не сам этот век, а
ужасы и бедствия, которые он принес, та взрывоопасная технос-
фера, которая и в самом деле способна затянуть петлю времени
на пути развития человечества. Но и в этом толковании оказыва-
ется необходимо прибегнуть к приему фантазии, к превращению
части в целое: ужасы и бедствия века превращаются в сам этот
век и врага человечества. В комментарии П. Козловски вражда
между народами превращена во враждебное время, с которым не
поспоришь, что понижает ответственность самого человека, сни-
мает вопрос о конкретных виновниках агрессивной политики. Мы
видим, что фразы, должные быть точными, оказываются при-
ближенными и многозначными. Смысл мерцает. Для пояснения
абсурдности исторического процесса приходится прибегать к аб-
сурдному осознанию его, к вольной или невольной фантазии.
Видимо, иначе нельзя. Рациональное для большей информатив-
ности должно что-то позаимствовать у иррационального, хотя
это заимствование можно толковать по-разному: как недостаток
головы или самой природы. Подобно тому как Пифагор и пифа-
горейцы были потрясены открытием несоизмеримых отрезков, а
говоря современным языком, тем, что иррациональных чисел
неизмеримо больше, чем рациональных, так и физика XX века
пережила свой кризис с открытием принципа неопределенности
Гейзенберга. Из многочисленных интерпретаций последнего мы
остановимся на двух. «Произведение неопределенностей в поло-
жении тела и в его импульсе в любой момент должно быть боль-
ше постоянной Планка... Гейзенберг понимал, что если б можно
было с большей точностью измерять и положение, и импульс
одновременно, то квантовая механика рухнула бы» (19). То есть
фактически человеческому разуму были поставлены определен-
ные пределы во имя спасения красивой, но все-таки частной
теории, утверждающей некий рубеж в познании физической ре-
альности. Другая интерпретация запрещает беспорядок в челове-
ческой голове, перенося его на природу: «Соотношение Гейзен-
берга никоим образом нельзя толковать в том смысле, что части-
ца в каждый момент времени имеет определенные значения х
<координаты> и р <имггульса>, но мы их принципиально не
можем узнать с большей точностью, чем это позволяет соотно-
шение неопределенностей... Такая агностическая точка зрения су-
ществовала, но она совсем не соответствует природе изучаемых
микрообъектов. Истинный смысл соотношения... отражает тот факт,
что в природе объективно не существует состояний частиц с
точно определенными значениями обеих переменных лир» (20). В
данном случае иррациональность и хаотичность отнесены к самой
природе, а пределы человеческому познанию устраняются.

В XX веке рождаются вполне отвечающие его духу и стилю
научного и художественного мышления многозначные логики.
Начиная с пионерских работ Н. Васильева, Я. Лукасевича, А. Гей-
тинга, они все меньше и меньше нарушают правила абсурда,
поскольку «если в двузначной логике высказывание бывает ис-
тинным или ложным, то в многозначных логиках число значе-
ний истинности аргументов и функций может быть любым ко-
нечным или даже бесконечным» (21). Таким образом, между по-
люсами истины и лжи может находиться бесчисленное множе-
ство высказываний, где истина и ложь «смешаны» друг с другом
в самых различных пропорциях. Потеря определенности в физи-
ке, логике и математике совпала с утратой традиционных нрав-
ственных ценностей, с потерей значимв!х ориентаций в совер-
шенствовании себя и общества, со входом истории в «патовую
ситуацию», «где отсутствует что-то великое, где глубинные жиз-
ненные устремления человека со всех сторон блокируются или
баррикадируются завалами безмыслия и бессмвюленности» (22).

В литературной псевдореалвности многозначная логика, аб-
сурд и фантазия ввппивают порой крайне причудливые узорвг Нео-
пределенность истины зачастую становится не исключением, а пра-
вилом. Утрата определенности человеческого бытия, отсутствие кри-
териев истинности технического, научного и общественного про-
гресса здесь также проступают вполне отчетливо. Истина и ложь,
добро и зло, жизнь и смерть претерпевают взаимопревращения,
становятся колеблющимися понятиями в многообразных этических
моделях мира, исповедуемых автором или его героями. «Жизнь есть
жизнь, она не стоит ничего и стоит бесконечно много» — так соеди-
няет в своих раздумьях хирург Равик из «Триумфальной арки» Ре-
марка самотождественность жизни с пустотой и бесконечностью.
Вместе с тем вполне в духе классической логики отказ от пустоты
становится утверждением бесконечной ценности жизни: «От нее
можно отказаться — это нехитро. Но разве одновременно не отказы-
ваешься и от мести, от всего, что ежедневно, ежечасно высмеивает-
ся, оплевывается, над чем глумятся, что зовется верой в человеч-
ность и в человечество?» (23). Сквозь «завалы безмыслия и бессмыс-
ленности» истина все-таки просвечивает. При всей многозначности
человеческого бытия его определенность скрыта, но не утрачена.
Аналогичное положение и в многозначной логике, ибо «если допу-
стить, например, что высказывание может быть не только истин-
ным или ложным, но и неопределенным, то смысл значений “ис-
тинно” и “ложно” сразу же изменится. Высказывание будет считать-
ся истинным или ложным только после того, как его соответствие
или несоответствие действительности окажется установленным» (24).

В этом широком смысле абсурд выступит как несоответ-
ствие действительности, принимаемое, однако, за норму в тот
или иной период развития индивида или общества. В узком смыс-
ле абсурд нарушает правила двузначной логики и по этому при-
знаку может быть опознан и классифицирован в литературном
произведении.
Логика	Абсурд
I.	Закон тождества (А в А):  «В процессе определенного рассуждения всякое понятие и суждение должны быть тождест- венными самим себе».  II.	Закон непротиворечия:  «Два противоположных суж- дения не могут быть истинными в одно и то же время в одном и том же отношении».  III.	Закон	исключенного  третьего:  «Из двух противоречаших су- ждений одно истинно, другое ложно, а третьего не дано».  IV.	Закон достаточного основа- ния:  «Всякая истинная мысль должна быть достаточно обосно- ванной» (25).	I.	Нетождественность (А и В):  1.	Многоликость. Становят- ся важными различия од- ного	и	того	же  (А = А[, Aj, Aj ...).  2.	Чистый абсурд  (А = не-А):  а)	без посредствующих звеньев;  б)	есть посредствующие звенья;  в)	А, как не-А, — абсурд типа сравнения.  II.	Противоречивость (А и не-А):  1.	Пространственная.  2.	Временная.  3.	Объектная.  4.	Субъектная.  III.	Допустимость исключенного третьего:  1.	Третье отлично от А и от не-А.  2.	Третье — слитое с А и не-А.  3.	Третье — результат погло- щения одной противополож- ности другой.  IV.	Отсутствие достаточных осно- ваний.  Истина постигается с помощью веры или интуи- тивно. И даже прочнее, когда под нею нет основ. Вспом- ним знаменитое: «Верую, ибо абсурдно».

При этом необходимо учитывать, что границы между вида-
ми абсурда условны, один вид может переходить в другой, и
операционально (А = В) абсурд может оказаться родственным и
фантазии, и диалектически изменяющейся действительности. Выше
мы даем соотносительную таблицу законов логики и абсурда. Пер-
вые даны по одному из известных учебников, вторые принадле-
жат автору данных строк. Впрочем, вторые совершенно очевид-
ны, бедны, как всякая схема, но обладают и ее достоинством —
очерчивают общую конструкцию.

Нашей далвнейшей целью и будет исследование сложного
узора абсурда и фантазии в поэтическом и прозаическом художе-
ственном тексте. Отметим, например, что в вышеприведенном
фрагменте размышлений Равика закон тождества жизни самой
жизни оказывается смежным с обязательной и всецелой проти-
воречивостью, а мысль о самоубийстве приводит к обретению
смысла жизни. Сам строй мыслей этого героя связывает несвязы-
ваемое: жизнь и смерть, сонную явь и призрачную реальность,
так что возникает пространственно-временная неопределенность,
вплоть до существования и несуществования всех примет и лю-
дей действительности. Возлюбленной он может сказать: «Ты была
в какой-то неведомой стране — рядом со мной, но дальше, чем
если бы очутилась на Сириусе... тебя не было со мной. Ты только
лежала рядом» (26). Эго становится общей смысловой и стилеоб-
разующей компонентой романа о человеке, сохраняющем свою
цельность и нравственные ориентиры, несмотря на давление «кро-
мешной тьмы» изнутри и снаружи.
ГЛАВА 1

ФАНТАЗИЯ И АБСУРД В ЛИРИКЕ

§ 1.	Самораздробление и ход времени

Мы начнем со стихотворения М.Ю. Лермонтова «Поэт». Об-
щеизвестно, что это стихотворение построено на развернутом со-
поставлении поэта и кинжала. Законы фантазии позволяют нам с
самой первой строчки увидетв происходящее разделение объекта:

Отделкой золотой блистает мой кинжал... (1).

Здесъ нет ни сравнения, ни метафоры, но уже естъ разделе-
ние оружия и его отделки и можно въщелить более глубинный
лингвистический уровень: «отделка» — это не только от «отделы-
вать что-либо», «доводить до совершенства», но и факультативно
задействованная сема «отделываться» — «уходить в сторону от
дела». Именно эта сема и раскроется потом в художественном
мире стихотворения, где четырежды прозвенит благородный ме-
талл, не оттеняя благородства: «игрушкой золотой», «златом»,
которым куплен поэт, «золотыми ножнами», в которых находит-
ся клинок, «покрытый ржавчиной презренья». Можно отметить,
что «золото» дважды возникает в параллельных линиях судеб по-
эта и кинжала, появляясь в них почти симметрично. Небольшое
нарушение симметрии заключается в том, что в части, посвя-
щенной поэту, не хватает четверостишия, соответствующего тому,
что о кинжале теперь никто не заботится: «Никто привычною
заботливой рукой его не чистит, не ласкает, и надписи его, мо-
лясь перед зарей, никто с усердьем не читает...» (с. 173). Понятно,
что обращенностью надписей к чтению вводится и намек на их
творца. Еще звучит тема кинжала, но она уже последними строч-
ками смыкается с темой поэта. Проследим, как вводится сравне-
ние судеб поэта и кинжала. Сначала:

Не так ли ты, поэт, свое утратил назначенье
(удвоение признака ненужности), а затем:
На злато променяв ту власть
(установление несуществующей связи между поэтом и кинжалом
посредством злата), и уже в самом конце стихотворения происхо-
дит слияние признаков поэта и кинжала в уже разработанной
символике этого оружия в гражданской поэзии декабристов и
Пушкина:

Ироснешьсяль ты опять, осмеянный пророк?

Иль никогда на голос мщенья

Из золотых ножон не вырвешь ты клинок,
Покрытый ржавчиной презренья ?

И история кинжала, и история поэта рассказываются нам с
caMBix древних времен, оружие и человек выступают наследника-
ми вековых традиций, поэтому естественно выглядит умножение
времени и страшных услуг кинжала. Происходит и трагическое
разделение когда-то связанных объектов: «Теперъ родных ножон,
избитых на войне, лишен героя спутник бедный». Герой утратил
кинжал, кинжал — ножны, поэт — уважение толпы. Таким обра-
зом, «теперъ», настоящее, оказывается моментом, отменяющим
прошлое. Позорный покой настоящего вроде бы должен быть пре-
одолен в грядущей битве, но это циклическое возвращение со-
бытий сомнительно. Деятельность кинжала приводит к тому, что
его некому чистить и ласкать. Стих поэта, некогда Божьим духом
носившийся над толпой, уходит в «никогда», в пустое простран-
ство и время. Вместе с тем изначально двойственны и кинжал —
защитник и убийца, и голос поэта — «чаша для пиров» и «фими-
ам в часы молитвы». А это означает, что течение времени все
равно должно устранить это противоречие. И оно устраняет его,
но не так, как этого хотелось бы лирическому герою. Мир старе-
ет, и деться от этого некуда, и поэтому на первый план выходит
фальшивка, кажимость, отделка под молодость, оказывающаяся
подделкой: «Как ветхая краса, наш ветхий мир привык морщи-
ны прятать под румяны». Конечно же, не из-за нехватки слов
поэт подчеркивает ветхость красы и ветхость мира. Кроме того,
перед нами не двукратное, а многократное умножение признака
ветхости, поскольку привычка обусловлена уже достаточно долго
длящейся старостью мира. Мир этот утратил свет истины, она
прячется в золотых ножнах, спит под ржавчиной презренья.
Ни одна существенно значимая характеристика поэта или
кинжала не обретает самостоятельной жизни, тогда как распад
объектов на составляющие их части происходит постоянно и де-
лает призрачной надежду на восстановление прежнего единства
воина и кинжала, кинжала и ножон, поэта и толпы. В отличие от
пушкинского пророка, плотъ «осмеянного пророка» не уничто-
жена полностью и пребывает лишь во сне, а не в положении
трупа, тем не менее ни о каком посмертном существовании речъ
не идет и идти не может, ибо голос поэта уже мертв при жизни,
ибо ждет вдохновения не от гласа божьего, а от голоса мщенья.

Попытаемся теперь установить на примере этого же стихот-
ворения связь законов фантазии с различными концепциями вре-
мени. Как известно, в философии и физике существуют четыре
концепции времени: субстанциональная (время — субстанция осо-
бого рода наряду с веществом, полем, пространством; в художе-
ственной литературе время почти неразрывно связано с образом
текущей воды); реляционная (во времени нет ничего материально-
го, это просто отношение между событиями, одни из которых
произошли позже, другие — раньше); статическая (собьпия про-
шлого, настоящего и будущего существуют реально и в некотором
смысле одновременно); динамическая (реально только настоящее,
ибо прошлого уже нет, а будущего еще нет) (2). Реальность эти
четыре версии о времени не исчерпывают ни сами по себе, ни
даже в своих комбинациях. Реально они оперируют с какими-либо
свойствами времени, с частью его и эту часть возводят в целое, в
объект. То есть неявно все они используют уже известный нам
закон фантазии. Очевидно, что человек в своих действиях исходит
не из мгновенного настоящего, а из определенного интервала вре-
мени. Гипотеза динамического времени сжимает этот интервал до
одномоментности, а статического — раздвигает до вечности (и в
этом ее своеобразный этический пафос — соизмеряй свои дела с
абсолютным временем и универсальной шкалой ценностей). Реля-
ционная концепция бессильна установить порядок внутри исход-
ного интервала (здесь все события одновременны); субстанцио-
нальная — измеряет человеческие дела количеством отведенного
времени (это в ее духе фраза «Время — деньги»).

В «Поэте» только одно выделенное «теперь», когда «бесслав-
ный и безвредный» кинжал оказывается всего лишь игрушкой.
Это «теперь» отделено от славного прошлого и не имеет перспек-
тив в будущем, и в этом бессобытийном настоящем происходит
распад объекта на составные части. Эго, конечно же, реляционная
трактовка времени. Одни собъпия произошли раньше: в закалке
кинжала обнаруживается «наследье бранного Востока», сам лири-
ческий герой хранит память о лучших временах поэзии — спутни-
цы пиров и битв. Конечно же, реляционная концепция времени,
устанавливающая порядок событий и оперирующая понятиями
«позже» или «раньше», прочно опирается на обыденный опыт че-
ловека и потому неизбежно получает воплощение в художествен-
ном произведении. Однако в лермонтовском «Поэте» есть допол-
нительные детали, указывающие на реляционность времени. Во-
первых, в обеих его частях течение времени обращено сначала вспять:
от настоящего к прошлому, затем от прошлого к настоящему и,
возможно, к будущему. Во-вторых, настоящее — это долгая бессо-
бытийность. Катастрофа произошла в настоящем, она только что
случилась и не имеет длительности. О кинжале сказано:

Он взят за Тереком отважным казаком

На хладном трупе господина...

После чего следует долгое бессобытийное время «в поход-
ной лавке армянина», пока, наконец, кинжал не попадает в руки
лирического героя, и у того появляется повод воскликнуть о той
же участи купленного поэта. Относительность событий в этом
долгом настоящем связана с разделением объектов, но не важно,
где именно кинжал утратил ножны: в походной лавке или у
теперешнего хозяина. Намек на соотносимость прошлого, настоя-
щего и будущего выражает последняя строфа-вопрос, где торже-
ствует статическая концепция времени, и там идет соединение
всего рассыпавшегося прежде: воина и кинжала, поэта и вдохно-
вения, кинжала и золотых ножон, а шире — сна и жизни, про-
буждения и смертельно опасной битвы.

Заметим, что литературное время способно охватить множе-
ство составляющих единого времени. За два дня до смерти Г. Р. Дер-
жавин записывает на грифельной доске:

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей... (3).
Это изумительно многоаспектная модель времени, в кото-
рой можно выделить философскую, историческую, физическую
и психологическую компоненту. Начнем с последней, ибо она в
данном случае объемлеттри предыдущие. Уравновешивающая «все
дела людей» стихия на пороге перехода в инобытие не становится
для поэта поводом к созданию еще одного «Памятника», а выс-
тупает как безжалостная вечность, в которой исчезает все, что
есть в мире. Умножение объектов сразу же достигает предельного
выражения, а затем конкретизируется в своих частностях. Исто-
рическая последовательность исчезновения перевернута: сначала
исчезают народы, потом царства, и наконец, цари, хотя в реаль-
ности дело обстоит наоборот. Но в том-то и дело, что речь идет о
человеческой памяти, внимании и мышлении, ориентированном
на взгляд снизу вверх. А в эпохи социальных и природных катак-
лизмов худшие бедствия обрушиваются именно на подножие пи-
рамиды. Оно тонет в первую очередь.

Физически перед нами не одномерное, а двумерное время,
которое сначала лишь уносит (горизонталь), а затем уже топит
(вертикаль). Философски это субстанционально-динамическое время,
отождествленное с рекой — с потоком изменений. Отметим, что
такая модель оказывается связанной с гравитационным взаимо-
действием объектов. В сильном поле гравитации ход времени, со-
гласно общей теории относительности, замедляется. Тяжелые тела
плывут по реке времени медленнее, чем легкие, но, как уже гово-
рилось, тонут быстрее. Кроме того, объемлющей является именно
психологическая компонента, а в ней самая тяготеющая масса —
личность поэта. Возможно, поэтому И. Сельвинский писал:

Мы умираем только для других,

Но для себя мы умереть не можем (4).

В общем-то это еще одна из интерпретаций учения Эпику-
ра, говорившего, что смерти не следует бояться, ибо, когда она
приходит, нас уже нет, а когда мы есть, нет ее. По часам своего
личного времени человек бессмертен, поскольку ни события до
его рождения, ни события после его смерти в это личное время
не входят. Нетрудно увидеть, что связь вечности и конечности
осуществляется у Сельвинского разделением лирического субъекта
на просто живущего и наблюдающего эту жизнь. Этот разделен-
но-умноженный герой полностью отделен от окружающих, и горе
близких его не волнует, как будто бы в них нет части его самого.
У Державина иное: человек соггричастен мировой истории и ис-
чезает вместе с нею. Оптимизм для отделвной личности заключа-
ется лишь в разделении общего удела мировой цивилизации, все-
го пребывающего в этом мире, где «все возникает на время, а
исчезает навсегда» (5).

История — «выворачивание вывернутого», по словам
Л. Фейербаха; ее бесполезно понимать как конечную сумму истин.
Не только потому, что число истин бесконечно, но и потому, что
в момент суммации или синтеза различных истин изменяется само
понятие истины и возрастает иная сумма — сумма абсурда.

В истории культуры суммируемость часто переходит не в
синтез, а в столкновение. Так было при смене языческой модели
мира христианской, менее резко, но со своими кровавыми из-
держками протестантизм отделился от католичества. Лермонтов
соединяет молитву и кинжал отнюдь не в христианской, а в
мусульманской религиозной традиции, тем самым и письмена
поэта — нечто глубоко чуждое наступившим временам, которым
«скучен... простой и гордый» язык поэта. Скучен и, возможно,
непонятен. Автогерой как бы раздваивается. Он, хозяин кинжала,
близок к поэту, ждущему своего часа, и вместе с тем не исклю-
чает себя из «нас», любящих «блестки и обманы». Основной оп-
позицией оказывается не лирическое «я» и все остальное, а «ты»
и «мы» в различные периоды времени, могущие сохранять или
утрачивать свое противопоставление.

Поэма Т.С. Элиота «Пепельная Среда» по праву может счи-
таться поэмой смирения и покаяния. Тем не менее по своей внут-
ренней структуре, по взаимодействию образов она представляет
собой бунт против одной из составляющих западного «общего и
принятого способа мышления» (6). Поэтически она восстает про-
тив традиции, идущей еще от Горация и полагающей, что своим
творчеством автор ставит себе «нерукотворный» памятник, пося-
гает на запретный плод богов — бессмертие. Глубже, на уровне
прагматического воздействия на слушателя и читателя, этот стра-
стный вопль, обращенный к Богу, — отказ от рационального
понимания мира, от стремления утвердить себя в «здесь и сейчас»
текущей истории. Критику последней поэт начал еще в «Геронти-
оне», своеобразном прологе к «Бесплодной земле», где критику-
емая отказалась от отвернувшегося от нее человечества, ибо:
Она отдает, лишь когда мы смотрим в другую сторону,
А то, что она отдает, отдает с искусственной дрожью,
И этим лишь разжигает голод. Дает слишком поздно
То, во что мы уже не верим...

(Пер. А. Сергеева) (7).

А поскольку человечество всегда делает попытку увидеть,
что же дала только что оставшаяся позади история, продолжая
поворачивать голову в другую сторону, то слом шеи неизбежен.
История порождает безверие и ничему не учит, ее «дать» и «от-
нять» равносильны, ибо ее подаяние «лишь разжигает голод».
Действие переходит в противодействие.

В «Пепельной Среде» лирический герой отказывается от воз-
вращения в земную юдоль:

Ибо я не надеюсь увидеть опять

Как сияет неверною славой минута

Ибо даже не жду

Ибо знаю, что я не узнаю

Быстротечную вечную власть абсолюта...

(Пер. А. Сергеева) (8).

В оригинале последняя строчка передает несколько иное зна-
чение, там герой не узнает истинной преходящей власти («the one
veritable transitory power»), но все равно момент противоречия
остается. Не случайно перевод С. Степанова называет такую власть
не исходящей от абсолюта, а «жалкой и бренной» (9) и опускает
в повторяющейся рефреном строчке «Because I do not hope to turn
again» (c. 22) и ей подобных перевод слова «again». А это важно.
Отказ совершить какое-либо действие опять допускает, что по-
вторения уже были, но вот только сейчас на автогероя снизошло
озарение, что все предыдущие возвраты в посюсторонний мир не
имели смысла. Поэтому, как нам кажется, власть следует назвать
не «быстротечной вечной» (А и не-А вместе — абсурд типа вре-
менного противоречия в объекте, именуемом «власть»), не жал-
кой и бренной (момент противоречия исключен), а преходяще-
истинной, с наличием в этой власти «момента истины», который
неизбежно ускользает и отыскивать который приходится снова и
снова. Ибо если (по А. Сергееву) герой не надеется узнать власть
абсолюта, то следует признать, что ему незачем обращаться к
Богу, умеющему сочетать противоположности знания и незна-
ния, быстротечность и вечность. А момент «опять», «снова», под-
черкиваемый автором (в пер. А. Сергеева), допускает и такой ате-
истический момент интерпретации исповеди и молитвы героя: он
уже побывал в потустороннем мире и уже «знает, что не узнает»
и там преходящую истинность, совмещение противоположнос-
тей, присутствие Бога.

Преходящая истинность власти подчеркивает необходимость
движения для поиска более точной истины (10), а отнюдь не
покоя, к которому зовет и зовет лирический герой Т.С. Элиота,
вновь и вновь сталкивающийся с евангельским заветом Христа:
«Аз есмь путь и истина и жизнь» (11). Уже в самой первой главе
многократное умножение безнадежности поразительным образом
сочетается с неизменностью пространства и времени, с их само-
тождественностью [«time is always time — and place is always and
only place» (c. 22)]. Так что везде все то же и идти вроде бы
некуда, а поиск истины бесполезен, ибо слишком изменчивые
вещи наполняют неподвижный хронотоп: настоящее их актуаль-
но только для данного здесь и сейчас. Но таким образом заявлен-
ная выше однородность пространства и времени теряет право на
существование, ибо всецелая и глобальная характеристика хро-
нотопа не переносится на его части, в каждой из которых акту-
альны другие свойства наполняющих их вещей и явлений. Эти
изменчивые вещи взламывают евклидову геометрию простран-
ства, и небо, обнимающее земной шар, становится «меньше и
суше, чем воля», заключенная в субъекте, пребывающем под
«скукожившимся» небом. Естественно, ввиду таких обнаружив-
шихся несоответствий, испрашивать у Бога забвенья мудрости,
наученья «участью и безучастью» и «покою» (с. 25). Как и пуш-
кинский пророк, герой Элиота подвергается самораздроблению,
но у Пушкина инициатор этого — «шестикрылый серафим», и
каждое его действие вызывает прямо обратное тому, что должно
бы было вызвать: смерть оказывается дарованием высшей жиз-
ни, слепота, лишение не каких-нибудь, а «вещих зениц» обора-
чивается сверхзоркостью; здесь мы имеем чистый абсурд, по-
средствующим звеном которого выступает Бог, связанный с та-
ким законом фантазии, как разделение объекта.

Элиотовский герой подвергся нападению леопардов, съев-
ших «ноги, сердце и печень и все, что вмещалось в... череп» его. И
оставшиеся кости, и прочие несъедобные части представляют еще
вопрос для Бога, дважды вопрошающего: «Оживут ли кости сии?»
(с. 25). Для пушкинского Бога такого вопроса не существует. Ос-
тавшаяся часть пророка превращается во всецелое и получает бо-
жественное задание: «Восстань, пророк, ивиждь, и внемли, ис-
полнись волею моей, и, обходя моря и земли, глаголом жги
сердца людей» (12). Кости элиотовского героя лишены способно-
сти превращения во всецелое, и даже «нет в них жизни». Понят-
но, что и решение Бога другое: «Ветру пророчествуй ветру ибо
ветер один будет слушать». И кости в своей молитвенной песне
обращаются к женщине, Госпоже-Владычице, совмещающей в
себе любое качество вместе с его отрицанием. Она некое исклю-
ченное третье слитых противоположностей: памяти и забвения,
разрушения и созидания, тревоги и покоя, единства и множе-
ства, «конец бесконечного пути в бесконечность, исход всего
безысходного» (с. 27). Человекукак среднему между крайностями
места здесь не находится, видимо, не случайно совмещение эти-
ческих противоположностей в Госпоже не предусматривается ни-
каким образом, даже через контакт с человеком. И процесс дроб-
ления в некотором смысле продолжается дальше. Останки объяв-
ляют: «Мы рады, что нас разбросали, мало добра видели мы друг
от друга» (с. 29). Вот здесь и возникает противоположность эти-
ческих полюсов — Добра и зла. Причем подразумевается, что
распад человека на части и вторичный распад — разбрасывание
его костей — более приближен к полюсу Добра, нежели единый
живой человек. Это их обретение истины, это их смертный покой.
«Пепельная Среда» — это антипамятник, гимн забвению, в ко-
тором обретается «благодать и цель» (13).

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой», — говорит
Пушкин в своем «Памятнике» (т. III, с. 586), показывая распрос-
транение духовного пространства в самом материальном — гео-
графическом и этнографическом. У Элиота одно исключает дру-
гое. Но исключить путь и движение его герой не в силах. Разбро-
санные кости забывают «покой пустыни». Многоликая душа, под-
нимаясь по ступеням чистилища, смотрит вниз, созерцая свою
отброшенную оболочку, имеющую ту же самую форму («the same
shape»). Последнюю окружают испарения ада, и именно она (надо
полагать, низшее начало души) корчится в геенне и продолжает
бороться с дьяволом. Дьявол очень странен. У него лживое лицо
отчаяния и надежды, лицо, совмещающее в себе в высокой сте-
пени противоположные характеристики (А и не-А, говоря фор-
мальным язвжом): «the deceitful face of hope and of despair» (c. 28).
Лживость относится к ним обеим, и тогда лицо дьявола — отри-
цание противоречивости, закон классической двузначной логи-
ки, утверждение истины [не (А и не-А)]. Двойник, оставшийся в
геенне огненной, сражается с обманщиком рода человеческого с
лицом безупречной логической мудрости. Тогда, как мы помним,
выше Божественная Госпожа была одним умножением противо-
речий, существующих в нерасторжимом единстве. Поэтому мо-
литва героя «о забвеньи слишком многая мудрости моея» пред-
ставляется теперь плотно сцепленной с бунтом апостола Павла
против земных умствований, «ибо мудрость мира сего есть безу-
мие перед Богом» (14). Выше третьей ступени замирает музыка и
мысль, и «сила смиренья» оказывается единственной, что подни-
мает героя вверх. Это некое исключенное третье за пределами
противоположности отчаянья и надежды («strength beyond hope
and despair»). Это опять-таки нарушение законов логики, причем
снова связанное с противоположностью отчаянья и надежды (15).

Тем не менее неоднозначность остается. Не является ли это
смирение неким смирением паче гордости? А само восхождение в
потустороннем мире не является ли нерукотворным памятником
там и, следовательно, более вечным? И выходит, что лучшая
часть души обязана своим восхождением худшим частям, кото-
рые она отбросила, как ракета свои отработавшие ступени, чтобы
подняться выше.

По достижении рая «в бело-голубых цветах Марии» появля-
ется «дева, что дала поток воды ключам студеным, прохладу
скалам и покой пескам», со всеми атрибутами святости, но в то
же время не сама Мария, ибо она «брела и говорила так беспеч-
но, о вечной скорби зная ине зная» (с. 31). Рай вовсе не обитель
покоя, он весь пронизан движением и исполнен очень высокого
значения поэтического творчества: «Стих новый ложится в песнь
древнюю. Во искупление времени» (с. 33). А это уже тема памяти:
новый стих обретает бытие в русле древней традиции и несет на
себе божественную миссию искупления времени. Обращает на себя
внимание то, что рай является лирическому герою как бы сквозь
узкую щель между лиловым и лиловым, между зеленым и зеле-
ным. Он как бы граница, разделяющая одинаковости, почти не-
заметная для не желающего видеть ее, некая картина в духе К. Ма-
левича. Можно по-разному трактовать «Супрематическую компо-
зицию. Белое на белом фоне», написанную этим художником в
1924 году. Само содержание картины почти исчерпывается второй
частью заголовка, за рамками которого остается лишь тонкая
черная черта, отделяющая белый квадрат от белого фона. Но нельзя
не видеть, что картина рассчитана не на зрительное восприятие,
а прежде всего на размышления, это, так сказать, местоположе-
ние, с которого ее и следует рассматривать. Название картины
противоречиво: «супрематическая», т. е., в переводе с французс-
кого, превосходящая, господствующая, и в то же время что-то
неотличимое от фона и потому невидимое.

Так и у Элиота. Господствующее может стать незаметным и
исчезнуть. Слова, только что занесенные в древнюю песню «во
искупление времени», пропали, истрепались, оказались неуслы-
шанными и несказанными. Зеленое слилось с зеленым фоном,
вход в высшее пространство исчез. И остается верить, что «есть
Слово неизрекаемое, неслышимое Слово, Слово вне слов» (с. 33),
т. е., согласно здравому смыслу, Слову приписаны такие характе-
ристики, которые делают его не-словом; и вера должна преодо-
леть отсутствие всех оснований сначала для того, чтобы утвердить
равенство Слова и не-слова, а затем из этого нуль-слова вывести
бесконечное «Слово в миру и для мира», вокруг которого враща-
ется «движимый мир» (с. 33—34). Комментируя эту строфу, А.А. Ас-
твацатуров пишет, что она представляет собой «описание в ос-
новных религиозных формулах современного состояния мира: Слово
как посредник между человеком и Богом исчезло, но осталось
Вечное Слово, Слово-Бог, невысказанное» (с. 405) — центр вра-
щения Мира. Но, хотя это и так, человеческие компоненты у
этого сверхслова остаются, ибо автогерой задается вопросом: «Куда
это слово ляжет, где это слово скажут?» Оказывается, что для
звучания данного слова нужно не пространство, а достаточно дли-
тельное молчание, отрешение от суеты, от движения вообще:

Ибо тем кто бредет в темени

В дневное время и ночное время

Нет истинного времени, нет истинного места... (с. 35).

Отсюда ясно, что находящимся в пути автогерой отказыва-
ет в свете истины, находящейся не во внешнем, а во внутреннем
пространстве, в духовном преображении индивида. Тем не менее
именно в этой пятой главе в герметичное сознание индивида
входят другие люди, те, пропавшие, «кто рвется на части между
гласом и гласом, между часом и часом, между словом и словом,
между властвю и властью, кто ждет во тьме». Они не испытыва-
ют внутреннего самораздробления, но они разрываются во внеш-
нем пространстве, исчезая на границах дискретного мира. Как и
рай в сознании автогероя, они возникают в промежутке между
совершенно одинаковыми частями мира, и их также трудно заме-
тить. Их, слившихся с фоном голосов, часов, слов и власти. В
своей слепоте они избрали и попрали Бога и должны бы быть
немедленно осуждены личностью, устремленной к Нему. Но вот
странность. Лирический герой сомневается в том, что они достой-
ны молитвы «сестры под покрывалом», однако призывает мо-
литься за тех, кто изменил вере. Ибо они не последователи, но и
не предатели, они не с Богом, но не против него, они дети у
ворот рая, «что не могут уйти и не могут молиться». Однако
человек толпы, человек из народа, межеумочный и промежуточ-
ный человек, оказывается удивительно стойким мятежником,
упорствующим в своем заблуждении, вплоть до последней черты
не обретающим смирения. Человек фона... И тогда автор прибега-
ет к расширению конечного пространства: пустыня меж скал, из
замкнутого круга, вползает в сад и окружает его, сплевывая «су-
хое семечко яблока». Сад засохнет и никогда не возродится. Но
взволнованная молитва — исповедь автогероя — незаметным об-
разом от темы личного спасения перешла к проблеме возрожде-
ния народа и человечества.

Отсюда проистекает показательный сдвиг между начальны-
ми строками первой и завершающей шестой главы поэмы. «Ибо я
не надеюсь вернуться опять» перешло в «И хоть я не надеюсь
вернуться опять», но разница в одно слово стала существенной:
первое знаменует полный и окончательный расчет с миром, в
котором уже нечего делать; второе означает, что хотя герой и не
думает побывать в этом мире опять, но ему не безразлично, что
будет с миром — спасется он или пропадет. И мир отвечает на эту
заботу тем, что властно вторгается в сознание полуотрешенного
от жизни человека с одряхлевшими крыльями былых устремлений:
Море в окне и скала

Паруса улетают в море опять

Несломленные уносят крыла (с. 37).

Безводье предшествующей главы сменяется избытком влаги
и жизни. Автогерой открещивается от этого наваждения, но его
путь «меж рожденьем и смертью» превращается в путь «между
умиранием и рождением». Стрела времени обращает свой ход, воз-
вращая автогероя к жизни, и снова, как и в первой главе, он
просит дать научение участью и безучастью и покою. В этом Богу
должны помочь «дух ручьев и садов», «дух реки и дух моря»,
отчего веет уже язычеством, восстающим против «общей тенден-
ции развития мифологических систем»: «превращение богов в ду-
хов и сохранение последних только в качестве злых духов» (16).

Можно сказать, что и здесь течение времени сменилось на
обратное, а в самой «Пепельной Среде» окончательно установи-
лась статическая картина времени с одновременным сосущество-
ванием прошлого, настоящего и будущего. И это позволило само-
раздробленному герою вновь обрести утраченную цельность.

§ 2.	Связь несвязанного в лирике В. Брюсова

Общеизвестна провидческая острота зрения мэтров русско-
го символизма: А. Белого, А. Блока и В. Брюсова. Созданная ими
псевдореальность отражала действительность «в каком-то особом
смысле, который еще надо раскрыть» (17), но «предсказующий»
характер ряда их поэтических произведений вполне очевиден.
Предположительно можно назвать и причины. Поскольку поэти-
ческое произведение, понятое «сквозь призму диалога», соответ-
ствует «не инициальной реплике, а ответу, реакции, отклику,
часто отклику-возражению» (18), то многое зависит от таких «со-
беседников», как эпоха и литературная традиция. И пусть «впол-
не естественно видеть в начале стихотворения да и особенно нет»
(19), лирики прошлого порубежья веков, как и ряд философов,
увидели в окружающем мире некую света тьму, нерасщеплен-
ную смертожизнь, утверждение которой неизбежно приводило к
ее отрицанию. Ей невозможно было сказать ни решительного «да»,
ни решительного «нет». «Такое неприятие мира мы называем пра-
вым, — писал Вяч. Иванов, — ведь неопределимо и царство Хри-
ста, оно “не от мира сего” и “здесь среди нас”, — непримиримое
Нет, из коего уже сияет в своих сокровенных возможностях сле-
пительное Да» (20).

В творчестве В. Брюсова нас встречает «подлинная эпидемия
всемирное™» (21), всевременности и вседозволенное™. В его ста-
хах «этические нормы, основанные на понятаях о добре и зле,
уступили место критериям яркости, силы, тайны, т. е., по суще-
ству, заменялись художественными или познавательными» (22). В
этом смысле показательными являются стихотворения начала
1895 года «Свиваются бледные тени...» и «Скала к скале; безмол-
вие пустыни...». Первое из них — аллегорическое изображение
движения человечества к своему собственному идеалу, к «отблес-
кам рая». Автор превращает эту дорогу в лестницу, висящую над
бездной, многократно умножая «тени», «видения» и «ступени».
Из бездны естественно подниматься, но оказывается, что люди
«спустались до края». Они спускались, хотя являлись «искателя-
ми смутаого рая», и вполне естественно представлять, что в без-
дне находится нечто противоположное раю. И вот лестница обо-
рвалась. Далее возможен только «шаг по заветной дороге», после
которого — «вечное паденье». Речь о признании этого медленного
спуска в небытае ошибочным путем, как видим, не идет. Дорога
по-прежнему остается «заветной», хотя здравый смысл подска-
зывает смертельность продолжения пути. Движение замирает в
конечной точке, и все теперь представляется единственным:

Качается лестница тише,

Мерцает звезда на мгновенье.

Послышится ль голос спасенья:

Откуда— из бездны иль свыше? (23).

Парадокс очевиден. Путь в бездну — вечное паденье, но
голос спасенья в первую очередь ждут оттуда. Человеку конца XX
века очевидны тупики атомной энергетики, но спасение от энер-
гетического голода многие ученые мужи видят в ее развитии. Как
и у брюсовских «путников ночи беззвездной», в их сознании
восхождение и нисхождение, рай и ад могут меняться местами.

Во втором стихотворении идея нерасщепленноста противо-
положностей явлена совершенно отчетливо: «Добро и зло — два
брата и друзья. Им общий путь, их жребий одинаков» (т. I, с. 89).
Но если в первом стихотворении явлен чистый абсурд без по-
средствующих звеньев: дорога обращается в бездорожье, подъем
оказывается спуском, верх и низ, рай и ад — равнозначными для
спасения, то во втором стихотворении в такое посредствующее
звено превращается сама надпись о единстве добра и зла, возве-
щающая это у подножия скалы с высеченными в ней обнявши-
мися демонами. Парус вдохновения поэта пребывает в мире сли-
тых противоположностей:

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа и Дьявола

Хочу прославить я (т. I, с. 355).

Основание для такого решения поэта только одно: отсут-
ствие «неколебимой истины», убежденность в тождестве смерти и
сна. Здесь прославление Господа не означает одновременного по-
срамления Дьявола, подобно тому как хвала дню не переходит в
осуждение ночи, ибо между ними присутствуют, например, рас-
свет и сумерки. Хвалить день всецело — это хвалить и ряд погра-
ничных состояний между ним и ночью. А люди с самым разнооб-
разным взаимодействием божественных и дьявольских черт все-
гда интересовали поэта. Так, в «Сказании о разбойнике» в мона-
стырь, висящий «меж землей и небом» (среднее звено противо-
положностей, предвестие взаимопревращений), направляется гра-
битель и убийца, переодевшийся «перехожим странником». «Сес-
трами добрыми» принят он как свой человек. Его молчание они
воспринимают как «речи проникновенные», маску доброты за
«лицо просветленное», и еще до покаяния эта маска стала его
сущностью. Вода, омывавшая его ноги, дарует зрение слепенькой
сестре (установление несуществующей связи между водой и зре-
нием здесь — одновременно и связь низа и верха, подвижного
зла и слепого добра). Для разбойника это абсурд (А переходит в
не-А): «У разбойника душа смутилася, возмутилася ужасом и тре-
петом». Во внешнем же плане, с точки зрения «дев праведных»,
произошло «чудо великое», ответить на которое можно только
предельной благодарностью, и они «падали в ноги все перед раз-
бойником», и только тогда, после обращения к Богу, происхо-
дит внутреннее преображение личности: «Стал разбойник вели-
ким подвижником» (т. I, с. 239—240).
Такое превращение вполне в духе христианской традиции:
достаточно вспомнить разбойника, распятого вместе с Христом
(правда, брюсовский злодей вместо страдания принял поклонение
монахинь-праведниц). Вообще же, как писал еще Ориген, «нет
разумной твари, которая не была бы способна как к добру, так и
ко злу». Более того, «даже дьявол был не неспособен к добру» (24).

Между тем свободное плаванье ладьи лирического героя дале-
ко не абсолютная ценность и подчиняется известной русской пого-
ворке: «Вольному— воля, а связанному— рай». Поэт признается:

Скользя в свободной гондоле,

Себя я чувствую в склепе,
Душа томится по воле
И любит звучные цепи (25).

Смерть оказывается близкой к свободному скольжению, а
воля может заключаться в желании оков. Безысходный абсурд
преодолевается законами фантазии. Речь идет о разделении субъекта
на душу и тело, которые, как вполне обособленные части, полу-
чают в свое распоряжение внутренний и внешний мир. Свободное
скольжение в последнем, равнозначный выбор меж Господом и
Дьяволом, приводит к сужению внутреннего мира, к смерти души.
Последние две строчки так легко не объясняются. Речь идет в них
в общем-то об одной и той же душе, разделять которую еще на
две части не является общепринятым ни в литературной, ни в
философской традиции. Нам придется обратиться к анализу пре-
дыдущего и последующего четверостиший стихотворения «По-
звать ко мне на крестины...», воспроизводящего известную ситу-
ацию сказки и мифа, когда на праздник забывают позвать злую
колдунью, фею или богиню, вообще говоря, некое персонифи-
цированное злое начало. Чего ему, спрашивается, делать-то на
празднике? Зло, оказывается, нельзя обойти стороной, оно не-
обходимо и должно быть преодолено в свой срок. Это и только
это является необходимой закалкой добра. Непреодоленное на праз-
днике зло отравляет будни.

«Злобная фея», не позванная на крестины, сковала авгогероя
«паутиной», «распутать» ее, найти путь не удается. Поэтомуможно
мечтать о воле, но если уж погибать, то лучше в «звучных цепях»,
чем в паутине. Заключительное четверостишие вновь восстанавли-
вает единство души и тела, и оказывается, что духовному не даны
материальные крылья, а материальному — духовное, и потому
пресмыкательство в земной пыли остается их общим уделом.

В брюсовских «Днях заггустений» поэт изображает внезапно
наступившую катастрофу:

Приидут дни последних запустении,

Земные силы оскудеют вдруг;

Уйдут остатки жалких поколений

К теплу и солнцу, на далекий Юг (т. I, с. 223).

Но это «оскудение земных сил», тускнеющее солнце не по-
мешают умножению змей и расселению львов. Поэтому можно
предположить, что в случившейся катастрофе виноваты сами
люди, к «далекому Югу» их швырнет «голос Страшного суда».
Пессимистическое в целом предсказание Брюсова просветляет то,
что и в эти дни найдется смельчак, который доберется до книго-
хранилищ и вберет в себя всю мудрость исчезнувшей культуры,
мельчайшая ее часть, он превратится во всецелое.

В «Замкнутых» В. Брюсов предвосхищает образ замятинского
города из антиутопии «Мы». Безвестный Город «не хотел дышать
ничем живым и новым, почти порвав с шумящим миром связь»
(т. I, с. 259). Он вполне геометричен, «горд и строен», «продуман до
конца» (т. I, с. 260), в его музеях бережно хранятся «останки стари-
ны», город богат и почти процветает, но в целом его жителей
постигла ошибка при выборе пути. И правильность, и строгость, и
труд в соблюдении ориентации теперь не имеют смысла, ибо все
дальше и дальше уводят от цели. Искусство их мертворожденно,
ибо удалено от «потока вечных перемен», исключает мир противо-
положностей и противоречий. А художник должен упиться «исти-
ной и ложью», любовью и грехом, не присоединяясь ни к одному
из этих полюсов, не расслабляясь ни на миг, ибо «едва душа вздох-
нет о счастьи, — она уже обречена» (т. I, с. 262).

Люди города — заведенные раз и навсегда машины-марио-
нетки, их время измеряется чисто количественно, а в плане из-
менений стоит на месте: «как в зеркале, днем повторялся день»
(т. I, с. 262). И точно так же, как герои будущих антиутопий
XX века «Мы» и «1984», лирический герой увидит свое спасение
от размеренности дней в пороке — в игорных и публичных до-
мах, в смехе «бесчинных кабаков». Иначе говоря, остатки неразу-
мия в этом мире — последняя надежда не превратить себя в
марионетку, в машину, в труп.

Завершающая глава поэмы — своеобразный эскиз событий,
описанных Замятиным в романе «Мы». Лирический герой стра-
шится того, что его Безвестный Город — «предвестие веков»,
неодолимый тупик исторического развития человечества: «С стек-
лянным черепом, покрывшим шар земной, грядущий Город-дом
являлся предо мной» (т. I, с. 265). Почему стекло? Стекло отражает
и тем самым удваивает внутренний мир, преломляет лучи и ис-
кажает внешний мир. Стеклянные дома не позволяют обитателям
города укрыться от зоркоочего государства. Но глобальное суже-
ние области самостоятельных действий вызывает внутреннее рас-
щепление личности, что оказывается эквивалентным атомному
взрыву и вызывает далеко не бесспорное обновление мира, где
теперь модно «весело дробить останки статуй и складывать кост-
ры из бесконечных книг» (т. I, с. 266). По всей видимости, насту-
пает эпоха варварства. Избавившись от каждодневной тавтологии
настоящего, горожане добились повторения глобального цикла
истории. Новый виток спирали развития общества не состоялся,
и потому весь абсурд финала полностью относится к совпадению
будущего и прошедшего в происходящем.

Итак, «Замкнутые» воплощают в себе время конца челове-
ческой цивилизации, время, когда она застыла на подходе «к
трясине, к роковой черте». Она почти погибла, но жива ее перво-
основа — рыбаки и моряки, причем в их самосохранении боль-
шую роль играет чистый абсурд: «их сохранил людьми безлюд-
ный океан» (переходя на формальный язык, можно сказать, что
некое не-А сохраняет в себе А). Остальные же люди, прочно при-
вязанные к своему остекленевшему раю, воплощают в себе «ужас
переставшей пустоты», т. е. однообразного бьпия, утратившего
способность развиваться. С другой стороны, «переставшая пусто-
та» может истолковываться и как пустота, переставшая бьпь. В
таком случае в художественном мире замкнувшегося в себе горо-
да она воплощает уже предвестие будущего, некий творящий ва-
куум. Поэтому это завершающий образ прежнего существования
мира, некоего предбудущего в будущем разделении людского ско-
пища «на вражьих две орды», когда:
Во глубинах души, из тьмы тысячелетий,
Возникнут ужасы и радость бытия,
Народы будут хохотать, как дети,

Как тигры, грызться, жалить, как змея (т. I, с. 266).

Возвращение настоящих людей оказывается связанным с
«обезлюживанием» планеты, с вторичным прохождением эпохи
варварства. Исчерпанноств потенций современной цивилизации
проглядывает в обличве многих брюсовских городов, поглощаю-
щих людей, отучающих их от естественной среды обитания. В го-
роде «здания — хищные звери с сотней hccbjthbjx утроб», «каж-
дая комната — гроб» (т. I, с. 177), обитатели городов «в пропасти
улиц закинуты» (т. I, с. 437), медленный путь людей уводит их «к
безднам все глубже» (т. I, с. 437), выход только в бунте толпы, в
разрушении прежнего порядка, в том, что уже было, когда «сонм
варваров Империю свалил» (т. III, с. 385).

Идея же конца всемирной истории, в XX веке вдруг полу-
чившая второе дыхание, выдвигалась еще в прошлом столетии. Во
всяком случае, В.С. Соловьев отмечал: «Что современное челове-
чество есть больной старик и что всемирная история внутренне
кончилась — это любимая мысль моего отца, и когда я, по моло-
дости лет, ее оспаривал, говоря о новых исторических силах,
которые могут еще выступить на всемирную сцену, то отец обык-
новенно с жаром подхватывал: “Да в этом-то и дело, говорят
тебе: когда умирал древний мир, было кому его сменить, было
кому продолжать делать историю: германцы, славяне”» (26). Сим-
волисты видели новыми двигателями истории племена давно про-
шедших по земле монголов, гуннов, скифов, а также мятежную,
не поддающуюся никакому управлению толпу, и тем не менее
страшный катаклизм, должный случиться с Россией и миром,
они предсказали. Можно, конечно, спрашивать, как это получи-
лось, и выдвигать самые разные гипотезы. Согласно концепции
накрывающего пространства М.К. Мамардашвили, наше простран-
ство-время вложено в пространство большего числа измерений, и
в этом последнем «точки на бесконечном удалении могут быть
достигнуты перемещением за конечное время... бесконечно уда-
ленные события действовать на конечно разделенные события»
(27). Можно обойтись и одним четырехмерным пространством-
временем, допустив, что грядущие социальные катаклизмы так
или иначе имеют свои предвестья, вполне ясные для напряженно
думающих об этом людей. Сам Брюсов не чуждался концепции
многомерного пространства. В «Мире N измерений» он воспел особые
многомерные существа, для которых наше прошлое или будущее
абсолютно ясно:

Наше время — им чертеж на плане.

Вкось глядя, как мы скользим во тьме,
Боги те тщету земных желаний

Метят снисходительно в уме (т. III, с. 173).

Характерно, что и это представление рождается у поэта как
бунт против лишь трех координат, доступных человеку в нашем
пространстве. Поиск пути мимо «выси, шири и глуби» (почему-то
Брюсов забывает, что высь и глубь чаще всего одна и та же ось, и
не вспоминает о длине; впрочем, здесь возможна и намеренная за-
бывчивость, подчеркивающая ограниченность человеческого мира)
и приводит поэта к мечте о тех, кому смешны люди, «с нашим
детским зреньем, с нашим шагом по одной черте» (как уже говори-
лось, В. Брюсов добросовестно забыл о длине, а глубь и высота
человечеством освоены недостаточно хорошо, поэтому, в самом деле,
остается только одна черта). Три координаты трехмерного простран-
ства соединяются в воображении поэта «в одну черту», с тем чтобы
еще больше подчеркнуть невыносимую узость земного удела, «где и
свет бескрыл», его очевидную несоотносимость с воображаемым
многомерьем, способным поглотить «наши солнца, звезды, все в
пространстве» (т. III, с. 173). В.Я. Брюсов, вероятно, знал, что солнце
и звезды, в общем-то, одно и то же, но и здесь он прибег к скры-
тому удвоению одного и того же объекта с тою же целью, с какой
лишил крыльев свет нашего мира, идущий с самой большой скоро-
стью, но все равно отстающий от мысли.

Ударную волну предвестий наступающей эпохи он мог слы-
шать и из глубины своего воображения, отталкивающегося от
вполне конкретной реальности. По словам Е.В. Ермиловой, «сим-
волисты не были бы символистами, если бы не воспринимали
событий действительности — в том числе революции 1905 г. —
без соотношения с собственной душой и “иными мирами”» (28).
Для бурлящей эпохи, для ее лжи и правды поэт нашел емкое
слово «хаос», отрицающее всякую закономерность, а не предска-
зуемость того, что воспоследует: «Это — хаос. В хаос черный нас
влечет, как в cpBiB, стезя. Спорим mbj или mbj покорив!, нам
сойти с пути нельзя» (т. I, с. 431). «Искатели смутного рая» ранне-
го брюсовского стихотворения смогли если не избратв другой
путь, то хотя бы остановиться перед бездной. Здесь же «хаос
черный» имеет неотвратимую власть. Субъективно человек может
противиться турбулентному потоку событий, но, даже проти-
вясь, даже враждуя с ним, он способствует их движению в том
же направлении. Поэт не отделял себя от сил, так или иначе
противящихся разрушительным вихрям, но так получилось, что
он звал бурю; даже рискуя своей собственной головой, по его
мнению, художник обязан отдаться стихии бунта, мятежа, рево-
люции. Едва ли не самое известное в этом плане стихотворение
«Грядущие гунны», между черновым наброском которого и окон-
чательной редакцией — полтора года.

Подобно богам «Мира N измерений», гунны готовы обру-
шиться на этот мир откуда-то сверху, с «еще не открытых Пами-
ров», правда они не так умны и отнюдь не бесстрастны, но они
тоже сотворят мир по своему образуй подобию, если прислуша-
ются к совету лирического героя жечь книги на кострах, творить
«мерзость во храме», ибо они заранее прощены, поскольку «во
всем неповинны, как дети» (т. I, с. 434). Грех, таким образом,
уравнивается с безгрешностью, уничтожение культуры с ее об-
новлением. Бесследное исчезновение всей прежней культуры свя-
зывается с «приветственным гимном» автогероя своим убийцам.
Хотя, если разобраться, у поэта в этом стихотворении две судь-
бы. Вначале он среди «хранителей тайны и веры» «в катакомбах, в
пустынях, в пещерах», а уж потом на пути гуннов с привет-
ственным гимном.

Одряхление, одиночество, заведенный раз и навсегда одно-
образный ход жизни, довольство малым — вот на что обращен
гнев поэта, поклонника крайностей, принужденного жить «в без-
жизненном мире», где минуты подобны гвоздям, которыми «гроб
забивают» (т. I, с. 121). Уже говорилось о многоликости поэтичес-
кого «я» поэта, признававшегося в «масковости» своего собствен-
ного характера. Все это передалось персонажам его лирики. В «Зам-
кнутых» сама жизнь стала «машиной из машин», разметавшей по
числам «приют земных племен». Глобально — это торжество дву-
значной логики, локально — для каждого жителя Безвестного
Города это прозябание в мире бесконечномерного заблуждения:
«Никто не поднимал с лица холодной маски, и каждым взгля-
дом лгал, и прятал каждый крик».

Гунны, две орды, бьющиеся в финале «Замкнутых», «дети
пламенного дня» («Довольным»), пределвно искренни, но это
правда исчезновения:

На этих всех, довольных малым,

Вы, дети пламенного дня,

Восстаньте смерчем, смертным шквалом,

Крушите жизнь — и с ней меня! (т. I, с. 432).

Как полагает Н.Д. Арутюнова, «истина — знак двоения. Это
понятие не может зародитвся в контексте унитарного мира» (29).
Животные и люди, толвко что отделившиеся от них, не отлича-
ют мира от своего отношения к нему, и зародиться истине здесь
негде. Едва зародившись, она начинает прятаться, ибо должна
совпасть с некоторой общей правдой.

По существу, отказ от бесконечно малой жизни в пользу
совершенного нуля и предстоящее ее бесконечно великое возрож-
дение перед ликом грядущего даны здесь и в ряде других стихот-
ворений по универсальной схеме пятого закона фантазии: бесслед-
ного исчезновения и творения из ничего. Аннигиляция смерти и
жизни, говоря в физических терминах, должна породить энер-
гию, достаточную для возникновения качественно иного социаль-
ного мира. Но в «Грядущих гуннах» и «Замкнутых» поэт реалисти-
чески подправляет картину: чем сильнее эта аннигиляция, тем
больший отброс в доисторию испытывает человечество.

Тем не менее автогерой политизированной лирики оказы-
вается ультрареволюционером. Так, в поэтической декларации
«Близким» для него нет последней революции, и при обретении
«свободы бытия» немедленно начинается бой «во имя новой воли»
(т. III, с. 289). Взаимопереходов лишены психологические состоя-
ния исторических и мифологических персонажей, изображаемых
им Ассаргадона, Энея, Клеопатры, Икара, живших по принципу
«все или ничего». В драматизированном фрагменте «Дедал и Икар»
это звучит предельно обнаженно. Невзирая на совет отца «лететь
срединой», юноша устремляется «до вечной области светил», но
со странным предчувствием опрокинутой вертикали:
Взлетаю ввысь, как в глубь могилы,

Бросаюсь к солнцу, как в Эреб (т. I, с. 523).

Этот абсурд типа А, как не-А, не преодолевается законами
фантазии, безумие Икара не становится чудом. Юноша-птица рас-
падается на составные части и погибает.

В «Сходных решениях» автор разводит в стороны означающее
и означаемое до прямой противоположности. И тогда «живи изме-
ной» превращается в «будв собой» (т. III, с. 299), отсутствие истин
— в необходимость их поиска, домогательство власти в вечном
колесе суеты — в лозунг равенства людей. Однако этот переход
совершенно различного в одно и то же пояснен прошедшим време-
нем. Когда-то были заданы загадки, теперь пришел срок ответов,
и стало ясно, что многочисленность преподанных советов свелась
к немногим постулатам социального бьпия. Взгляд из прошлого в
это будущее не исключал ветвления времени, означавшего, что
«ход Истории имеет альтернативы, и в каждой точке ветвления
человек имеет возможность совершить выбор» (30), тогда как на-
ступившее будущее лишает прошлое альтернативности.

К индивидуальному времени Брюсов относился по-разному.
Его минуты могли быть гвоздями, забивающими гроб, и впле-
таться в сложный узор глобального космического и историческо-
го времени. Кроме того, текущее настоящее время есть соедине-
ние крайностей; удивительное сцепление операционально сход-
ных, но этически и эстетически противоположных явлений: «Каж-
дый миг есть чудо и безумье» (т. I, с. 225). Заключительные строки
этого славословия загадочному мигу:

Мы на всех путях дойдем до чуда.

Этот мир — иного мира тень.

Эти думы внушены оттуда,

Эти строки— первая ступень (т. I, с. 226).

— говорят о том, что если поэт представляет себе этот мир в виде
шара, то исходная точка нашего путешествия — полюс безумия,
поскольку именно оттуда все меридиальные пути приводят к чуду.
Поэт прибегает и к умножению миров в духе платоновской тра-
диции: этот мир оказывается лишь тенью истинного высокого
мира. Поэт служит передаточным звеном между этими двумя ми-
рами, а его строки начинают лестницу восхождения к высокому
инобытию.
Брюсовское видение мира было созвучно физическим от-
крытиям, современником которых он был. В его стихотворении
«Принцип относительности» отчетливо видно, как научная кар-
тина мира входит в художественное произведение и как, оказав-
шись здесь, оно становится предвидением. Поэт связывает здесь
крушение законов Ньютона с крушением прежнего разума или,
вернее, здравого смысла, не способного удержать лавину крепле-
нием оград. Следует признать, что Брюсов интуитивно угадал
верность и большое значение теории относительности сразу же
после ознакомления с нею, хотя еще в 20-е годы в Германии
вышла книга с вызывающим названием: «Сто авторов против
теории относительности» (31). Стихотворение было написано в
1922 году, и начиналось оно с заявления, что «первозданные оси
сдвинуты во вселенной» (т. III, с. 136). По словам самого В. Брюсо-
ва, стихотворение содержит «намек на утверждение А. Эйнштей-
на, что “такое воззрение... несовместимо с теорией Ньютона”»
(32). Поэт не мог тогда знать, что в том же 1922 году математик
А. Фридман получит общее решение уравнения Эйнштейна, от-
куда как раз и последует изменение пространственно-временных
масштабов Вселенной, в большей мере напоминающее сдвину-
тость «первозданных осей». Любопытно, что в очередной триумф
науки, в эпоху относительности всего и вся, Брюсов прибегает к
церкви как к абсолюту, чтобы «церкви порученный огонек ладо-
нью беречь» (т. III, с. 138).

Как и многие, в резерфордо-боровской модели атома поэт
усмотрел аналогию Солнечной системе, но вместе с тем сделал и
следующий шаг, что позволяет считать его предшественником ги-
потезы итальянца Коккони о жизни на субъядерном уровне (33):

Быть может, эти электроны-

Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков!

Электрон превращается не просто в планету, а в носителя
разумной жизни, очень напоминающей земную. Понятно, что
автогерой туг же обнаруживает свою тождественность с мудреца-
ми электронного мира, которые
...свой мир бескрайний

Поставив центром бытия,
Спешат проникнуть в искры тайны
И умствуют, как ныне я (т. III, с. 172).

В первой строчке нет иронии: с точки зрения микросуществ,
обитающих на электроне, мир их, действительно, бескраен. Но Брю-
сов смотрит на них из макромира и, допуская беспредельность их
сферы обитания, тем самым не делает «центром бытия» свой соб-
ственный мир. Поэтому поэт «умствует» одновременно и как пред-
полагаемые им философы микромира, и не так, как они. Уже упо-
минаемый нами «Мир N измерений» и был попыткой взглянуть на
человеческий мир из вмещающего его многомерного бытия.

Занятый поисками сущности вещей, лирический герой Брю-
сова активно расширяет диапазоны доступного ему пространства-
времени, странствует вместе с мифологическими и исторически-
ми лицами, встающими в воображении поэта. Его никак не уп-
рекнешь в созерцательности. Тем более интересной представляет-
ся попытка автогероя взглянуть на сущность вещей чисто мыс-
ленным способом. Суть вещей должна быть свободна от внешнего
облика, и поэт лишает их «и красок, и пространства» и видит
«смутный рой мелькающих теней». Тени кладут предел распаду
вещей на свои признаки. Но нельзя же тени объявить сущностью
вещей. И лирическое «я» начинает новый поиск вселенной, лежа-
щей «вне времени, вне всяких чувств», что, без сомнения, не-
возможно, но, преодолевая все это, вселенная сокровенной
сутью своей показывается герою «искрою мгновенной, мельк-
нувшей в вечности и жившей только миг» (т. III, с. 227). Здесь
любопытно то, что вселенная, явленная в мыслях автогероя, не
нечто всеобъемлющее, а мгновенная искра, имеющая свою очень
короткую историю, не сравнимую с вечностью. Так, еще в 1895
году сокровенной сутью бьпия вообще для В. Брюсова стала кон-
цепция нестационарных вселенных, сменяющих одна другую, как
искры в вечности. Стоит заметить, что это стихотворение никог-
да не включалось автором в сборники, тогда как написанное в
том же году «Творчество» подобной участи избежало и сделалось
скандально известным. Но для обоих этих стихотворений харак-
терна ориентированность на невозможное, в котором, однако,
проступают черты реальности. В «Творчестве» происходит распад
реальности от соприкосновения с иллюзорным миром, распад
самого лирического «я» вплоть до «фиолетовых рук», «полусонно
чертящих звуки в звонко-звучной тишине» (А и не-А вместе). Но
творение из ничего, как и в размышлении о сущности вещей,
тоже связано со светом:

И прозрачные киоски

В звонко-звучной тишине

Вырастают, словно блестки,
При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне... (т. I, с. 35).

Абсурдность последних двух строчек была замечена сразу, и
в свое время Вл. Соловьев отозвался на них так: «Обнаженному
месяцу всходить при лазоревой луне не только неприлично, но и
вовсе невозможно, так как месяц и луна суть только два назва-
ния для одного и того же предмета» (34). Поэт сердито отвечал,
что, «с целью внушить читателю то же настроение», он мог бы
говорить и о черных зорях, разом вспыхнувших «на всех концах
небосклона». Эго ответ на критику с полюса свободной фантазии.
Но можно было бы возразить рецензенту и с точки зрения реаль-
ности: домыслив месяц и луну до мужчины и женщины, критик
сам прибег к еще большей фантазии, нежели автор стихотворе-
ния, ибо, «по воспоминаниям И.М. Брюсовой, луна в этом сти-
хотворении — большой фонарь у здания цирка, находящегося
как раз напротив дома поэта» (т. I, с. 568). Наконец, Брюсов мог
согласиться и на пушкинскую Татьяну, наводящую зеркальце на
месяц, но увидевшую в нем только луну.

§ 3.	Истинность в лирике А. Белого и М. Кузмина

В. Брюсов отметил, что «в каждом лирическом стихотворе-
нии у истинного поэта новое “я”, Лирик в своих созданиях гово-
рит разными голосами как бы от имени различных лиц» (т. VI,
с. 394). В ряде случаев и в одном произведении лирическое «я» не
тождественно самому себе, а постоянно изменяется, примеряя на
себя все новые и новые маски, так или иначе затрагивающие его
собственную сущность. Как говорилось выше, окружающие не
могли распознать, где кончается собственно Брюсов-поэт и на-
чинается его новая литературная маска, принятая им на время.
Расхождение же литературной маски А. Белого с его собственной
сущностью носило уже трагический характер, осознанный самим
поэтом и окружающими. Здесь «маска, моделирующая двуликосгь
человека, предполагает ролевую инверсию» (35), входящую уже
в жизнь самого автора.

В воспоминаниях М. Цветаевой двуликость поэта передана
через восприятие девочки и почтенной дамы. У ребенка восприя-
тие, обращенное к внешним деталям, которые даны все и сразу,
очерчивает весь облик поэта: «Белый у нас дома не бывал. Но
книгу его “Серебряный голубь” часто называли... У кого же мо-
жет быть серебряный голубь, как не у ангела, и кто же еще,
кроме ангела, может называться — Белый?».

Реакция профессорской жены совершенно иная: «Почему
не Бугаев — Борис, а Белый — Андрей? От отца отрекаться?.. Что
за Белый такой? Ангел или в нижнем белье сумасшедший какой
выскочил?» (36).

Как видим, одни и те же внешние детали совершенно по-
разному интерпретируются. Интерпретируются так, что сквозь
облик поэта просвечивается и ангельское, и дьявольское. Омони-
мия деталей, видимо, серьезно влияла на жизнь поэта и остро
переживалась им. В письме к М.Я. Сиверс, уже через много лет
после случившегося чувствуется, что он все еще сильно задет:
«Будучи студентом и работая над Кантом, я написал книгу, ко-
торую сочли сумасшедшей: кто-то спросил у кого-то: “Что такое
этот Белый?” И получивши ответ: “Он ходит с Кантом” (Имма-
нуилом), этот кто-то распространил обо мне слух, что “Андрей
Белый” ходит с белым кантом (на сюртуке) ...так мои занятия с
Кантом некогда превратили меня в фата» (37).

То, что «кант» имел некоторое отношение к его собствен-
ному состоянию, Андрей Белый вспомнит в «Первом свидании»
— поэме, посвященной молодости, в которой он вновь найдет
себя «немного франтом», носившим «сюртук — зеленый с белым
кантом» (38). Поэтому можно предположить, что поэт просто был
встречен «по одежке», внешнее было принято за внутреннее. До-
нимали поэта и слухи о том, что он устраивает «маскарад в под-
московной своей собственной вилле в то время», когда он «жил в
Москве без гроша денег». Философ и франт, ангел и дьявол,
богач и нищий, мудрец и безумец — эти сдвоенные им самим и
окружающими маски широко представлены в его творчестве.

На примере же разных оценок А. Белого ребенком и госпо-
жой-критикессой мы отчетливо осознаем сходимость и расходи-
мость операционально родственных понятий фантазии и абсурда.
В воображении детей отсутствие отчества трактуется как принад-
лежность к высшим силам бьпия, тогда как в воображении взрос-
лых тот же самый факт трактуется как отречение от отца, а зна-
чит, и от всего божеского и человеческого. Фантазия ориентиро-
вана на восхождение к чуду, абсурд — на нисхождение к биоло-
гическим этапам дочеловеческого существования.

Теоретические убеждения поэта не менее отчетливо и рез-
ко, чем собственно творчество, выразили неприемлемость для
него срединного пути жизни большинства людей, живущих «в
мире сумерек, — ни свет, ни тьма — серый полумрак: бессолнеч-
ный день или не вовсе черная ночь». Впрочем, противопоставле-
ние поэта остальным людям не абсолютно. Белый не отделяет
себя от остальных: «Образ победной жизни, как и образ гибели,
одинаково не содержится в содержании нашего сознания» (39).
Он приходит к выводу, что «искусство ни логично, ни нелогич-
но, а идейно. Идейность заключает в себе и понятие логичности,
и понятие нелогичности» (40). Казалось бы, перед нами два па-
раллельных ряда явлений: ночедень человеческой полужизни по-
лучает свое отражение в чем-то среднем между логикой и абсур-
дом. Но если приглядеться, то можно увидеть, что в концепции
А. Белого это существенно разные типы абсурда исключенного
третьего. Искусство заключает в себе и логичность, и нелогич-
ность, отличаясь от обеих противоположностей и поднимаясь над
ними, тогда как люди «серединного течения жизни» обитают как
бы в пограничной зоне света и тьмы, жизни и гибели. Искусство
объемлет противоположности, тогда как люди пребывают на чер-
те, разделяющей крайности. Поэтому, выступая за полноту жиз-
ни, символизм, в понимании А. Белого, «углубляет либо мрак,
либо свет: возможности превращает он в подлинности: наделяет
их бытием» (41), проясняет концы жизни или любви, обыгрывая
которые М. Кузмин, например, писал:
Слез не заметит на моем лице
Читатель плакса,

Судьбой не точка ставится в конце,
А только клякса (42).

По Кузмину, в этом решении судьбы заключен мудрый
оптимизм, недостижимый для поэта, вынужденного ставить точ-
ку, создавать определенность там, где ее нет. Отсюда внимание
этого адепта «прозрачного и точного стиля» (с. 9) к логике воп-
росов и ответов, к системе неопределенностей человеческого бы-
тия. Так, в стихотворении «На берегу сидел слепой ребенок...»,
очевидно, имеется в виду ослепленный Эрот, но прийти к тако-
му решению, исходя из «саморекламы последнего»:

Одним я горе, радость для других.

И юный назовет меня любовью,

Муж — жизнью, старец — смертью (с. 34),

— можно лишь с трудом, учитывая фольклорную и мифологи-
ческую подоплеку (в частности, в русском языке «слепая лю-
бовь» функционирует как фразеологизм, в отличие от «слепой»
жизни или смерти). Логика из двузначной (жизнь или смерть)
сделалась трехзначной (жизнь или смерть, или любовь), соответ-
ствующей трем различным периодам жизни человека. Но это лишь,
с точки зрения окружающих его людей, загадочный субъект выг-
лядит многоликим. Сам же он заявляет: «Мне все равны: поэт,
герой и нищий». Это своеобразная однозначная логика неизбеж-
ности, логика свершившегося факта, одного истинностного зна-
чения. На уровне взаимодействия с окружающими людьми неиз-
бежность делается двузначной: «Одним я горе, радость для дру-
гих». Наконец, при превращении любви в самостоятельную сущ-
ность, наряду с жизнью и смертью, логика выбора становится
трехзначной, с неопределенным значением истинности любви.
Переход от однозначности к многозначности с показательной
наглядностью осуществлен М. Кузминымв следующем фрагмен-
те его лирической пьесы «Два пастуха и нимфы в хижине», на-
чинающемся с утверждения самотождественности мира:

Лишь легкий легким может быть,
Веселый быть веселым...
Далее происходит еле заметный сдвиг:

Лишь волк по-волчьи может выть,

Адам в раю быть голым.

Но выть по-волчьи может уже и умеющий подражать чело-
век, и одичавшая собака, а в раю, как известно, Адам находился
вместе с Евой. От самотождественносги суждений автор переходит
к утверждениям, которые могут быть как истинны, так и ложны.
Право человека — сказать «да» истине и отвергнуть ложь, но

Над всем царит одна судьба,

Она царит незримо.

Играют люди в «нет» и «да»,

А все проходят мимо.

Двузначная логика, данная человеку от рождения, бессиль-
на уловить смысл происходящего. Судьба «царит незримо», ее
невозможно увидеть, она не оставляет ни следов, ни предвестий,
объемля и разрешение, и запрещение действовать. Все позволено
и не позволено в той определенной пропорции, угадать которую
в рамках четких алгоритмов «да» и «нет» невозможно.

Следующим четверостишием Кузмин делает шаг в сторону
многообразия человеческих вкусов и предпочтений:

Кто любит город, кто поля,

Кто день, кто ночь, кто зори.

Кто тут оценщик, кто судья ?

Кто прав в бесцельном споре? (с. 13).

Здесь уже не может быть одинаковой для всех истины. Об-
ладание последней для себя уже не влечет автоматической ложно-
сти всех других предпочтений.

У Белого, в полном согласии с его теоретическими установ-
ками, середины нет и бьпь не может. Это лирика просветленных
концов и начал человеческой жизни, где крайности переходят
друг в друга почти без посредствующих звеньев. В стихотворении
«Последний язычник» судьба — нечто родственное ходу времени:
«Века текут... И хрипло рухнул в лог старинный куст, изъеден-
ный судьбою». Но это правило — исчезновение отжившего через
разрушение — не касается лирического героя, восклицающего:
«Меня прими, — в простор простертый гроб» (43). Гроб, таким
образом, оказывается не конечной станцией человеческого бы-
тия, а пространством простора, выходом в другое измерение при-
рода и потому в бессмертве. То же в стихотворении «Утро», где
«гроб уплывает — золотой в золотв!е лазури» (с. 190), а резюме
жизни лирического героя стихотворения «У гроба» — «Нашел в
гробу свою судьбу» (с. 192).

Полное небвпие оказвшается неким умноженным ничто на-
стоящего и будущего времени: «Нет ничего... И ничего не будет...
И ты умрешв... Исчезнет мир, и Бог его забудет. Чего ж ты ждешь?»
(с. 26). В ряду этих суждений ложь сменяется неопределенностью и
наконец истиной по отношению к отдельному человеку, затем
следует истина по отношению к миру, ложь по отношению к Богу
(ведь это всемогущее и всеведущее существо должно помнить все
созданные им миры), и завершает этот цикл суждений вопрос,
заданный человеку. Предварительную информацию, данную в нем,
можно интерпретировать так, что ждать нечего, в особенности после
только что обещанной катастрофы. И тем самым это все-таки жду-
щее «ты», после своей собственной смерти, исчезновения и забве-
ния Богом мира, продолжающее ждать, вырастает до символа не-
сгибаемости человека. В трехчастном цикле «Закаты» значимы хро-
нологические указания дат написания частей: хроникально время
идетв порядке, обратном художественному; от июля через июнь к
марту. В то время как художественно во всех трех частях — описа-
ние июльских закатов, все тот же неподвижный пейзаж летнего
вечера, где и овес «качается лениво», но все исполнено предвести-
ем последнего конца, концом мира и времени, но не пространства.
Времена могут свиваться, как свиток, в то время как «даль — без
конца». «Волнение святое», шумящее овсом, что «весны давно никто
не ожидает, и ты не жди», сообщает лирическому герою некую
относительную истину, ведь после лета будет еще осень и зима,
но, пометив последнюю третью часть «Закатов» мартом того же
года, сделав ее наиболее радостной и счастливой, автор обращает
стрелу психологического времени против реального хода измене-
ний вещей и явлений.

Такое обращение времени и борьба с ним при помощи про-
странства — характерное явление поэтики А. Белого. Постаревший
герой может сохранить свою молодость и беспечность способом,
заставляющим вспомнить специальную теорию относительности,
в частности предсказанное ей замедление хода времени при при-
ближении к скорости света. Стихотворение это носити подходящее
название «Образ вечности». В самом деле, при достижении скорости
света следует ожидать бесконечного замедления хода времени, пре-
вращения его в одно бесконечно длящееся прекрасное мгновение.
Здесь «реки, что время: летит — кружится...» Движение и линей-
ное, и круговое, в то время как лирический герой заявляет:

Мой челн сквозь время,
сквозь мир помчится.

И умчусь сквозь века в лучесветную даль,

И в очах старика

не увидишь печаль (с. 38).

Конечно же, здесь нет прямого предсказания о замедлении
хода времени в связи с возрастанием скорости движущегося объек-
та, но понятно, что для поэта такое замедление существует, и
преодоление времени связано именно с «лучесветной далью».

Пространство может быть и спасительным, и гибельным, а
может быть подано так, что эти два его значения сливаются. Так
это в поэтическом обращении к России:

Туда, — где смертей и болезней

Лихая прошла колея, —

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!(с. 116).

Двойственный смысл четверостишия связан с двузначнос-
тью глагола «прошла». Если этот глагол указывает направление
движения, то родина пропадает в пространстве смертей и болез-
ней. Если же на первый план выходит прекращение действия
отмечаемых обстоятельств (полон смертей и болезней), то родная
страна попадает в пространство, избавленное от вечных зол, пре-
следующих человечество. Значимым здесь оказывается и то, что
Россия, сама представляющая собой пространство, растворяется
не в своем собственном пространстве, а именно исчезает в про-
странство большего числа измерений, где только она и может
стать исчезающе малой величиной. Впрочем, пространство доста-
точно агрессивно: в нем рассеивается «бедный народ», но вместе
с тем в нем же разбиваются и мучительные годы. Поэтому худо-
жественное пространство «Отчаяния» неразложимо этически, пред-
ставляя одновременно и ад, и землю обетованную. Таким обра-
зом, говоря словами П. Флоренского, mbj становимся на точку
зрения тех читателей, которв!е, «стоя на мели и рассматривая
каждую деталв в ее обособленности, не будут в состоянии соеди-
нить все в одно, они навязывают Белому такую же раздроблен-
ность... Необходимо найти центр перспективы, благодаря чему
келейное и плоскостное станет передавать глубинное и бесконеч-
ное» (44). П. Флоренский считал, что центр этот составляет «мис-
тическое сознание». Сам поэт полагал, что символизм подводит
искусство к той роковой черте, за которой оно перестает быть
только искусством; оно становится новой жизнью и религией
свободного человечества (45).

Человек этой религии двупланен. Вовне он может сгибаться
в мире карликового быта, «представляя собою смешную фигуру»
(46), как скажет А. Белый в воспоминаниях об отце, а изнутри
окидывать взором «пучину бьпия». В стихах, посвященных отцу,
и первый и второй план человека получает космическое подтвер-
ждение. С одной стороны, «летящие монады в зонных волнах пле-
щущих времен, — не существуем мы; и мы — громады, где в
мире мир трепещущий зажжен» (с. 400). Далее человек уже заклю-
чает в себе не один мир, а «рой миров», всю иерархию вложен-
ных друг в друга вселенных, и поднимается над ними всеми.
Происходит поэтическое обожествление человека. Но это бог не
со всеми его атрибутами, ибо лишен всеведения и зрячести чувств.
Отличие от брюсовского «Мира N измерений» вполне показа-
тельно. Брюсовские боги высших измерений смотрят на человека
извне, с усмешкой, но несуществующим они его не считают,
как и сам Брюсов. Сознавая всю эфемерность жителей электрона,
он в другом своем стихотворении иронизирует над их желанием
считать себя светочем Бога, но не отказывает им в разуме. У
Андрея Белого крайности разведены в стороны до полной проти-
воположности, и с точки зрения мегамира человека не существу-
ет, тогда как с точки зрения микромира люди — «громады»,
вместившие в себя «безмерные вселенные», в то время как у
Валерия Брюсова человек — посредствующее звено между мик-
ро- и мегамиром.

В своих теоретических построениях, ссылаясь на Гартмана,
А. Белый подчеркивает обратную пропорциональность времени и
степени талантливости познающего, поскольку «целое дается ге-
ниальному замыслу в мгновение; сознателвная же комбинация
создает единство путем трудного прилаживания частностей» (47).
Следователвно, гению доступно как бы расширенное настоящее.
Говоря в терминах другой статьи А. Белого, гений видит истину,
двигаясь по спирали над плоскостью ее прямолинейных и круго-
вых интерпретаций, где «в прямолинейном движении и есть по-
ловинчатая правда; в прямолинейном движении есть половинча-
тая ложь. Мы мыслим контрастами. Мысль о линии вызывает в
нас мысль о круге: в круговом движении неправда — не все: и
тут правда и ложь перемешаны» (48).

В трехчастном стихотворении «Безумец» тема трудноопреде-
лимости истины подчеркнута тем, что одно и то же событие
рассказано с трех разных точек зрения: самого безумца, одного
из его слушателей и отстраненно-авторской, — берущих три раз-
ных момента из жизни главного героя. Но при всей этой разнице
главный герой всегда связан со стихией света и огня, причем
«просиявший, прекрасный», он именно для того человека, кото-
рый спустя минуту признает собеседника сумасшедшим:

Так сказав, наклонил

он свой лик многодумный...

Я в тоске возопил:

«Он— безумный» (выделено нами. — 5.5.) (с. 100).

Вторая и четвертая строчка обнаруживают противоречивость
объектного типа. С точки зрения лирического героя человек, си-
девший рядом с ним, в одно и то же время и многодумен, и
безумен. Тот, кто внутренне воспринимался лирическим «я» вто-
рой части как мыслитель, внешне был обозначен им как безумец.
Если забыть о границе внутреннего и внешнего, то перед нами
объектная противоречивость, где в роли объекта выступает мно-
голикий безумец, объявивший себя Спасителем. Если же вспом-
нить об этой границе, то речь пойдет о расхождении между зна-
чением и означающим у лирического героя, допускающего урав-
нение гений — безумец.

Для художественного целого стихотворения существенно,
что свет гаснет в нем именно с гибелью безумца, вышедшего
поговорить на закате. Гибнет он не в родственной ему стихии
света и огня, а в воде, вглядываясь в свое собственное отражение.
Здесь есть закат, но нет солнца — «символа победы света над
сумерками жизни» (49). Область торжества света — чаще всего
небесное пространство, беспредельная даль, «развалы грозной эры»,
«визг космических стихий» (с. 312). Этой стихии поэт готов отдать
себя в жертву, даже сознавая, что она безумна. Поэтому положи-
тельное свое значение пафос заключительных строк стихотворе-
ния «Родине» («Рыдай, буревая стихия...») получает именно в
стихии абсурда, уравновешивающей рыдание и радость, очисти-
тельный огонь и геенну огненную, сверхразум и безумие.

В заключение остановимся еще на поэме А. Белого «Первое
свидание», где поэт выступил в роли провидца открытия атом-
ной энергии и ее первого чудовищного применения. Чертова дю-
жина лет отделяет появление этой поэмы от предсказания соб-
ственной гибели «от солнечных стрел» в 1908 году и от действи-
тельной смерти в 1934 г. Поэма состоит из предисловия, четырех
частей и эпилога.

В предисловии ведущим правилом абсурда оказывается на-
рушение законов тождества, находящее свое выражение в много-
ликости языка (как органа речи и основного элемента культуры)
и самого автогероя. В первой ипостаси язык — «рудокопный гном»,
что «согласных хрусты рушит в томы». Автор прибегает к звуко-
писи и нагромождает звуки, должные передать тяжесть работы
рудокопного гнома. В комментариях, ссылающихся на поэму А. Бе-
лого «Глоссолалия», можно, например, узнать, что «“К” — тол-
ща минералов... удушение, смерть, стылость, холод, непроницае-
мость массы, инертность., бессознательность, насильственность в
прерывании воздушного тока — убийство; и оттого “К” — убий-
ца... камень, кристалл, кремень, кварц и скелет... слепые потуги
космических волнений, кашель» (с. 538). Это, пожалуй, слишком
длинный ряд, из которого для нас важно только одно значение
косной мертвой материи, лишенной одухотворяющего начала.

Далее автор от звуковых букетов переходит к буквенным, и
здесь оказывается: «“Ха” с “И” в “Же” — “Жизнь”: Христос
Иисус — знак начертательного смысла» (с. 448). По замечанию
Л.А. Сугай, «попытка Белого прочесть в немецком ich имя Иисуса
Христа, равно как и поэтические фантазии на тему кирилличес-
кой буквы Ж — явные натяжки», хотя тут же исследовательница
поясняет, что поиски символического смысла графики славянс-
кого алфавита могут иметь реальную основу, ибо, согласно ги-
потезе Ю. Чернохвостова, «буквы глаголицы созданы не в ре-
зультате модификации... ранее известного алфавита, но творчес-
ким актом самого Константина-Кирилла, воплотившего в гра-
фических знаках три христианских символа: крест — символ Хри-
ста, круг — символ всесилвности, бесконечности и цельности
Бога и треугольник — символ Святой Троицы» (50).

Но, кроме действительности символов, существует еще их
поэтическая реальность, где действуют законы фантазии и, со-
гласно которым, признаки — начальные буквы имени и предме-
та — превращены в сами объекты, а на том основании, что пере-
сечение признаков имени совпадает с начальной буквой предме-
та, сделан вывод о тождестве самих объектов: Иисуса Христа и
Жизни. Видимо, имеется в виду начертание буквы «И» как «I».

Связывая звуковые букеты с графическими, отметим еще,
что буква «Ж» симметрична и ее можно истолковать как сцепле-
ние буквы «К» с зеркально отраженной такой же буквой. Поэто-
му уже в предисловии в едином символическом ключе истолко-
ваны и материалистическая, и идеалистическая трактовки воз-
никновения жизни на земле. С одной стороны, жизнь начинается
с того момента, как только возник механизм отражения мертвой
материи, а с другой стороны, Бог, одна из ипостасей которого
Иисус Христос, — податель жизни.

Лирическое «я» воплощается в «стилистический прием», сим-
волизируя полную отдачу процессу творчества; в «языковые иде-
алы» — сразу во множество выражений, смысл каждого из кото-
рых не равен смыслу «входящих в него слов» (51); и вместе с тем
автогерой — это еще и нечто грубо материальное — «хрустом
тухнущая печь», пекущая прием со стиховой начинкой. В первой
же строфе начинается болезненное самораздробление, туг же за-
канчивающееся выздоровлением и обретением единства:

Висок — винтящая мигрень...

Душа— кутящая...

И— что же?

Я в веселящий Духов день

Склонен перед тобою, Боже! (с. 448).

Далее наступает очередь языка, который, подобно чуткой
лошади, должен прислушаться к тайнам слов и снов, перевопло-
титься в быка, льва и орла, символизирующих евангелистов Луку,
Марка и Иоанна; последний оказывается родственным самому ав-
тогерою, ибо именно в иоанновском Евангелии провозглашается
творящая мощв Слова. Реальный аспект перевоплощения языка
человека в голоса животных очевиден. Эго возвращение к прошло-
му, ибо первой фазой развития языка, возможно, являлось звуко-
подражание, эхолалия. Овладев голосами животных, человек со-
здал свою собственную речь, свой стиль языка и мышления.

В начале второй строфы многоликость смыскается с проти-
воречивостью: «Язык, заггрядай тайным сном! Как жизнь, вос-
стань и радуй: в смерти! Встань — в жерди: пучимым листом!
Встань — тучей, горностаем: в тверди!»

Древнее отождествление сна, смерти и жизни прослежива-
ется здесь. Мысль и язык живы еще в самый момент смерти, и
именно в этот момент к ним приходит значимость вдохновенного
слова. Жизнь, приходящая в самой смерти, — это, конечно, жизнь
иного порядка. Но в общем и целом язык оказывается жизнью,
явленной в самой смерти (формально говоря, возникает комби-
нация абсурда типа сравнения и противоречия — А, как В и не-В).
Общее поясняется конкретным примером — олиствением жерди
— мертвого остатка дерева (здесь уже С и не-С — противоречи-
вость объектного типа), движением неподвижной тверди. Обра-
щение к гномам, которым не дано понять творческое вдохнове-
ние, традиционное для Белого «отождествление духа и огня»
(с. 538) завершает предисловие.

Итак, ведущим типом абсурда оказывается многоликость,
связанная с таким законом фантазии, как установление несуще-
ствующей связи между различными объектами. Автогерой оказы-
вается «стилистическим приемом», «языковыми идиомами», «ре-
чью», «поломанной вещью», орлом. Анатомический язык — гном,
язык как носитель информации и культуры сказывается рядом
животных, в орле пересекающимся с рядом многоликости авто-
героя. После чего идет многоликость слитых вместе Языка и «я» в
некоем обобщенном «ты», соединяющем в себе уже и Иисуса
Христа, «жест — плоти», «знанью — числа», становящегося на-
конец «в слове Слова — богословом». Сама противоречивость ока-
зывается подчиненной многоликости, и ей отдана 21 строка из
34. Здесь нельзя говорить об умножении одинаковых объектов,
они все разные, но можно говорить об умножении идентифика-
ций одних и тех же объектов. Из законов фантазии, кроме уста-
новления несуществующей связи, действует еще распад целого
(автогероя) на части и новое соединение этих частей. Отмеченная
нами сцепленноств «К» с зеркально отраженным «К» в «Ж» не
случайна. Именно так и будет строить «Первое свидание» автор.
Это как бы бег и в прошлое, и в будущее сразу. Года, которые
прошли, не вспоминаются, а всходят «звездой воспоминанья»,
переживаются еще раз.

Этому удвоению времени отвечает и удвоение субъекта по-
вествования, и превращение времени в пространство:

Блести, звезда моя, издали!

В пути года, как версты, стали:

По ним, как некий пилигрим,

Бреду перед собой самим.

Поэт — путешественник во времени — провожает в буду-
щее самого себя. Провожатый не наблюдает самого себя со сторо-
ны, а бредет впереди, руководя вслед идущим. Так складывается
в поэме модель обратного времени, в котором, говоря словами
А.А. Козлова, русского философа прошлого века, «прошедшее и
настоящее точно так же обусловливаются будущим, как будущее
обусловливается прошедшим и настоящим» (52). Поэма с самого
начала ориентирована и на прошлое, и на будущее:

Но, нет «вчера», и нет «сегодня».

Все прошлое озарено.

Лишь песня, ласточка господня,

Горюче взвизгнула в окно (с. 449).

Если нет «вчера» и нет «сегодня», то логический вывод от-
сюда: есть только «завтра», пусть автор и использует эти слова в
подчеркнуто переносном смысле: прошлое в воспоминаниях не
делится отношением «раньше или позже», все воспоминания яв-
ляются как бы сейчас, именно в эту минуту, делясь отношением
«ярко или тускло». Говоря, что «все прошлое озарено», поэт как
бы фиксирует такой момент его ясновидения, в котором оно
слито с настоящим, с моментом рождения поэмы как песни. Тем
не менее прямой и непосредственный смысл исключения про-
шлого и настоящего означает утверждение будущего, также яв-
ленного именно сейчас. Таким образом, конструктивным времен-
ным стержнем поэмы делается соотношение мига песни и всевре-
менности бытия. (Так это, например, в клятве лермонтовского
Демона: «Клянусв я первым днем творенвя, клянусв его после-
дним днем...»). «Чтя тексты Упанишад» в юности и вспоминая об
этом, автогерой забегает теперь в глубь более чем трехтысячелет-
ней истории религиозно-философской мысли Индии.

Удвоение субъекта, времени и пространства своеобразно свя-
зано с их собственным разделением и подразделением на духовное
и материальное. Автогерой полонен будничностью, «волнами ко-
тильона» или, говоря языком индийской философии, «майей». Плен
этот однако не полон, ибо перед героем «мир стоит мифологичес-
кой проблемой», соединенной с физической реальностью в духе
законов Менделеева, Бойля, Ван-дер-Ваальса. Имя последнего
физика провоцирует соединение «со снами веющего вальса», но
это, конечно, уже другой вальс, относящийся ко всеобщему кос-
мическому хороводу планет, звезд и, возможно, целых вселенных.
Однако, как поется в песне, «вальс — это все-таки вальс», и в
первой части поэмы А. Белый добивается опять-таки схождения
вроде бы параллельных рядов материальных и духовных реалий.

Впрочем, материальная компонента тут же реализуется в
виде товарища, «беспечного франта и вечного скептика» (с. 450),
говорящего об исчезновении «обесславленных богов» и воцаре-
нии физика «посреди небес», что в общем-то тоже похоже на
предсказание. Взрыв является в поэме сначала как функция тени
автогероя, способной обмануть «взрывами невнятиц» и восстать
«взрывами пустот». Далее следует нагнетание образов хаоса и аб-
сурда, производных от сложности мира и его познания, где всю-
ду «фантомный бес, атомный вес, горюче вспыхнувшие зори, и
символов дремучий лес, неясных образов законы, огромных кос-
мосов волна» (с. 451). Но снова и снова неразрешимую серьезность
поставленных вопросов поэт оттеняет детской картинкой ос, кру-
жащихся в танце над синеющим цветком. Связующим звеном
опять оказывается танец, у ос он не менее сложен, чем волны
котильона, в которых летает юноша-поэт, или «огромных космо-
сов волна». Танец осуществляет в первой части поэмы роль связу-
ющего звена между микро-, макро- и мегамиром («микро», ко-
нечно, по сравнению с человеком, а не в точном физическом
смысле). После «волны огромных космосов» наблюдается «почти
правильное их чередование; вплоть до взрывов, которые готовят
человеческие теории, до «огромных миров», не утихших «в атом-
ных силах», и чуть далее до знаменитого пророчества:

Мир — рвался в опытах Кюри

Атомной, лопнувшею бомбой

На электронные струи

Невоплощенной гекатомбой (с. 452—453).

Стихия лирики уступает стихии физики и философии. Пред-
сказывая пока еще «невоплощенную гекатомбу» будущего, поэт
точно указывает ее источник в прошлом. Он обращается к 1900
году, к моменту открытия супругами Кюри искусственной ра-
диоактивности, в миллионы раз превзошедшей естественную ра-
диоактивность. Похоже, что до этого не было ничего, в чем бы
человек ухитрился превзойти матушку-природу во столько раз.
Возможно, именно это и потрясло А. Белого; во всяком случае,
после предсказания последовали строки, вызывающие в памяти
горьковский образ гордого Человека:

Я— сын эфира, Человек, —

Свиваю со стези надмирной

Своей порфирою эфирной

За миром мир, за веком век (с. 453).

По существу, именно здесь заканчивается ода физике, про-
петая профессором Умовым над мглой «космической», и начина-
ется рефлексия самого поэта, рухнувшего из «летаргического сна в
разрыв трагической культуры» и уверяющего нас, что это полет в
бездонную бездну. Но дно все-таки находится. Эго «зыби, зыбле-
мые Майей», это повторное возвращение к себе, пахнущему духа-
ми, умеющему интриговать дам и «мысли легкие пускать» (с. 453).

В этом второе значение обыденности в «Первом свидании».
Она безоговорочно осуждена, когда «тупыми животами, — мы
перетопатываем годы и — утопатываем в тьмы» (с. 476), но она
же и то, что обеспечивает реальный контекст, часто весьма иро-
ничный, высоких интеллектуальных абстракций. Каждая из них
получает свою реальную проекцию, причем не щадятся даже жен-
щины, ставшие для юноши-поэта воплощением Софии:
...Она есть Львовна, дочка Льва;

Лев — символический, Иудин...

— Зарин, Лев Львович, — пошлый франт?

Безусый, лысый коммерсант ?

Бесконечность появляется в разговоре «о сем, о том». Вечность
представляется «огромной дамой», как то, что постоянно присут-
ствует в обыденности, ведь «на Арбате мчатся в Вечность: пролеток
черных бесконечность, рабочий, гимназист, студент...» (с. 458).

Активное начало, как видим, принадлежит не вечности,
способной поглотить все (так у Державина в его последнем вось-
мистишии), а людям, стремящимся к ней и наполняющим ее.
Исключение в этом правиле представляет собой образ русского
философа Владимира Соловьева, возникающего из сплошного
белого пятна снежной метели. Он не стремится к вечности, ибо
«пройдет из вечности самой» (с. 461), хотя когда-то «без возврата
прошел в восторг нездешних мест» (с. 463), чтобы «воспоминани-
ем и светом» возникнуть уже в самом конце поэмы, которому
также соответствует все большее исчезновение многоликости ав-
тора, полное слияние провожатого и провожаемого: «Иду покор-
ным и усталым четвероногим двойником» (с. 474).

Многоликость вырождается в безликость непосредственно в
самом поэтическом тексте:

Налью из зеркала лица я

Перезеркаленныхлилей... (с. 474).

Утратив лицо, лирический герой продолжает дробиться «как
тени пустолетний конус, как облачка высотный лет, как бессер-
дечный вечный тонус несуществующих высот» (с. 475), как что-то
вечное, существующее призрачно или несуществующее вообще.
«Изъятьем лицевым дробимый, сумеречный, хмурый», «безвест-
ный, никакой», автогерой в своем самоотрицании доходит до конца
и абсолютно противоположен лирическому «я» предисловия и первой
части. Теперь уже и он, и все другие — «неживые, неродные, —
спирали чьих-то чуждых глаз» (чистый абсурд связывается с обра-
щением целого в часть). С этого уже начинается новое воскрешение
героя, еще раз отягощенное обыденностью и благословлением «пу-
стоворотов бытия», выводящих в бездорожье:
Бегу Пречистенкою... Мимо...

Куда ? Мета — заметена,

Но чистотой необъяснимой

Пустая улица ясна (с. 477).

Но эта пустота оказывается творящей. Возникает безвозв-
ратно ушедший Владимир Соловвев, «снегами сеющий вопросы
на нас из Вечности самой», снова возникает мегамир теософии и
философии, но света истины тепервв нем нет. Там, в вечности,
по словам Соловвева, «денв свиданий, денв восстаний», но и
после смерти он предпочитает работать здесь «на месте этом», где
«Богоматерь в переулок слезой задумчивой глядит». В эпилоге со-
вершенно исчезает многоликость. Создав свой мир, поэт, как и
Творец, растворяется в природе. Он «смьп вздыхающей волною в
неутихающий покой» (с. 477), что опять-таки означает противо-
речие и возможность беспокойного возрождения.
ГЛАВА 2

АБСУРД И ФАНТАЗИЯ
В АНТИУТОПИИ

Предсказание будущего — вот пробный камень многих со-
циологических и всех естественно-научных теорий. Всякая теория
лишь тогда чего-нибудь стоит, если она не только объясняет су-
ществующие факты, но и предсказывает появление других, ра-
нее неизвестных. Велика роль разглядывания будущего в жизни
любого индивида и общества, что великолепно передает ряд ми-
фов самых различных стран и народов, а в книге книг — Библии
— пророки и пророчества занимают весьма существенное место.
Господь Бог тоже не чурается изречений о том, что неизбежно
должно воспоследовать.

Например, запрещая вкушать плоды дерева познания, Бог
предупреждает нашего праотца: «В день, в который ты вкусишь от
него, смертию умрешь» (1). И всемогущий, всеведущий и всебла-
гой создатель мира сказал неправду или попросту ошибся: Адам не
умер. Змей-искуситель сообщил нечто более близкое истине, но
эта полуправда стала губительной для библейских прародителей.

Но если ошибается и Бог, то человеку ошибаться в соци-
ально-политических и личных прогнозах более чем простительно.
Сила и бессилие разума, расчет и безрассудство, интуиция и схо-
ластические рассуждения, неизбывная надежда на лучшее и пес-
симизм прошлого опыта сталкиваются в проектах будущего с
неслыханной остротой, представляя собой благодатный материал
для утопической и антиутоггической литературы. Вместе с тем
планы завтрашнего дня — поле битвы фантазии и абсурда.

Уже в вышеупомянутой библейской истории присутствует
абсурд. Бог солгал пока еще невинному человеку и тем самым
проотрицал самого себя, показав могущество своего возможного
антагониста — дьявола. Желая сохранить абсолютное совершен-
ство Бога, мы должны прибегнуть к законам фантазии и допус-
тить, что бесконечное всецелое может перейти в свою часть —
бесконечное милосердие — и спасти Адама от неминуемой гибели.
Итак, Бог говорил правду, но милосердие заставило его изме-
нить свои неизменные и вечные законы. Можно перенести акцент
и на провинившихся и уподобить совершение греха Адамом и Евой
их не материальной, а духовной гибели. Тогда Бог тоже говорил
правду, подразумевая именно этот вид смерти. В этом случае исход-
ный абсурд (Бог солгал или ошибся) преодолевается разделением
единых прежде «объектов» на душу и тело, на духовное и матери-
альное начала. Если все-таки признать, что Бог нарушает свое сло-
во и в том, и в другом случае, тогда это можно обойти особым
способом, на который указал еще Платон и который принят в
юридической практике большинства стран мира: «Если кто полу-
чит от своего друга оружие, когда тот еще был в здравом уме, а
затем, когда тот сойдет с ума и потребует свое оружие обратно,
его отдаст, в этом случае всякий бы сказал, что отдавать его не
следует» (2) — так давным-давно рассудил Платон. Адам и Ева,
отказавшись от рая, могли бы выглядеть в глазах Бога невменяе-
мыми людьми, к которым обычные законы неприменимы.

Как известно, исходной точкой отсчета в развитии жанра
романа-утопии можно считать «Золотую книжечку о наилучшем
устройстве государства, или О новом острове Утопия» Томаса
Мора. Есть различные этимологические версии для объяснения
слова «утопия». Наиболее распространенная: «утопия» — место,
которого нет; менее распространенная: «утопия» — благословен-
ное место. Мы будем здесь придерживаться первой версии, со-
гласно которой получается, что свое наилучшее государство Мор
расположил в несуществующем пространстве. Возможно, он под-
разумевал, что идеал недостижим или что изображаемый им тип
общественного устройства вряд ли подходит людям. Во всяком
случае «лингвистическая игра», за которой многое кроется, про-
должается и в других названиях странного острова: «Столица Уто-
пии называется Амаурото (греческая — аташок=исчезающий),
что подчеркивает, что город ускользает и исчезает, как мираж.
Река Утопии называется Анидра (греческая ап11убгок=лишенная
воды), то есть не река воды, но река без воды; в то же время
государя зовут Адем (составлен из отрицательной частицы alfa и
с1еток=народ), что означает “правитель без народа”» (3). Так про-
исходит рост чистого абсурда: собственное имя противоречит на-
рицательному смыслу его компонентов. Более того, и островом-
то Утопия стала не естественным, а искусственным путем, когда
полководец Утоп «провел море вокруг земли» (4). Совершенно
отчетливо звучит в моровской «Утопии» мотив самоизоляции
наилучшего общества от всех других, мотив, роднящий ее уже с
антиутопией XX века, в частности с замятинским романом «Мы».
Утоггийцам в высокой мере свойственна одинаковость первокир-
пичиков, где часть вполне определяет целое. Таковы же и их горо-
да, и «кто узнает хотя бы один город, тот узнает все города Уто-
пии: до такой степени сильно похожи все они друг на друга». Но и
в этом похожем городами и людьми государственном устройстве
существуют досадные исключения. Преступников обращают в ра-
бов, и, как ни прискорбно, «обхождение с рабами, происходящи-
ми из среды самих утопийцев, более сурово на том основании, что
они усугубили свою вину и заслужили худшее наказание, так как
прекрасное воспитание отлично подготовило их к добродетели, а
они все же не могли удержаться от злодеяния» (5).

«Прекрасное воспитание», таким образом, для них явилось
наихудшим, а подготовка к добродетели не помешала злодеянию.
Мор, видимо, не особенно заботится о том, что в данном случае
исключение сильно подтачивает и систему воспитания, и «наи-
лучшее» государственное устройство. Будущее и этого общества
отнюдь не является заранее гарантированным раз и навсегда, по-
скольку система средств его самосохранения даже при отличной
своей работе способна давать сбои, производя нечто противопо-
ложное задуманным результатам. Так, в саму моровскую «Уто-
пию» проникают антиутоггические черты.

Слово «антиутопия», заключающее в себе двойное отрица-
ние, должно означать место, которое есть. Если утопия изобража-
ет события, происходящие в некотором «нигде», то полное отри-
цание утопии превращает это «нигде» во «всюду». То же можно
сказать и о времени. Собьпия, проходящие под знаком безвреме-
нья в утопии, в антиутопии насыщаются вечностью.

Известнейшие антиутописты XX века (Замятин, Хаксли,
Оруэлл) отнюдь не были изобретателями выдумок о будущем. На-
против, в своей художественной квазиреальности они просто эк-
страполировали ряд черт реальной действительности сумасшедше-
го настоящего — иу них получилось будущее, поданное как неиз-
бежность. Именно в последнем столетии, в этом «веке антиуто-
пий» (6), была сделана попытка принести прошлое и настоящее в
жертву будущему. Отрицательный результат в полной мере под-
твердил знаменитые слова Блеза Паскаля: «Прошлое и настоящее
для нас средства, только будущее — наша цель. И таким образом,
мы вообще не живем, но лишь собираемся житв и постоянно наде-
емся на счастье, и никогда не добиваемся его, и это неизбежно» (7).

Утопия и антиутопия — это не просто художественные про-
изведения, содержащие «воображаемую картину будущего обще-
ства» и рассматриваемые в ряду жанров фантастической литера-
туры» (8), а, скорее всего, мысленные литературные экспери-
менты, освещающие лабиринт исторического развития человече-
ства, его тупики и выходы.

Несущие в себе определенное идейно-тематическое сходство,
перекликаясь в ряде ситуаций, утопия и антиутопия расходятся
по целому ряду моментов, и прежде всего в оценке наступающе-
го будущего. Для утопии, начиная с платоновского «Государ-
ства», проектируемое будущее — образец и идеал, к которому
необходимо стремиться, это выход из существующего безобраз-
ного порядка вещей и явлений, тогда как для антиутопии — это
тупик, ловушка, куда лучше не попадать, но куда завороженный
каким-то гипнозом страха и безрассудства и попадает человек.
Антиутопия, очень многое взяв из настоящего, поставила неуте-
шительный диагноз, что «политические и технологические про-
цессы нашего века неизбежно ведут к разрушению имеющихся
социальных структур, к распаду семьи, подавлению личности,
манипулированию общественным сознанием» (9).

Утопия четко отграничивает настоящее положение вещей от
описываемого идеала (Т. Мор, как мы видели, счел возможным
подчеркнуть это и пространственно: в этом состоит подвиг царя
Утопа), поэтому, с одной стороны, настоящее беспощадно выс-
меивается, а, с другой стороны, сам ход времени получает поло-
жительную оценку. В антиутопии ход времени либо безразличен к
эволюции общества, либо способствует вырождению последнего.
Веру в человеческий разум, присущую утопии, в антиутопии
сменяет утверждение бессилия человеческого интеллекта. В реаль-
ном же измерении действительности вполне очевидно, что мно-
гое из утопий прошлого звучит теперь антиутоггично и злобод-
невно. Какое блестящее предвосхищение сталинских методов дают
следующие слова Платона: «Когда человек сознает, что он посту-
пает несправедливо, то, чем он благороднее, тем менее способен
негодовать на того, кто, по его мнению, вправе обречь его на
голод, стужу и другие подобные муки: это не возбудит в нем
гнева» (10). Поэтому для устранения возмущения со стороны тех,
кого карает государство, достаточно внушить представление об
их собственной несправедливости. Можно и нужно заставить жер-
тву оговаривать невинных, и тогда ее внутренние муки благосло-
вят работу палача.

Утопия как образцовое общество, некий недостижимый иде-
ал, противостоит не антиутопии, а дистопии — некоему отрица-
тельному полюсу возможных социальных проектов. Характерный
пример дистопии — роман Дж. Оруэлла «1984». Антиутопия пред-
ставляет нечто среднее между утопией и дистопией, и в этом
смысле она ближе к реальности, чем оба противоположных по-
люса, как и сам человек в своей среднестатистической характе-
ристике: не добрый и не злой, не гений и не идиот, не всесиль-
ный и не бессильный, середина между крайностями, правда, не
всегда являющаяся золотой.

§ 1. Крушение неопифагорейской системы мира
в романе Е. Замятина «Мы»

Роман Е. Замятина «Мы», написанный от первого лица и в
настоящем времени, изображает почти первобытную психологию
личности, связанной со своим родом и племенем до неотличимо-
сти от любого другого представителя данных коллективов, толь-
ко на их место поставлено Государство. Это социальное прошлое,
забежавшее в технически развитый век. Роман и начинается с
демонстрации тождественности «я» и «мы», «я» и Государства: «Я
просто списываю — слово в слово — то, что сегодня напечатано в
Государственной Газете...» (11). Вчитываясь в само сообщение,
улавливаешь близость государственного и политического языка к
математическому. «Математически безошибочное счастье» обеща-
ет Государственная Газета жителям иных планет, пребывающих
«еще в диком состоянии свободы» и нуждающихся в «подчине-
нии благодетельному игу разума» (с. 8). Отсюда следует, что не-
свобода сводится к «игу разума», а счастье именно в избавлении
от дикой свободы. Такое счастье не может быть случайным. Оно
«математически безошибочно». Перед нами типичный вариант нео-
пифагорейской доктрины мира, проповедующей неограниченные
возможности математики во всех областях человеческой жизни,
пусть это даже такая экзотическая область, как безошибочное
счастье для никомуне ведомых существ.

Математик Д-503 с самого начала сомневается, что он вы-
ражает собственно свои мысли и чувства: «Я лишь попытаюсь
записать то, что вижу, что думаю — точнее, что мы думаем...».

Таким образом, хотя утверждается тождественность, точ-
ность и прямизна «диких кривых», независимым поддекстом,
который здесь вполне на виду, пробивается другое: многоли-
кость, приблизительность, дикий вывих самой прямизны в моз-
гах бедного Д-503. «Я» героя оказывается копией Государствен-
ной Газеты, слепком «мы», наконец, беременной женщиной, со-
бой и не-собой: «Вероятно, это похоже на то, что испытывает
женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового еще кро-
шечного человечка <А, как не-А, и удвоение объекта — крошеч-
ный человечек = будущее >. Это Я и одновременно не-Я <А и не-
Ав субъекте>» (с. 9). Математик, однако, готов оговорить то, чем
он не является, и признается, что не поэт, «не в силах создать
музыки ассонансов и рифм», но поскольку его послание жите-
лям других планет «будет производной... от математически совер-
шенной жизни Единого Государства» (с. 9), то преодолевается и
это. Послание все равно будет поэмой, помимо воли автора.

Раз уж такое значение придается математике, то следует
прислушаться и к попытке сформулировать общую задачу для
всей Вселенной: «Да: проинтегрировать грандиозное вселенское
уравнение. Да: разогнуть дикую кривую, выпрямить ее по каса-
тельной — асимптоте — по прямой». Математик здесь удивитель-
но неточен, поскольку асимптота все-таки не является касатель-
ной, а лишь прямой, к которой бесконечно близко приближается
кривая, никогда не касаясь ее. С другой стороны, асимптота —
прямая, и тогда, учитывая, что касательная — тоже прямая, по-
лучим тавтологичность в формулировке общей задачи: «выпря-
мить ее по прямой — прямой — прямой». Замятин делает нагляд-
ным процесс распрямления мозгов некогда, видимо, талантли-
вого математика, но теперь он настолько подчинен Государству,
что утрачивает приверженность точности. Смысл нагромождения
прямизны также понятен: предельно упростить дикую кривую.
Но это упрощение достижимо лишь в недостижимой бесконечно
удаленной точке кривой, где кривая, касательная к ней и асимп-
тота делаются почти неразличимыми. Поэтому именно математи-
ка и говорит об абсолютной невыполнимости задачи, вставшей
вдруг перед счастливыми нумерами Единого Государства. Из этой
же первой записи выясняется, что единство жителей последнего
относителвно: не все, а лишь почти все готовы оторвать от себя
ребенка и положить его «к ногам Единого Государства» (с. 9). Не
отдать в руки, а именно положить к ногам, рискуя своим соб-
ственным ребенком, своим собственным будущим. Но так готовы
действовать не все, а значит, весьма сомнителен тот факт, что
«тысячу лет тому назад... героические предки покорили власти
Единого Государства весь земной шар» (с. 8). Поэтому в высшей
степени абсурден прыжок через космические бездны, с тем что-
бы подчинить жителей неведомых миров, когда не полностью
покорены даже находящиеся в непосредственной близости нуме-
ра города-государства. Эго абсурд отсутствия оснований.

Итак, уже в первой записи обнаруживается многоликость
рассказчика, ведущего повествование. Он способен перевопло-
титься в кого угодно, лишь бы это перевоплощение было ис-
пользовано Государством. Под влиянием Государственной Газеты
именно в упрощении начинает автор записок видеть высшую муд-
рость. Противоречивость выступает как одно из проявлений мно-
голикости: мысленно пробегая все свои перевоплощения — от
государственного сообщения до беременной женщины, — рас-
сказчик оказывается собой и не-собой одновременно. В сущности,
это ясно из его собственно математического рассуждения. Обо-
ротной стороной многоликости оказывается безликость, матема-
тик утрачивает свою собственную профессиональную определен-
ность. Отметим, что противоречивость как бы предсказывает по-
явление новых действующих лиц и событий: поэта R-13, погиб-
шего в дни смуты в Едином Государстве; бывшей возлюбленной
0-90, решившейся не отдавать своего ребенка для потребностей
Единого Государства; развитее самоотчуждения главного героя,
превращение его в мятежника из правоверного подданного и об-
ратно. В первой записи задействованы все типы абсурда, кроме
неисключенного третьего.

Законы фантазии в этой первой записи не противостоят
абсурду, а как бы подыгрывают ему. Умножение объектов, на-
пример числа планет, подвластных Единому Государству, связа-
но с расширением пространства «ига разума», превращение части
в целое — с тождеством нетождественных «я» и «мы». Установле-
ние несуществующей связи между событием тысячелетней давно-
сти и экспансией Единого Государства в космос лишь намечено
и, по существу, никак не актуализировано. Мысленное сращива-
ние признаков различных субъектов происходит в многоликом
«я» рассказчика, собирающемся написать поэму, прославляющую
настоящее положение вещей, жизнь людей, всецело принадлежа-
щих сверхличному единству.

Обратим внимание, что задуманное им произведение мыс-
лится как производная «от математически совершенной жизни».
Взятие производной есть операция, обратная интегрированию,
обратная требованию Государственной Газеты «проинтегрировать
бесконечное уравнение Вселенной» (с. 8). Тем самым математичес-
кие термины еще раз подводят Д-503: они дисквалифицируют
его как математика, они же говорят, что его «поэма» будет раз-
виваться совершенно в ином ключе.

Можно сказать, что в самом начале романа «Мы» наименее
актуализированным оказывается существование исключенного тре-
тьего и установление несуществующей связи между объектами,
будем говорить, что они в данном случае образовали вычет. То
же можно сказать и о разделении объектов, и об одноликости
героя, никак не проявленных в первой записи. Обращаясь теперь
к самому концу повествования Д-503, мы обнаруживаем, конеч-
но же, другое распределение законов фантазии и абсурда. Разни-
ца начального и конечного распределения даст нам вектор проис-
ходящих трансформаций.

Обращаясь к последней 40-й записи, мы обнаруживаем,
что от многоликости Д-503 остались только едва различимые сле-
ды в его памяти о прошлом. Он недоумевает: «Неужели я когда-
нибудь чувствовал — или воображал, что чувствую это?» (с. 161).
Себя из прошлого он отождествляет с заканчиваемым текстом и
понимает, что ранее написанное резко контрастирует с концом,
с ним настоящим. Сходство одно — почерк. В настоящем исчезают
«бред», «метафоры», «чувства», он становится человеком фактов
и, хочется ему верить, самим собой. То, что было раньше, было
каким-то единством математики и поэмы, неким исключенным
третьим, человеком с душой, и когда последняя была устранена,
то выздоровел и сам Д-503. Теперь у него и «в голове легко,
пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего...» (с. 161).
Как видим, оценка состояния головы дана с двух противополож-
ных точек зрения: себя прежнего и себя настоящего, но между
«пусто» и «не пусто» появляется нечто третье — «нет ничего по-
стороннего». Но «постороннее» все-таки есть. Присутствуя на каз-
ни некогда своей возлюбленной, теперь ставшей «той женщи-
ной», он отмечает красоту ее темных больших глаз, особенно
выделяющихся на фоне белеющего от смертной муки лица. Так
устанавливается противоестественная связь красоты и казни, но
в духовном мире человека-автомата все воспринимается расщеп-
ленно; никакого ужаса Д-503 не испытывает. Для него это необ-
ходимое торжество справедливости: «Откладывать нельзя — по-
томучто в западных кварталах — все еще хаос, рев, трупы, звери
и — к сожалению — значительное количество нумеров, изменив-
ших разуму» (с. 161).

Оказывается, вместо экспансии в космос город-государ-
ство делится надвое еще одной Стеной «из высоковольтных волн».
Таким образом, то, что в начале было вычетом, теперь выходит
на первый план. На грань исключенного третьего выведено и
само существование Единого Государства, расколовшегося над-
вое: преданных Благодетелю нумеров-автоматов и мятежников,
продолжающих бой без своего предводителя 1-330.

Определяя количество нумеров, безоговорочно преданных
идее государства в первой записи, математик употребит формулу:
«Почти каждый из нас», т. е. все, за исключением некоторых. Ход
времени поставил в положение некоторых Благодетеля и его при-
верженцев — людей, после удаления фантазии ставших полуав-
томатами. Высоковольтная стена отделяет их от царства хаоса —
лесных людей и мятежников, и можно предположить особую
роль границы в художественном пространстве романа «Мы» уже
по его последней, 40-й, записи.

И действительно, уже со второй записи мы знакомимся с
Зеленой Стеной, которой покорители космоса отгородились от
«диких невидимых равнин» остального земного шара. Самочув-
ствие героя таково, что в ясные безоблачные дни для него «весь
мир отлит из того же самого незыблемого, вечного стекла, как и
Зеленая Стена, как и все наши постройки» (с. 9—10). По замеча-
нию Н.Л. Потаниной, «стремление к единению, вплоть до полно-
го растворения части в целом», составляет «пафос утопии в ее
классическом варианте» (12). В антиутопии часть может подменять
собой целое, претендовать на весь мир; как мы только что виде-
ли, по образу и подобию своей Зеленой Стены математик в своих
представлениях отливает все окружающее. Зеленая Стена, одна-
ко, не является абсолютным барьером, и цветочная пыль, кото-
рую приносит ветер вольных равнин, делает сладкими губы оби-
тателей застенка, связывает намертво отгороженный город-госу-
дарство с бушующей весной. В сущности, это уже мир слитых
противоположностей, пограничных состояний, слияния простран-
ства и его границы, превращение мира в границу. Все это предва-
ряет появление 1-330 — женщины с сердцем бунтаря, существу-
ющей поверх стен и запретов.

Это иррациональное начало, вторгающееся в аксиоматич-
ное представление Д-503 о мире, видящего в основе всего мироз-
дания простоту, прямые линии и число (в духе пифагорейской
доктрины, провозглашающей сутью всех вещей их числовые меры).

Адепт первокирггичиков и первооснов просто и наглядно
воспринимает окружающий его мир «непреложных прямых улиц»,
стеклянных мостовых, «божественных параллелепипедов прозрач-
ных жилищ, квадратной гармонии серо-голубых шеренг» (с. 11).
Он ощущает себя победителем старого Бога и башней, боящейся
шевельнуться, чтобы не разрушить созданный им самим мир. Он
— создатель и разрушитель, живое и неживое, подвижное и не-
подвижное (абсурд типа А, как не-А) и тем не менее нечто зако-
номерное, тогда как «ассоциацией по контрасту» ему вспомина-
ется музейная картина прошлого, увиденная им как неправдопо-
добный хаос, достойный только смеха.

1-330 возникает как эхо этого смеха и буквально читает
мысли строителя Интеграла, называя его «мифическим богом в
седьмой день творения» (с. 11), проявляя себя не только как эхо,
но и как зеркальное отражение его мыслей. Но, как и эхо, она
повторяет его не совсем точно, и, как зеркало, не меняя верха и
низа при отражении, она меняет правое и левое, положительную
и отрицательную полуось смыслового мира неопифагорейца. «Мы
так одинаковы», — заявит он и услышит: «Вы уверены?» — что-
бы тут же прийти к выводу: «Мы все были разные» (с. 12). Разве-
сти противоречие в стороны должно время. Лет через сто, полага-
ет математик, наука достигнет последней степени совершенства,
и все станут одинаковыми. С точки же зрения мятежницы, одина-
ковость во внешнем облике уже была достигнута в прошлом, в
эпоху «барабанов, батальонов, шеренг» (с. 12). Таким образом,
1-330 меняет еще будущее на прошлое, и, напротив, многое из
прошлого ей кажется подлежащим осуществлению.

При всей обезличенности имен в замятинском повествова-
нии, имя и здесв несет и неповторимый оттенок, и след обще-
ства, в котором обитает тот или иной персонаж. В полном соответ-
ствии с пифагорейской традицией мужчины романного мира име-
ют нечетные номера, а женщины — четные. Согласные буквы
латинского и русского алфавита отданы мужскому полу (R, Д,
S), а гласные — женскому (О, I, Ю). Цифрового обозначения не
имеет Ю по весьма странной мотивировке: ведущий записи не
желает писать о ней плохо. Видимо, даже числа и те не являются
одинаковыми, ибо способны хорошо или плохо характеризовать
носящий их нумер. А значит, в сознании Д-503 немалое место
занимают предрассудки прошлого, от которых он никак не мо-
жет отделаться. Вполне возможно, что число, определяющее Ю,
— единица, которое «для пифагорейцев не было ни четным, ни
нечетным, своего рода “равное равному”, паритет, ибо из него
проистекают все числа — четные и нечетные» (13).

В основе характера Ю — глубочайший индивидуализм. Вполне
законопослушная гражданка, она переступает через закон и не
выдает предводителя мятежников, поскольку ту любит предмет
ее обожания Д-503. Графически Ю как бы соединяет I и О —
женщин, олицетворяющих в романе, кроме всего прочего, идеи
любви и материнства. Однако в данном случае это соединение
оказывается бесплодным, а Ю — той единицей, от которой ни-
чего не происходит. В целом, женщины романа до конца выдер-
живают позиции, занятые ими в начале повествования. Мужчи-
ны более склонны к компромиссу. Главный же герой совершает
двойную трансформацию, переходя из благоверных нумеров в
мятежники и обратно. Он, в некотором смысле, кентавр человека
и обезьяньих рук, волосатых и лохматых. Причем соединение это
оказывается не только внешним. «Дикий, отвратительный крик»
испускает математик, узнав, что его друг — поэт R-13 — тоже
был с 1-330. На почве ревности происходит превращение обезья-
ньей части в целое, в объект, и раздвоение самого Д-503: «Я —
настоящий крепко схватил за шиворот этого другого себя — ди-
кого, лохматого, тяжело дышащего» (с. 49). Таким образом, он
почти возвращается к прошлому, к абсурду, ошибке и заблужде-
нию, которые до встреч с прекрасной мятежницей он так безого-
ворочно осуждал. Абсурд — это бесконтрольная сексуальная жизнь
общества во времена отсутствия «государственной логики» — к
такому выводу приходит он накануне свидания с будущей воз-
любленной. Тогда же математик вынужден признаться, что «и в
наше время откуда-то со дна, из мохнатых глубин, — еще изред-
ка слышно дикое, обезьянье эхо», но тем не менее «Единая Го-
сударственная Наука ошибаться не может» (с. 17).

Это, видимо, только по определению. Потому что влюблен-
ный математик тут же ошибается, вычисляя вероятность своего
случайного попадания в 1 из 1500 аудиториумов. Такая вероят-
ность — 1/1500: от числа других претендентов на аудиториумы
она никак не зависит.

Строитель «Интеграла» просто делит число аудиториумов на
10 000 000 нумеров, получая вероятность в 3/20 000. Ошибочность
вычисления очевидна. Жителей могло бы быть и трое, но и тогда
вероятность для кого-либо из них попасть случайным образом в
один из 1500 аудиториумов была бы 1/1500, а никак не 500.

К чему же здесь странная ошибка, ясная даж:е неискушен-
ному человеку и не ясная математику очень высокого ранга?

Во-первых, это перечеркивает утверждение Д-503 о безо-
шибочности Государственной науки, ибо ею тоже занимаются
люди. Во-вторых, не зря же перед расчетом математик объявил о
потере ясности в его жизни, возможно, уже началось вторжение
любви в его перетруженную формулами голову. Но, скорее всего,
действует именно третье. Присмотримся еще раз к вычислению.
Фактически герой определил число аудиториумов, приходящих-
ся на одного человека (это, конечно, всего лишь часть от цело-
го), именно его долю. А вот счастье (в данном случае 1-330)
произвольным образом как бы проливается сверху, тогда вероят-
ность попасть в нужную область, часть площади, будет примерно
такой, какой ее вычислил Д-503. И тогда его часть превратится в
счастье и всецелое. В начале посещения математик не видит 1-330;
его часть пространства оказалась пустой, и тогда «показалось —
все пустое — одна скорлупа» (с. 18): пустота личной жизни рас-
пространилась на все бытие в целом. Логика рассуждений все
чаще сплетается с абсурдом и фантазией, которые получают все
большую долю истинности в застывшем мире Единого Государ-
ства. Хаотизации внешнего мира соответствует абсурдизация внут-
реннего мира персонажа, где все чаще и чаще многоликость усту-
пает место неприкрытому противоречию во всех своих аспектах,
сцепленному с умножением объектов, точнее, с удвоением их.
Воспитанному и цивилизованному Д-503 противостоит грубъ!Й и
неотесаннъ1Й человек-обезъяна: «Ввито два меня. Один я — пре-
жний, Д-503, нумер Д-503, и другой... Раньше он только чуть
высовывал свои лохматые лапы из скорлупы, а теперь вылезал
весь, скорлупа трещала...» (с. 45). С этого момента «капризничать»
заболевающий математик начинает и в своих записях. Запись 11 -я
имеет характерный подзаголовок «Конспект: ...Нет, не могу, пусть
так, без конспекта» (с. 46). Это напоминает безводную реку мо-
ровской «Утопии» да и знаменитого путешественника Гитлодея,
чье имя «толкуется различно», как «сведущий в бессмыслице, в
болтовне» и как «опытный в легкомыслии» (14).

Главным для замятинского героя становится осмысление
бессмыслицы взаимоотношений со своим двойником, убегаю-
щим в дикарское общество своевольных инстинктов. Провоциру-
ет и поощряет его в этом отношении готовящаяся взорвать всю
размеренную жизнь нумеров 1-330. Единое прежде, пусть и мно-
голикое, «я» расщепляется на «я» и «он»: «Я увидел: лохматыми
лапами он грубо схватил ее, разодрал у ней тонкий шелк, впился
зубами — я точно помню: именно зубами» (с. 45). В сцене с R-13,
вызванной вспышкой ревности, герой сумел остановить себя сам.
Здесь этого не происходит. С помощью алкоголя, никотина, сек-
суальных инстинктов, с помощью чего угодно она готова сбро-
сить с себя и со всех «всю эту ложь одежд» (с. 44) мертворожден-
ных правил розовоталонной любви и расчисленной по часам жизни.
И поскольку ее возлюбленный живет все-таки под сводом этих
правил, она знает, как вернуть его самому себе. Достаточно ука-
зать на часы, и тогда положительная и отрицательная полуоси
поменяются местами без взаимопереходов. Сразуже. Жаждущий
любви просто зафиксирует: «Все мое сумасшествие — сразу как
сдунуло. Я — был я. Мне было ясно одно: я ненавижу ее, ненави-
жу, ненавижу» (с. 46). Начиная с 11-й записи, заметно возрастает
роль неопределенности в убеждениях рассказчика. Древние виде-
ли в небе «скучающего скептика — Бога», нумера знают, что там
«голое, непристойное ничто», а сам герой не знает, что там,
поскольку бессилен знать все даже в себе. Происходит утрата про-
странственно-временной определенности. Вглядываясь в свое зер-
кальное отражение, он видит себя как кого-то «его», видит себя
из «там», что «одновременно и здесь, и бесконечно далеко» (с. 47).
Эго было бы абсурдом типа противоречия пространственного вида,
но здесь оно определено как «там», совмещающее в себе и беско-
нечную даль, и нулевое расстояние от персонажа. «Там», несом-
ненно, коррелирует с небом, определенным чуть выше и местом
пребывания Бога, и местом отсутствия чего-либо. Модель одно-
временно бесконечно далекого и бесконечно близкого нетрудно
себе представить, вообразив себе плоскомерцев, живущих на бес-
конечном прозрачном плоском листе бумаги и лишенных воз-
можности проникать на другую ее сторону, сквозь бумагу. Тогда
нарисованная с другой стороны точка будет бесконечно близко,
а в то же время бесконечно далеко, если известно, что где-то
лист перекручивается (как лист Мебиуса), и в принципе возмож-
но перейти на другую его сторону. В нашем же мире нужно вооб-
разить себе четырехмерное пространство, в которое вложено трех-
мерное, тогда опять-таки точка с ненулевой четвертой координа-
той может быть и бесконечно далека, и бесконечно близка к
нашему трехмерному миру.

О том, что замятинский герой хорошо понимает связь чис-
ла измерений с возможной двойственностью расстояний, свиде-
тельствует неоконченная фраза: «На плоскости бумаги, в двух-
мерном мире — эти строки рядом, но в другом мире...». Далее
происходит самое трагичное, что может быть с неопифагорей-
цем, — он теряет цифроошущение, и тогда оказывается, что 20
минут могут растянуться до 200 или 200 000 минут.

Личная жизнь героя перестает следовать «великой силе ло-
гики» (с. 22), все чаще в нее вторгается абсурд, которым теперь у
него именуется и сон, и болезнь, и любовь, и формирующаяся у
него неизлечимая душа. Абсурдом называет он и ожидание каких-
либо катастроф во внешней жизни, поскольку «никаких катаст-
роф не может бьпь». Но жизнь тут же поправляет неудачливого
одописца. В ход «великой Государственной машины» вмешивается
«что-то непредвиденное, непредвычислимое» (с. 23).

По мысли Д-503, работа человеческого рассудка сводится
«к непрерывному ограничению бесконечности». Всецелое должно
быть все более полно передано своей ограниченной частью. Здесь
он во многом прав. Человеческий мозг анализирует отнюдь не
всю поступающую к нему информацию, а строго отделяет суще-
ственное от несущественного, достигая наибольшей точности в
требуемом отношении. Но автор записок заранее отбрасывает даже
математическую неоднозначность. Его идеал — таблица умноже-
ния, которая «никогда не ошибается»: «И разве не абсурдом было
бы, если бы эти счастливо, идеально перемноженные двойки —
стали думать о какой-то свободе, т. е. ясно — об ошибке?» (с. 51—
52). Но свобода все-таки есть. Это только в десятичной системе
счисления 2x2=4, тогда как, например, в троичной 23х 23= 113.
Тяга к упрощению приводит математика и к логическим ошиб-
кам: «Боги стали, как мы: эрго — мы стали, как боги» (с. 53). Но
из того, что боги спустились до людей, еще не следует, что люди
поднялись до богов. Нетрудно видеть, что отношение «стать как»
превращается в рассуждении автора записей в тождество.

Как видим, даже в своих логических рассуждениях автор
записей не свободен от внешней тождественности и неизменности
действий слившегося миллионорукого «мы», «в одну и ту же,
назначенную Скрижалью, секунду» подносящего «ложкико рту»,
выполняющего все прочие действия «с шестиколесной точностью»
(с. 15). Кажется, что такая система гарантирует наибольшую устой-
чивость существующему режиму, открывает человека-робота для
полного контроля, но, «если бы мир состоял только из устойчи-
вых систем, выступавших как фундаментальные объекты класси-
ческой науки, не существовало бы ни необратимости, ни жизни,
ни человеческого сознания» (15). Поэтому ддя полной устойчивос-
ти Единому Государствупотребовалось бы устранить человеческое
сознание, жизнь, необратимость. По существу, это абсурдная и
невыполнимая задача. Но, как показывает способ и стиль мышле-
ния далеко не рядового представителя общества зеленого застенка,
Государство в самом сознании утверждает бессознательный авто-
матизм и обратимость. В самом деле, рассуждение математика о
богах и людях допускает такую обратимость, превращая отноше-
ние «стать как» в тождество. Будучи перенесенным на предметы и
явления, связанные временем, такое превращение создает обрати-
мый мир в самом сознании. (Молоко может стать как простоква-
ша, но это не значит, что простокваша станет как молоко в нео-
братимом мире, но обратимый мир это допускает).

Поэтому-то в высшей степени напыщенно и пусто звучит
обещание Д-503 устроить неведомым инопланетянам такую же «бо-
жественно-разумную» жизнь. Однако на следующий день на хрус-
тально-ясный город надвинулся туман, размывший все очерта-
ния, устранивший границы «между землею и небом» и «в бредо-
вом молочном растворе» развесивший «темные фигуры людей» (с.
53—54), и вместо того, чтобы идти на работу, любителв ясности
отправляется на свидание с 1-330. Из раба Единого Государства он
превращается в раба возлюбленной. Происходит почти «коперни-
ковский переворот» в его сознании: «Ранвше — все вокруг солнца;
теперв я знал — все вокруг меня...». Вся сцена любовного свидания
пронизана противоречивостью существования. Все дано с точки
зрения «было и не было». Происходит умножение реальных и все -
таки исчезающих вещей: «Не было розового талона, не было Еди-
ного Государства, не было меня...» (с. 56). Комната растягивается на
тысячи миль, только что несуществовавший становится вселен-
ной, а между падением капель в умывальнике идут эры и эпохи.

Трудно согласиться с мнением польской исследовательницы
В. Супы, что у Д-503 «ощущение счастья и гармонии разрушает...
не подчиняющееся контролю разума половое влечение» (16). Во
время свиданий с 1-330 герой переживает всю полноту бытия и
наибольшее изменение своего внутреннего мира, не существуя во-
обще и существуя как вселенная, являясь рабом и господином, но
оставаясь все еще под контролем физико-математических пред-
ставлений: их соитие неизбежно, как притяжение железа к магни-
ту. Контроль разума, как мы уже говорили, нарушает его двой-
ник-дикарь в минуты ревности. Кроме того, один из фокусов ро-
мана «Мы» в том-то и состоит, что половые влечения вполне удов-
летворены у «счастливых» нумеров Единого Государства.

Д-503 не знает счастья материнского тепла, не испытывает
родительских чувств, и, быть может, поэтому он наделяет жиз-
нью свое любимое детище — космолет: «Пульсирует и перелива-
ется что-то в стеклянных соках “Интеграла”... “Интеграл” мыслит
о великом и страшном своем будущем, о тяжком грузе неизбеж-
ного счастья» (с. 61). Люди же, занятые на строительстве косми-
ческого корабля, вполне машинообразны и одинаковы: «упруго-
круглые, румяные щеки; зеркальные, не омраченные безумием
мыслей лбы» (с. 62). Таким образом, машина думает, а люди от-
дыхают от безумия мыслей. Главный строитель готов растворить-
ся в этой массе одинаковых «бе змы еле иных» деталек конструк-
ции, но не получается. Раскалывающееся сознание выходит на
уровень сосуществования двух враждебных миров: рационального
и иррационального. На стороне первого — Государство, множе-
ство, привычное, на стороне второго — мятежная непокорная
женщина и его любовь к ней. Он признается самому себе, что
«потерял руль» и не знает, в каком направлении мчится его аэро:
к земле или солнцу, — но гибель гарантирована в обоих случаях.

Откуда-то из ирреального мира вокруг «Интеграла» появ-
ляются ненумерованные нумера. Второму Строителю кажется, что
число их все время растет. Не зная, кто они, он все время их
чувствует, как злые духи древности, они вездесущи: «Всюду,
кругом, все время, они — тут, они — около...» (с. 61). А ведь
Второй Строитель знает только об одном изловленном и ненуме-
рованном. Но умножает число врагов, прибегая к закону фанта-
зии, и соврешенно точно Д-503 советует ему вырезать фантазию,
еще не зная, какой гибельный характер будет придан этой опера-
ции и что он тоже пройдет через нее.

В сущности, закон умножения и повторения объектов — в
самой сокровенной сути того общества, в котором он живет и
которым восхищается: «Какое неизъяснимое очарование в этой
ежедневности, повторяемости, зеркальности!» (с. 31). Началу ро-
мана, по замечанию А.Е. Ануфриева, отвечает «застывшая, одно-
образная, одномерная величина» времени, которой соответствует
«ограниченное изолированное пространство» (17). Исследователя-
ми уже отмечалось, что поэтика «победного шествия массы, по-
ступь которой погребла под собой личность» (18), была вполне
созвучна пролеткультовской и футуристической поэзии. Но у За-
мятина идет не только умножение сил и дел многорукого «мы»,
но и постоянное дробление последнего, причем по ходу реализа-
ции постройки космического корабля. Впрочем, если вдуматься,
то же происходит и в знаменитом четверостишии В. К. Кириллова:

Мы — несметные, грозные легионы Труда.

Мы— победители пространства морей, океанов и суши.

Светом искусственных солнц мы зажгли города,
Пожаром восстаний горят наши души (19).

Против кого и чего восставать-то, раз все уже побеждено?
Разве что против самих себя. И восстаний таких, вероятно, будет
множество. По словам Э.Я. Баталова, хотя «утопизм... имманентен
человеческому сознанию и культуре, однако ориентация на пос-
ледовательную реализацию утопии часто оказывается деструк-
тивной» (20).
Утопический проект «Интеграла» тоже оказался пустым пе-
ренапряжением сил цивилизации Единого Государства. Группа
мятежников под предводителвством 1-330 решила захватитв пост-
роеннв1Й космолет и начать таким образом новую революцию.
При всей своей непохожести на самодержца Благодетеля, сред-
ства, к которым бунтовщица хочет прибегнуть, говорят сами за
себя. Во имя победы она не остановится перед тем, чтобы, напра-
вив жерла двигателей космолета вниз, смести с лица земли все
Единое Государство. Позитивная программа 1-330 уравнивает бу-
дущее и далекое прошлое, а настоящее отвергается полностью,
как не имеющее ни грана истины. Истина покоится в «горячем»
неэнтропийном прошлом. Вместо полетов на аэро люди должны
скакать на лошадях, как это делают ненумерованные Мефи, жи-
вущие вне застенка Зеленой Стены.

Отношение к инакомыслящим у 1-330 и Благодетеля одина-
ковое, с той только разницей, что последний покушается на
души (в основном), а первая — на тела (в основном) обитателей
города-государства.

Идеал Благодетеля — механическое царство роботов, идеал
1-330 — царство упрощенных инстинктов, большее слияние с
органическим миром. Строитель «Интеграла» — точка соприкос-
новения сфер государства и мятежа, каждая из них влечет его к
себе, действуя практически безошибочно, и тогда ошибаться на-
чинает сам Д-503, ошибаться с обоих концов сразу, колеблясь
между чувством и нормой, погружаясь в потемки собственной
души и всплывая на поверхность безостановочного ритма жизни.
Следы этого процесса остаются в его записях, где претерпевают
взаимопревращения пифагорейские контрарности: мужское —
женское, покоящееся — движущееся, предел — беспредельность,
прямое — кривое.

Сила давления Единого Государства на своих жалких нуме-
ров огромна, но, должная привести к единству маленького «я» с
государственным «Сверх-я», она приводит к «скрытому расщеп-
лению личности», к тому, что герой антиутопии «обретает гармо-
ничный синтез всех традиционно противоположных полюсов:
Детскости и Взрослости, Разума и Чувства, Природы и Культу-
ры, Истины и Красоты, ибо все эти начала равно подавлены
Государством и потому совместно противостоят ему» (21).
Добавим еще, что каждый полюс отражает и противопо-
ложный. Так, мысли математика перенасыщены чувствами, а поэт
R-13 вдохновенно славит таблицу умножения, так, чугуннору-
кий Благодетель оживает во взглядах прекрасной мятежницы. Она
же снисходительно поясняет математику, что последней револю-
ции нет и быть не может, как нет последнего числа, и, значит,
обязательно будет следующая, с тем чтобы уничтожить психоло-
гическую энтропию равномерно разлитого счастья (1-330 — вполне
законченный пессимист). Захватив власть, мятежники не станут
лучше. Скорее всего, они забудут о том, что сделали непослед-
нюю революцию, и объявят свое мироустройство и свой обще-
ственный порядок наилучшими.

В сфере действия Благодетеля при отсутствии событий в лич-
ной жизни математик чувствует, как время невыносимо замедля-
ется и никак не оставляет следов: «Все дни — один. Все дни —
одного цвета — желтого, как иссушенный, накаленный песок, и
ни клочка тени, ни капли воды и по желтому песку без конца» (с.
63). «Все дни — один». С одной стороны, это чистый абсурд без
поясняющих звеньев (А = не-А); с другой стороны, это нечто
обратное умножению объектов, превращение целого в свою соб-
ственную часть. Воображаемая пустыня — характерный пример
превращения признака (желтый) в объект. Но цвет не входит,
вообще говоря, в характеристику промежутка времени в один
день. Поэтому в объект в данном случае превращается несуще-
ствующий общий признак всех дней. Содержательно же происхо-
дит инверсия внутреннего и внешнего пространства: внутренняя
пустота обращается во внешнюю пустыню бесконечных размеров.
Во внешнем мире, за спиной Д-503, постоянно движется двули-
кий, напоминающий двумерную тень S-4711, то ли лицо, сочув-
ствующее мятежникам, то ли втершийся в их доверие хранитель
Государственной машины. Соприкосновение со взглядом тени убий-
ственно даже в предположении: «Если бы вам сказали: ваша тень
видит вас, все время видит... у вас странное ощущение: руки
посторонние, мешают... оглянуться нельзя, ни за что, шея —
закована» (с. 64). Происходит распад тела на самостоятельные,
ничем не связанные, ограниченные в своей подвижности части.
Упрощение, уплощение, исходящее от хранителей, осознается ге-
роем на уровне чувств как безоговорочно отрицательное, на их
же уровне и вся жизнь его, расписанная по правилам, — неле-
пость и пустота. Его личная встреча с Благодетелем — апофеоз
пустоты: «Ничего не помню, ни одного звука, ни одного лица,
ни одного жеста. Как будто бв!ли перерезаны все провода между
мною и миром» (с. 148).

На уровне чувств свидания с 1-330 переполняют математи-
ка так, что он ощущает себя огромной вселенной, проходящей в
своем развитии эры и эпохи. У него возникает душа как резуль-
тат превращения двумерного отражения, когда «плоскость стала
объемом, телом, миром» (с. 66). Свидания с неизвестностъю, с
1-330, — это всегда расширение границ мира, доступного герою,
всегда усложнение и отчасти почти смысл жизни.

Однако происходит что-то, что заставляет его постоянно
искать спасения в хранителях и Благодетеле, ощущать свидания с
1-330 как смертный грех для правоверного нумера, подумывать о
самоубийстве.

Как полагал Ю. Тынянов, «Замятин выработал стиль, ло-
мающий предмет, дающий его в необычном измерении — как
будто плоскостном, но небольшое усилие — и “линейная вещь
куда-то сдвинется, поднимется в какое-то 4-е измерение”» (22).
Разумеется, таким же предметом или вещью являются в авторс-
ком рассмотрении такие неосязаемые понятия, как свобода, смысл
жизни, счастье. Трагедия Д-503 в том, что и видя, как жизнь
выходит из-под численного контроля (да так, что становится все
равно — «одной нелепостью больше или меньше»; математически
это «все равно» наступает тогда, когда нелепостей допущено бес-
конечное множество, тогда действительно все равно: прибавить
или отнять какое-либо конечное их число), он, тем не менее,
пытается заключить ее в тесные рамки арифметико-механичес-
ких аналогий. В этом плане интересно его рассуждение о свободе и
преступлении: «Свобода и преступление так же неразрывно свя-
заны между собой... как движение аэро и его скорость: скорость
аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не
совершает преступление» (с. 31). Если обозначить через А утверж-
дение «Человек свободен», а через В — утверждение «Он совер-
шает преступление», знаком « z>» — «следует, влечет», то мате-
матик, по всей видимости, пытается доказать, что из не-А сле-
дует не-В (~|А ~1В), хотя, чтобы запятнать свободу, ему нужно
было бы доказывать прямую теорему, что свобода обязательно
влечет за собой преступление (А о В). Но из того, что 1А о 1В,
еще не следует, что Ad В. Автор записей еще раз подчеркивает
вывод: «Единственное средство избавить человека от преступлений
— это избавить его от свободы» (с. 31). А это уже обратное тому,
что пытается доказать математик, это 1В о 1А (если человек не
преступен, то он не свободен). Последнее же утверждение в рамках
формальной логики эквивалентно тому, что если человек свобо-
ден, то он преступен (A В). Верным же «доказательство» матема-
тика становится лишь тогда, когда осуществлено тождество нетож-
дественного: «свобода = скорость», «движение = преступление»,
то есть когда в основу «доказательства» положен абсурд.

Одно из последних свиданий с возлюбленной. Уже объявле-
но, что из каждого благоверного нумера будет удалена фантазия,
что сделает счастливца машиноподобным, а Д-503 фантазирует,
но его полет «вместе с солнцем» направлен к планетам, «где
разумные камни объединены в организованные общества» (с. 129).
Разума лишаются люди, но им наделяются камни. Впрочем, ког-
да под счастьем понимается полное отсутствие желаний, едва ли
разум будет полезен камням.

Итак, чтобы избежать преступлений, нужно заранее упря-
тать индивида или все общество в застенок, а для достижения
полного счастья лучше всего умереть, стать неорганической мате-
рией. Вместе с тем отнюдь не математику или логику пародирует
в своих рассуждениях Д-503. «Достается» здесь и известному оп-
ределению Б. Спинозы, что свобода — это «осознанная необходи-
мость» (23). Ведь даже если и осознана необходимость нахождения
в тюрьме, вряд ли от этого тюрьма уравнивается со свободой,
особенно если последняя понимается в полуанархическом ключе,
«как возможность поступить так, как хочется» (24). Наконец,
согласно Я.Э. Голосовкеру, «разум не дает положительного опре-
деления свободы... Единственное положительное определение сво-
боды заключается в понимании свободы как полного утвержде-
ния полного осуществления имагинации (воображения) в ее аб-
солютных требованиях: осуществление всех ее творческих идей и
замыслов, возникающих у философа и художника, вполне бес-
препятственно, имея конечной целью символически осуществ-
ленное бессмертие» (25). Фантазия — весьма существенный эле-
мент воображения. Поэтому покушение государства на фантазию
своих подданных есть также покушение на их свободу. И вот
именно в тот момент, когда появляются первые прооперирован-
ные полулюди-полуроботы, мятежники взрывают Зеленую Сте-
ну. Они как бв! внешним освобождением пытаются компенсиро-
ватв внутреннюю несвободу общества «зеленого застенка». Но,
как заметил еще Герцен, «нельзя людей освобождать в наружной
жизни больше, чем они освобождены внутри» (26). Пример глав-
ного героя в этом отношении показателен. Ни наличие незауряд-
ного интеллекта (правда, временами впадающего в абсурд и заб-
вение собственной профессии), ни любовь очаровательной жен-
щины и мятежницы не смогли освободить его от диктата Едино-
го Государства, проникшего в самую сердцевину его натуры. В
разговоре с Благодетелем он сдается без малейшей попытки со-
противления, еще до того, как у него вырезали фантазию.

Правитель считает роль палачей на Голгофе самой важной:
«Да не будь их, разве была бы поставлена вся эта величественная
трагедия? Они были освистаны темной толпой: но ведь за это
автор трагедии — Бог — должен еще щедрее вознаградить их. А
сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий
на адском огне всех непокорных, — разве Он не палач?» (с. 149).
Благодетель упрощает библейскую историю, где, согласно самой
распространенной версии, виновников было достаточно много: и
предатель Иуда, и иерусалимский синедрион, и Понтий Пилат,
и сама темная толпа, давшая себя обмануть и потребовавшая смерти
Иисуса Христа. Поэтому непосредственные исполнители приго-
вора вряд ли были незаменимы: собственно трагедия произошла
уже до них. Но Благодетель превращает всецелое в часть, никак
не связанную с порождающей ее основой. Палач — нечто отдель-
ное от всех других. То же и для Бога. Бог только автор трагедии, и
опускается, что Бог-Отец неразрывно связан с Богом-Сыном,
принявшим мученическую смерть. Что же касается адских мук,
то, говоря словами С.Н. Булгакова, они составляют «оборотную
сторону человеческой свободы, и в них выражается уважение
этой свободе, воздаваемое Богом. Ибо человек не может быть
спасен насильно и облагодетельствован против воли...» (27). В этом,
конечно же, христианский Бог кардинально расходится с Благо-
детелем, согласно которому люди с пеленок мечтают о том, «чтобы
кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье, — и потом
приковал их к этому счастью на цепь» (с. 250). В речи Благодетеля
reductio ad absurdum снимает не отмена исходного положения: Бог
— палач, а то, что «непременным признаком истины» служит ее
жестокость, поэтому Бог-палач может веками славиться как Бог
любви (А = 1А). Именно древним правилом «разделяй и властвуй»
и в теоретической, и в практической части побивает правитель
отклонившегося от нормы Д-503. Ситуация чистого абсурда, рас-
падение на части внешнего мира характеризуют психологическое
состояние математика после встречи с Благодетелем. Он вновь
остался жив (до этого было еще несколько случаев, когда герой
рисковал своей головой), но мир в его сознании уже перерублен
надвое в горизонтальной плоскости, и по городу движутся «от-
куда-то сверху падающие на мостовую сотни ног, тяжелый дождь
ног». У него возникает болезненная тоска по матери, для которой
он был бы не механической частью чего-либо, а органической
частью ее самой, могущей быть услышанной и прощенной, пусть
даже в этот момент он «прибивает» или его «прибивают» — «мо-
жет быть это одинаково» (с. 151). Так парадоксальным образом с
мыслью о матери сплетается мысль о возможности чудовищного
этического уравнения:

ПАЛАЧ - ЖЕРТВА.

И чуда не происходит. Мать, чьи «заросшие морщинами
губы», должны были бы предупредить о невозможности такого
уравнивания, не появляется. Предательство становится для Д-503
логическим выводом из системы нелепостей.

Художественный мир романа «Мы» пронизывает напряжен-
ная борьба фантазии и абсурда. Причем в большинстве случаев
победа остается за последним. Записи математика во многом па-
родируют саму математику и логику, это своего рода «Записки
сумасшедшего». Только сходит он с ума сначала как математик,
когда для бесчисленного множества нелепостей думает подобрать
правильный силлогизм, а затем как человек, когда выдвигает
лозунг: «Надо всем сойти с ума — как можно скорее!» (с. 112).
Конечно же, записи строителя «Интеграла» не датируются «дня-
ми без чисел» или кричащим мартобрем, но абсурд ряда конспек-
тов (например, «Конспект: НИКАКОГО КОНСПЕКТА —
НЕЛЬЗЯ») намеренно вынесен в заголовки.

Можно догадаться, что демографическая проблема в Еди-
ном Государстве стоит особенно остро. Д-503 однажды определяет
численность нумеров в 10 миллионов. Потом, когда во время
испытания «Интеграла» погибло десять человек, то это, по его
мнению, только стомиллионная часть массы Единого Государ-
ства» (с. 78), то есть население этого гигантского города-государ-
ства — 1 миллиард человек. Итак, в этом насквозь пронумерован-
ном обществе выдающийся математик бессилен хотя бы прибли-
зительно прикинуть, сколько же человек оно имеет. Видимо,
большая часть их остается непронумерованной, поскольку в ка-
честве разных имен используются буквы латинского и русского
алфавита (несовпадающих букв не более 50) и не более чем че-
тырехзначные числа. Эго дает не более 50x10 000 = 500 000 раз-
личных имен. Можно допустить несколько предположений, объяс-
няющих этот недостаток имен:

1)	большая часть жителей не пронумерована;

2)	каждый имеет по 20 или по 2 000 полных тезок;

3)	случайным образом в круг знакомых Д-503 попали «ну-
мера», близкие к началу натурального ряда;

4)	Д-503 ошибается в своих расчетах.

В любом случае это свидетельство крушения неопифагорей-
ской системы мира под воздействием надвинувшейся на нее не-
исчислимой реальности.

$ 2. Изнанка технического рая

в романе О. Хаксли «О дивный новый мир»

Арифметизируя мир, замятинский герой открывает простую
формулу счастья. Эта неуловимая вещь всего лишь дробь, в чис-
лителе которой — блаженство, а в знаменателе — зависть. Сведи-
те зависть к нулю и получите бесконечное счастье даже не при
очень большом блаженстве. Автор «О дивного нового мира» рису-
ет нам общество, где в знаменателе поставили разность между
ожидаемым и действительным качеством жизни. Разницу эту в
идеальном случае следует сделать равной нулю. И тогда, говоря
словами Мустафы Монда — одного из десяти главноуправителей
дивного мира, — люди должны бьпь «счастливы; они получают
все то, чего хотят, и не способны хотеть того, чего получить не
могут...» Можно сказать, что бунтом именно против такого счас-
тья является знаменитая строчка 3. Гиппиус: «Мне нужно то,
чего нет на свете» (28).
Общество в антиутопии Хаксли жестко делится на пять клас-
сов, и у каждого из них диапазон желаний точно укладывается в
диапазон предоставленных ему благ. И результаты самые впечатля-
ющие. Как в продолжение своей речи, обращенной к Дикарю,
скажет Главноуггравитель, люди «живутв достатке, в безопаснос-
ти, не знают болезней; не боятся смерти; блаженно не ведают
страсти и старости» (с. 321). Высокое техническое развитие позво-
лило поставить воспроизводство, воспитание и обучение народо-
населения на конвейер, практически безошибочно формирующий
индивида от зародыша до взрослого состояния заданного класса и
заданной профессии. Желания перейти из одной группы людей в
другую не возникает, ибо это переход к худшим условиям. Поэто-
му исключено любое недовольство потомков своей участью, и все
будущее общества становится вполне программируемым. В таком
отлаженном мире, казалось бы, неоткуда взяться случайности и
неопределенности, здесь устранена сама возможность социальной
катастрофы. Но как заметил еще Аристотель: «Искусство в одних
случаях завершает то, что природа не в состоянии произвести, в
других же подражает ей» (29). Освободившись от случайности есте-
ственного и социального отбора, не утрачивает ли человек важ-
нейшие защитные функции биосоциального вида? Ведь в как угодно
хорошо отлаженной системе неминуемо происходит сбой, и для
абсолютно неподготовленного к этому общества такое непредви-
денное происшествие оказывается роковым. По утверждению X. Ор-
теги-и-Гассета, безграничная в своих возможностях «техника пред-
ставляет пустую, чистую форму (подобно самой формальной ло-
гике) и, стало быть, не способна определить содержание жизни...
наше время — как никогда техническое — оказалось на редкость
бессодержательным и пустым» (30).

Свое повествование О. Хаксли, однако, начинает с опусто-
шения самой формальной логики настоящего, отнесенной в бу-
дущее: «Серое приземистое здание — всего лишь в тридцать че-
тыре этажа» (с. 164). Будучи низким в XXVI веке, это здание все-
таки достаточно высоко с точки зрения XX века. Формально го-
воря, это А = не-А — чистый абсурд, где посредствующим зве-
ном выступает время. Как своеобразная логическая аннигиляция
рисуется огромный зал оплодотворения, куда входит Директор
Инкубатория и Воспитательного Центра со стайкой студентов-
юнцов, записывающих его мудрые мысли.
«На дворе лето, в зале и вовсе тропически жарко, но по-
зимнему холоден и водянист свет, что жадно течет в эти окна» —
намеренно сталкивает автор лето и зиму. Дальше — больше. В зале
оплодотворения сталкивается само рождение и смерть: «Белы ха-
латы лаборантов, на руках перчатки из белесой, трупного цвета
резины. Свет заморожен, мертвен, призрачен (курсив наш. — В. В.)»
(с. 164). Сотворение «пробирочных» людей — изначально мертво-
рожденное дело, это «искусство» не завершает «природные по-
тенции» (31) ине подражает им. Оно отрицает их. В лекции Ди-
ректора этот момент еще раз подчеркнут: «Мы глушим нормаль-
ный рост, и, как это ни парадоксально, в ответ яйцо почкуется»
(с. 166). Как видим, процесс познан не до конца, поскольку и в
устах знающего человека остается только парадоксом без причин,
следствия которого уже используются. В ответ на жесткое рентге-
новское облучение, на внезапное охлаждение биологическое ядро
человека отвечает умножением своих сил и числа будущих осо-
бей, способных к развитию: оно дает «девяносто шесть человек,
где прежде вырастал лишь один» (с. 166).

Природа отвечает своему мучителю прежней преданностью,
исполняя все его желания. Такое будущее уже было в социальной
истории России, когда чудовищные мучения, жесточайший тер-
рор, обрушившиеся на народ, не смогли подавить ни энтузиазм,
ни самую горячую преданность мачехе-родине. Биологическая сущ-
ность человеческого рода, согласно Хаксли, ведет себя подобным
же образом. Некоторые клетки погибают, но оставшиеся работа-
ют с умноженной энергией. Можно сказать, что люди 632 года
Эры Форда начали осуществление знаменитого тезиса академика
Т.Д. Лысенко: «Родятся организмы, а люди у нас делаются» (32).

Понятно, что умножение объектов — тот закон фантазии, в
котором кульминирует первая глава, описывающая искусствен-
ное детопроизводство почти одинаковых близнецов, потребных
для той или иной отрасли производства. Здесь и открывается цена
девиза Мирового Государства: «Общность, одинаковость, стабиль-
ность!». За ним, как и следовало ожидать, ничего не стоит, ибо
«чем ниже каста... тем меньше поступление кислорода. Нехватка
кислорода прежде всего действует на мозг. Затем на скелет...»
(с. 174). Любопытно, что экскурсантам не хватило времени, что-
бы посмотреть «приемы формировки интеллектуалов», посколь-
ку оказалось нужным «подняться в Питомник до того, как у
детей кончится мертвый час» (с. 176—177) — своеобразный «сон
разума, порождающий чудовищ» (Ф. Гойя).

Продолжая лекцию, Директор наглядно показывает, как в
восприятии младенцев книги и цветы связываются с грохотом и
электрошоком, и дети низших каст навсегда запоминают, что
книги, цветы и боль — одно и то же. Может быть, поэтому в
Мировом Государстве отсутствуют концлагеря для взрослых: они
перенесены в инкубатории и воспитательные центры. Нравствен-
ность закладывается в детские мозги путем многократного повто-
рения правил из-под каждой подушки, к которой приходится
приклонить голову во время сна. Окончательная цель такого вос-
питания сформулирована Директором: «Мозг рассуждающий,
желающий, решающий — весь насквозь будет состоять из того,
что внушено» (с. 184). Остается под вопросом, будет ли данный
мозг способен думать, попав в нешаблонную ситуацию. Сомне-
ния рассеивает сам Главноуггравитель Мустафа Монд, демокра-
тично соизволивший снизойти до общения со студентами: «Те-
перь же... люди работают, совокупляются, беспрестанно развле-
каются; сидеть и думать им некогда» (с. 204). Итак, высочайшая
техническая мысль сочетается с «безмыслием», рождение — со
смертью, производится человек толпы — «самое бесполезное су-
щество», ибо «толпу легко направить в любую сторону» (33). Об-
разцовый индивид — «механический человек, обезличенная еди-
ница, просто рабочий муравей» (34). Вероятно, идея деда автора
— Томаса Хаксли — о том, что «все животные, включая и чело-
века, являются автоматами» (35), определенным образом подей-
ствовала на внука.

Мировое Государство сумело превратить умерщвление на
уровне зародыша, своего рода деление природы, в умножение
числа одинаковых детей-близнецов с заданными параметрами,
наилучшим образом отвечающими пребыванию в особой искус-
ственной среде обитания, созданной человеком. Природное мно-
гообразие возможностей человеческой личности сведено к умно-
женному искусственному однообразию индивидов. Эго же взаи-
моотношение биологического начала и конца отозвалось в пол-
ном пренебрежении к истории. «Историческая правда прозвучит
как небылица» (с. 187), — вещает Директор Инкубатория. «Исто-
рия — сплошная чушь» (с. 188), — еще резче заявит Мустафа
Монд. Абсурд типа А, как не-А, оказывается обоснованным тем,
что долгое время «эротические игры детей считались чем-то не-
нормальным... и, мало того, аморальным» (с. 186). Но сейчас-то
они разрешены и признаны необходимыми, поэтому то, что было,
звучит полнейшей нелепицей в ушах прилежно внимающих лек-
тору юнцов. Фактор изменчивости людей в истории, изменчиво-
сти самого исторического времени не принимается слушателями
в расчет. А значит, история только до тех пор история, пока в
основных чертах она совпадает с настоящим. Этот мотив усилит и
доведет до полного абсурда Дж. Оруэлл в своем знаменитом ро-
мане «1984». На уровне законов фантазии происходит превраще-
ние части в целое: настоящая история отождествляется со всей
историей. Что не отвечает настоящему положению вещей, то —
псевдоистория, «чушь», как говорит Главноуправитель
(А = не-А). Но он один из властителей мира, а потому и закон
фантазии, становящийся основой для такого утверждения, — бо-
жественный — бесследное уничтожение предыдущих цивилиза-
ций: «Он сделал сметающий жест — словно невидимой метелкой
смахнул горсть пыли, и пыль та была Ур Халдейский и Хараппа;
смел древние паутинки, и то были Фивы, Вавилон, Кносс, Ми-
кены...» (с. 188).

История начинается с Форда и Фрейда, потому что «люди
дофордовских времен были безумны, и порочны, и несчастны»
(с. 193). А инкубаторские поколения, полученные техническим
путем, не нуждаются ни в Истории, ни в Чуде, ни в Боге, ибо
воспроизвели то, над чем миллиарды лет корпела природа. Это
гигантское сокращение времени обесценило отдельного индивида
до нуля и подняло общепринятые нормы до Божественного ста-
туса. «Убийство означает гибель особи — а собственно, что для
нас одна особь? — рассуждает Директор. — Мы с величайшей
легкостью можем сотворить сколько угодно новых. Нарушение
же принятых норм ставит под угрозу нечто большее, чем жизнь
какой-то особи, наносит удар всему обществу» (с. 269—270).

Понятно, что в этом обществе единообразия своеобразие —
тягчайший грех. Здесь, как и в замятинском Едином Государ-
стве, строго контролируется численность населения, причем раз-
нообразных имен и фамилий не на всех хватает. Любопытно, что
среднее число тезок (если брать верхнюю оценку населения, сде-
ланную Д-503) в обоих государствах совпадает: в инкубаторском
сообществе «на два миллиарда жителей планеты приходилось все-
го десять тысяч имен и фамилий» (с. 190). Если считать, что за
Зеленой Стеной у Замятина обитает столько же жителей, сколь-
ко внутри ее, то получим ту же численность населения земного
шара. А так как «примерно в 1927 г. численность населения Земли
достигла второго миллиарда» (36), то это еще раз подтверждает
тот факт, что антиутопии Замятина и Хаксли исходят из настоя-
щего положения вещей. Оба автора говорят о жесточайших вой-
нах, постигших человечество уже после XX в., и, таким образом,
опровергают прогноз, что численность населения «стабилизиру-
ется в будущем, как предполагается, на уровне 10—11 миллиар-
дов человек» (37). Итак, на самом деле, далекое будущее XXVI
века оказывается для Замятина и Хаксли в некотором смысле их
современностью, а для нас уже прошлым. У обоих авторов, по
существу, никак не представлена экспансия человечества в кос-
мос или какие-либо другие грандиозные проекты. Получается,
что вся энергия ушедших поколений людей была потрачена на
истребление себе подобных. Причем, вероятнее всего, роковую
роль оба писателя отводили случайностям, сбою внутри вроде бы
идеально отлаженной машины Государственного порядка.

Когда-то в молодости нынешний Директор Инкубатория
проводил отпуск в резервации для индейцев с «очередной подру-
гой», которую в последний день отдыха потерял. «На следующий
день провели поиски. Но найти... не смогли. Должно быть, упала в
ущелье куда-нибудь или ее растерзал кугуар» (с. 233), — расска-
зывает внезапно разволновавшийся Директор Бернарду Марксу,
к которому испытывает глубокую неприязнь, но случайное со-
впадение — Маркс собирается лететь в ту же резервацию (хотя
через 20 или 25 лет после случившегося с его начальником) —
оказывается сильнее. Оно оказывается настолько сильным, что
блюститель строгих норм признается: «Мне даже снится иногда,
как я вскакиваю от удара грома, а ее нет рядом, как я ищу,
ищу, ищу ее в лесу» (с. 233). Сновидная реальность стала убежи-
щем истинной человечности, но даже и там она приняла форму
навязчивого и уже обреченного повторения.

Почему же поиски Линды оказались безуспешными? Да по-
тому, что предположения, что она могла попасть в поселение ин-
дейцев, и не выдвигалось. В сознании ищущих, мир индейцев был
уже как бы потусторонним миром, искать ее там никому и в
голову не приходило. Проволокой под напряжением в 60 тысяч волвт
и химическими бомбами отгородиласв цивилизация от своих непри-
касаемых, численность которых известна лишь приблизительно.

А Линда стала живородящей матерью, совершив нечто не-
слыханное для ее цивилизации, но весьма обычное для дикарей.
Впрочем, это были не совсем дикари, и то, что на языке цивили-
зации называлось взаимопользованием, здесь было только прости-
туцией. Ей не удалось просветить ревнивых индейских женщин, и
те ее высекли. Реальность, однако, не побудила ее к отказу от
гипнопедических норм, составлявших теперь чистый абсурд с жиз-
нью индейской общины. Она не смогла и остановить свое нисхож-
дение в ад и вернуться к цивилизации. Ведь она стала матерью,
родила сына, «как животные». Она бы «вырвалась отсюда», но не
смогла бы «вынести позора» (с. 254). Она попала в ситуацию относи-
тельности систем морали, когда «в силу того, что этические сужде-
ния суть просто выражения чувства, определить правильность ка-
кой-либо этической системы невозможно» (38).

Поэтому сын ее — Дикарь Джон — предмет ее любви и
ненависти. С одной стороны — ребенок, с другой — препятствие
на пути в «верхний» мир. Будучи по происхождению незаконно-
рожденным от цивилизации, он воспитан среди законов индей-
цев, хотя и в их среде — изгой, сын шлюхи, ненормальный,
тогда как для матери тоже — зараженный дикарским безумием.
Дикарь Джон — двойное исключение, «случайно воспитанный
на Шекспире и мифах в индейской резервации в Мексике» (39).

Вернувшись к цивилизации с помощью Бернарда Маркса,
мать и сын оказываются разобщенными, но связанными между
собой больше, чем все остальные бутылочные люди. Они един-
ственные здесь мать и сын, и гибель матери, предпочитающей
недолгое наркотическое блаженство всей оставшейся жизни, не
может не повлиять на сына.

Он не может остаться с умирающей матерью наедине, ибо
в этот роковой день в палату вторгается «нескончаемый поток,
состоящий из восьмилетних близнецов мужского пола» (с. 308).
Детям прививают «смертонавыки», приучая видеть в смерти буд-
ничность, а не трагедию, и они «копошатся», как черви на пада-
ли и одновременно как многоголовый змей с одним и тем же
повторяющимся лицом, они как бы стирают в памяти сына все
«милые воспоминания» и оживляют в ней «ненавистное, мерз-
кое, горвкое» (с. 309).

В тускнеющем сознании матери сын, склонившийся у ее
изголовья, отождествляется с любовником, которого однажды
Джон пытался убить. Этот абсурд типа А и не-А вместе расщепля-
ется после припадка ярости у Дикаря: «“Но я же Джон! Я Джон!”
— ив страдании, в неистовстве своем он схватил ее за плечо и
потряс» (с. 310).

И тогда для Линды облик сына раздваивается: сын, любя-
щий свою мать, снова представляется ей любовником, лежащим
с ней в постели, а гневный сын — это снова препятствие свобод-
ной любви. Линда пытается возразить гипнопедической репли-
кой: «Каждый принадлежит вс...» (с. 310). Но смерть обрывает ее
возражение. В этот момент она не принадлежит уже никому.

Ярость Дикаря можно понять. В том примитивном мире, где
он был воспитан, слова, сказанные на пороге смерти, освящены
вековой традицией, это завещание и последняя воля умершего,
обязательные к исполнению. А его мать, блаженно улыбаясь, на-
зывает имя ненавистного ему любовника. Тем не менее саму ее
смерть он воспринял как призыв сделать мир свободным. Свою
роль первотолчка к бунту сыграла и его ненависть к окружающей
«роящейся неразличимой одинаковости» (с. 313) и убеждение,
навязанное шекспировской Мирандой, что «кошмар можно пре-
образить в нечто прекрасное и высокое» (с. 314).

Но его энтузиазм пересоздания реальности разбивается о «жи-
вотную тупость тех, кого пришел освободить» (с. 315). Человеко-
черви не желают освобождаться, не желают выходить из облика
общей безликости. Толпа вся на стороне раздатчика наркотических
таблеток — сомы, и против Джона, который выбрасывает их в
«окно, выходящее во внутренний двор». То, что именно во внут-
ренний, знаменательно. Эго безвыходное положение. Дикарь при-
бегает, как это часто случается у революционеров, к освобожде-
нию наперекор желанию освобождаемых, и его средства оказыва-
ются тождественны тем, что используют для введения рабства. Эго
своего рода гипнопедическое воздействие, подкрепляемое болью:
левая рука Джона безостановочно бьет» по лицам, неотличимым
одно от другого» (с. 316). Толпа же по-прежнему являет «совмест-
ное качество, ничейное и отчуждаемое, это человек в той мере, в
какой он не отличается от остальных и повторяет общий тип» (40).
В этой соотносимости меры человека с мерками толпы все и дело.
Чтобы убедитв толпу, нужно или быть выразителем ее «совместно-
го качества», или представлять собой другую толпу, в целом ряде
параметров превосходящую первую. Отметим, что и бунт Джона
против сомы заразителен. Представитель высшей касты, отличаю-
щийся телесным и умственным избытком (и тем самым нарушаю-
щий норму), Гельмгольц поддерживает возмутителя спокойствия
и, как автомат, повторяет его действия. Мятежником поневоле
становится и Бернард Маркс, мечущийся между дерущимися. Все
трое оказываются на приеме у Мустафы Монда, тот в метафизи-
ческом плане примиряет конфликт свободы и рабства во время
беседы с мятежниками, а в плане реальном — оформляет ссылку
друзей Джона на отдаленный остров.

Спор между Дикарем и Главноуггравителем — своеобразная
философская кульминация романа. Дикарь недоумевает, почему
бы всех не выращивать людьми высших каст. Ответ готов: «Это
же абсурд. Человек, сформированный, воспитанный как альфа,
сойдет с ума, если его поставить на работу эпсилон-полукрети-
на, сойдет с ума или примется крушить и рушить все вокруг»
(с. 322—323). Мустафа Монд ссылается еще на кипрский экспери-
мент, поддвердивший, что общество из одних альф нежизнеспо-
собно. При всем своем уме, он не догадывается, что кипрский
эксперимент вынес смертный приговор системе воспроизводства
и воспитания населения в Мировом Государстве. Что это за обще-
ство, в котором даже лучшая его часть, наделенная умственными
и физическими совершенствами, оказывается не способной об-
ходиться без рабов?

А вот Дикарь самодостаточен. Абсолютно внекастовый, дол-
жный вроде бы быть самым ограниченным, он вне всяких гра-
ниц и способен обойтись без цивилизации. Да и сам Главноуггра-
витель, бывший незаурядный физик, вынужден признать, что
те люди, которые «непригодны к жизни» в их обществе, состав-
ляют среду «самых интересных мужчин и женщин на свете» (с. 326).
Поэтому ссылка на острова не наказание, а награда (А = не-А).
Главноуггравитель даже завидует наказанным, ибо в свое время
отказался от занятий наукой во имя служения так называемому
«счастью других». Мустафа Монд — симпатичный диктатор, вро-
де бы вполне цивилизованный, но в случае нехватки островов,
он бы отправлял еретиков в умиральные камеры.
Говоря об убогости счастья рядом с цветистыми вышивка-
ми несчастья, диктатор касается роковой асимметрии человечес-
кого восприятия, подмеченной еще Л.Н. Толстым в его знамени-
том утверждении, что «все счастливые семьи похожи друг на
друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» (41). И
представление об отрицательном полюсе бытия, и тяготение к
нему в человеческой истории выявлены с куда большей опреде-
ленностью, чем воздействие положительного полюса бытия.

То же самое мы можем отметить и в дивном мире О. Хаксли
на обоих его полюсах: в индейском поселке Мальпаисе, где ци-
вилизованная Линда, должная остаться только пустым местом в
глазах индейцев, превращается в их соблазнительницу; в Лондо-
не, где ее сын Мистер Дикарь становится сенсацией и тем зап-
ретным плодом, к которому безуспешно тянется Линайна и все
сливки лондонского общества. Таково и будущее человечество, в
котором без труда прочитывается его сегодняшний вариант. Ста-
бильность и нормальность — краеугольные камни фундамента
общества Эры Форда, но популярностью среди его членов пользу-
ются фильмы другого порядка, как, например, фильм, где со-
шедший с ума негр похищает златовласую красавицу и услажда-
ется с ней любовью на висящем в небе вертоплане.

Мустафа Монд, затеявший эксперимент с Джоном, не за-
мечает, как вокруг Дикаря возникает все возрастающий инфор-
мационный шум, а его виновник так и не поддается переформи-
ровке ни со стороны секса, ни со стороны убеждений.

Дикарь стал гвоздем сезона, увидеть его стало чем-то вроде
обязательного посещения достопримечательности, правилом хо-
рошего тона, и поэтому «бесконечен был перечень светил и знат-
ных лиц, бывавших на приемах у Бернарда» (с. 275). Сам Бернард
Маркс, опекун Джона, становится известным и чрезвычайно важ-
ным лицом, чувствующим себя «монументальной личностью,
колоссом», но «в то же время ног под собой не чуял, был легче
воздуха, парил в поднебесье». Эта противоречивость субъектив-
ного плана не исчерпывает всех противоречий в душе Бернарда
Маркса. Он живет теперь в согласии с миром, который «был
хорош», ибо «признал Бернардову значимость», но и критика
порядка вещей была его привилегией, от которой трудно «от-
речься» (с. 276). Бунтовщик на коленях боится перемен в своей
судьбе, ноне может избежать инакомыслия. Он как бы движется
сразу в двух направлениях, и потому так закономерен итог: «То,
что должно было статв вершинным мигом всей жизни Бернарда,
стало мигом его глубочайшего унижения» (с. 290). Мистер Дикарь
отказался выйти к собравшимся высоким гостям и перечеркнул
возможную карьеру своего опекуна.

Появление человека с другого полюса бытия довершает и
процесс выбивания Гельмгольца Уотсона из квадратуры заранее
данных установлений. Под влиянием поэзии Шекспира он при-
ходит к отрицательному ответу на вопрос, который когда-то себе
поставил: «Можно ли сказать нечто, когда перед тобою ничто?»
(с. 214). Понятно, почему Уотсон жалуется на бедность тем, отсут-
ствие цели, ради которой можно «пронизывать и пронзать» чело-
века словом. Отсутствие любви, переживаний и эмоций, поиска
истины и религии, освобождение от старости и несчастий, от
возможности думать — все это делает излившей поэзию для нор-
мального подданного Мирового Государства.

Д-503 говорил о необходимости сойти с ума, к похожему
выводу приходит технолог-формировщик чувств: «Требуется иной
род безумия и насилия» (с. 297). Он решается воспеть одиночество
и радость тишины, невзирая на то, что его слушателям «по край-
ней мере четверть миллиона раз повторили в той или иной фор-
ме, что уединение вредно» (с. 294). На него, конечно, донесли, но
замечательно, что сам Уотсон преодолел эту четверть миллиона
наставлений.

Вообще же умноженная и повторенная суггестия, умноже-
ние взаимопользования и таблеток сомы — универсальное сред-
ство решения всех проблем в Мировом Государстве. Любая неле-
пица, внушенная путем многократного повторения, превращает-
ся в истину. Тот же метод умножения проб и ошибок переносится
индивидами и во внешний мир. Как говорит Фанни Краун со-
хнущей по Дикарю Линайне: «Но это абсурд — так себя изво-
дить... Просто абсурд. И притом из-за чего? Из-за мужчины —
одного какого-то мужчины... Как будто не существуют на свете
миллионы других» (с. 298).

И здесь происходит срыв. Абсурд остается абсурдом. Перепро-
бовав несколько десятков мужчин, Линайна не в силах забыть
Дикаря. В сущности, здесь на уровне физиологии решается вопрос
о сравнительной ценности утилитарной пользы и иногда отнюдь
не полезной истины. Настоящая любовь — слишком высокая исти-
на (журавль в небе), могущая отравлять существование индивида
своей недостижимостью, и тогда, конечно, следует ограничиться
тем, что под рукой. Предпочесть следует именно бытие настояще-
го, говорит англоязычный философ Джон Кейдж, но при этом
добавляет: «Повторение? Только если мы решили, что оно написа-
но нам на роду. Если нет, мир свободен и мы тоже» (42).

Правда чувственного влечения для Линайны абсолютна, ибо
по-другому в ее обществе любовь нельзя выразить. Для Дикаря
же в любви главное — духовное просветление, возможность со-
вершить для любимой невозможное, преодолеть неслыханные
испытания, скрепить свой союз нерушимыми клятвами. Линайна
же начисто отрезана от этого рыцарского и романтического вос-
приятия любви. Она бессильна даже притвориться, чтобы пока-
заться желанной и в системе понятий Джона. В результате при
взаимной любви друг к другу, при отсутствии всех внешних пре-
пятствий они расстаются в тот самый момент, когда готовы сжать
друг друга в объятьях. Честь и бесчестье эпох, в которых остано-
вилось их развитие, Шекспир и ощущальные фильмы очень раз-
нятся между собой. У Линайны нет возможности индивидуализи-
роваться в собственном чувстве, ибо тоталитарный режим осуще-
ствляет вычет всего личного из личности, организует «производ-
ство субъективности так же, как производство микрокалькуля-
торов» (43), говоря языком конца XX в.

Хаксли писал свой роман в трудные годы, до появления
ЭВМ и массовой компьютеризации, но своего рода компьютер-
ный вирус, поразивший цивилизацию, «разгруженную от необ-
ходимости думать» (44), казавшуюся столь устойчивой и готовую
рухнуть от незначительного происшествия, писатель изобразил
очень впечатляюще.

Дикарь покидает Лондон, чтобы жить трудом своих рук в
суровом и праведном уединении, навсегда забыть взволновавший
его облик Линайны, «нагой, осязаемой, благоуханной» (с. 344).
Место его последнего прибежища — заброшенный авиамаяк, «сто-
ящий на гребне песчаного холма», — освящено традиционной
символикой забьпого пути цивилизации, ведущего к покаянию
и смирению.

Джон бежит от цивилизации, но оказывается, что от греш-
ных мыслей не убежать. Особенно о прелестной девушке, кото-
рую он любил, но которая так и не стала его любовницей. Бесов-
ское искушение преследует пустынника, и вне себя от ярости,
что не удается справиться с самим собой, он хватается за бич.
Хлещет он и себя, и свою воображаемую соблазнительницу, пол-
ную противоположность ему, избравшему путь праведника и ас-
кета. Теперь он и Дикарь, и Линайна, праведник и грешник,
слитое из противоположностей и занятое самоистязанием суще-
ство, не подозревающее, что его снимают, а киноохотник Дар-
вин Бонапарт делает фильм, который смотрится ничуть не хуже,
чем любовные игры кашалота или свадьба горилл.

В последних эпизодах сравнение поведения людей и живот-
ных, взаимоггроецирование поведения толпы и стада проводится
автором довольно последовательно. Как ни велик спектр развле-
чений лондонского общества, видимо, он достаточно пуст, если
Дикарь вновь смог приковать всеобщее внимание. С другой сторо-
ны, произошел какой-то сдвиг в Мировом Государстве, если его
подданные захотели приручить Дикаря, получить то, чего они не
могли получить (а это, как уверял Мустафа Монд, совершенно
исключено). Описание нашествия бездуховной цивилизации на
последнего праведника выдержано в духе апокалиптических ви-
дений: «Рокот над головой обратился в рев; и Джона вдруг по-
крыла тень, заслонившая солнце... увидел близко над собой на-
висшие густо вертопланы. Саранчовой тучей они надвигались,
висели, опускались повсюду на вереск... Они множились, будто в
страшном сне, — десятки становились сотнями» (с. 346—347). Оп-
ределяющим приемом фантазии становится умножение объектов
и установление несуществующей связи между вертопланами и
саранчой. Дети Инкубатория становятся потомками саранчи: «Из
брюха каждого севшего саранчука выходили парочки — мужчи-
на... и женщина». Дикарь тоже обретает животную многоликость.
Он то обезьянка в зоопарке, которой публика бросает подачки,
то «окруженный собаками зверь» (с. 347), в любом случае — только
жертва. Но здесь происходит едва уловимый сдвиг — публика
желает бича, и психологическое заражение сливается с подража-
нием: «Кричали все как один; и опьяненные криком, чувством
ритмического единения, они могли, казалось, скандировать так
бесконечно» (с. 348).

Такая толпа становится открытым полем любой суггестии,
но между нею и Дикарем оказывается Линайна, утратившая тож-
дественность самой себе. Горестную тоску страдания выражает ее
лицо, слова Джульетты Эры Форда заглушает рев толпы, и автор
еще раз подчеркивает несовместимость героя и героини тем, что
протянутые руки Линайны встречают удар бича. Любовь превра-
тилась в ненависть. Девушка зовет на помощь своего спутника,
но тот спасается бегством. («Brave new world» — название романа
Хаксли. Оно переводилось у нас и как «Прекрасный новый мир»,
и как «О дивный новый мир», между тем у слова «brave» есть и
еще одно значение, которое, несомненно, имел в виду автор:
«brave» — это еще и храбрый — качество, начисто отсутствующее
в новом мире).

Дикарь же становится жертвой своей собственной психоло-
гической установки: его мысленное самобичевание себя и соблаз-
нительницы просто перешло в реальность. Его действия автомати-
чески провоцируют подражание у собравшегося человеческого ста-
да, попавшего в ситуацию, когда «боль ужасает людей — и притя-
гивает» (А и не-А вместе), когда бегство от опасности становится
точным попаданием в нее (Линайна «бросилась было бежать», «спот-
кнулась», т. е. А=не-А). В этом парадоксальном состоянии «властно
притянутые жутью зрелища, приученные к стадности, толкаемые
жаждой единения, неискоренимо в них внедренной, зрители не-
вольно заразились неистовством движений Дикаря и стали ударять
друг друга — в подражание ему» (с. 349). О какой же стабильности
здесь может идти речь? Это мир катастрофы, лавинообразно охва-
тывающей все большее количество особей. Не случайно на следую-
щий день вертопланы летят уже «тучей десятикилометровой дли-
ны», и, вероятно, теперь Дикарь смог бы внушить им и любое
другое действие, но он, чувствуя безмерность собственной вины,
вешается. Это его стрела легко пробивала оболочку вертоплана,
равно как и он сам, имей он большую волю к власти, или к
жизни, мог бы стать новым пророком или главноуггравителем это-
го хрупкого общества, стоящего у края пропасти со своим сравни-
тельно либеральным Мустафой Мондом. Но для нормального чело-
века остается только один выход — в смерть.

Жаждущая единения туча вертопланов летит уже к трупу.
Герой не смог спасти ни этот мир, ни самого себя, но и в по-
смертном своем качании он «высоко там, за аркой» — все еще
маяк для летящей тучи и только, «подобно двум неторопливым
стрелкам компаса» (с. 350), ступни его ног указывают направле-
ние от себя.
§ 3. В торжествующем царстве лжи:
Дж. Оруэлл «1984»

Антиутопия «1984», созданная автором под впечатлением
ревущих copoKOBBix годов, превосходит своей мрачностью и «О
дивный новый мир» Хаксли, и «Мы» Замятина. Перед нами с
самого начала развертывается художественное пространство, ли-
шенное света и проблесков. Как и в ранее анализируемых произ-
ведениях, начало романа отдано умножению объектов. Но если
Замятин умножает число реальных жителей Единого Государства,
а Хаксли — зародышей и детей, то мир Оруэлла открывается
умножением изображений, возможно, никогда не существовав-
шего лица: «На каждой площадке со стены глядело все то же
лицо. Портрет был выполнен так, что, куда бы ты ни стал, глаза
тебя не отпускали» (45). Таким образом, с самого начала устанав-
ливается несуществующая связь жизни героя и изображения со-
рокалетнего мужчины. Эта связь подчеркнута еще раз совпадени-
ем возраста центрального персонажа с возрастом изображенного
Старшего Брата.

Это начало весны, но, «хотя светило солнце, а небо было
резко голубым, — все в городе выглядело бесцветным — кроме
расклеенных повсюду плакатов». Тем самым автор как бы отрезает
город от солнца и неба и делает цветом бесцветного города повто-
ряющееся изображение черноусого мужчины. Бесцветье окружаю-
щего мира агрессивно. Оно проникает в мозг главного действую-
щего лица и как бы стирает его память: «ничего не осталось от
детства, кроме отрывочных ярко освещенных сцен, лишенных фона
и чаще всего невразумительных» (с. 23). Эго царство смерти и от-
крытой торжествующей лжи, превращенной в партийные лозунги:
«ВОЙНА — ЭТО МИР!»; «СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО!»; «НЕ-
ЗНАНИЕ — СИЛА!» (с. 24). Первые два представляют собой чис-
тый абсурд без посредствующих звеньев (А = не-А), что сразу
заставляет думать, что в величественном здании министерства прав-
ды, на чьем фасаде укреплены подобные лозунги, работают про-
фессиональные лжецы, открыто возвещающие об этом всему миру.

Работающий в этом министерстве Смит Уинстон намерева-
ется вести дневник. И мы узнаем, что «это не было противоза-
конным поступком (противозаконного вообще ничего не суще-
ствовало, поскольку не существовало больше самих законов), но
если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или в лучшем
случае двадцать пять лет каторжного лагеря» (с. 25). В классичес-
кой двузначной логике действие может быть законным или про-
тивозаконным, а третьего не дано. В жизни же положение вещей
сложнее и из того, что предмет красный, конечно, следует, что
он не (не красный), но из того, что предмет не (не красный),
отнюдь не обязательно следует, что он красный. Из двойного
отрицания не всегда выводится утверждение, тогда как после-
днее неизбежно влечет за собой двойное отрицание. Исходя из
этого, А. Рейтинг разработал трехзначную систему логики, где,
кроме истинных и ложных высказываний, могут бьпь еще и нео-
пределенные высказывания.

В правовой системе Океании дело, очевидно, обстоит почти
так: есть поступки законные, противозаконные и беззаконные
(законы в этой области еще не разработаны). Но поскольку зако-
нов не было вообще, то область неопределенности, область безза-
кония, охватывает собой все право.

Герой понимает, однако, что, доверяя свои мысли бумаге,
совершает «бесповоротный шаг». Тем не менее он делает его, по-
скольку дневник — это способ хоть как-то упорядочить свое
собственное бытие и хотя бы примерно определиться во времени,
тем более что «теперь невозможно установить никакую дату точ-
нее, чем с ошибкой в год или два» (с. 25). Обнаруживается также,
что с будущим нельзя общаться: «Либо завтра будет похоже на
сегодня и тогда не станет его слушать, либо оно будет другим, и
невзгоды Уинстона ничего ему не скажут» (с. 26). Мы видим, что
герой упорно стремится свести все многообразие вещей к дву-
значной логике. Будущее, по его мнению, или настолько напо-
минает сегодняшнее, что писать о нем — впадать в повторение
известного, или настолько другое, что никто не будет в состоя-
нии понять сегодняшние невзгоды.

Типологически этот аргумент против ведения дневника срод-
ни умозаключению арабского полководца, сжегшего Александ-
рийскую библиотеку: если книги содержат не то, чему учит Ко-
ран, их необходимо уничтожить, а если содержат именно то —
ни к чему излишние повторения. Но вскоре взгляд арабов «на
ученость изменился... “Чернила ученого, — говорили они, —на-
столько же почтенны, как и кровь праведника”» (46).

Герой начинает писать «просто от паники», и первое, что
приходит ему в голову, — «один очень хороший» фильм про то,
как «где-то в Средиземном море бомбят судно с беженцами».
Публике это нравится, публика забавляется убийством, и самое
главное — сам мемуарист не слишком отличается от этой публи-
ки. Он выделяет «замечательный кадр детская рука летит вверх,
вверх прямо в небо» (с. 26). Этот кадр вв!ЗБ1вает аплодисменты в
«партийных рядах», и этим эпизодом громко возмущается какая-
то женщина из «пролов». В сущности, уже этот эпизод достаточно
ясно показывает, кто еств кто в романе. Партийцы — это палачи
по призванию, могущие находитв замечательным зрелище рас-
щепления детского тела на части, недалеко ушел от них и Смит
Уинстон, начинающий свой бунт на коленях, а остатки человеч-
ности сохранилисв в пролах — презренных трудовых массах, ко-
торых в Океании и людвми-то никто не считает.

В мире, где война тождественна миру, а свобода — рабству,
можно ожидать и совпадения казни с забавой, любви с ненавис-
тью. Мемуарист «не любил почти всех женщин, в особенности
молодых и хорошеньких» (с. 27). В минуты ненависти, практикуе-
мые официальной пропагандой, он вдруг ощущает, что ненавидит
не мятежника Голдстейна, а Старшего Брата, партию и полицию
мыслей. Емукажется благодетельным любое отклонение от нормы,
и почти что девизом становится правило: чем хуже, тем лучше, к
которому во время кризисов довольно часто прибегали революци-
онные партии XX века. В благо превращается даже порча: «Все, что
пахло порчей, вселяло в него дикую надежду» (с. 94).

Смит Уинстон борется против перевернутых истин, но сам
мыслит теми же перевернутыми категориями. Думая, что девица,
наблюдающая за ним, из полиции мыслей, он видит «в вообра-
жении... прекрасные отчетливые картины. Он забьет ее резиновой
дубинкой. Голую привяжет к столбу, истычет стрелами, как свя-
того Себастьяна» (с. 30). Будучи жертвой, он примеривает маску
палача, хотя здесь должен бы действовать какой-то естественный
ограничитель. Как писал живший в годы гитлеризма немецкий
поэт Отто Таубе:

Господь, обрушь на нас любые кары,
Лишь от одной — прошу — убереги.
Мы грешны— пусть на нас падут удары,
Но не заставь нас истязать других (47).
Смит Уинстон ошибся. Девушка оказалась не из полиции
мыслей, а просто влюбленной в человека, мысленно садистски
убивавшего ее. Снизошло ли после этого на героя какое-либо
просветление? Отнюдь. Теперь в нем заговорило чувство собствен-
ника, очень далекое от подлинной любви: «При мысли о том,
что можно ее потерять, что ему не достанется молодое белое
тело, Уинстона лихорадило» (с. 84). Впрочем, его можно понять.
Как заметил А. Мортон, «в мире Оруэлла принудительная не-
винность играет ту же роль, что принудительное совокупление в
“Славном новом мире” [= в “О дивном новом мире”]: в обоих
случаях цель состоит в том, чтобы искоренить нормальное чув-
ство полового влечения и этим путем настолько выродить чело-
веческий интеллект, чтобы он уже не мог служить базисом для
индивидуальности» (48).

Встретиться влюбленным достаточно сложно, но когда их
встреча происходит, то: «Их любовные объятия были боем, а
завершение — победой. Эго был удар по партии. Эго был полити-
ческий акт» (с. 94). У жителей Океании есть свои оргии единения,
как и в государствах Замятина и Хаксли, но здесь опять-таки все
доведено до крайностей: единение переживают участники минут
ненависти, скандируя инициалы Старшего Брата: «ЭС-БЭ!». В пси-
хологическом плане это отброс к первобытности. За этим криком
«мерещился... топот босых ног и рокот больших барабанов» (с. 31).
В таком неуютном мире обитает Смит Уинстон, и ничего удиви-
тельного нет в том, что рука его совершенно автоматически мо-
жет писать крупными печатными буквами лозунг о свержении
Старшего Брата, в то время как голова и не помышляет об этом.
Подсознание как бы пробивает сверхнасилие, заменяя утвержде-
ния их отрицанием. Написав: «Долой Старшего Брата!» — он по-
думал было разорвать испорченные страницы, но не сделал это-
го, поскольку «все равно совершил “мыслепреступление”, “абсо-
лютное преступление, содержащее в себе все остальные”» (с. 32).
Таким образом, и закон превращения части в целое имеет здесь
совершенно особый вид. Часть в некотором смысле больше целого
и поглощает его. В первой же главе появляется и кентавроподоб-
ный О’Брайен — человек с «изысканными манерами и телосло-
жением боксера» (49). На долю секунды встретившись с О’Брайе-
ном взглядом, герой немедленно эту часть превратил в целое, в
то, что О’Брайен — настоящий человек, борец против диктатуры
партии. Что-то человечное, мелькнувшее в этот момент в глазах
члена внутренней партии, заставило Уинстона поверить, что су-
ществует мощная организация, борющаяся против режима. Это и
стало впоследствии истоком его роковой ошибки. Впрочем, на
всей политической жизни начала романа лежит отпечаток бьпия
и небытия. Абсолютно неуничтожимы Старший Брат и его не
известно где скрывающийся противник — Голдстейн. То, что меж-
ду ними, может бьпь, и существует, но в любой момент может
бьпь бесследно уничтожено, так чтобы «доказательств не было —
только взгляды мельком, которые могли означать все, что угод-
но, и ничего не означать» (с. 31). И вот только многоликости как
типа абсурда и возникновения как закона фантазии лишен мир
Оруэлла в самом начале своего развертывания. Что же касается
закона достаточного основания, то со стороны реальности доста-
точно абсурдного XX в. оруэлловская Океания крайне мало обо-
снована. У деятелей тоталитарных режимов и их приверженцев было
достаточно лицемерия, чтобы не хлопать при виде разъятого на
части детского трупика и не писать заведомую ложь на фасадах
правительственных зданий. Ведь в таком случае для каждого мало-
мальски думающего человека совершенно очевидной становилась
правда о деятельности правительства. Но антиутопия «1984» изоб-
ражает экстремальную реальность и экстраполирует одичание че-
ловеческих душ до предельной величины. Ведь даже герою, робко
пытающемуся бунтовать, оторванная человеческая рука представ-
ляется просто капустной кочерыжкой. С точки же зрения логики
самой художественной реальности, допускающей самые разнооб-
разные типы абсурда, то в ней возможно почти все.

До неузнаваемости искажен мир человеческих чувств. Смит
Уинстон вспоминает свою жену, ложившуюся в постель испол-
нять свой партийный долг и умевшую, «крепко обнимая», оттал-
кивать «изо всей силы», что, вообще говоря, невозможно физи-
чески или физиологически. Но в плане психологическом это дей-
ствие, равное противодействию, означает сшибку процессов воз-
буждения и торможения.

Семья становится «придатком полиции мыслей. К каждому
человеку круглые сутки приставлен осведомитель — его близ-
кий» (с. 98—99). Выжить в таких условиях можно только привык-
нув к самой смерти. Даже не выразивший протест — преступник,
если он успел плохо подумать о Старшем Брате или партии. Кате-
горическим императивом существования становится парадоксальное
правило, где тавтология является условием чистого абсурда: «По-
куда человек остается человеком, смерть и жизнь — одно и то
же» (с. 100). Здравомыслящий человек не может не соизмерять
слов и дел своих правителей. Каждый такой человек — мыслеггре-
ступник в Океании, и потому заранее приговорен. «Я мыслю, —
значит, существую», — говорил Декарт. В стране Оруэлла мыс-
лить — означает бьпь и не быть одновременно.

Окружающий мир обрушивается на человека, попытавше-
гося вспомнить самого себя, чистым абсурдом совпадающих про-
тивоположностей, противоречивостью во всех аспектах, так что
каждый день индивид ведет бой за свою человечность. Бой с
непредсказуемым исходом.

В художественном мире романа возникает воистину дьяволь-
ское сцепление динамической и статической концепций времени:
«История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого насто-
ящего, где партия всегда права» (с. 111). А между тем, в полном
согласии с этой правотой, министерство любви ведает пытками,
министерство правды — производством лжи, министерство мира
— войной; здесь быль испаряется в небыль, а последняя конден-
сируется в бьпие; тот и этот свет меняются местами, и служаще-
му министерства правды, «когда он понял, что он мертвец, важ-
но прожить как можно дольше» (с. 38). Для понимания опять-
таки надо мыслить, а тот, кто мыслит, обречен. Противоречи-
вость субъектного типа А и не-А (живой и мертвый) устраняет-
ся, если субъект предположил себя мертвецом в будущем. А это
значит: свою борьбу с властителями страны он начинает с ясно
осознанной невозможностью победы.

В отличие от замятинского Д-503, Смит помнит свою мать,
но это воспоминание отягощено памятью о своем подростковом
свинстве: когда-то на глазах матери он вырвал шоколадку из рук
умирающей сестры. Мать остается для него недосягаемым идеалом.
В этом плывущем аморфном мире, находясь под воздействием
сверхчеловеческих сил хаоса, она никогда не изменяла себе, и
«ей не пришло бы в голову, что, если действие безрезультатно,
оно бессмысленно» (с. 117). Оно попросту не может быть бессмыс-
ленным, если оно человечно и милосердно.

А люди Взлетной полосы 1 — одной из провинций Океании
— сверстники главного героя — давно уже стали рабами полужи-
вотных инстинктов, выработанных годами нерассуждающего под-
чинения. Система насилия такова, что в качестве определения
свободы выдвигается «возможность сказать, что дважды два —
четыре. Если дозволено это, то все остальное отсюда следует»
(с. 68). Элементарность дозволенной истины точно характеризует
положение дел в океанийском обществе. Если уж «понятие заб-
луждения подразумевает понятие истины, как образец, которого
мы, впрочем, можем ине достигать» (50), то истина, выдвину-
тая в качестве образца и мерила неарифметических ценностей,
характеризует уровень заблуждения, принятый в обществе. Одна-
ко, как будет жесточайшим образом показано и доказано герою,
дважды два — ровно столько, сколько хочет партия здесь и сей-
час. Завтра или в другом месте дважды два может означать только
то, что угодно партии, и иметь, по ее желанию, сразу несколько
значений. Поэтомупостоянныхистиннет. Истина всегда конкрет-
на, а конкретизация ее — дело рук партии.

Перед нами возникает призрачный мир, где противоречия
никак не устраняются, а следуют друг за другом, превращая жизнь
человека в бесконечномерное заблуждение. Деятели внутренней
партии изобрели удивительное оружие — «двоемыслие» — совер-
шенный аннигилятор здравого смысла, «способность одновременно
держаться двух противоположных убеждений» (А и не-А вместе).
Эта субъектная противоречивость лишь часть сложной системы
антимыслия, исходящего из главного постулата: «Старший Брат
всемогущ, а партия непогрешима» (с. 146, 148).

Видимо, аксиома двоемыслия к данному постулату не при-
меняется. Член партии должен уметь прибегнуть в подобных слу-
чаях к самостоггу — «умению остановиться на пороге опасной
мысли» (с. 146). Эго еще раз говорит о том, что Старшему Брату и
партии присваивается божественный статус, означающий возмож-
ность совмещения всех противоречий, и «поскольку Старший Брат
не всемогущ и непогрешимость партии не свойственна, необхо-
дима неустанная и ежеминутная гибкость в обращении с факта-
ми» (с. 146—147). Таким образом, колебаться и изгибаться должна
не сама действительность, а способ ее восприятия, человеческий
опыт, зафиксированный в фактах. «Ключевым словом» оценки
всего на свете оказывается слово «белочерный», позволяющее каж-
дый факт интерпретировать как исключенное третье слитых про-
тивоположностей и расщепляющееся на свои части именно так,
как требуется в данный момент партии. Как пишет Н. Кузанс-
кий, «непостижимым образом получается, сверх любого рацио-
налвного дискурса, что абсолютный максимум есть бесконечность,
которой ничто не препятствует и с которой минимум совпадает»
(51). Оппонентом партии и Старшего Брата оказывается действи-
тельность, которую нужно каждый раз сотворять заново в мозгах
индивидов. Поэтому требования настоящего момента вновь и вновь
заставляют переписывать историю.

Оказывается, что социологическое время океанической ци-
вилизации обратно динамической концепции времени. Если пос-
ледняя исходит из мгновенно проходящего настоящего, исчез-
нувшего прошлого и ненаступившего будущего, то здесь про-
шлое не исчезает, а постоянно деформируется, настоящее же ни-
когда не проходит, более того, оно поглощает прошлое и расши-
ряется в будущее. Д.Н. Овсянико-Куликовский оптимистично по-
лагал, что «современное культурное человечество уже мало жи-
вет настоящим и держит в сознании идею прошлого и идею
будущего, которые все расширяясь, стремятся свести настоящее
к минимуму, равносильному нулю, — и это — тот пункт, дости-
жением которого обозначилось направление и выяснился смысл
пройденного развития» (52).

В мире Океании мы наблюдаем обратную картину: настоя-
щее распухает, стрела времени обращена вспять (именно в про-
шлом идет бесконечный поток изменений), прошлое и будущее,
сливаясь, становятся неразличимыми точками. Поэтому направ-
ления развития нет, смысл застывшего настоящего равен его бес-
смыслице. Эволюция замерла и покатилась в обратную сторону.

Совершенно иной концепции настоящего, возможно, при-
держивался Аристотель. Во всяком случае, во «Второй аналитике»
он переворачивает достаточно традиционный взгляд на настоящее
как на точку линии времени между бесконечным прошлым и
бесконечным будущим: «Подобнотому... как точки не соприкаса-
ются друг с другом, точно так же одно происшедшее не соприка-
сается с другим, ибо и точки и происшедшее неделимы. Стало
быть, и происходящее не соприкасается с происшедшим по той
же самой причине, ибо происходящее делимо, происшедшее же
неделимо. Следовательно, как линия относится к точке, так и
происходящее к происшедшему. Ибо в происходящем содержится
бесконечное множество происшедшего» (53).
Несколько модернизируя, можно сказать, что у Аристотеля
в данном случае проглядывают элементы концепции дискретного
времени. Аналогия точки и момента времени не совсем убедитель-
на, если понимать под точкой нечто абстрактное, не имеющее
размеров. Тогда поскольку между двумя любыми точками нахо-
дится бесконечное множество точек (на прямой линии), то по
аналогии следовало бы допустить бесконечное число моментов вре-
мени и в пределе опять-таки признать непрерывность последнего.
Но в происходящем оруэлловского мира, действительно, содер-
жится «бесконечное множество происшедшего». Если люди унич-
тожены в настоящем (или, по официальной терминологии, «стали
нелицами»), то, значит, их не было никогда и в прошлом. Зато
вместо них могут появиться другие и документально оформиться в
прошлом, стать своеобразным примером для подражания. Так тво-
рит из ничего товарища Огилви Смит Уинстон, и тот, «едва со-
трутся следы подделки, будет существовать так же доподлинно и
неопровержимо, как Карл Великий и Юлий Цезарь» (с. 49).

Океания — страна всемогущего настоящего, абсолютной го-
сударственной суггестии. Образцовыми подданными страны явля-
ются фанатики настоящего времени, обладающие беспредельной
фантазией, позволяющей устранять вещи и собьпия при помощи
слов и при помощи их же создавать происшедшее в документах,
памяти и сознании. Однако печать ущербности лежит на таком тво-
рении. Выдуманный героем летчик Огилви должен погибнуть смер-
тью храбрых, но без награды, ибо это потребует «лишних перекре-
стных ссылок». И его творцу и гробовщику кажется «занятным,
что создавать можно мертвых, но не живых» (с. 49).

Никакой логический аппарат, никакой робот не справится
с поистине дьявольскими требованиями, предъявляемыми к дея-
телям партии, «ибо пользуясь этим словом [“двоемыслие”], ты
признаешь, что мошенничаешь с действительностью; еще один
акт двоемыслия — и ты стер это в памяти; и так до бесконечнос-
ти, причем ложь все время на шаг впереди истины» (с. 148). Такое
трудно осуществимо и на уровне животных рефлексов. Для обра-
зования любого условного рефлекса необходимо, чтобы положи-
тельное подкрепление опережало использование ложного сигнала
на несколько шагов.

Люди оруэлловской антиутопии — это, скорее всего, жи-
вотные наоборот, которые «чем умнее, тем безумнее» ( с. 149). По
своему психологическому складу они как бы вышли из далекого
прошлого, когда человек толвко-толвко отделился от животного
мира, когда слова и вещи еще не бвши связаны взаимно однознач-
ным соответствием, но слово уже бвшо способно прерватв или
отменить действие условного или даже безусловного рефлекса. Не-
нависть к врагу, к «чужому» в таких сообществах становится осно-
вой их собственной конституции. Мы уже говорили, что и восста-
ющий против общественного порядка, именуемого ангсоцем, за-
ражен им так, что находит замечательным кадр с гибелью безза-
щитных людей и детской рукой, взлетающей в небо. Можно вспом-
нить интеллектуала Сайма, одного из изобретателей так называе-
мого «новояза». Сайм смакует зрелище казни, как гурман — эк-
зотическое блюдо. Ему особенно нравятся ярко-синие языки по-
вешенных. Да и когда Смит Уинстон вступает, как ему кажет-
ся, в Братство, борющееся с ангсоцем, он дает клятву верности
провокатору О’Брайену, собираясь для низложения правящей
партии использовать любые средства. Причем ничем не проверен-
ное доверие к провокатору абсолютно. Опять действует этот пере-
вернутый инстинкт. Ни одного подкрепляющего свидетельства
того, что О’Брайен мятежник, герой не имеет, просто, как уже
отмечалось, взгляды встретились, и «произошло удивительное
событие — если вправду произошло» (с. 31), так что и это неизве-
стно: было ли или не было. Тем не менее герой уверовал в нового
кумира и привел к этому людоеду себя и свою возлюбленную
Джулию. Таким образом, закон достаточного основания зцесьпол-
ностью нарушен, ни на чем не основываясь, герой доверил свою
и чужую судьбу палачу. Это трагическая участь «животного на-
оборот», действующего не только вопреки разуму, но и чувству.
Уже при первой встрече с провокатором с глазу на глаз Уинсто-
ном владеет «одно желание — бежать» (с. 113), а в конце разгово-
ра, когда О’Брайен пригласил его к себе домой, «чувство было
такое, будто он ступил в сырую могилу» (с. 114). Превратившись
в палача, бывший кумир не без оснований бросит упрек своей
жертве, что она всегда знала его истинное лицо. Знала. Но воспи-
танная на фальсификации всего и вся, нуждалась во лжи, в реф-
лексии, убивающей рефлексы.

Оруэлловский мир лишен разноликости, поскольку утраче-
ны все естественные чувства и симпатии у населяющих его героев.
Уинстон, в отличие от Д-503 и Дикаря Джона, не может вообра-
зить себя кем-то другим, поставить себя в ситуацию другого. Ге-
рой романа существует в пограничном мире вещей и иллюзий. Не
случайно самое настоящее, предсказывающее будущее, посещает
его именно во сне.

Уже находясь в застенке, Уинстон спрашивает себя: согла-
сился бы он принять двойные муки с тем, чтобы спасти свою
возлюбленную? Ответ интересен: «Да, согласился бы. Но решение
это было чисто умственное и принято потому, что он считал
нужным его принять. Он его не чувствовал» (с. 163). Это решение
не по убеждению, а по принуждению, свободное от ограничений
совести и чувств. Именно поэтому его легко нарушить, когда
внешнее принуждение превзойдет внутреннее.

О том, что именно так и произойдет, говорит его поведе-
ние при аресте. Уинстон не сделал ни малейшей попытки защи-
тить Джулию, когда при нем ее начали избивать. У него не на-
шлось даже слов для протеста, и приходится констатировать, что
он так и не поднялся в нравственном отношении до высоты сво-
ей матери, оставшейся человечной в бесчеловечных условиях. Мя-
тежник смиряется почти сразу, он — сама воплощенная покор-
ность. Ему запретили двигаться, и он «больше не дрожал. Даже
глаза у него остановились» (с. 153).

Впрочем, как раз перед арестом любовники пришли к еди-
ногласному мнению, что они — покойники, и, когда голос из
стены подтвердил их предположение, было отчего растеряться, и
бежать, вероятно, было поздно. Писатель делает наглядным про-
цесс распада любого единства под воздействием страха. Сначала
они отпрянут друг от друга, потом «внутренности у него превра-
тились в лед», а у Джулии «румяна на скулах выступили ярче,
как что-то отдельное от кожи» (с. 152). И все-таки инстинкт само-
сохранения здесь приглушен и отменен въевшимся в жертв по-
слушанием; они — плоть от плоти системы палачей, породившей
и воспитавшей их. Для них тоже ложь всегда впереди правды и, в
отличие от последней, не требует никакого подкрепления.

Оруэлл изображает мир психологической эволюции чело-
века вспять, к некоему «животному наоборот». Такое обращение
времени потребовало гигантского расширения настоящего време-
ни до некоторой всепоглощающей Вечности Первобытности. Ко-
нечно, Океания, Остазия и Евразия оруэлловского мира в по-
стоянно длящейся войне используют самое совершенное оружие,
но это еще более подчеркивает абсурдность «борьбы против борь-
бы за существование» (54): «Главная цель современной войны (в
соответствии с принципом двоемыслия эта цель одновременно
признается и не признается руководящей головкой внутренней
партии) — израсходовать продукцию машины, не повышая об-
щего уровня жизни» (с. 131).

Войны XX в. не ставили, конечно, подобную цель, но «по-
путно» выполняли ее с большим успехом, понижая общий уро-
вень жизни. А вот «двоемыслие» было свойственно целому ряду
правителей воюющих стран. Убедительнейший тому пример —
начало первой мировой войны. Как гласят строки одного из со-
временных учебников истории России, «войны бывают разные:
большие и малые, справедливые и захватнические, народные и
антинародные, холодные и горячие, продолжительные и скоро-
течные. Бывают еще и абсурдные». К последним данная класси-
фикация относит первую мировую войну. Абсурд исключает ло-
гическое объяснение, и вероятно, поэтому в том же учебнике
можно прочесть, что «последний император не хотел войны... од-
нако пойти на предательство, совершить, по его мнению, такой
аморальный поступок, как бросить на растерзание дружествен-
ную страну, он не хотел и не имел права» (55). Как видим, «не
хотеть войны» еще не означает хотеть мира, «неггредательство
дружественной страны может бьпь морально выше предательства
своей собственной. Мы далеки от критики автора цитируемых
строк. Напротив, ему удалось передать сложность и неоднознач-
ность исторического процесса. Можно сделать и еще один вывод:
личная порядочность Николая 11 в масштабе глобальных проблем
превратилась в свою полную противоположность. Его собствен-
ная страна была брошена в неутихающую войну и революцию, в
мир расширенного неприглядного настоящего.

Однако поколение революционеров, пришедших к власти,
не считало настоящее ни идеалом, ни образцом. Родилось упова-
ние на «светлое будущее», оправдывающее трудное настоящее,
поскольку оно «еще как бы не совсем жизнь, а только подготов-
ка к ней, настоящая же жизнь впереди, и там, в будущем пре-
красном царстве, все забудется, спишется, простится» (56). Сле-
дует отметить, что настоящее положение вещей все-таки коррек-
тировало проекты будущего, реальность теснила иллюзии.
В Океании внушение иллюзий опирается на принуждение
сверхчеловеческой болью. Инквизитору О’Брайену мало победы
над человеческим сознанием в сфере собственно идеологии. Вся
реалвность в сознании жертвы должна получить другое освеще-
ние. Поэтому «звезды могут быть далекими и близкими, в зави-
симости от того, что нам нужно», и «вокруг нас» обращаются
солнце и звезды, а «жизнью мы управляем на всех уровнях»
(с. 180; 182) — вот убеждение, которое палач с помощью боли
внушает своей жертве. Здесь же, в застенке, возникает абсурдная
многоликость того правила, которое, как когда-то казалось Уин-
стону, могло бьпь символом свободы и истины: 2x2 = 4. Причем
О’Брайен начинает не с самого правила, а с результата, с соот-
ветствия вещей и чисел. И показывая Смиту четыре пальца, он
доводит жертву до умопомрачения, где сливается явь и иллюзия:
«За сжатыми веками извивался в каком-то танце лес пальцев,
они множились и редели, исчезали один позади другого и появ-
лялись снова... Он открыл глаза, и оказалось, что он видит то же
самое. Бесчисленные пальцы, как ожившие деревья, струились во
все стороны и расходились» (с. 171).

Эта система пыток, расстраивающая элементарный счет,
убирает последние подпорки разума, и, когда инквизитор устра-
няет боль, Уинстон чувствует, что искренне любит своего палача.
Не за то, что он прекратил муки, а за то, что смог понять узника.
Отсюда один шаг до искренней любви к Старшему Брату, с
лозунга о ниспровержении которого он начинал свой дневник.

В замятинском Едином Государстве у индивидов, прожива-
ющих в нем, еще обнаруживается целых два выхода: стать полу-
автоматами, как желает Благодетель, или слиться с мятежника-
ми и жить с дикарями на лоне природы. В Мировом Государстве
Хаксли лоно природы сжато до островов и резерваций, и восста-
ние в принципе невозможно. Индивиду, бунтующему против ци-
вилизации, остается один выход — самоубийство. Оруэлловская
Океания не дает такого выхода; правящий режим оказывается в
состоянии выжечь из людей все их внутреннее своеобразие и
залить их души преданностью и любовью к мифической абстрак-
ции — к Старшему Брату.

Но подобно тому, как замятинское государство терпит по-
ражение в своей самоизоляции от окружающего мира, как обще-
ство Хаксли все-таки испытывает сбой в своем принудительном
свободном половом общении, так и режим Океании в своем воз-
вращении к первобвтгному мвпштению случайно дезабсурдирует
абсурд. Безжалостная и почти безошибочная машина дает сбой в
случае с туповатым Парсонсом, питающим самв!Й возвышенный
пиетет к системе власти. Вполне законопослушный обыватель, он
вдруг начинает кричать во сне: «Долой Старшего Брата!». Этот
«прокол» в высшей степени знаменателен, ибо демонстрирует не-
уловимость истины, уходящей из сознания в подсознание, и уто-
пичность надежд партии овладеть всем человеком, пусть даже
таким тривиальным, как Парсонс.
ГЛАВА 3

ПОСЛЕДНЯЯ ВСЕЛЕННАЯ
Л. ЛЕОНОВА

§ /. Парадокс Тертуллиана и структура абсурда
в «Пирамиде»

Векам, а возможно, и вечности, в назидание Тертуллиан
оставил рассуждение, сутв которого обычно резюмируют так:
«Верую, ибо абсурдно». Логический закон достаточного основа-
ния, гласящий, что «всякая истинная мысль должна быть доста-
точно обоснованной» (1), здесь явно нарушен. И как нарушен! В
основание веры положен нуль, положено отсутствие любых ос-
нований, то, что вызывает недоверие. Вера в нечто, вызывающее
недоверие, сама по себе составляет абсурд, и этот абсурд абсурда
превращается в чудо для самого субъекта. Чудо уже то, что сам он
может поверить в абсурд, и тем больше чудо, чем больший аб-
сурд оно преодолевает. То же и на интерсубъектном уровне —
умножение верующих увеличивает мощность чуда. Это предпола-
гает полное отсутствие сомнений в информации, получаемой че-
рез откровение, какой бы неправдоподобной она ни была. «Пере-
дать суть веры можно только чем-то “сверх-разумным”, “пара-
доксальным”», выходящим за рамки обычной логики, более того,
«чем логичнее описание, тем оно потенциально еретичнее с точ-
ки зрения подлинной реальности» (2).

В известном смысле, распространению нелогичной христи-
анской идеологии способствовала абсолютная неустраним ость ил-
люзий о возможности иной жизни, свободной от нищеты, бес-
правия и тревоги о будущем. Реальное положение большинства
населения в Римской империи каждодневно разоблачало лож-
ность этих иллюзий, но они составляли бессмыслицу, помогаю-
щую жить, и потому продолжали существовать. Эпоха существо-
вания беззаконной нелепой мечты и сказалась на своеобразном
сочетании логики и абсурда в ряде трактатов религиозного мыс-
лителя. В не меньшей мере сказался на нем и неизгладимый отпе-
чаток его ничем не ограниченной и мятущейся личности. Показа-
тельны и сами его метания: от язычества к христианству, от
последнего к монтанизму — и, наконец, основание собственной
секты — все это в духе напряженных религиозно-философских
исканий своего времени, все это — микроистория личности, про-
интегрированной большой историей, но не взятой ею ни в плен,
ни в смирительную рубашку. Как писал в свое время К. Попов,
натура Тертуллиана «не подчинялась никаким сдерживающим вли-
яниям; ни христианство, ни наука, ни образование не произвели
на нее полного смягчающего действия... он всю жизнь ведет борь-
бу — с самим собой, с внешними и внутренними врагами церк-
ви, борьбу за церковь и против церкви» (3). Но его легендарное
резюме относится к божественной аксиоматике. В делах же чело-
веческих абсурд отрицает сами эти дела и утверждает противопо-
ложное. Здесь «отец церкви» охотно прибегает к логике. В тракта-
те, адресованном язычникам, он сопоставляет отношение после-
дних к христианам и преступникам: «Схваченных преступников
вы пытками принуждаете сознаться, если они отрицают свои
поступки; а христиан, добровольно сознавшихся, вы подвергаете
пыткам, чтобы они отреклись» (4). Логика рассуждения понятна.
Если быть христианином и быть преступником означает одно и
то же, то почему целью правосудия в последнем случае является
ложь, освобождающая от наказания. Следовательно, христианин
не преступник, а власть, позволяющая глумиться над телом и
душой невинного, преступна. Далее вопрос переходит в плос-
кость знания и веры. «Если вам известно, — спрашивает автор
язычников, — что христиане — величайшие преступники, то
почему вы верите им сразу, как только они отреклись?» Отве-
тить судьи могли бы сакраментальной фразой: «Верим, ибо неле-
по». И тогда следовало бы признать их прозревшими для сверхра-
зумной логики христианства.

Но так только в системе аксиом веры. В обыденной жизни
абсурд не преодолевается, а устраняется, и поэтому надобность в
чуде исчезает. В художественном же произведении, имеющем своей
сверхзадачей поиск высшей истины, характерным явлением ста-
новится пульсация между полюсами смысла и бессмыслицы, правды
и лжи, знания и невежества. Так происходит и в последнем романе
Леонида Леонова «Пирамида», своеобразной энциклопедии отчая-
нья и чаяний человека у финишной черты второго тысячелетия.
Это роман-лекция, роман нескончаемого диспута, органично
сплавленный с жанром средневековых видений и мистерий.

Романнв!Й сатана рисует грандиозную картину мироздания
маленьким шариком, туго набитым вариантами вещей и душ и
прокалываемым обычным шилом, а по истечении условленного
срока разлетевшиеся варианты вещей и душ снова собираются в
шарик. Поэтому «незамысловато устроено обезумевшее, к тому
же циклически повторяющееся чудо мирозданья» (5). Чудо здесь
— многократно умноженное безумие. В него невозможно пове-
рить, если переход от шарика ко Вселенной остается однократ-
ным событием, но циклическое повторение безумия становится
уже логикой, почти убеждающей отца Матвея. Ведь именно к
нему — грешному батюшке — явился князь тьмы на предмет
выяснения условий примирения Добра и зла, Бога и дьявола.
Одно из них, по мысли бывшего священника, отстраненного за
ненадобностью в атеистической стране, уже наступило: почти
исчезла нравственная чистота человека, что сделало бессмыслен-
ным поединок сторон «за сомнительной ценности товар» (вып. 2,
с. 109). Додумывая свои мысли, Матвей Лоскутов видит, что при-
мирение врагов делает излишним существование людей, вслед-
ствие их «инженерно-генетического несовершенства», ответствен-
ность за которое опять-таки ложится на Бога или его антагониста.
Человечество, зажатое между полюсами противоположностей, при
их совпадении делается исключенным третьим: «Отсюда логичес-
ки проистекает предстоящая судьба человечества — сгинуть начи-
сто, причем заодно улетучится и приданная ему как среда пребы-
вания уже безлюдная вселенная» (вып. 2, с. 109). Однако «кори-
фею всех наук», бесу Шатаницкому не удается произнести, по-
видимому, слово «Бог» по требованию отца Матвея, что интерес-
но: по-латыни и быстрой скороговоркой он это запретное слово
может выговорить. Но тем самым еще раз подчеркивается малость
того, о чем просит отец Матвей. А бес даже готов пойти на об-
ман, заставив священника высказать свою догадку, чтобы само-
му ухитриться повторить ее присоединившимся эхом.

Но за тем фактом, что Шатаницкий пасует перед простой
задачей, кроется очень многое. Во-первых, всесильный во всех
земных делах, он обнаруживает полнейшее бессилие, едва это
дело малейшим образом, мельчайшей частью своею затрагивает
область духовного. Это, конечно же, абсурд: всесилие и бессилие
сходятся одновременно, одномоментно и односубъектно. Во-вто-
рых, слово «Бог» по-русски касается именно собеседника дьяво-
ла — отца Матвея, а следователвно, тех душевных струн внутрен-
него мира старо-федосеевского батюшки, посягнутв на которые
зло не в состоянии. Собственно говоря, реяв идет не об одном
силаном и бессильном субъекте, а о двух сразу, один из которъ!х
слаб во всесилии, а другой, говоря словами М. Волошина, «в
бессилии могуч». Законы фантазии в данном случае удваивают
объект повествования, устраняя противоречие и говоря о явлен-
ном чуде, в то время как явленный абсурд — всесилие и бессилие
дьявола, — если ему не верить, отвергается по правилам логики. В
последнем случае устраняется и сам дьявол как невозможное су-
щество и Бог как противостоящее начало.

Другое дело уверовать в преодоленный абсурд, и тогда бес-
силие всесильного дьявола открывает глаза отцу Матвею на про-
пасть, лежащую между Богом и сатаной, ибо ни в какой, даже в
самой малой мере, не способен последний прикоснуться к источ-
нику блага. Иллюзорен любой мостик, висящий над бездной,
разделяющей их. Не так это в обыденном сознании, где, с одной
стороны, нет худа без добра, а с другой стороны, благими наме-
рениями выстлан путь в ад.

Позволим себе рассуждение в сторону. В 1819годуА.С. Пуш-
кин пообещал:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим (6).

Как это далеко от пушкинского же осуждения стихии «рус-
ского бунта, бессмысленного и беспощадного», в «Капитанской
дочке». Абсурд смещает нормы нравственности. Злая казнь превра-
щается в забаву для добрых граждан. И как оказалось это провид-
чески верным для времени гражданской войны в России, когда
лютая казнь — запутывание жертвы в своих собственных кишках
— практиковалась белогвардейцами. Почему же верилось в «зарю
пленительного счастья»? Почему именно абсурд выполнил функ-
цию предсказания?

Загадка, забава и западня отчетливо прослеживаются в вы-
шеприведенном четверостишии Пушкина, теми же именами на-
рек Л. Леонов части своего повествования, где буквально внут-
ренностями отца Матвея, детской верой его дочери Дуни удавли-
вается наметившийся бвпто союз Добра и зла, Бога и двявола.
Авторское предуведомление к роману, следуя пророку Еноху,
«объясняет ущербность человеческой природы слиянием обоюдно
несовместимых сущностей — духа и глины» (вып. 1, с. 6). Так это
и в Библии, где человек создан из «праха земного» и «дыхания
жизни», которое в него вдунул Бог (7), так это и в Коране, где
человек создан из глины и духа Бога (8). Разумеется, и к реаль-
ности абсурд этого типа имеет самое непосредственное отноше-
ние: материальные потребности человека в той или иной мере
мешают его свободному духовному развитию. Абсурд типа проти-
воречия проступает и в леоновском мироздании, где совмещены
большое и малое, поданные с одной и той же точки зрения, и
это принято как само собой разумеющееся начало. Как говорит
Шатаницкий, «всего разумнее... применить здесь поэтический те-
зис о мирах, умещающихся на острие пера и в едином моменте
сокрывающейся вечности (вып. 2, с. 103). Неоднозначность и не -
тождественность резидента адских сил профессора Шатаницкого
задана изначально: он выглядит «вполне домашним, только по-
чему-то с незапоминающимся лицом, пригодным на любую ува-
жаемую должность — от архивариуса до библиотекаря» (вып. 1,
с. 14). Отметим последний приказ, отданный ангелом Дымковым
перед самым отлетом в небеса: «пусть забудут...» о нем все, кроме
одной Дуни. На лице беса подобный приказ пребывает постоянно.
Он многолик и в то же время не имеет собственного лика.

Шатаницкий возглавляет государственный атеизм, он «по-
дозрительный деятель передовой науки, наотрез отвергаемый ею
самой» (вып. 1, с. 19). Б этом случае нарушение законов тождества
имеет вид: А = не-А, — это чистый абсурд, не имеющий посред-
ствующих пояснений. Он существует и не существует, и как «не-
кто несуществующий прячется от другого, почти такого же, как
сам он, реально не существующего» (вып. 1, с. 20). Лицо, от кото-
рого он прячется, не называется, но можно предположить Бога,
и тем не менее для атеиста Никанора Шамина и Бог, и дьявол
почти одно и то же. Таким образом, с самого начала повествова-
ния нетождественность Шатаницкого самому себе несет многооб-
разную функциональную нагрузку:
1.	Он один из ряда заурядных и обыкновенных людей самой
обычной судьбы и профессии, тем самым можно говорить о не-
приметности и обычности зла, проникающего всюду.

2.	Он — корифей всех наук, профессор и почти гений, и в
этом своем качестве он существует и не существует, приближаясь
к непостижимому Богу.

3.	Его говорящая фамилия и деятельность играют роль двой-
ного отрицания. Он разоблачает Бога, но тем самым, будучи воп-
лощением дьявола, должный разоблачать противника, он и дока-
зывает существование последнего.

В глобальном же плане реальность России конца тридцатых
годов почти то же, что и фантастика. По словам автора, «ничье
воображение не смогло бы превзойти причудливую действитель-
ность тех лет» (вып. 1, с. 44). По свидетельству историка А.Я. Гуре-
вича, «одна из еще не разъясненных загадок нашей жизни 30-х
годов: исторический оптимизм и личные страхи непостижимо и
нелогично переплетались, образуя противоестественный сплав. Воп-
реки жесткой реальности сохранялась умело подогреваемая режи-
мом инерция революционного энтузиазма» (9). Реальность проиг-
рывала битву с особым сочетанием абсурда и фантазии, устано-
вившимся в человеческих головах. Впрочем, если придерживаться
строго материалистических позиций, можно вспомнить точные слова
Ленина, что «история вообще, история революций в частности,
всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, жи-
вее, “хитрее”, чем воображают самые лучшие партии, самые со-
знательные авангарды наиболее передовых классов» (10). А это об-
ратная позиция, заключающаяся в том, что реальность всегда изощ-
реннее голов, пытающихся ее анализировать. Мы снова, но с дру-
гой стороны, подошли к вопросу, затронутому нами во введении,
когда коснулись принципа неопределенности Гейзенберга: грани-
цы познанию ставят возможности человеческого мозга или воз-
можности самой природы? Можно, конечно, сказать, что человек
— часть природы, и тем самым уйти от ответа. Леонов здесь левее
Ленина, говорящего о недостаточности воображения... партий и
авангардов передовых классов, тогда как писатель отрицает воз-
можности чьего-либо воображения не в анализе действительности,
а в выдумке чего-либо более причудливого, чем она. Жизнь безо-
говорочно сложна, ибо «базируется на 10 тысячах координат, а на
самом деле мы знаем только 400—300—200 координат» (11).
Но в тридцатые годы наша история оказалась не просто
хитрой, а дьявольски хитрой, ибо, «вопреки всем идеям Марк-
са, в Советском Союзе сталинской эпохи создалось положение,
при котором экономические и общественные силы не определяли
метод правления... центральным фактором были личные сообра-
жения правителя... общество было перестроено по его формулам»
(12). Что же одна эта голова прозрела настолько, чтобы увидеть
оставшиеся тысячи координат? Наверное, нет, но она могла до-
гадаться, что общество полагается на очень маленькую часть их,
на логику, классическую или диалектическую, но упрощенную,
поэтому ставку можно было сделать на абсурд, на то, что «конеч-
ные истины бытия... начертаны на языке безумия», как заявляет
профессор Шатаницкий из леоновской «Пирамиды» (выл. 1, с. 76).

Пафос леоновского повествования состоит в преодолении
глобального абсурда — совмещения противоположностей Добра и
зла, тьмы и Света, Субъекта и Объекта, в то время как все к
этому клонится.

Кстати говоря, и приведенное только что изречение Шата-
ницкого для предполагаемого читателя языка безумия и должно-
го поверить, что так изложены конечные истины и высшего ума,
предлагает задачу еще более сложную, чем Тертуллиан своим па-
радоксом. Эго утверждение ума (А), следующего из безумия (~|А)
формально-логически может быть записано так:

1Ао А,

где знаком « о » обозначена логическая импликация.

Единства в оценках человеческого разума никогда не было.
Можно еще раз вспомнить гневные инвективы апостола Павла
против тех, «кто, называя себя мудрым, обезумел» (13); его ро-
ковой вопрос: «Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безу-
мие?» (14). На тех же позициях уничижения человеческого ума
стоял и Тертуллиан, твердо убежденный, что «истина от Бога,
тогда как и философия, и религиозные ереси от дьявола — «тщес-
лавного соперника Бога» (15). Жесткое двойное требование поста-
вил он к истинному мудрецу: быть «безумным в глазах мира,
веря тому, что мир именует безумием в Боге» (16). Ближе к наше-
му времени прозвучала не менее темпераментная проповедь Рус-
со, адресованная людям эпохи Просвещения, культа разума и
знания: «Природа хотела уберечь вас от знания, как мать, кото-
рая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти». Кроме того,
«люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели
несчастье родиться учеными» (17). В XX веке предельно заострен-
но изложил суть вопроса известный астрофизик И.С. Шкловс-
кий: «Не следует забывать, что разум человека обладает огром-
ной избыточностью. Это означает, что для сохранения вида и
обеспечения своего существования в конкретной борьбе с други-
ми животными более чем достаточно разума неандертальца... мо-
жет статься, что мозг человека, рога трицератопса и резцы сабле-
зубого тигра имеют одну эволюционную природу» (18).

Безумие и ум, как и ряд других противоположностей, со-
впадают с наступлением заключительной катастрофы и с возвра-
щением человечества к Богу. «Так, не стоит ли ускорить процесс
крушения цивилизации, с тем чтобы вполне очищенными явиться
на Суд Божий?» — вот мысль, внушаемая дьяволом священнику
Лоскутову. Резидент адских сил обещает всякое содействие уст-
ройству термоядерной купели, лишь в такой смогут люди «омыться
от содеянного до своей первородной чистоты» (вып. 2, с. 110).
Казнь человечеством самого себя влечет за собой не смерть, а
спасение, жизнь, очищение (Па А).

Первоосновой всего сущего у писателя оказывается время.
Традиция уподобления времени изначальной сущности очень древ-
няя. Ее можно увидеть еще в зерванизме — одном из ответвлений в
иранской мифологии, где высшим богом считалось бесконечное
время — Зерван Акарана: «Миф рисует Зервана андрогинным бо-
жеством, он в течение тысячелетия совершает жертвоприношения,
чтобы у него родился сын Ормазд (Ахурамазда), призванный со-
творить мир» (19). Следовательно, были еще более могуществен-
ные силы, предопределившие судьбу Зервана, усомнившегося в
пользе жертвоприношений и породившего вследствие этого еще
Ахримана — бога зла, опередившего на выходе в самостоятельную
жизнь Ормазда ввиду странной доверчивости последнего. Все даль-
нейшее определяет борьба противоположных начал, богов и брать-
ев-близнецов Ормазда и Ахримана. Идея единства притяжения и
отталкивания, идея того, что зло может до неотличимости (внеш-
не) походить на добро, выражена здесь превосходно. Современные
откровения, записи голосов Творца тоже не избегают категории
времени в качестве посредствующего звена всего остального. Одна
такая любопытная запись гласит: «Я — Бесконечность, Вечность,
Творец. Изначально, в противоположность Вечному, создал Время.
Через Время, т. е. установив для конкретных объектов начало их
существования и конец, создал материальную Вселенную» (20).
Отметим, что и в зерванизме существует именно двухкомпонент-
ное время — Бесконечное и конечное, соотносимое «с этим со-
зданным и обреченным на гибель миром» (21).

Две составляющие у времени и в леоновском мироздании.
Выделяется «абсолютное время античной теологии, обозначаемое
именем Хропа, от семени которого произошли стихии, боги,
звезды, зародыши всякой живности земноводной», и время, слу-
жащее для выражения длительности тех или иных процессов,
существования тех или иных вещей.

Научной подоплекой леоновской концепции порождающе-
го времени служит специальная теория относительности (СТО).
Согласно СТО, масса движущегося тела возрастает, а ход време-
ни на нем и в нем замедляется. По достижении скорости света
«время, отсчитываемое по часам, движущимся вместе с объек-
том» (22), останавливается, а масса возрастает до бесконечности,
т. е. время как бы становится «перестающим быть на окраине
бьпия, по авторитетному свидетельству ангела из Апокалипсиса»
(вып. 1, с. 88) устами Никанора Шамина дополняет автор обще-
известную картину. Сделаем, однако, уточнение. Ангел из Апока-
липсиса не свидетельствует, а клянется. В Откровении Иоанна
Богослова он «клялся Живущим во веки веков, Который сотво-
рил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и
все, что в нем, что времени уже не будет» (23). Правда, клятва
довольно убедительная, особенно если учесть размеры существа
ее произносящего: с головой, упирающейся в поднебесье, с но-
гами, опирающимися на сушу и на море. Но между свидетель-
ством и клятвой разница не только в степени убедительности.
Свидетельство означает, что ангел уже был очевидцем подобного
конца света и пережил его. То есть свидетельство влечет за собой
признание циклической модели мироздания, о чем сейчас же
заговорит Никанор, в угоду своей концепции незаметным обра-
зом сместив акценты у Иоанна Богослова. Клятва ближе к линей-
ной модели времени, и относится она к будущим событиям и
поведению личности. Свидетельство же уточняет происшедшее.

При желании в Откровении можно увидеть и своеобразное
разбегание галактик, движущееся пространство: «И увидел я ве-
ликий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого
бежало небо и земля, ине нашлось им места» (24). В Новом Иеру-
салиме «ворота не будут запираться днем, а ночи там не будет»
(25), и это отсутствие смены дня и ночи косвенно можно истол-
ковать как остановку времени. Леоновский герой, прибегая к
житейской логике, доказывает, что возрастание массы идет за
счет исчезающего времени, поскольку «ежели левое плечо некое-
го единства поднимается, то, по закону коромысла, столько же
его с правой стороны опускается» (вып. 1, с. 88).

В леоновском видении с исчезновением времени и возраста-
нием массы до бесконечности заканчивается определенный этап
развития большой Вселенной, и материя — огромная масса — на
сверхскорости низвергается в ничто, чтобы обрести новое отно-
сительное время, начав следующую фазу в Абсолютном времени.
В момент схождения концов и начал материя отрицает время, а
время — материю. Обозначив суждение наличия и отсутствия вре-
мени через А и ДА соответственно, суждение наличия и отсут-
ствия материи через В и Д В, утверждение цикла взаимопревраще-
ний можно записать как (ДА z> В) Л (1В z> А). Эта конъюнкция (ло-
гическое умножение) импликаций оказывается верной, если А и
В имеют различные степени истинности. Можно было бы и не
усложнять, достаточно обозначить время через А, а материю как
ДА, но тогда символически можно записать только полуцикл:
А о ~|А, логически истинный тогда и только тогда, если А —
ложно, т. е. время отсутствует.

Рассуждения Шатаницкого буквально испещрены подобны-
ми взаимопереходами противоположностей, и он не без основа-
ния приписывает их нашему способу мышления: «Не странно ли,
что мы соглашаемся допустить нечто мыслящее инакосущее лишь
при условии абсолютного, вплоть до химического подобия себе...»
(вып. 1, с. 76). Иначе говоря, существование «не-нас» следует из
того факта, что «не-мы» = «мы», или символически:
(ДА = A) z> 1А. Последнее высказывание оказывается истинным в
силу специфики операции следования, поскольку в исходной
посылке ДА = А заключен всегда ложный чистый абсурд. Выше-
приведенное условие оказывается частично дологично (ДА = А),
логично в операции следования и сверхлогично, если оно все-
таки связывает логику и абсурд.
Дологическое и сверхлогическое в ряде случаев совпадает.
Так, определяя русскую философию, А.Ф. Лосев заметил, что
она представляет собой «дологическую, досистематическую или,
лучше сказатв, сверхлогическую, сверхсистематическую картину
течений и направлений» (26). Это же совпадение «до» и «сверх»
прекрасно иллюстрирует и современная наука, архисложным пу-
тем добираясь к образным космологиям древних мифов, в кото-
рых многое предугадано.

Но в этическом измерении мира дологическое чаще всего со-
ответствует абсурду, сверхлогическое — Чуду. Совпадение здесь воз-
можно в чисто операционном плане. Абсурд многозначен, подви-
жен, многолик и вполне может служить основанием для Чуда. На-
против, вполне логичные действия с Чудом вполне способны при-
вести к деструктивному абсурду. Дочь отца Матвея собирается с
помощью ангела создать для людей «внезапное счастье». Любопытна
логическая цепочка, с помощью которой отец Матвей остужает
грезы дочки: «Но ведь доброе <А> — значит справедливое <В>, а
справедливое <В> — значит поровну <С>, аколипоровну <С> —
враз они попривыкнут <D>, а стоит попривыкнуть <D> — вновь
за бунт да богохульство примутся <Е>» (вып. 1, с. 95). Перед нами
цепочка эквивалентностей: A~B~C~D~E. Многоликая тожде-
ственность добра приводит к тому, что доброе дело эквивалентно
бунту и богохульству (А ~ Е). По существу, получилось, что дело
доброе превратилось в злое, причем без всяких посредствующих
звеньев, поскольку люди «враз попривыкнут», и привычка унич-
тожит Чудо. А в целом рассуждение отца Матвея близко русской
пословице: «Нетхуда без добра инет добра без худа». Формально-
логически это конъюнкция импликаций противоположностей:
(Xz> 1Х) A (1Х о X), где через X обозначено худо, а через ~|Х — доб-
ро . В рамках двузначной логики представленное выше умножение
импликаций тождественно ложно. Такими взаимопереходами, как
мы видели, изобилует леоновское повествование: в космических
масштабах время превращается в материю, а материя — во время, в
масштабах быта дьякон Аблаев рискует застудить Сергуньку, таская
его за собой по помойкам, с другой стороны, малым пора «зака-
ляться к светлому будущему» (вып. 1, с. 24).

В трехзначных системах Лукасевича и Гейтинга, где каждое
суждение ложно, истинно или неопределенно, конъюнкция им-
пликаций противоположностей ведет себя по-разному. В системе
Рейтинга она тождественно-ложна, в системе Лукасевича обра-
щается в истину только в том случае, если значение суждения
неопределенно (27).

В многоликой жизни, как и в отражающей ее литературе,
из посылки никогда не следует полное ее отрицание. Так, из
отнятой у леоновского Сергуньки нормальной жизни следует весь-
ма сомнительная закалка. Добро, конечно, может приучить к теп-
личным условиям, к неспособности сопротивляться злу, но это
худо отлично от того, что было бы в случае отсутствия данного
добра. Тем не менее в духе христианской морали превращать час-
тичное во всецелое, поэтому страдания просветляют душу, удо-
вольствия портят ее. По мнению Н.А. Бердяева, «отсутствие стра-
даний в этом мире вело бы к довольству этим миром как оконча-
тельным» (28). Мысль эта очень близка контексту размышлений
отца Матвея о социальной энтропии.

Обратимся теперь к знаменитому рассуждению Тертуллиа-
на, где сталкивается разум и вера, представляющему собой конъ-
юнкцию импликации противоположностей: «Сын Божий был рас-
пят, нет во мне стыда <1А>, ибо это постыдно < А>. Божий Сын
мертв: это правдоподобно <В>, ибо нелепо <1В>. И был Он
погребен и восстал из гроба: это определенно <С>, ибо неверо-
ятно <"|С>» (29). Касаясь только оценочных суждений о сообщае-
мых фактах, можно формально-логически выразить этот ком-
ментарий Евангелия как (~|А z> А) Л (1В z> В) Л (1С С). В двоичной
логике для трех элементарных суждений А, В, С, каждое из
которых может быть истинно или ложно, мы имеем 8 наборов
значений истинности, лишь один из которых превращает слож-
ное суждение в истину. В многозначном случае, когда имеется п
элементарных суждений, наборов будет 2", и только в одном
случае — в случае ложности исходных посылок — сложное суж-
дение будет истинным. Итак, в полном согласии с современной
наукой, абсурд и чудо не невозможны: они имеют только крайне
малую вероятность для того, чтобы случиться. Но что означает
ложность исходных посылок? То, что импликация превращается
в тождество. Например, для суждения А из рассуждения Тертул-
лиана: «Ложно, что во мне нет стыда» — «Во мне есть стыд». И
A z> "|А звучит так: «Во мне есть стыд, ибо это постыдно». Общее,
таким образом, переводится в частный и личный план.
Ложность посылок в реальных взаимопереходах типа
жизнь разумная жизнь означает только известную телеологии-
ность, то, что и в неразумной жизни есть нечто, двигающее ее к
разуму. И совершенно правильно корифей всех наук Шатаниц-
кий растягивает 7 дней Божьего творения в семь миллиардов лет,
а возможно, и более («Кто их там считал?!») (вып. 2, с. 120).

Абсурд в парадоксе Тертуллиана проявляется не только в
логике внешних оценок, но имеет и содержательный уровень,
где допускается противоречие. «Сын Божий был распят». Долж-
ный бьпь всемогущим (D), он оказался слабым (1D). «Божий
Сын мертв» (~|Е), но Божеству должна быть присуща вечная жизнь
(Е). «Был погребен <1F> и восстал из гроба <F>». Поэтому общая
формула парадокса Тертуллиана может быть записана так:
[(1DAD^A)^A)A((1EAE^B)^B)A(1FAF^C)^CJ.

По отцу Матвею, мироздание «ворвалось в едва готовую пу-
стоту с температурой абсолютного нуля клубком огненных мол-
ний. И так... чем дальше, тем сложней, пока поиск первичной
истины, как обычно, не завершится вывихом ума» (вып. 1, с. 36).
Таким образом, мир и способ его познания как бы взаимосвяза-
ны: первичная пустота и простота сменяются непостижимой слож-
ностью, познание которой сопряжено с вывихом ума, с абсурдом.

Космология леоновской «Пирамиды» развертывает перед
читателем бездну времени и пространства, каждая мельчайшая
частица которой опять-таки может перейти в свою противопо-
ложность — неисчерпаемый кладезь вселенных. Все это архислож-
но, трудновообразимо, но вместе с тем эта структура может быть
представлена как детский рисунок круга, в котором разделенные
синусоидой прилегают друг к другу мир и антимир. Сверхслож-
ный и сверхдетский пути познания мира как бы сходятся в од-
ной точке, подходя к ней с противоположных сторон. Внутрен-
няя же структура Вселенной — это ряд вложенных друг в друга
миров, что на детском уровне постижения вещь весьма возмож-
ная, поскольку что-то всегда вкладывается в нечто большее или,
по крайней мере, в нем находится. Но детский, библейский и
научный способы познания мира сходятся и у точки его начала.
Согласно современным научным представлениям, наша Вселен-
ная возникла как результат взрыва сверхплотного сгустка мате-
рии очень малого диаметра. И вот, по словам доверенного автора
— Никанора Шамина, трудность помещения очень большого в
очень малое подталкивает людей к признанию Бога. Но если (за-
помним эту логику!) одноразовое событие рождения Вселенной
будет заменено чередой рождений и смертей, если будет принята
модель пульсирующей Вселенной, то нет никакого Чуда и нет
никакого Бога. Но на самом-то деле множество чудес должно бы
составить еще большее Чудо! Но ничуть не бывало: Чудо превра-
щается в механизм. Возможно не умножение чудес, а умножение
абсурда. И тут уже не действует обратная закономерность. Если
умноженное чудо превращается в абсурд, то накопление челове-
ческих ошибок, по мнению Шатаницкого, превращается в одну
большую Божественную ошибку, совершенную изначально при
создании человека.

Но Бог молчит в романе-наваждении. Пожалуй, самым яр-
ким свидетельством его присутствия является немота Шатаниц-
кого, попытавшегося выговорить запретное слово. В Дуниных ви-
дениях, данных в интерпретации Шамина, люди сами в погоне
за все большими средствами для жизни выковали себе смерть.
Говоря в терминах парадокса Тертуллиана, многократное превра-
щение благих намерений во зло не привело к благу. Как мы виде-
ли, это означает, что не состоялся случай ложности всех исход-
ных посылок. Истинное добро перемешалось с ложным, и эта
смесь оказалась смертельной для человечества.

Сталин, к которому приводит судьба ангела Дымкова, едва
не ставшего помощником злодея, считает, что «в скоростной по-
беде за власть» огромную роль сыграла поговорка: «На миру и
смерть красна», воспринятая так, что беда и нищета, даже самая
смерть хороша, если эта участь уравнивает всех. Здесь тоже вполне
в духе парадокса Тертуллиана: умножение человеческих несчастий
превращает их не в страшное бедствие, а в необходимый истори-
ческий закон и даже в счастье. Одна жизнь, превращенная в прах,
— ужас, на человеке, сделавшем это, — каинова печать убийцы.
Но автор множества таких «превращений» зачастую вождь и герой.

Фантом бредовых видений Вадима Лоскутова перестает «со-
мневаться в праве истории располагаться» собственным «телом по
усмотрению вождя» (вып. 3, с. 3). Вадим тоже согласен с отожде-
ствлением права истории с правом вождя и внутренне готов к
своей порции страданий.

Вождь получает статус Бога, вполне в духе Оригена, писав-
шего: «И убежден я, что Божье ‘ Я умерщвляю” не менее дышит
благостью, чем ‘ Я оживляю”, и “Я поражу” не менее благо, чем
‘ Я исцелю”» (30).

В математической теории множеств мощность всех подмно-
жеств бесконечного множества все-таки больше самого этого мно-
жества. Обратное положение в социальной жизни чревато катаст-
рофой, как бы ни называлось «бесконечное множество»: «Бог»,
«народ», «природа». В структуре же парадокса Тертуллиана обоже-
ствление всеобщего бедствия означает ложность исходных посы-
лок, т. е. отсутствие сопротивления живых душ, позволивших по-
ложить себя в основание памятников земных богов.

Но есть что-то совершенно несуразное в том, что Вадим
Лоскутов — бунтарь против семьи и Бога, Сталина и его системы
— так легко уступает «хитроумной апологии рабства» (вып. 3,
с. 5), россказням инфернального «незнакомца, навещавшего его
в пустом, без стен, окон и дверей кубическом пространстве, где,
по календарной сверке, почти месяц после бегства из семьи про-
валялся в задышке и полузабытьи...» (вып. 3, с. 3). Кубическое
пространство предполагает как раз наличие шести граней: потол-
ка, пола и четырех стен, а поскольку последних нет, нет и куби-
ческого пространства, а есть параллельные плоскости, отрезаю-
щие Вадима от неба и земли, изгнанника из рая и ада, лагерника
в посю- и потустороннем мире. В реальном мире он находится
где-то, а собственное раздваивающееся сознание помещает его в
некоторое противоречивое «нигде». Со своей повестью о построй-
ке пирамиды Хеопса, должной преподать урок современному дик-
татору на примере древнего, он, как и рассказчик, заблудился во
времени. Хеопс для Вадима — «растоптанный властелин сорока-
вековой давности» (вып. 3, с. 5—6). В вопросе рассказчика, что
«навело на ассоциативное, через провал сорока пяти веков, сбли-
женье личности вождя с тщеславным властелином дремучей ста-
рины», дается уже другой срок, наконец, в ироническом сосла-
гательном наклонении от имени друзей, с которыми юный автор
поделился бы замыслом повести, мелькает другой отрезок време-
ни. Теперь пятьдесят веков разделяют два «прямо противополож-
ных характера» (вып. 2, с. 247). На самом же деле, согласно тра-
диционной хронологии, «наибольшего могущества для периода
Древнего царства фараоновская власть достигла при сыне Снефру
— Хеопсе (около 2551 — 2528 до н.э.)» (31). Таким образом, как
и следовало ожидать, рассказчик наиболее точен. Понятно, поче-
му субъективное психологическое время поправляет древность на
плюс-минус полтысячелетия. Вадиму важно сблизить современ-
ность и древность типологически, и он сближает их еще и хроно-
логически, а друзья преследуют иную цель: уберечь автора буду-
щей повести от опасного замысла сближения эпох и нравов — и
разделяют двух властелинов возможно большим сроком. Так скла-
дывается субъективная история, прямо подчиненная сегодняш-
ним сиюминутным задачам.

Но парадокс заключается в том, что одна из этих субъектив-
ных версий может оказаться точнее традиционной хронологии. По
достаточно убедительной гипотезе А.Т. Фоменко (32), все события
древней и ранней средневековой истории смещены создателями
традиционной хронологии в глубь времен, тогда как в действи-
тельности они произошли гораздо ближе к настоящему времени.
Любопытно, что приближенные рассуждения леоновских персона-
жей дают тот же фундаментальный сдвиг в тысячу лет, обнаружи-
ваемый версией А.Т. Фоменко в христианской хронологии.

Поразительна и судьба диктатора древности, замкнутого в
конце концов в пустом пирамидальном пространстве. Для него,
так же как и для Вадима его куб, пирамида оказалась без стен.
Мумию его не нашли, и существует предположение, что «в пира-
миде Хеопса никто так и не был похоронен» (33). Цель фараона
осталась недостижимой и пустой, но на этой пустоте был выст-
роен символ вечности. Вадим завершает свою повесть бунтом стро-
ителей пирамид. Мертвый повелитель исторгнут из саркофага,
прах его осквернен, и окостенелая пята старого раба «буднично
продавливает царственную куклу» (вып. 2, с. 250), но раб в то же
время жалел и оплакивал повелителя. Всю жизнь желавший выс-
казать ему ненависть, он теперь почти любит своего властителя.
Такое же сдвоенное чувство движет Вадимом в «его поистине
самоубийственной попытке перевоспитать великого вождя» (вып. 2,
с. 244), но, начиная с Платона, все такие беспомощные и наи-
вные попытки потерпели крах.

Итак, своеобразие структуры абсурда в леоновской «Пира-
миде» заключается в том, что огромную роль в повествовании
играет элемент взаимоперехода противоположностей: А -ДА, про-
являющийся во всем многообразии затрагиваемых романом тем.
Этот взаимопереход связан с неустранимой противоречивостью
человека вообще как биосоциального вида, а в плоскости Божь-
его творения — как существа, вместившего в себя глину и не
глину, Дух и не Дух, и это совмещение несовместимостей имеет
вселенский и вечный характер, так или иначе отразившийся на
всех персонажах.

В Библии подразумевается, что с помощью лучшей своей час-
ти человек должен преобразовать «прах земной». Так считал и Тер-
туллиан. Для него не было на этом противоречии «праха» и «жизни»
знака вечности, всеобьемлемосгииущербностиродалюдского: «Так
и Богу угодно было извлечь золото плоти из праха, который ты
почитаешь грязью, и тем искупить ее происхождение» (34).

Леоновские персонажи, вещи и явления часто утрачивают
тождественность самим себе, вплоть до своей собственной проти-
воположности. Так, в день окончательного вызревания замысла
повести к Вадиму является журналист, «назвавшийся мучительно
знакомым именем, вернее — наоборот». То есть его имя и знако-
мо, ине знакомо Вадиму.

Мы уже говорили о Шатаницком, многоликом до безлико-
сти, но такова же и противостоящая ему сила — ангел Дымков,
явленный из космических вихрей во множестве своих противо-
положных черт и черточек. На моментальном снимке восприятия
Дуни и ее спутника — Никанора Шамина — он «плывет» во всех
измерениях своего облика, который собираются зафиксировать:
«стариковская ветошь» подчеркивает юность героя, «миловидное
до женственности лицо» — взор «неукрощенной дикости», он
равно может быть как жертвой, так и палачом. Все это охватывает
предельно возможный диапазон ролей для человека, но тем не
менее «ни в малой доле не передает его истинного содержания»
(вып. 1, с. 64). Он вне пределов возможного человеческого диапа-
зона, неопределенный положительный полюс, могущий смещаться
и к отрицательному. Шатаницкий тоже многолик и безлик, но
его черты схватываются в единый фокус — «вполне земное су-
щество эпохальной тогда породы, которая посредством лести,
оперативности и социально-благополучных анкет стремительно,
минуя дипломные проверки, достигала номенклатурных высот»
(вып. 1, с. 17—18).

Неопределенным сверхъестественным существом остается
Афинагор — то ли ангел, то ли бес, то ли посредник в деле
переговоров высших надмирных сил, средоточие демонизма и
ангельства, посредствующее звено между Добром и злом. Он так
точно разглядывает сокровенные думки отца Матвея, что кажется
старику его собственным двойником, происходит «зеркалвное со-
впадение лично им испытанной яви с приключением сомнитель-
ного собеседника» (ввит. 1, с. 148). Перед нами уже комбинирован-
ный тип абсурда, возникающий на уровне интерсубъектного взаи-
модействия. Для Афинагора это еще одно из многих его перевопло-
щений (среди которъ1х и дерево, и нищий, и волънодумец, и
целый ряд еще других), а для отца Матвея это встреча со своим
двойником. Правда, не внешнего, а внутреннего плана. Эго как бъг
он и не-он вместе, в одно и то же время, абсурд противоречия,
разрешение которого намечается в трех следующих плоскостях. Во-
первъгх, Афинагор только талантливый соглядатай, сумевший под-
глядеть существенные эпизоды из жизни Матвея (реальный план
событий); во-вторых, Афинагор — человек другого мира, наде-
ленный способностью читать мысли и саму память собеседника
(фантастический план событий); в-третьих, возможно, отец Мат-
вей галлюцинирует: происходит внутреннее умножение объектов,
названное самим героем «болезненным раздвоением личности», в
результате которого он разговаривает сам с собой.

Афинагор — небесная проекция самого отца Матвея. Отсвет
ироничности лежит на признании его огромного значения для
понимания «преисподней логики XX века». Ее можно было бы
понять, если бы будущему исследователю удалось «лично по-
встречаться с Афинагором, которого, возможно, вовсе не было
на свете» (вып. 1, с. 52).

Исторический Афинагор — один из апологетов христиан-
ства, которому «приписывают малохристианское по своему духу
сочинение “О воскрешении мертвых”» (35). Оттенок двойствен-
ности, следовательно, сохраняется и в случае с известным и точ-
но существовавшим Афинагором.

Леоновский Афинагор, по первому впечатлению, не жилец
на белом свете. Его «комар с налету повалит», а с другой сторо-
ны, притом же первом свидании кажется он отцу Матвею «флот-
ским сигнальщиком» (вып. 1, с. 49, 51). Как видим, лик Афина-
гора двоится и множится в диапазоне от демонического до свято-
го проявления. Истинная сущность Афинагора отсутствует, она
как бы аннигилирует в ряду противоречивых масок. Его кажи-
мость соединяется с кажимостью самой эпохи, как бы специаль-
но возникшей для «маскировки сверхмасштабной махинации»
(вып. 1, с. 52). Так оформляется в художественном мире «Пира-
миды» осв многоликости: Шатаницкий — Афинагор и эпоха —
Дымков. Многолик и талантливый ученик Шатаницкого, добро-
порядочный Шамин — Дунюшкин жених, доверенное лицо ав-
тора и в то же время незамаскированный ли зверь из бездны,
свидетель или даже участник событий на последнем излете чело-
веческой истории.

Чистый абсурд (А = ТА) — крайнее выражение нетождествен-
ности — представлен всеми тремя подвидами:

а)	А = ~|А, без посредствующих звеньев, используется сплошь
и рядом: в незначительных эпизодах, в построении фразы, в
многочисленных рассуждениях персонажей. Но в поисках смысла
жизни индивида и общества этот локальный тип абсурда перехо-
дит уже в глобальный, и мы сталкиваемся с таким положением
вещей, когда «конечные истины... записаны на языке безумия»,
когда беспощадная авторская ирония взрывает изнанку челове-
ческого бытия, где «любое исследование жизни благодетельно,
нравственно, исторически прогрессивно, в особенности если це-
лью является поиск средств для умерщвления ее» (вып. 3, с. 58).

б)	А = 1А, но есть посредствующие звенья в виде стечения
обстоятельств и времени, способные превратить ангела Дымкова
чуть ли не в помощника сатаны, а беззащитную поповскую доч-
ку — в защитника человечества. Абсурд этого вида оказывается
близким элементу тертуллиановского парадокса, когда А ТА.

в)	абсурд типа сравнения (А, как не-А) используется в ос-
новном на локальном уровне, когда, например, Дюрсо заманивает
ангела в цирк — последнюю обитель чуда на этой грешной земле,
где «временами жестикулирующий старик походил на тысячеру-
кое индийское божество» (вып. 1, с. 106). Глобальный уровень это-
го подвида абсурда намечен в эпизоде встречи отца Матвея с мно-
голиким Афинагором (заметим еще, что имя-то у него — соедине-
ние имен древнегреческой богини Афины и египетского бога Гора),
когда земная действительность представляется лишь маскировкой
хода событий параллельного мира сверхъестественных сущностей.

Исключенное третье проявляет себя в романе во всех трех
видах. Горят и не горят дрова в волшебном камине Юлии Бамба-
леки (третье отлично от А и от не-А). Они не горят, так как не
расходуются, они горят, так как производят огонь и тепло.
Третье может выступить и как слитое единство противопо-
ложностей. Первую весточку о себе как о реальности ангел Дым-
ков подает, появляясь на фотографии четы Лоскутовых. Возник-
ший обаятельный друг семьи кладет руку на плечо отцу Матвею.
В своем плоскостном изображении Дымков надолго не задержи-
вается и исчезает с фотографии и с негативов. Он был и не был,
его фотографировали и не фотографировали, он возник и улету-
чился. Первая реакция стариков — «обратиться за разъяснениями
получившейся мистики в периодическую печать» (вып. 1, с. 38):
примерка нелепости к их семейному мирку; вторая — не примут
ли разъясняющие органы необъяснимую фигуру за иностранца:
примерка нелепости к той самой маскировочной эпохе, в кото-
рой им приходится жить. В этом «сумеречном мире» нелепость не
реальна как чудо, но вполне реальна как абсурд. Итак, ангел
Дымков присутствовал и не присутствовал на фотографии. По
мнению материалиста Шамина, гость из ниоткуда был психичес-
ким миражом, но «не меньшей реальности, чем мирозданье в
целом» (вып. 1, с. 38).

Слитое единство противоположностей, стремящееся, если
так можно выразиться, разлиться, исключить это исключенное
третье, предстает в мироздании, по Шатаницкому, перводвига-
телем и источником всякого движения «в рамках пресловутого
единства противоположностей» (вып. 2, с. 113).

Трагичным является в романе аспект возникновения ис-
ключенного третьего в результате поглощения одной из проти-
воположностей. Таков в романе гордый человек, противопостав-
ленный природе и в конечном счете «оггрироженный» ею. Зло
заметно активнее в перипетиях жизни персонажей «Пирамиды»,
которые часто забывают знаменитое предостережение Тертуллиа-
на, четко разграничивающего этические полярности: «Богу свой-
ственно все самое лучшее, а дьяволу, наоборот, самое худшее... и
нам не удастся увидеть ничего доброго, сотворенного злым, и
ничего злого, сотворенного добрым» (36). Не стал подручным
злого «мастера времени» (37) ангел Дымков, ни одно доброе
дело не удалось бесу Шатаницкому. Но забыл о душе Вадим Лос-
кутов, признав право истории или вождя на его тело. Мертвым
обрубком прежнего Вадима приходит он в отпуск к родителям с
того света. Мертвое победило живое, хотя следует признать, что
противостоять ему приходилось дьяволу.
Проблемы, которые ставит леоновский роман, находятся у
самого горизонта человеческого знания. И посколвку «все прав-
доподобно о неизвестном, недоступном нашему воображению»
(вып. 1, с. 20), то повествование довольно часто выходит за рам-
ки достаточных оснований и прибегает к помощи фантазии и
интуиции, к аргументу полного отсутствия любых оснований. Как
говорит Шатаницкий, «неизвестность по ту сторону начала пред-
ставляется потенциальным рогом изобилия» (вып. 2, с. 112). Ос-
нованием для понимания запредельных для разума вещей служат
весьма зыбкие аналогии и гипотезы. Мы уже говорили, как «за-
кон коромысла» применяется к взаимопревращению время— ма-
терия, но тем самым подчеркивается и обратное положение: бы-
тие последней реальности проглядывает сквозь будничный быт
XX столетия.

С другой стороны, по отношению к Чуду ничто не может
служить достаточным основанием. Ничтожность даровых матери-
альных благ вполне очевидна для отца Матвея: «самые что ни на
есть златые горы гималайские по ветру развеешь», если при-
мешься оделять каждого. И хотя ангел Дымков может брать «все
это ниоткуда и в любом количестве», создав тем самым матери-
альную базу для любых утопий и уподобившись Богу; чудо, по
отцу Матвею, лежит в другой плоскости и заключается «прежде
всего в самом крохотном... нарушении цинической логики бы-
тия» (вып. 1, с. 96). Иначе говоря, чудо может рассматриваться
как абсурд в системе «цинической логики». Царство здравого смысла
приводит людей в конечном счете к духовному и физическому
измельчанию. Однако и чудо двулико. На обратном полюсе кро-
хотного нарушения лежит «насильственное нарушение бесконеч-
но стройного... распорядка в мироздании, так что излечение ино-
го, даже не слишком застарелого ревматизма... пришлось бы оп-
латить поломкой целой галактики» (вып. 1, с. 96).

Таким образом, даже материальное и не слишком большое
изменение в человеке по энергетическим затратам сопоставимо с
«поломкой галактики». Вместе с тем, ввиду невероятной сложно-
сти человеческой жизни, Матвей Лоскутов готов допустить изве-
стную благотворительность зла и пороков в обществе. Допуще-
ние, конечно, не новое. Афористически формулировал его анг-
лийский философ XVIII в. Б. Мандевиль: «Чтоб стать народ вели-
ким мог, в нем должен свить гнездо порок; достатка — все тому
свидетель — не даст ему лишь добродетель» (38). В самом деле, в
обществе порочных людей необходимы законы, удерживающие
порочность каждого в принятых рамках, общество добропорядоч-
ных людей в законах не нуждается и тем самым беззащитно перед
любым отклонением от нормы.

Устранение абсурда из человеческой жизни, по мысли свя-
щенника Матвея, означает и устранение из нее чудесного, слу-
чайного, необъяснимого и таинственного. Абсолютно равновесное
общество при полном равенстве всех его членов, при отсутствии
экстремальных условий приходит к неизбежному вырождению
человека. Абсурд противостоит логике социальной энтропии.

В физике под энтропией понимают изменение количества
тепла, отнесенное к температуре, при которой оно было получе-
но, при переходе системы из одного состояния в другое. Это есть
своего рода мера беспорядка физической системы, могущая толь-
ко возрастать, и когда во Вселенной все виды энергии перейдут
в тепловую, выравняется повсюду температура, тогда остановят-
ся любые процессы в нашем физическом мире. В этом состоит
гипотеза Клаузиуса о тепловой смерти Вселенной, многократно
оспариваемая в прошлом.

По отцу Матвею, рост социальной энтропии ведет к само-
возгоранию человеческого материала, к самоистреблению людей
вообще, к превращению высших психических функций человека
в подсобные для физиологических отправлений.

Трагедия тридцатых годов на энтропийно-энергетическом
уровне заключалась в том, что во внешней жизни осуществлялся
жесточайший порядок, уменьшающий энтропию на уровне орга-
низации чего бы то ни было освященного именем вождя, тогда
как во внутренней жизни индивида хаос собственных пережива-
ний непостижимым образом сочетался с догматикой незаметного
винтика государственной машины. Люди — высший цвет биоэво-
люции — ускоренным образом переходили в наделенных разумом
роботов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это было
сведение общей многоликости к единой одноликости, послуш-
ной воле вождя, и возвращение к первобытному коммунизму.
Говоря словами К. Ясперса, «желание поступать как все, не вы-
деляться создает поглощающую все типизацию, напоминающую
на другом уровне типизацию самых примитивных времен» (39).
Примитивизация и внешняя упорядоченноств жизни в то-
талитарном обществе обеспечивает последнему возможность ак-
кумулироватв энергию каждого индивида и направить ее в нуж-
ное режимурусло. Такое общество сверхустойчиво и сверхэнер-
гично, но это куплено ценой движения по одной координате. Это
поезд, мчащийся по железной дороге, где не предусмотрено об-
ходных путей, и любое препятствие здесь катастрофично по сво-
им последствиям: в лучшем случае — сход с рельсов, в худшем —
гибель всего поезда. Тем не менее если таких препятствий не
предвидится, то рассчитать движение поезда в пространстве зна-
чительно проще, чем движение автомобиля или, тем более, са-
молета, но эти последние и не заставишь двигаться по одной
координате, да и устойчивость в них не очень велика.

Любое чудо в тоталитарную эпоху, если оно исходит не от
обожаемого вождя, должно быть приземлено и объяснено с по-
зиций раз и навсегда затверженных правил. Вот почему Никанор
Шамин, взмывший на лыжах над Москвой, должен опасаться не
только того, чтобы не сломать шею, но и того, чтобы «не припи-
сать слишком уж дикую проделку произволу потустороннего про-
исхождения» (вып. 1, с. 61). Невероятное — не существует. Мили-
ционер, заметивший, как иррациональная сила мельтешит у од-
ного из коней бронзовой квадриги Большого театра, намереваясь
усадить туда, и задом наперед, студента-рационалиста, «взялся
было за свисток», но «невероятность подобного происшествия,
не совместимая с обязательным для милиции мировоззрением,
заставила его благоразумно отвернуться от наваждения» (вып. 1,
с. 62). Точно так же старо-федосеевские матушка и батюшка, «при-
ученные к благоразумию не подмечать в жизни вещей сомни-
тельных» из-за боязни «разойтись с начальством в оценке на-
блюдаемого факта... и виду не подали, что видели нечто» (вып. 2,
с. 118). Но что взять с них, если уже и ангел Дымков (при его-то
возможностях!), создав из ничего роскошные чертоги для Юлии
Бамбалски, предпочел, чтобы внешне они напоминали «нищую
развалину», «дар номенклатурного «поклонника средней руки и
в отставке» (вып. 2, с. 144).

Все необходимо выровнять по одной линейке, даже чудо.
Как говорит товарищ Морошкин, активно протестующий против
летающего пальто ангела: «Если оно и поется, будто мы роди-
лись, чтобы сказку сделать былью, то не следует ли уточнить —
в каком именно направлении» (вып. 3, с. 103).

Поэтому можно сказать, что многоликость естественных и
сверхъестественных персонажей (А = Ар А2, Aj...) сжата стремле-
нием к внешней одноликости поведения (Ар А3... = А). Эта
же тенденция обнаруживает себя в самых разнообразных прогно-
зах относительно будущего человеческого рода; самый пессимис-
тический из них дает, конечно, Шатаницкий: по его мнению,
человечество уплотниться до «бархатистой розовой плесени»
(вып. 1, с. 15), и всякая индивидуальность, конечно, исчезнет.
Впрочем, еще «в 1870 году Буркхардтв своих “Размышлениях о
мировой истории” писал о будущем следующее: “Способность к
рассуждению будет вьпеснена готовностью к подчинению, еди-
ничное и множественное — целостным и единым. Вместо культу-
ры речь будет идти только о существовании”» (40), предваряя
тем самым многочисленные предсказания, возникшие уже на ос-
нове опыта тоталитарных режимов XX века.

§ 2. Абсурд и троичный код бытия

Особую роль в леоновском повествовании играет закон пре-
дельного умножения объектов без расширения занятого ими про-
странства. В уже цитированном прогнозе Шатаницкого о гряду-
щем уплотнении человечества «до ста миллиардов особей на чаш-
ку Петри» (вып. 1, с. 15) мы встречаемся с версией, что дорога
экспансии в окружающее космическое пространство перед чело-
вечеством закрыта.

Талантливый ученик корифея, по кличке Откуси, обнару-
живает колонию мыслящих грибов и пишет диссертацию о том,
что именно они — первопредки человека разумного. Залихватская
кличка исследователя и несъедобность обнаруженных грибов —
это абсурд внешнего противоречия, быстро обрастающий новыми
подробностями. С аллюзией на действительно имевшие место скан-
дальные истории, связанные с дарвиновской теорией эволюции,
выводящей человека от человекообразных обезьян, писатель рас-
сказывает о визите почтенных старцев от науки и искусств в ве-
домство Шатаницкого с нижайшей просьбой повысить статус пред-
ков «на уровень гриба съедобного» (вып. 1, с. 15). Но ведь в таком
случае, имей он действительно место, человечество, по всей веро-
ятности, съело бы своих прародителей. С другой стороны, как фор-
ма жизни грибы, несомненно, предшествовали разумной жизни,
которая, по мнению Шатаницкого, все более уплотняется, и на-
чало жизни смъжается с ее концом, тогда как в Божьем твореньи
человека сохраняется не только последовательность возникнове-
ния последнего, но и его отдельность и отделенность от всего
сотворенного ранее. Так, на шутливом уровне, возникает довольно
серьезная тема раздвоения начал, борьбы сатаны и Бога на всем
протяжении леоновского повествования. С другой стороны, можно
считать разумные грибы последней стадией эволюции предыдущей
цивилизации, а человеческий разум второй попыткой Бога или
природы осознать себя. В этом содержится намек на цикл, на уни-
версальную живучесть разума. Но стадию мыслящих грибов нельзя,
конечно, признать победой сатаны над Богом.

Мы видели, что, осуществись желание старцев на деле, при
допущенных выше условиях, мыслящий род людской мог бы и
не появиться. Разум должен быть достаточно ядовитым, чтобы
защитить себя от желаний других и своих собственных. В письме
Устину Зуеву Матвей Лоскутов пишет: «Нас взяли на заманку
всемирного братства. Боюсь, что вскоре Господь накажет нас ис-
полнением желаний...». В восприятии Матвея события социальной
истории прочно связываются с природными неурядицами в еди-
ной ткани общего кризиса человечества: «В год, как Кирова уби-
ли, жестокое поветрие порвало обшивку купола, и через дыры
вместе с голубями ворвались недуги подобных зданий, покину-
тых Богом и людьми». То же несчастье касается и индивида. Не
Бог лишает человека разума, а он сам выскребает «разум из соб-
ственного черепа своего» (вып. 1, с. 32). Но сам отец Матвей ли-
шается если не разума, то здравого смысла и, алкая чуда, «по
часу и дольше» лежит на полу выстуженного зимой храма, про-
мерзая до могильного озноба и пытаясь понять загадки бытия. В
полуторачасовом размышлении священник вспоминает и свое дет-
ство, и детство человеческого рода, и бесплодный поиск косми-
ческой родни во Вселенной, и даже о «замкнутом одиночестве
Демиурга, звездно взорвавшемся некогда блистательной россы-
пью миров» (вып. 1, с. 33). В последнем случае священник мыс-
ленно забредает в теоретическую физику пятидесятых годов (Все-
ленная — результат Большого взрыва). Таким образом, макси-
мальное ограничение внешнего пространства способствует глу-
бинному удалению во времени. То же проявляется и в открове-
нии его св!на Вадима, поведанном Никанору в полубольном со-
стоянии, при тусклом свете огарка свечи, на грани отхода в ла-
герное бытие. Странный же гид Вадима в его бредовых видениях
считает, что эта черта русского национального характера позво-
ляет «укрыться в безграничных просторах внутри себя, и пускай
убивают то, что осталось снаружи» (вып. 3, с. 9). Что же касается
дочери священника, то она смогла проникнуть за плоскую дверь,
нарисованную на колонне храма, и за счет полной утраты одной
пространственной координаты приобрести практически безгра-
ничное время для прогулок вместе с ангелом. Когда вслед за
ними устремилась попадья, то ее окружила «необъятная, как дети
рисуют ее на картинках, безмолвная желтая пустыня без единой
живой отметины» (вып. 1, с. 47). Итак, с одной стороны, пустыня
необъятная, а с другой — нарисованная. Детский рисунок плос-
костей и лишен перспективы. Двинувшись в погоню за дочкой,
Прасковья Андреевна как бы шла и не шла, ибо, оглянувшись,
не обнаружила своих следов. В этой сфере бьпия можно пробежать
друг сквозь друга, как в мире видений. Здесь неслышно льется
вода (нераспространимость звука в пустоте), а в льющихся лив-
нях невозможно вымокнуть. Пустыня выглядит бесконечным дву-
мерным пространством, потерявшим объемность. Любопытно, что
и интерпретатор Дуниных видений Никанор Шамин сообщает их
автору-персонажу в замкнутом пространстве когда-то жилого по-
мещения, а теперь отгороженного от всего мира шквалом непого-
ды. Леоновские путешественники во времени принадлежат редко-
му психологическому типу взаимообратного расширения и сжа-
тия духовного и физического пространства, ярко переданному
Д. Андреевым в его «Розе мира»: «Именно в тюрьме, с ее изоля-
цией от внешнего мира, с ее неограниченным досугом, с ее
полутора тысячами ночей, проведенных мною в бодрствовании,
лежа на койке, среди спящих товарищей — именно в тюрьме
начался для меня новый этап метаисторического и трансфизичес-
кого познания» (41).

С достаточной степенью приближения можно утверждать,
что в «Пирамиде» властвует не двоичный, а троичный код ми-
роздания. Скажем, когда отец Матвей лежит распластанным на
плитах храма, ему приходит в голову вопрос: «Но если в мире,
где подразумеваемое нечто глубокомысленно переливается из пу-
стого в порожнее, эволюция осуществляет единственно осмыс-
ленное стремленве к высшему совершенству, тогда что же явля-
ется ее движителем — соревнованве с Божеством, ностальгичес-
кая тяга ко вратам рая или нвшешняя, во главу угла поставлен-
ная коммунальная обслуга расплодившихся землян?» (вып. 1, с. 33).
Можно увидеть, что в мире выделены три существенно разных
состояния мира: «пустое», «нечто», «порожнее» — и три первич-
ных «движителя». История мироздания не слишком соответствует
здравому смыслу, но современной астрофизике — вполне. Как
считают ученые, «в истории Вселенной, по-видимому, был пе-
риод, когда она была практически пуста, свободна от обычной
физической материи, и модель пустой Вселенной описывала тог-
да ее эволюцию» (42).

А вот среди обитателей Старо-федосеевского некрополя за-
ходит спор о роковом для монотеистических религий вопросе — о
происхождении «скорби земной» при условии всеблагости Бога.
«Никанор, по аналогии с двойными звездами, выразил смелую
догадку на счет Добра и зла, будто не одно единственное, а
целых два равноправных и взаимополярных начала своим враще-
ньем вокруг третьего надмирного и лишь помышляемого Супе-
робъекта балансирно обеспечивают гармонию Вселенной» (вып. 1,
с. 35). Эго опять-таки троичность кода бытия: Добро, зло и некий
Суперобъект, а кроме того, превосходная модель, объясняющая
некоторые странности взаимоотношений этических противопо-
ложностей. У двойных звезд «маленькая звезда “главнее”, так как
имеет большую кинетическую энергию и момент вращения. По
аналогии можно вспомнить о ложке дегтя, портящей бочку меда,
и о том, что нету худа без добра. Можно добавить еще, что “об-
мен массой в массивной двойной системе спасает ее от распада”» (43).

Дьякон Аблаев толкует «зло как контроль над излишним
милосердием Добра». Следовательно, по его мнению, сумма Доб-
ра и зла должна оставаться постоянной, и зло оказывается произ-
водным от излишка Добра, и тоже, наверное, можно привести
пословицу: «Лучшее — враг хорошего». Или несколько иначе:
«От добра добра не ищут». Логика здесь не двузначная, а одно-
значная. У отрока Егора «беда диктуется преизбытком статическо-
го электричества, производимого все возрастающим... трением
народов и особей друг о дружку». Здесь беда тоже производная от
библейской заповеди: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняй-
те землю, и обладайте ею» (44) — и тоже однозначная логика, в
которой, однако, умноженное Добро обращается в свою проти-
воположность. Могильщик Финогеич придерживается двузначной
логики, где есть истина и заблуждение. А «за шесть суток созда-
ния мира даже у Творца не могло обойтись без технических про-
машек» (вып. 1, с. 35). Завершая дискуссию, Матвей Петрович
снова возвращается к троичности: «небесная благодать» изливает-
ся на людей пылающей плазмой с «равновеликими открытиями
по обе стороны Добра и зла». Плазма эта — нечто третье, исклю-
ченное третье, выступающее как слитые этические противопо-
ложности. И наконец, по Матвею Петровичу, «Адам был задуман
Богом как промежуточная рабочая ипостась между собою и анге-
лами с подчинением последних человеку» (вып. 1, с. 36). Еретич-
ность отца Матвея проступает здесь совершенно отчетливо: замы-
сел не удался Господу. Между людьми, ангелами и отпавшими от
Творца ангелами возникли более сложные отношения. Человечес-
кий и ангельский материал обнаружил свою неподатливость.

Присмотримся к авторскому заявлению в самом начале пове-
ствования. Это предвестие и прогноз, выстроенные по всем зако-
нам концентрированной суггестии. Буквально стоя одной ногой в
могиле, находясь в творческом и жизненном цейтноте, не рассчи-
тывая «завершить свою последнюю книгу» не столько «по совету
друзей», сколько по велению необходимости, автор публикует
«Пирамиду» «в ее нынешнем состоянии». Это его последняя и свя-
тая воля. Проваливаясь в черную дыру смерти, автор желает изло-
жить будущее той Вселенной, из которой он уходит. Своей соб-
ственной смертью Леонид Леонов как бы еще раз подчеркивает
то, что в цейтноте находится все человечество, а не инобытий-
ность своего отнюдь не благостного пророчества. Но «прогноз ни-
когда не бывает нейтральным. Правилен он или неправилен, про-
гнозирующий анализ неизбежно вызывает побуждение к действию»
(45). Возможно, поэтому с самых первых строк авторского преду-
ведомления, кроме ясно очерченных бывшего бьпия (вчерашнее
добрососедство людей), будущего, «когда обезумевшие от собствен-
ного кромешного множества люди атомной метлой в запале само-
истребления смахнут себя в небьпие» (вып. 1, с. 6), выдвигается и
настоящее инобытие, где царит неопределенность, могущая поро-
дить чудо и отсрочить агонию человечества. Правда, всего лишь на
«пару столетий». Но надежда существует. У людей не должны опус-
каться руки в жутком интервале меж спасением и гибелью. Эта
неокончательность решения находится в странном соответствии с
авторским сном, по свидетельству Ольги Овчаренко, приснив-
шимся ему в девятилетием возрасте: «Он увидел Господа, начав-
шего было творить над его головой крестное знамение, но по
какой-то причине его незавершившего» (вып. 1, с. 4).

Разумеется, здесь часть превращается в целое: не мальчика
в его раннем детстве, а мужа, по совокупности всех его прозре-
ний и заблуждений, и благославляет, и не благославляет Творец,
впрочем, как и весь род людской.

А сам писатель, приступая к своему творению, испытывает
как бы робость, и потому передает функции повествователя ге-
рою-рассказчику. Но происходит удивительная метаморфоза: пос-
ледний становится слушателем и интервьюером других леоновс-
ких персонажей.

Точкой отсчета в повествовании становится положение авто-
героя между свободой и неволей, жизнью и смертью. «Отдыхая от
судьбы», выбирает он далекий маршрут «за горизонт видимости» к
Старо-федосеевскому некрополю, тоже доживающему последние
дни. Тише воды, ниже травы надо было бы вести себя провинив-
шемуся перед властью писателю, а уж никак не знакомиться со
службой в заброшенном храме. В смысле государственной благона-
дежности намеченная им прогулка абсурдна. Именно в текущем
настоящем автор фиксирует расширяющийся момент неопределен-
ности. Стоя на пороге храма, рассказчик волен уйти, для этого
есть еще «целый миг», но «одержимость... оказалась сильнее непо-
нятного страха». Это, конечно, не инстинкт самосохранения, кото-
рый всегда понятен, а предчувствие духовного преображения. Вход
в храм раскрывает другие горизонты, и вместо отказа от ремесла у
писателя-персонажа рождается замысел «размером в небо и емкос-
тью эпилога к Апокалипсису». Он входит в храм, угадав срок
ухода Божества, когда церковь становится «пустой и просторной»,
и, как бы выполняя волю ушедшего, начинает творить свой соб-
ственный мир, заметив, однако, что в храме незадолго до него
уже закончилась «сокровенная эпопея из тех, что заслоняются от
нас шумной повседневностью». Повседневность — это область здра-
вого смысла, привычкой разрушающего чудо. Автор-персонаж ото-
двигает завесу будничности, и отсвет нереальности ложится на
излагаемую им историю: «По тогдашнему настрою моему немудре-
но было увидеть, как, чуть отслоившись от колонны, он < изобра-
женный ангел> молча, вполоборота, по странной птичьей повадке
сверху вниз, произнес подружке неуслышанное мною слово, в
ответ на которое она обронила такую же рассеянную и неразгадан-
ную улыбку» (вып. 1, с. 9—10). Живой и неживой ангел, распола-
гающийся в двумерном и «чуть» в трехмерном пространстве, гово-
рит молча, избранными словами, что слышит только адресат, от-
вечающий ему такой же немой улыбкой.

Абсурд типа объектного противоречия (А и не-А) переведен
здесь в интерсубъектный план и связан с установлением связи
двумерного и трехмерного пространства, той, которая в полной
мере проявится потом в прогулках Дуни по времени. Внешнее
чудесное властно вторгается во внутренний мир автогероя, где,
говоря словами М. Хайдеггера, «потрясающее уже стряслось... все,
что есть, вытряхнуто из своего былого существа» (46). Рассказчик
становится горящим домом, из которого бегут души всех его
прежних замыслов.

Дальнейшие собьпия подтверждают, что автогерой рассле-
дует уже случившееся происшествие: командировку ангела из-за
окраинных пространств сюда, на Землю. Финогеич, отец Ника-
нора Шамина, почти в самом начале повествования информирует
следователя о последнем появлении ангела на старо-федосеевс-
ком кладбище: «Совсем недавно один такой, заблудшийся в здеш-
них дебрях и весь в глине закостенелый, как раз на сей скамей-
ке, где ты сидишь, беззвучно слезу уронил о своей участи на
чужбине, если считать Землю местом его лишь временной дея-
тельности...» (вып. 1, с. 11).

Действие начинается предвоенной осенью, и автор вроде сам
недоумевает: «Но если война началась уже в будущем июне, то как
в указанный срок могла уложиться более чем десятимесячная ста-
ро-федосеевская эпопея, на моих глазах завершившаяся крушени-
ем помянутого некрополя?» (вып. 3, с. 240). Но, как мы видели, и
некрополь, и храм, в котором появляется автор после конца эпо-
пеи и, следовательно, после разрушения тех мест, куда он попада-
ет, существует. Поэтому храм и старо-федосеевская обитель и раз-
рушены, ине разрушены. Этот двоичный код бытия преодолевает
трагичность инобытия — творческого воображения автора. Подоб-
но ангелу Дымкову, держащему на ладони мириады миров, на
старо-федосеевском пожарище рассказчик подставляет ладонь, чтобы
удержать искорку пламени — мир своей только что сложившейся
книги, где одновременно существуют прошлое, настоящее и буду-
щее. Поэтому, говоря словами Оригена о Боге, в авторском миро-
воззрении «“всегда сегодня”, ибо нет у Него “вчера” ...нети “зав-
тра”, новее сопряженное... Его безначальной и вечной жизни вре-
мя есть ддя Него сегодняшний день» (47). В реальность конца трид-
цатых годов вторгаются реалии конца XX века и его начала; после-
будущее человечества продолжается на миллиард лет вперед, а в
теоретических размышлениях персонажи постоянно обращаются к
исходной точке библейского или физического сотворения мира.
Повествование развертывается в духе творения по Августину Бла-
женному «не во времени, но вместе с временем» (48), в трех вре-
менах, сосуществующих в человеческой душе: настоящем прошед-
шего, настоящем настоящего и настоящем будущего — памяти,
созерцании и ожидании (49).

Бог, Демиург, Мастер — безусловно, главенствующее и выс-
шее начало в этом разворачивающемся мироздании, где как бы
одновременно сосуществуют все эпохи человеческой цивилиза-
ции. Но обсуждая мироустройство, леоновские персонажи выска-
зывают еретические мысли, близкие неканоническим евангели-
ям. В частности, и Финогеич, и Шатаницкий согласились бы с
утверждением Евангелия от Филиппа: «Мир произошел из-за
ошибки. Ибо Тот, кто создал его, желал создать его негибнущим
и бессмертным. Он погиб и не достиг своей надежды» (50). По
Шатаницкому, размолвка Бога и ангелов — результат Божествен-
ной ошибки, выразившейся в сотворении человека. Но ссора Творца
и будущего дьявола изложена так, что заставляет подозревать
некое Сверхначало, ответственное за все случившееся, но остаю-
щееся вполне скрытным.

Не известно, почему «среди высшего ангельства распрост-
ранились слухи о предстоящем переводе под начало неслыханно-
го фаворита под названием “Человек”», причем еще до создания
последнего. Гипотетическое и никак не поименованное Сверхна-
чало синхронизирует действия будущих противоборцев. Как толь-
ко слухи подвигли «маршала сил небесных» явиться к Мастеру,
тот только что закончил работу. Решение Создателя еще не при-
нято, но здесь снова мы сталкиваемся с говорящим молчанием,
«указывающим гостю на неминуемую отставку» и вызывающим
роковой вопрос: «Как мог Tbj созданных из огня подчинитв со-
зданным из глины?» Подчиненный проникает в тайный замысел
Бога и, более того, способен предвидетв, что созданий из глины
появится множество, хотя создан толвко один экземпляр, да и то
толвко наполовину, ибо Божья искра еще не коснулась творения.
Остается допустить еще одно Сверхначало или признать, что про-
никновением в замысел Творца будущий сатана ему же и служит.
На догадку подчиненного Господь отвечает молчаливым прика-
зом, землетрясение раздвигает горы, и в «гигантскую щель» про-
валиваются «провинившиеся легионы сил небесных» (вып. 1, с. 70).

«Благую причину всего, — писал Дионисий Ареопагит, —
можно выразить словами многими и немногими, но также и пол-
ным и абсолютным отсутствием слов» (51). Леоновский Господь
предпочитает действовать молча, но причина вышеизложенного
происшествия в том, что Бог обиду принял за преступный замы-
сел, превратив тем самым обиженного маршала в преступника.
Такое непонимание своего ближайшего подчиненного бросает тень
на всеведенье Господа и заставляет видеть в нем всего лишь Ма-
стера и Демиурга, некую передаточную станцию между Создате-
лем и созданьем. Намек на троичность основ мироздания имеется
и в книге Еноха, на чью земную версию претендует «Пирамида».
Господь сообщает своему избраннику тайну, сокрытую даже от
ангелов. «Прежде всех видимых вещей из невидимых он сотваряет
два таинственных начала — Адаель и Архас, из которых выходят
два эона — эон света и эон тьмы», а уж из них создаются «воды,
небеса и бездна, т. е. те элементы, которые, по библейскому ска-
занию, предшествуют первому дню творения» (52). Это крайне
интересная попытка заглянуть за горизонт событий, описывае-
мых в Библии. Современные теологические комментарии тоже
признают, что «земля могла существовать уже миллиарды лет до
первого “дня” сотворения, хотя и не говорится, как долго» (53).
Образ августиновского Творца, сотворяющего из ничего и мир,
и время (так что не имеет смысла вопрос, что было до творения),
тем самым существенно корректируется. В леоновской версии апок-
рифа Еноха тоже предполагается «некая сила, стоящая над людь-
ми и богами, нечто, контролирующее развитие Вселенной» (54),
с тем уточнением, что молчаливый Бог в «Пирамиде» все-таки
один, и ему некому открывать свои тайны. О них можно лишь
догадываться по оговоркам Шатаницкого, претендующего на роль
того самого «маршала ангельских сил» и излагающего свои вос-
поминания Никанору Шамину.

Итак, будущий сатана мысленно прибегает к умножению
объектов. По одному еще недосотворенному человеку он заключа-
ет, что появится множество людей. Бог по одному вопросу первого
приближенного определяет его вину и вместе с ним виновность
«легионов сил небесных», отправляя их в ссылку на ту же плане-
ту, где расположится рай первопредков человечества. По словам
Шатаницкого, «библейская история вытряхнула из бьпия прови-
нившиеся легионы сил небесных» (вып. 1, с. 70—71). Но отрица-
ние бытия, «вытряхнутость» из него, как видим, еще не означает
провал в небытие. Следовательно, в начальном эпизоде размолвки
начал мы имеем дело не с двоичным, а с троичным определением
статуса каждой вещи: бытийным, небытийным и инобытийным.

Можно считать, что Земля стала инобытием отвергнутых Бо-
гом ангелов, а с другой стороны, нарушивших Божественный зап-
рет Адама и Евы. Не состоявшуюся же немедленную кару Адама
(ведь Бог, как мы помним, пообещал ему смерть) можно истол-
ковать как то, что смерть и инобытие для Творца в этом случае
совпали, стали как бы небьпием для Адама и его потомков. Ковар-
ный план Шатаницого отмыть человечество от грехов в термоядер-
ной купели всего лишь означает, что и для него инобытие людей
совпадает с небытием, и тогда отрицание последнего — истинное
бытие и возвращение к Богу. Однако неудача Шатаницкого пока-
зывает. что статус инобытия изменился и для Творца. Отрицание
неопределенности человеческого бьпия теперь не может бьпь ис-
тиной. Оно может бьпь только ложью (в данном случае смертью)
или новой неопределнностью, а это вновь приводит нас к трех-
значным логическим системам Лукасевича и Рейтинга.

Мы уже видели, что вопросы об истинности человеческого
бьпия вообще и познания в частности становятся драматически-
ми узлами, определяющими все поведение главных и частично
второстепенных персонажей леоновского повествования. В полном
согласии с библейской мудростью, полюс многознания не со-
впадает с полюсом спасения. Даже более того: устами многознаю-
щего Шатаницкого говорит князь тьмы, ангел Дымков предпо-
читает показывать будущую историю людей, но никак не расска-
зывать. Да и о чем бы он мог поведать, если в его «краях все
кругом настолько громадно, что... времени не хватит хотя бы
рассказать... о самом ничтожном, как оно совершается там» (вып. 2,
с. 125). В человеческом понимании «совершающееся медленно» мож-
но передать отдельными словами. Длительные процессы требуют
ускоренной фотосъемки. В конце концов в странствиях по време-
ни вместе с Дуней Дымков прибег именно к этому принципу. Но
«там», в истинном и большом мире, медленность процессов и
медленность рассказывания — взаимосвязанные понятия. Там слово
вообще означает много, ибо близко творящему началу и Богу,
предпочитающему пользоваться неизреченной мудростью и мол-
чанием, воплощающим в себе неисчислимое множество смыслов.

Зло в романе, как везде и всюду, гораздо более говорливо и
целеустремленно. Версии человеческой судьбы, которые оно на-
вязывает людям, в том числе и автору-персонажу, не оставляют
никакой надежды. Конец — это «самовозгорание человечины»,
абсолютно равновесное состояние пчелиного улья или муравей-
ника. Как достаточно откровенно объясняет Шатаницкий в бесе-
де со своим первым учеником Шаминым, смерть человечества
для него — самый веский аргумент в древнем споре с Богом:
«Тут для нас с вами самое важное горелым смрадом в шесть
миллиардов туш в лик ему шарахнуть» (вып. 1, с. 79). Дьявол
явно забывается. Увлеченный идеей мести, он забыл, что шесть
миллиардов человек будут жить на нашей планете лишь к концу
XX века, а пока, по романному времени, идут тридцатые годы.
Но тем самым в романе определен и самый короткий срок техно-
логической эры человечества. Рубеж второго и третьего тысячеле-
тия. Забег дьявола в будущее выглядит особенно зловещим, если
вспомнить, что он соотносим с предсказанием авторского зачина.
И в авторском откровении не действует дух поговорки: «Ум —
хорошо, а два — лучше». Множество умов порождает не умно-
женный ум, а безумие самоуничтожения. Умножение объектов
(умов) выступает здесь как деление объекта (мыслительных спо-
собностей). Похоже, что людям нечего ждать, кроме ада здешней
настоящей и будущей и даже потусторонней жизни. Но, как го-
ворит Н.А. Бердяев, «существование вечного ада означало бы са-
мое сильное опровержение существования Бога», и поэтому сле-
дует допустить самоосуждение грешных душ и их «преображение
светом» (55). В католицизме это разрешилось введением третьего
места пребывания душ — чистилища.
Если внимательно приглядеться к христианству, то легко
можно увидеть, что его логика троична. Есть Бог-Отец, Бог-Сын
и Бог Дух Святой. Четвертое начало исключено. В притчах еванге-
лий можно увидеть и «да», и «нет», и своеобразное «да-нет»,
проясняющееся для одного разбойника в рай, а о другом не гово-
рится (56). Девяносто девять, вообще говоря, больше одного, но
одна заблудившаяся овца может оказаться ценнее девяноста девяти
незаблудившихся (57). Казалось бы, несгибаемые арифметические
истины меняют свой облик настолько, что делают сомнительным
знаменитое возражение неоплатоника Порфирия против всемогу-
щества Бога: «Богне все может... когда мы складываем дважды два
и получаем четыре, он не может сделать, чтобы получилось сто»
(58). Троично и начало мира по Иоанну: «В начале было Слово, и
Слово было у Бога, и слово было Бог» (59). Как видим, выдвинуто
три версии о первоэлементе, составляющем своеобразное триедин-
ство: первично Слово, первичен Бог, первично некое единство
Слова и Бога. Здравый смысл немедленно потребует ответа: кто же
первейший? И не получит его в рамках двузначной логики. В рам-
ках трехзначной логики ответом может быть неопределенность,
проясняющаяся в зависимости от ситуации.

Подобным образом в романе Леонида Леонова нельзя при-
писать статус безоговорочной истинности или ложности научным
знаниям. Одно здесь выступает под маской другого, и вдруг на
последнем витке истории (в интерпретации Шамина) обнаружи-
вается, что ученые «под предлогом неисчислимых райских благ...
последовательно низводили род людской из сынов Божьих в тол-
пу, в податную чернь, в экспериментальное социальное стадо и
дальше... — в красную вонючую рвань, в желтый ноздреватый
уголь, в липкий и стелющийся радиоактивный пар». Тем не ме-
нее, по ироничному замечанию автора, атомная катастрофа и
есть «истинный апофеоз разума» (вып. 3, с. 74).

Обратим внимание, что ад осуществляется не сам по себе, а
«под предлогом райских благ». Со стремительным восхождением
науки связывают обычно прогресс человечества, но на самом
деле это всего лишь превращение одного признака прогресса в
самостоятельный объект, тогда как по ряду других признаков
человечество так же стремительно откатывается назад. По словам
Е. Вигнера, «в природе не существует явления, которое мы мог-
ли бы сравнить с внезапным развитием науки, не подчиняю-
щимся каким-либо видимым закономерностям, за исключением,
может быть, конденсации пересыщенного пара или детонации
особо капризных взрывчатых веществ» (60). И физик высказыва-
ет опасение, не разделит ли наука судьбу приведенных им при-
меров, т. е. проотрицает себя раньше, чем успеет аннулировать
человечество. В известном смысле этот вариант и излагается Ника-
нором: люди частично уцелели в грандиозном столкновении двух
полярно заряженных человеческих обществ, но навсегда утратили
интерес к науке, хотя к хорошему это тоже не привело. В про-
щальном эпизоде из будущего люди низведены до уровня дичи
для полчищ крыс. Обобщая, можно сказать, что люди и живот-
ные поменялись местами. Будет ли обратное превращение? Пре-
вратятся ли люди, наученные горьким опытом, в охотников?
Преодолеют ли они кризис, загнавший их под землю? Ответ, на
первый взгляд, отрицателен. Люди свыклись и утратили память о
былом, а «если свыкнуться немножко, любая действительность
способна обеспечить еду и кровлю, а беспамятность доставит по-
кой душевный» (вып. 3, с. 87).

Однако для Вселенной пульсацию взаимоперехода мате-
рия — время автор допускает. Как уже говорилось, в рамках дву-
значной логики, где истине приписано значение единицы, а лжи
— нуля, цикл взаимопереходов может быть записан формулой:
(X ZD1Х)Л(1Хо X). Ее ложность можно показать, пользуясь изве-
стными правилами логического следования (импликации) и ло-
гического умножения (конъюнкции).

X	1х	х=>“|х	“|х=>х	(Х=>1Х)л(1Х=>Х)
0	1	1	0	0
1	0	0	1	0

Не обращаясь к судьбам Вселенной и человечества, можно
считать, что в классической двузначной логике пословица «Нет
худа без добра, а добра — без худа» является ложным высказыва-
нием. В трехзначной логике Лукасевича отрицание и импликация
даются следующими матрицами:
X	1х
1	0
1/2	1/2
0	1

Х\У	1	1/2	0
1	1	1/2	0
1/2	1	1	1/2
0	1	1	1

Конъюнкция же определяется как минимум значений аргу-
ментов X л Y — min (х, у) (61). Здесь формула вышеупомянутой
пословицы уже не будет тождественно-ложной. Пользуясь ука-
занными правилами, получим:

X	1х	Хо)Х	)ХоХ	(X^lXWlX^X)
1	0	0	1	0
1/2	1/2	1	1	1
0	1	1	0	0

Как видим, система Лукасевича допускает истинность цик-
ла взаимопереходов противоположностей. Более того, допустимо
бесконечное повторение таких циклов. Мир неокончателен, по-
скольку обладает неопределенностью, отрицание которой есть тоже
неопределенность («золотая середина» нашей таблицы).

В трехзначной логике Рейтинга отрицание неопределенности
ложно, и она имеет следующие матрицы отрицания и импликации:

X	1х
1	0
1/2	0
0	1

Х\У	1	1/2	0
1	1	1/2	0
1/2	1	1	0
0	1	1	1
Конъюнкция определяется так же, как и у Лукасевича:
X Л Y = min(x, у) (62). Эта трехзначная система близка классичес-
кой двузначной логике и в том, что цикл взаимопереходов про-
тивоположностей оказъ!вается ложным на всех наборах значений
истинности.

X	1х	х=.1х	1х=.х	(X^lXWlX^X)
1	0	0	1	0
1/2	0	0	1	0
0	1	1	0	0

В системе Рейтинга несколъко иначе, чем у Лукасевича,
определена и импликация. Но в нашем случае основным является
именно различие в отрицании неопределенности. Как легко ви-
детъ, гибридная система с отрицанием Лукасевича и импликаци-
ей Гейтинга приводит к истинности формулу цикла превращений
противоположностей. Вся разница между обеими трехзначными
логиками (относительно нашего цикла) в отрицании неопреде-
ленности, неопределенной по Лукасевичу и ложной по Рейтингу.

Какова же судьба целой системы неопределенностей и их
отрицаний в смысловом поле леоновской «Пирамиды»? Она про-
являет себя на всех уровнях, с самых первых строк авторского
предвестия о грядущем заключительном катаклизме. Автор не зна-
ет, разразится ли скоротечный вариант или чудо задержит на два
века провал человечества в небьпие. Конечно, ни здесь, ни далее в
повествовании мы не встретим утверждений типа: «Ложно, что не
верно, что будущее человечества является неопределенным» (отри-
цание Рейтинга), или: «Неопределенно, что не верно, что будущее
человечества является неопределенным» (отрицание Лукасевича),
поскольку автор не собирался превращать смысловое поле «Пира-
миды» в полигон для испытания именно этих трехзначных логик.
Но зато сколько самых разнообразных других вводит автор: и «цеп-
кую женскую», и «Божественной размолвки», и «преисподнюю»,
и «Господнюю» — все они в той или иной мере выходят за преде-
лы классической двузначной. Отсюда и вытекает значение трех-
значных систем как простейших примеров такого выхода.

Нет прямых отрицаний неопределенности в авторском пре-
дисловии, но косвенно, полунамеком оно дано уже упоминанием
апокрифа Еноха, давным-давно сказавшего об «ущербности чело-
веческой природы». А кроме того, Леонов говорит и о новых «хозя-
евах омолодившейся планеты», и возможно, здесв не имеются в
виду KpBicBi, надежда на возвращение человека разумного остается.

Глобально неопределенность проявляет себя как инобытие,
нечто среднее между бытием и небытием. Инобытиен не до конца
сформированный человек Мастера, Демиурга или Бога. Роковой воп-
рос, заданный Создателю будущим сатаной, и вся последующая
деятельность последнего направлена на отрицание человеческой ино-
бытийности. Дьявол не достиг успеха, но ложной его деятельность
не была, она почти привела к успеху, едва-едва не согласился отец
Матвей благословить исход человечества в пропасть, но совершенно
мелкой шероховатости оказалось достаточно, чтобы задержать чело-
вечество у края пропасти. Скорее всего, деятельность дьявола оказа-
лась неопределенной. А это значит, что действие протекало до сих
пор в логической системе, допускающей бесконечное повторение
циклов взаимопереходов противоположностей. С другой стороны, и
действия Бога по устранению той же неопределенности не оказа-
лись ложными, а именно неопределенными.

Земной вариант совпадения усилий Бога и дьявола, но с
противоположными значениями для священника Лоскутова дает
история несостоявшегося воскрешения его сына Вадима.

Христос, по мысли отца Матвея, настолько отдал себя лю-
дям, вошел составною частью в их гуманистические идеи, что
исчерпал себя, утратив всемогущество и всеведение, и, следова-
тельно, «приспело Ему время отстраниться от опеки, оставить людей
наедине с собою» (вып. 2, с. 14). Но в раскаленных болезнью сон-
ных грезах батюшки люди, построившись в гигантскую колонну,
сами уходят от Христа в неизвестность. А бывший Бог слабогру-
дым странником останавливается за спиной священника, испыты-
вающего странное «гадкое и сладостное удовлетворение по поводу
наконец-то достигнутого равенства с падшим государем» (вып. 2,
с. 17). Матвей все-таки готов предложить страннику чуланчик, где
занимался сапожным ремеслом и где скоро прикорнет его сын
Вадим, отпущенный из преисподней в качестве движущегося мер-
твеца, сохранившего все внешние черты сына, но утратившего
живую душу. И если за богохульство наказывает отца Матвея Бог,
то это совпадает с наградой дьявола. Значит, Добро и зло работают
вполне сговорчиво и синхронно. Эго тем более интересно, что длин-
ный сон батюшки представляет собой как бы перевод Господней
логики «на язык родных осин» (ввит. 2, с. 14).

Исход Вадима из преисподней, после того как он бв!л убит
при погытке к бегству из лагеря, — чудо воскрешения, устроен-
ное двяволом, и потому несовершенное. Ожившим мертвецом по-
является Вадим в сенях родного дома, черная ледвипка сидит у
него в сердце и не может растаять. И подобно тому как был уни-
жен его отцом Сын Божий, так унижен и сын отца Матвея. Вадим
что-то чувствует, иногда роняет слезы, но он непробиваемо, «пан-
цирно» молчит. Живые не пугаются мертвеца, напротив, он сам
боится обнаружить свою мертвенность, ив этом смысле, его по-
ступки логичны. Так, он сам выбирает себе в доме самое холодное
место. Его душа, все человеческое в нем ушло в видимую оболоч-
ку, на которой с трудом отпечатывается внешний мир. Все личное
и родовое вытравлено до конца; разве что странную желтоватую
слезу вызывает у него ласка матери. Будучи «призраком из небы-
тия», он, казалось бы, свободен от своей предыдущей жизни, но
при новом аресте, видимо, ищейками самой преисподней он кри-
чит: «Да здравствует великий вождь!..» (вып. 3, с. 159).

И это страшно. Уже вроде бы душа изошла из Вадима, зах-
лебнувшись неслыханным криком некоторое время назад, уже,
стало быть, ни душой, ни телом не принадлежит он к посюсто-
роннему миру, но его останки, мертвые кости оживают, чтобы
петь здравие не Богу, не князю тьмы, а, видимо, более сильному
властителю, чей ад был «адее ада». Комментируя сакраментальный
вопрос Сталина, заданный католикосу Грузинской Православной
Церкви: «И кого же Вы больше боитесь — меня или Бога?» —
Д. Ранкур-Лаферриер замечает, что «в этом контексте отождеств-
ление Сталиным себя с Господом Богом полностью подтвердилось.
Католикос действительно боялся Сталина больше, чем Бога» (63).

Неопределенными являются и сроки пребывания человече-
ства на Земле. Самый короткий — отводит оговорка Шатаницко-
го и скоростной авторский вариант — это рубеж второго и тре-
тьего тысячелетия, чудо может добавить еще два века, но футу-
рологи Запада дают «какие-то 123. 456. 789 лет», а «Никанор ото-
двигает концовку на 987.654.321 год...» (вып. 3, с. 81). Последние
сроки означают практическое бессмертие. Особенно если учесть,
что долгая шкала человеческой истории вряд ли насчитывает бо-
лее четырех миллионов лет, короткая — не длиннее сорока тысяч
лет, а библейская — меньше десяти тысяч лет (64). Но тревожит
другое. Деятельность Никанора по отрицанию этой неопределен-
ности оказывается ложной. К своему огромному сроку почти в
миллиард лет он готов добавить еще пару нулей, если этого тре-
бует казенный оптимизм, но мешает совесть. И в дальнейшем мы
видим, что рассказанная им история одичания человечества пред-
ставляет собой упадок без малейшего намека на возрождение.

В набранной широкими мазками картине далекого будущего
восстанавливается наше недавнее настоящее биполярного мира,
каждая половина которого, будучи помесью Добра и зла, пре-
тендовала на абсолютную истину, на якобы только ей присущее
Добро. Это будущее в космическом аспекте очень близко настоя-
щему, ведь Луна осталась самой дальней планетой, освоенной
человечеством (каторжниками и учеными), «на Марсе и дальше
кое-где» остались «пионерские могилы» (вып. 3, с. 87). И если это
так, то ввиду исчерпанности ресурсов родной планеты, катастро-
фа землян предельно реальна. Но одна из подоплек катастрофы —
отболевшие «древние, дремучие связи человека с чудом» (вып. 3,
с. 64—65). В биполярном мире восторжествовал абсурд, считав-
шийся логикой: «Злоба к антиподам становилась ведущей добро-
детелью, мысль о примирении — изменой» (вып. 3, с. 58), а «зап-
лутавшийся разум изобретал все новые средства смерти» (вып. 3,
с. 72). Умноженная одноликосгь населения обоих полушарий в от-
ношении ненависти к антиподам и осуществила спуск цивилиза-
ции с достигнутых ею вершин: «Полярно заряженная, утратившая
самоуправление несчастная плоть людская... двинулась себе самой
навстречу через разделяющее ее пространство» (вып. 3, с. 72). Та-
ким образом, конец вполне логичен: разнозаряженные части пло-
ти столкнулись, и произошла аннигиляция цивилизации. Но яр-
кий дополнительный штрих вносит именно неопределенность, ней-
тральность огромных механизмов, специально созданных для унич-
тожения и «высших зверств». Их как-то забыли направить на про-
тивника, и они нанесли удар в спину своим бывшим повелителям.
Своей деятельностью люди именно проотрицали неопределенность
созданных ими машин. И это отрицание оказалось ложным, ис-
ключающим цикл упадка и возрождения. Мы видим, что и способ
рассказывания Никанора о последних сроках человечества на Зем-
ле, и то, о чем рассказывается, в высокой мере коррелируют друг
с другом. Вообще же в нарисованной картине будущего «наблюда-
ется эсхатологическое двоение мира. Разум может вести человека
не только по путям спасения, но и по путям погибели... логически
развивая эту мысль, можно прийти к выводу, что разум есть не
только орудие Бога, но равным образом и орудие дьявола» (65).

Качественным же концом истории оказывается отказ не от
разума, а от абсурда «поиска несбыточного на свете — блаженства
страданий, необжигающего огня» (вып. 3, с. 81), т. е. от того, от
чего и сегодня с легкостью откажется большинство населения пла-
неты. Качественная оценка подправляет явно завышенную количе-
ственную оценку окончательного возраста человечества. После ут-
раты связей с чудом и с устранением абсурда начинается «беспа-
русное плавание» цивилизации. У людей образовался огромный
запас времени, «но у вида, в преизбытке владеющего временем,
атрофируется и сожаление о бесполезной его утрате» (вып. 3, с. 81—
82). Эго еще раз подчеркивает антипараллель между развитием лео-
новской Вселенной и разума в ней. Только в природе материя
может перейти во время, и время — в материю, тогда как у чело-
века разумного время оборачивается утратой энергии. С этой точки
зрения взаимосвязь времени и энергии, осуществляющуюся в че-
ловеческом обществе будущего, можно считать подчиненной прин-
ципу неопределенности Гейзенберга — Бора, согласно которому
«акт переноса энергии не может быть точно локализован во вре-
мени» (66), а большая неопределенность в последнем понижает ве-
личину возможного переноса энергии.

По одному из вариантов физической теории, «полагается, что
при перетекании объема времени в объем пространства происходит
выделение положительной, созидательной энергии» (67). Нам сей-
час не очень важен сугубо специальный физический смысл, вкла-
дываемый в эти слова, но очень интересно, что на обыденном язы-
ке это и есть переливание из пустого в порожнее, модель, к кото-
рой прибегают отец Матвей и его сын Вадим, рисуя общую картину
мироздания. На уровне обыденных представлений время есть неко-
торая пустота, заполняемая тем, что составляет времяпрепровожде-
ние, точно так же, как пространство — пустота, существующая вне
зависимости от его наполнения вещами и явлениями.

Вот и получается, что фиксированный объем пустоты време-
ни, переливаясь в неопределенно-большое порожнее пространство,
выдает «положительную созидательную энергию». Однако с буду-
щими землянами произошла обратная метаморфоза: их фиксиро-
ванный объем пространства (с космической экспансией не получи-
лось) стал переливатъся в практически бесконечное время с выделе -
нием отрицательной, разрушительной энергии. В этой модели разви-
тие общества оказывается параллельным ряду взаимопревращений
пространства и времени. В предположениях отца Матвея, вслед за
исчезновением человека из мира, должна исчезнуть за ненужностью
и обезлюдевшая Вселенная, а это означает, что священник считает
людей единственными разумными ее обитателями. Как гласит ант-
ропный принцип, «наша Вселенная такая, какой мы ее видим, именно
потому, что мы в ней есть» (68). Поскольку наше исчезновение пред-
полагает изменение условий жизни хотя бы на Земле (части Вселен-
ной), то это будет уже другая Вселенная, и предположения отца
Матвея антропному принципу не противоречат.

В последнем видении Дуни человечество — преимущественно
поверхностный феномен биосферы — уходит под землю, в могилу.
У жалких наследников гордого человека остается культ остывающе-
го Солнца. По современным же научным воззрениям, остывание
Солнцу за отведенный Никанором промежуток времени в
987.654.321 год не грозит. Впрежнем состоянии Солнце может оста-
ваться еще 8 миллиардов лет, затем светило «станет красным гиган-
том... его светимость увеличится в сотни раз, а радиус — в десят-
ки» (69). Сохранись к тому времени человечество, оно страдало бы
от жары. Получается, что автор заметно удлиняет время, отведен-
ное роду человеческому, и где-то в десять раз сокращает солнеч-
ный век. Старость звезды и старость цивилизации синхронизиро-
ваны в художественном пространстве «Пирамиды» с самого ее на-
чала, с авторского обращения к людям. Человечество так и не
доросло до Бога, но соразмерным своему светилу оно стало. И в
этом глубочайший оптимизм пессимистического в целом авторс-
кого прогноза. Пророк наоборот, пророк, желающий, чтобы его
пророчество никак не исполнялось, он начал с самого маленького
срока жизни современной цивилизации, затем безгранично увели-
чил его и наконец, связав судьбу человечества с судьбой светила,
видимо, приписал также два нуля, обещанные Никанором, к са-
мому длинному сроку, ведь, перешагнув стадию красного гиганта
и став белым остывающим карликом, Солнце может светить еще
очень долго. Свет разума и свет звезды нерасчленимы, и, как ска-
зал Гете, «свет и дух — первый, царящий в физическом, второй —
в нравственном... — являются ввюочайшими мысленными недели-
мыми абстракциями» (70). Леонов делает их еще и неразделимыми.

Наконец, сам организатор Дуниных просмотров будущего,
ангел Дымков, не склонен считать просмотренное окончательным
вариантом. По его мнению, «страшные странички» будущего люди
«смогут переписать, если успеют». Очевидно, точный прогноз не
мыслим даже для этого сверхсущества, пользующегося «эндоми-
альной шаровидностью времени, одинаково обтекающего обе сферы
не только нашего с вами обитанья Естественную и сверхъесте-
ственную^, но и вообще уже отбывшее с еще не состоявшимся
впереди» (вып. 2, с. 118). Время и здесь выглядит субстанцией осо-
бого рода. Одинаковость сфер — это возможность движения в про-
шлое и будущее. Но последнее вариативно, а отсюда следут при-
знать, в силу единства потока времени, и вариативность прошло-
го, отрицая которую, люди, тем не менее, активно просматрива-
ют и переписывают свою собственную историю так, что ответ на
мало-мальски сложный вопрос дается множеством вариантов, и
только априорная убежденность, что случившееся определено лишь
одним из этих вариантов, заставляет нас искать наиболее вероят-
ный из них. Если же мы вообразим круг с ответвлениями, обте-
каемый временем в будущее по часовой стрелке, а в прошлое —
против, то в силу замкнутости фигуры и в будущем, и в прошлом
мы встретимся с вариативностью.

Показателен в этом отношении переход бесконечно большо-
го ангела в бьпие на бесконечно малой пылинке: путем дробления
«щепотки вселенской пустоты у себя на ладони» он вызывает из
небьпия микроничтожности, в которые вступает сам, «чтобы ос-
мотреться изнутри», пока, наконец, «словно подчиняясь чьему-то
зову, он оказался возле нарисованной железной двери в почти
безлюдном храме» (вып. 2, с. 117).

Итак, щепотка пустоты, подверженная рассечению, порож-
дает целые миры. На каком-то рубеже дробление не означает уже
уменьшение размеров целого. Дробимое увеличивается настолько,
что внешний по отношению к нему Дымков входит в него плос-
конарисованной фигурой ангела. Это вхождение как раз и обус-
ловлено тем, что членить бесконечно долго пространственную пу-
стоту можно лишь бесконечно тонкой плоскостью.

Возможность чудотворения оземленного ангела Леонов свя-
зывает с его сверхуплотнением из разреженного состояния, но так
как для чудотворения в любом случае нужна энергия, то «подви-
ги» Дымкова на Земле можно связать и с принципом неопреде-
ленности по импульсу и координате. В этом смысле можно сказать,
что почти полный покой Дымкова на отдаленнейших рубежах Все-
ленной (нулевой импульс) связан с его распределенностью по
огромному пространству. Получая локализацию в пространстве-вре-
мени микропылинки Земли, многократно сжавшись, Дымков во
столько же раз увеличивает свой импульс, а следовательно, и энер-
гию, необходимую для производства чудес. Но потенциальные воз-
можности сверхсущества так и остались неактуализированными.
Контролер времени из надмирных высот на редкость бездарно рас-
порядился отпущенным ему даром. Фокусы в цирке, полеты в
воздухе, сотворение роскошных палат вздорной девице Бамбалс-
ки, мечтающей забеременеть от Дымкова, — все это слишком
мелковато для парсекоподобного безразмерного существа. Гордый
инобытийный дух контролера времени сковала земная глина. По-
добно простым смертным, утратив силу потрафить вождю, много-
мудрый ангел, встретившись с ним, «и думать перестал о спасе-
нии Вадима Лоскутова, а из потребности укрыться от неизбежно-
го забился с креслом в уголок потише, где и выключился начис-
то, как бывает и с нами при нервной перегрузке» (вып. 3, с. 190). С
одной стороны, это, конечно, подчеркивает обыденность чудесно-
го Дымкова, его близость к обыкновенным людям, а с другой
стороны, чудотворец, возможно, потому и перешел в разряд лю-
дей обыкновенных, что забыл о спасении других. А диктатор в это
время до такой степени болен, что готов поверить в реальность
дымковского ангельства. Тут бы и применить ангелу свое знание
будущего и хотя бы внушить Сталину, что близится неизбежная
война с Германией. Но к встрече с верховным правителем Дымков
подошел с полным упадком сил. Как и Шатаницкий, Сталин вез-
десущ и расторопен, и он тоже готов сотворить для «будущего
коллеги» маленькое чудо спасения человека. Но как у дьявола, у
Сталина случается «прокол». Вадим Лоскутов, оказывается, «погиб
полгода назад при попытке к бегству» (вып. 3, с. 210). И только
теперь мы узнаем точно, кто же брал живого мертвеца Вадима, и
можем оценить всю дьявольскую изощренность дара и пытки,
придуманной сатаной для стариков Лоскутовых. Шатаницкий вро-
де бы переиграл Сталина. Подопечные первого смогли разыграть
целую драматическую истерию с участием «уймы черных машин»
(вып. 2, с. 159), тогда как наблюдатели второго все это проглядели.
Но, как мы уже говорили, арестованный кадавр, избиваемвй бе-
сами, кричит здравицу вождю, и вероятно, не сатане. Поэтому на
самом-то деле абсолютная победа в этом случае досталасв диктато-
ру. Силы зла в романе не ввютупают в единодушном единстве,
что-то не срабатывает у них. Зло часто выступает против зла, и они
аннигилируют (яркий пример этого — случай с фининспектором
ГаврилOBBJM, обложившим семвю Лоскутоввж стотысячным нало-
гом, но вынужденным оставить свои карьеристские планы — выс-
кочить в люди на разорении поповского семейства, — поскольку
к нему заявился его дядя, бывший провокатор, и возникли не-
предвиденные сложности, а потом лишь вмешался Кремль). И хотя
автор говорит, что нет промысла небесного, может быть, он в
том-то и заключается, что синхронность действия сил зла обращает
их друг против друга.

Кабинет диктатора небесный визитер покидает с опасением,
что провалит задание по замене чуда пайком усредненного счастья.
Лишь оставшись наедине с самим с собой, освободившись от «ци-
нической логики бытия», понял, что ему «велели взорвать нечто
громадней и святей любого храма» (вып. 3, с. 212). И кто знает, не
выполнил бы эту задачу космический пришелец, если бы синхрон-
но с получением им задания не увел его подругу Юлию режиссер
Сорокин, и, застав их в постели, Дымков всю силу свою вложил
в уничтожение им же созданного безграничного подземного двор-
ца. Тут есть, конечно, ироническая параллель к библейской исто-
рии Адама и Евы, но Дымкову не удалась роль Бога. Он, падший
ангел, теперь очень похож на пьяницу, пропащего человека, а
обессилел он настолько, что его сбивает велосипедист. Итак, по
ряду параметров он превратился в свою полную противополож-
ность (A о ~|А).

В критике высказывалось мнение, что «в искаженном мире
“Пирамиды” Шатаницкий оказывается менее зловещей фигурой,
нежели ангел Дымков», который сводит своими теориями «рожде-
ние Вселенной к энергетическому щелчку и, прогнозируя уничто-
жение априорного условия всех явлений вообще — времени, пре-
вращает людей в разумную плесень» (71). Эго, конечно, далеко от
истины: одно дело — пытаться соорудить термоядерную купель
уже сейчас (Шатаницкий), другое дело — обещать, что через 15—
20 миллиардов лет время перестанет быть, произойдет переключе-
ние и начнется иной цикл развития. Самому визитеру удается осу-
ществить цикл и возродиться в прежнем качестве. Писатель пока-
зывает, что в своем возвращении к звездам Дымков снова должен
пройти через что-то малое — «малую старо-федосеевскую полян-
ку» (вып. 3, с. 231), мимо невзрачной «милой малости», невзрач-
ных соцветий и уже затем отбыть к себе, в «пучину несовершив-
шихся времен» (вып. 3, с. 236). Это часть общей концепции рома-
на, связывающей в единое целое мега-, макро- и микромир. Отме-
тим, что это обратное восхождение к надмирным высотам ангел
совершает с помощью беспомощной Дуни, пережившей с ним в
последний день полную неопределенность времени и пространства.
Ей случилось задремать в автобусе: «Когда же открыла глаза, то,
несмотря на истекшую вечность, все еще сияла и струилась в окне
ничуть не померкшая осенняя краса рощ и перелесков» (вып. 3,
с. 235). Вечность, вообще говоря, и истекать не должна, а эта уме-
стилась в одном неполном дне осенней природы, воспринятой че-
ловеком. Так, значит, это и оказывается несчетной вечностью вто-
рого порядка, в отличие от вечности хронологической — беско-
нечной, но счетной. И путешествие их длится дольше вечности, но
меньше вечности, на этом свете, но дальше того, ибо бестелес-
ный старец сошел прежде них.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы закончили самый примерный набросок описания взаи-
модействия фантазии и абсурда в художественном тексте. За рам-
ками работы осталосв функциональное разнообразие видов их
сцепления, их взаимосвязь с космосом и хаосом художественно-
го мира. Возможно, наиболее частотные сцепления правил абсур-
да и законов фантазии по-своему характеризуют определенный
литературный стиль с внутренней точки зрения.

Разговор о логике и абсурде велся у нас на приближенном
уровне. Все это следовало бы уточнить, но в конечном счете худо-
жественные произведения пишутся не для логиков и математиков.
Наша задача только в том и состояла, чтобы показать, что даже и
на этом приближенном уровне совершенно ясна недостаточность
двузначной классической логики. С другой стороны, как уже гово-
рилось, именно двузначная логика нарушает абсурд в наибольшей
степени, а многозначные лишь затрагивают его. Они сами с точки
зрения классической двузначной логики являются абсурдом.

Логика видимых и предвидимых катастроф однозначна. Она
сливает в одно противоположности и сама становится предсказу-
ющим абсурдом, требуя другого пространства и времени. В про-
шлом порубежье веков «обостренно выразилось в литературе чув-
ство приближающегося рокового часа человечества — возмездия
за его роковые заблуждения — и вместе с тем надежды на обнов-
ление» (1). Ожидание конца и начала, гибели и спасения — аб-
сурд типа противоречия — это самый характерный признак лю-
бого пограничного состояния как для индивида, так и для обще-
ства в целом. По словам А.Ф. Лосева, когда Платон «увидел, что
современное ему общество идет к гибели», то ему пришлось «ис-
пользовать ту область человеческого сознания, которая всегда при-
ходит на выручку в моменты великих социальных катастроф. Эта
область — мечта, фантазия, новый — и уже рационализирован-
ный миф» (2). Исчерпывание возможностей преобразования мифа
в самой реальности активизирует появление новых возможностей
в иллюзорном мире фантазии и мечты, не остающемся безраз-
личным и к породившей его реальности. «В безднах скрывается
новое дно» (3), — писал в свое время М. Волошин, вполне бес-
сознательно предваряя мысль автогероя В. Набокова из романа
«Дар», что вся история правительственной России с 1861 года —
«перегон между станциями Бездна и Дно» (4). Хотелось бы, чтобы
это слияние противоположностей чаще происходило не в дей-
ствительности, а в литературе. Но пока абсурд не теряет своего
предсказующего характера. Говоря строчками Э. Марвелла, анг-
лийского поэта XVII века, сегодняшнее положение человечества
таково, что

Отчаянье в своих щедротах

В такую взмыло высоту,
Что у Надежды желторотой
Застыли крылья на лету (5).

Но пока отчаянье и надежда составляют единство, можно
лететь и на крыльях отчаянья.
ПРИМЕЧАНИЯ

К введению

1.	Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М„ 1953. Т. 25. С. 86.

2.	Федин К. Писатель, искусство, время. М., 1957. С. 372.

3.	Цит. по: Квант. 1987. № 1. С. 10.

4.	Цит. по: Максимов Д. Русские поэты начала века: Очерки.
Л., 1986. С. 104.

5.	Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997. С. 36.

6.	Хабин В.Н. Эпос и ирония в романе «Жизнь Клима Сам-
гина»//Вестник МГУ. Филология. 1968. № 3. С. 17.

7.	Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979.
С. 207.

8.	Цит. по: Вопросы истории. 1993. № 5. С. 92.

9.	Цит. по: Чанышев А.Н. Курс лекций по древней и средне-
вековой философии. М., 1991. С. 438—439.

10.	Юнг К. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб., 1994.
С. 50.

11.	См.: Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1987. С. 18.

12.	Анализ абсурда с биогенетической точки зрения дан в
работе Б.Ф. Поршнева «В начале человеческой истории» (М., 1974).

13.	Омельченко Н.В. Первые принципы философской антро-
пологии. Волгоград, 1997. С. 110.

14.	Кондаков Н.И. Словарь-справочник по логике. М., 1975.
С. 14-15.

15.	Поппер К. Что такое диалектика// Вопросы философии.
1995. № 1.С. 123.

16.	Батракова С.П. Автопортреты позднего Пикассо // На
грани тысячелетий. М., 1994. С. 252.

17.	Успенский В.А. Теорема Геделя о неполноте. М., 1982. С. 91.

18.	Козловски П. Трагедия модерна. Миф и эпос XX века у
Эрнста Юнгера// Вопросы философии. 1997. № 12. С. 15.

19.	Фейнман Р., Лейтон Р., Сэндс М. Фейнмановские лек-
ции по физике. Вып. 3—4. М., 1977. С. 218—220.

20.	Сивухин Д.В. Атомная и ядерная физика: Учеб, пособие: В
2ч.Ч. 1.М., 1986. С. 123.

21.	Гетманова АД. Учебник по логике. М., 1995. С. 259.
22.	Антропологические идеи в русской и мировой кулвтуре:
Сб. обзоров. М., 1994. С. 5.

23.	Ремарк Э.М. Триумфалвная арка// Избранное. Т. 1. Рос-
тов н/Д, 1993. С. 187.

24.	Сидоренко Е.А. Логическое следование и условные выс-
казывания. М., 1983. С. 8.

25.	Гетманова А.Д. Указ. соч. С. 90, 94, 96, 100.

26.	Ремарк Э.М. Указ. соч. С. 190.

К главе 1

1.	Лермонтов М.Ю. Собр. соч.: В 4т. Л., 1979.Т. 1. С. 407. Далее
ссылки на это издание даны в тексте с указанием страницы.

2.	См.: Молчанов Ю.Б. Четыре концепции времени в фило-
софии и физике. М., 1977.

3.	Державин Г.Р. Соч. М., 1985. С. 304.

4.	Селввинский И.Л. Избр. произв.: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 242.

5.	Чанышев А.Н. Предварительные тезисы к философии не-
бытия// Альманах поэзии. Вып. 59. М., 1991. С. 96.

6.	Одно из определений культуры, данное К. Юнгом. (Цит.
по: Гуревич П.С. Философия культуры. М., 1995. С. 22.)

7.	ЭлиотТ.С. Бесплодная земля: Избранные стихотворения и
поэмы. М., 1971. С. 32—33.

8.	Там же. С. 73.

9.	Элиот Т.С. Пепельная Среда// Элиот Т.С. Избранная по-
эзия: Поэмы, лирика, драм, произв. М., 1994. С. 23. Далее ссылки
на это издание даны в тексте с указанием страницы.

10.	Необходимость, по Г. Гачеву, — «в корне своем это то,
чего не обойти, но все же хождение предполагается». (См.: Гачев Г.
Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. М., 1995. С. 374).

11.	Иоан. 14, 6.

12.	Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977. Т. 2. С. 304.
Далее ссылки на это издание, за исключением оговариваемых
случаев, даны в тексте с указанием тома и страницы.

13.	ЭлиотТ.С. Бесплодная земля... С. 75.

14.	l.Kop. 3, 19.

15.	«Пространство значащих переживаний» (это выражение
заимствовано нами из ст.: Богин Г. И. Система смыслов в тексте
как пространство значащих переживаний // Филология. Красно-
дар, 1995. № 8. С. 7—12) лирического героя, как и всякого ис-
кренне кающегося грешника, исчерпано двумя состояниями —
отчаянием и надеждой.

16.	Мифы народов мира: В 2т. М., 1987. Т. 1. С. 413.

17.	Лосев А.Ф. Знак, символ, миф. М., 1982. С. 213.

18.	Арутюнова Н.Д. Метафора и дискурс // Теория метафо-
ры. М„ 1990. С. 17.

19.	Там же.

20.	Иванов Вяч. Родноеивселенское. М., 1994. С. 53.

21.	История русской литературы: XX век: Серебряный век /
Под ред. Жоржа Нива, Ильи Сермана, Витторио Сгради и Ефима
Эткинда. М., 1995. С. 80.

22.	Максимов Д.Е. Русские поэты начала века: Очерки. Л.,
1986. С. 119.

23.	Брюсов В.Я. Собр. соч.: В 7 т. М„ 1973. Т. 1. С. 88. Далее
ссылки на это издание, за исключением оговариваемых случаев,
даны в тексте с указанием тома и страницы.

24.	Ориген. Оначалах. Самара, 1993. С. 89, 90.

25.	Брюсов В.Я. Избранное: Стихотворения. Лирические по-
эмы/ Сост. НА. Трифонов. М., 1983. С. 34.

26.	Соловьев В.С. Соч.: В 2 т. М„ 1988. Т. 1. С. 33—34.

27.	Мамардашвили М.К. Стрела познания: Набросок есте-
ственно-историческойгносеологии. М., 1996. С. 166.

28.	Ермилова Е.В. Теория и образный мир русского симво-
лизма. М., 1989. С. 5.

29.	Арутюнова НД. Истина: фон и коннотации// Логичес-
кий анализ языка. Культурные концепты. М., 1991. С. 21—22.

30.	Карпенко А.С. Фатализм и случайность будущего: Логи-
ческий анализ. М., 1990. С. 4.

31.	Дубровский В.Н., Смородинский Я.А., Сурков Е.Л. Ре-
лятивистский мир. М., 1984. С. 5.

32.	Брюсов В.Я. Избранное... С. 276.

33.	Шкловский И.С. Вселенная, жизнь, разум. М., 1987. С. 200.

34.	Русская литература XX века. Дооктябрьский период: Хре-
стоматия / Сост. Н.А. Трифонов. М., 1980. С. 632.

35.	Исаев С.Г. Литературные маски серебряного века: (На
материале творческих исканий «старших» символистов) // Фило-
логические науки. 1997. № 1.С.6.
36.	Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М„ 1994. Т. 4. С. 221—222.

37.	Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 60.

38.	Белв1Й А. Собр. соч. Стихотворения и поэмв! / Сост., пре-
дисл. В.М. Пискунова; коммент. С.И. Пискуновой, В.М. Пискуно-
ва. М„ 1994. С. 449.

39.	Белв1йА. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 256.

40.	Там же. С. 100.

41.	Там же. С. 256.

42.	Кузмин М. Избранные произведения / Сост. подгот. тек-
ста, вступ. ст. коммент. А. Лаврова, Р. Тименчика. Л., 1990. С. 33.
Далее ссвшки на это издание данв! в тексте с указанием страницвк

43.	Белв1Й А. Собр. соч. Стихотворения и поэмв! / Сост.,
предисл. В.М. Пискунова; коммент. С.И. Пискуновой, В.М. Пис-
кунова. М., 1994. С. 187. Далее ссвшки на это издание данв! в
тексте с указанием страницвк

44.	Флоренский П.А. Соч.:В4т.М., 1994.Т. 1.С.697.

45.	Белв1Й А. Арабески. М., 1911. С. 260.

46.	Белв1йА. На рубеже двух столетий: Воспоминания: ВЗкн.
М., 1989. Кн. 1.С.51.

47.	Белв1йА. Символизм... С. 92.

48.	Белв1йА. О символизме//Труды и дни. 1912. № 1. С. 22.

49.	Утехин Н.П. Предвозвестник будущего// Белв1йА. Се-
ребряный голубв: Повести, роман. М., 1990. С. 4.

50.	Литературное обозрение. 1995. № 4/5. С. 37.

51.	Ожегов С.И. Словарврусского язвжа. М., 1987. С. 205.

52.	Козлов А.А. Свое слово: Филос.-лит. сб. Киев, 1890. Ввит. 3.
С. 101.

К главе 2

1.	Бвп. 2, 17.

2.	Платон. Собр. соч.: В 3т. М„ 1972. Т. 3. Ч. I. С. 96.

3.	Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков
до наших дней. Т. 2: Средневековве. СПб., 1994. С. 317.

4.	Утопический роман XVI—XVII веков. М., 1971. С. 78.

5.	Там же. С. 80, 111.

6.	Антиутопия XX века. М., 1989. С. 336.

7.	Паскатв Б. Мысли. М., 1995. С. 90.
8.	Краткая литературная энциклопедия. М., 1972. Т. 7. Сгб. 853.

9.	Геворкян Э. Чем вымощена дорога в рай // Антиутопия
XXвека. М„ 1989. С. 11.

10.	Платон. Т.З.Ч. ЕС. 234.

11.	Замятин Е. Mbj: Роман. Хаксли О. О дивнв!Й новв!Й мир:
Роман / Предисл. П. Палиевского. М., 1989. С. 8. Далее ссв!лкина
это издание данв! в тексте с указанием странищ>1.

12.	Потанина Н.Л. Роман Е. Замятина «Мы»: К проблеме
антиутопизма // Творческое наследие Евгения Замятина: Взгляд
из сегодня. Тамбов, 1997. Т. V. С. 53.

13.	Реале Дж., Антисери Д. Указ. соч. С. 30.

14.	Алексеев М.П. Из истории английской литературы. М.,
1960. С. 51.

15.	Современные теории познания: Сб. обзоров иреф. М.,
1992. С. 40.

16.	Супа В. Антиутопия Е. Замятина «Мы» в контексте за-
падноевропейской общественной мв!сли и литературв! // Твор-
ческое наследие... Т. V. С. 27.

17.	Русская классика XX века: Пределы интерпретации: Сб.
материалов науч. конф. Ставрополв, 1995. С. 27.

18.	Долгополов Л.К. К истории создания романа «Мы»: (Е. За-
мятиниВ. Маяковский)//Русская литература. 1988. № 4. С. 183.

19.	Пролетарские писатели. М., 1925. С. 318.

20.	Баталов Э.Я. В мире утопии. М., 1989. С. 181.

21.	Жолковский К.А. Блуждающие chbi и другие работы. М.,
1994. С. 172.

22.	Цит. по: Шайтанов И. Мастер // Вопросв! литературв!.
1988. № 12. С. 50.

23.	Философский словарв / Под. ред. И.Т. Фролова. М., 1981.
С. 323.

24.	Краткая философская энциклопедия / Ред. Губский Е.Ф.,
Кораблева Г.В., Лутченко В.А. М., 1994. С. 406.

25.	Голосовкер Я.Э. Логика мифа. М., 1987. С. 131.

26.	Герцен А.И. ПСС: ВЗОт.Т. XX. Кн. 2. М., 1960. С. 590.

27.	Булгаков С.Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения.
М„ 1994. С. 354.

28.	Гиппиус 3. Соч.: Стихотворения; Проза. Л., 1991. С. 50.

29.	Аристотель. Соч.: В 4т. М., 1981. Т. 3. С. 98.

30.	Ортега-и-Гассет X. Избранные тр. М., 1997. С. 221.
31.	Попов Е.В. Спор о технике и его значение для культуры
XX века// Введение в культурологию. М., 1995. С. 280.

32.	См.: Тарковский М. Историософия. М., 1993. С. 322.

33.	Антропологические идеи в русской и мировой культуре:
Сб. обзоров. М., 1994. С. 35.

34.	История английской литературы. М., 1958. Т. 3. С. 442.

35.	Современные теориипознания... С. 49.

36.	ШелестовД.К. Историческая демография. М., 1987. С. 143.

37.	Там же. С. 147.

38.	Айер А.Д. Язык, истина и логика // Аналитическая фи-
лософия: Избранные тексты. М., 1993. С. 59.

39.	Мортон А.Л. Английская утопия. М., 1956. С. 245.

40.	Ортега-и-Гассет X. Избранные труды... С. 45.

41.	Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1981. Т. 8. С. 7.

42.	См.: Иностранная литература. 1996. № 4. С. 241.

43.	Гиренок Ф.И. Вслух о неслыханном // Антропологичес-
кие идеи... С. 9.

44.	Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.
С. 484.

45.	Оруэлл Дж. 1984и эссе разных лет. М., 1989. С. 22. Далее
ссылки на это издание даны в тексте с указанием страницы.

46.	Гнедич П. Всемирная история искусств. М., 1996. С. 218.

47.	Цит.по: История немецкой литературы. М., 1976. Т. 5. С. 401.

48.	Мортон А.Л. Указ. соч. С. 258.

49.	Оруэлл Дж. Проза отчаяния и надежды: Роман, сказка,
эссе. Л., 1990. С. 11. Этот перевод в данном случае точнее. В цитиру-
емом в тексте издании это место переведено как «контраст между
воспитанностью и телосложением боксера тяжеловеса» (с. 28). Но
«воспитанность» — категория, относящаяся более к внутреннему
миру. Увидеть и оценить ее, почти не общаясь с другим челове-
ком, нельзя, изысканность манер, напротив, феномен, более
принадлежащий внешнему миру.

50.	Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 388.

51.	Цит. по: Реале Дж., АнтисериД. Западная философия...
Т. 2. С. 256.

52.	Овсянико-Куликовский Д.Н. Литературно-критические
работы: В 2т. М„ 1989. Т. 1. С. 172.

53.	Аристотель. Соч.: В 4т. М., 1978. Т. 2. С. 332.

54.	Тимирязев К.А. Избранные соч.: В 4т. М., 1949. Т. 3. С. 596.
55.	История России XX века / А.Н. Боханов, М.М. Гори-
нов, В.П. Дмитренко и др. М., 1996. С. 124, 126.

56.	Клямкин И. Почему трудно говоритв правду// Новв!Й
мир. 1989. № 2. С. 229.

К главе 5

1.	Гетманова А.Д. Учебник по логике... С. 100.

2.	СголяровА. Тертуллиан. Эпоха. Жизнв. Учение//Тертул-
лиан. Избранные соч. М., 1994. С. 33.

3.	Тамже. С. 15.

4.	Тамже. С. 38.

5.	Леонов Л. Пирамида: Роман-наваждение в трех частях //
Наш современник 1994. Вып. 1—3. Ввит. 2. С. 112. Далее ссылкина это
издание даны в тексте с указанием номера ввшуска и страницвт

6.	Пушкин А.С. Соч.: В 9 т. М., 1954. Т. 1. С. 300.

7.	Быт. 2, 7.

8.	Коран. 38; 71—72.

9.	Гуревич А.Я. «Путв прямой, как Невский проспект», или
Исповедв историка // Одиссей: Человек в истории, 1992. М.,
1994. С. 9.

10.	Ленин В.И. ПСС Т. 41. С. 80.

11.	Леонов Л. «Лоция, по которой идти» // Перспекгива-89:
Сов. лит. сегодня: Сб. М., 1989. С. 9.

12.	Конквесг Р. Болвшой террор// Нева. 1989. № 10. С. 115.

13.	Рим. 1, 22.

14.	l.Kop. 1,20.

15.	Чанвипев А.Н. Курс лекций по древней и средневековой
философии. М., 1991. С. 385.

16.	Тамже. С. 316.

17.	Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 19.

18.	Шкловский И.С. Вселенная ... С. 158.

19.	Мифы народов мира... Т. 1. С. 467.

20.	Цит. по: Сергиенко П.Я. Триалектика. Цифровой универ-
сум Творца. Пущино, 1997. С. 3.

21.	Мифы народов мира... Т. 1. С. 467.

22.	Ландау Л. Д., Лифшиц Е.М. Теория поля. М., 1973. С. 20.

23.	Отк. 10, 6.
24.	Отк. 20, 11.

25.	Отк. 21, 25.

26.	Лосев А.Ф. Страсть к диалектике. М., 1990. С. 68.

27.	Существуют и другие трехзначные системы логики. Но
именно эти представляют собой наиболее естественные обобще-
ния двузначной логики.

28.	Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991. С. 48.

29.	Цит. по: Реале Дж., АнтисериД. Западная философия...
С. 48.

30.	Цит. по: Карсавин Л. П. Святые отцы и учители церкви.
М„ 1994. С. 66.

31.	Всемирная история: В 24 т. Минск., 1996. Т. 1. С. 300.

32.	См., напр.: Фоменко А.Т. Критика традиционной хроно-
логии античности и средневековья. М., 1993.

33.	Всемирная история... Т. 1.С. 306.

34.	Тертуллиан. Указ. соч. С. 193.

35.	Чанышев А.Н. Указ. соч. С. 382.

36.	Тертуллиан. Указ. соч. С. 323.

37.	Характеристика Сталина. (См.: М. Горький в воспомина-
ниях современников. М., 1955. С. 500.)

38.	Западноевропейская философия XVIII века. М., 1986. С. 68.

39.	Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 309.

40.	Там же. С. 157.

41.	Андреев Д. Роза мира. М., 1992. С. 34.

42.	Новиков И.Д. Как взорвалась Вселенная. М., 1988. С. 23.

43.	Лиггунов В.М. В мире двойных звезд. М., 1986. С. 19, 81.

44.	Быт. 1, 28.

45.	Ясперс К. Указ. соч. С. 163.

46.	Хайдеггер М. Времяибыгие. М., 1993. С. 316—317.

47.	Цит. по: Карсавин Л. П. Указ. соч. С. 65.

48.	Августин. О граде Божием: В 4т. М., 1994. Т. 2. С. 183.

49.	Августин Аврелий. Исповедь. Абеляр П. История моих
бедствий. М., 1992. С. 170.

50.	Трофимова М.К. Историко-философские вопросы гнос-
тицизма. М., 1979. С. 182.

51.	Цит. по: Реале Дж., Антисери Д. Указ. соч. С. 44.

52.	Трубецкой С.Н. Начатки гностицизма // Гностики или о
«лжеименном знании». Киев, 1997. С. 61.
53.	Жизнь — как она возникла? Путем эволюции или путем
сотворения? New York, 1993. С. 26.

54.	БогачеваО.В. Роман Л.М. Леонова «Пирамида» инрав-
ственно-философские мотивы русской прозы 1980-х гг.: Автореф.
дис.... канд. филол. наук. СПб., 1997. С. 10.

55.	Бердяев Н.А. Самопознание: Опьп философской автоби-
ографии. М., 1991. С. 304, 305.

56.	Лук. 23,39—43.

57.	Мат. 18, 13.

58.	РановичА.Б. Первоисточники по истории раннего хрис-
тианства. Античные критики христианства. М., 1990. С. 391.

59.	Иоан. 1, 1.

60.	Вигнер Е. Этюды о симметрии. М., 1971. С. 171.

61.	Гетманова А. Д. Указ. соч. С. 260.

62.	Там же. С. 261.

63.	Ранкур-Лаферриер Д. Психика Сталина: Психоаналити-
ческое исследование. М., 1996. С. 40.

64.	Короткая шкала человеческой истории предложена
Б.Ф. Поршневым. (См.: Поршнев Б.Ф. О начале... С. 14.) Психолог
Д. Джейнс отводит человеческому сознанию всего лишь 3000 лет.
(См.: Гуревич П.С. Возрожден ли мистицизм? М., 1984. С. 140.)

65.	Преображенский П.Ф. В мире античных идей и образов.
М„ 1965. С. 352.

66.	Фок В.А. Начала квантовой механики. М., 1976. С. 13.

67.	Сергиенко П.Я. Триалектика. Новое понимание мира.
Пущино, 1995. С. 58.

68.	Новиков ИД. Указ. соч. С. 148.

69.	Шкловский И.С. Указ. соч. С. 56.

70.	Цит. по: Художественное творчество. Человек — природа
— искусство. Л., 1986. С. 75.

71.	Эта интересная, но не бесспорная мысль принадлежит
С.Л. Слободнюку. (См.: Русская литература. 1998. № 2. С. 225.)

К заключению

1.	Колобаева Л.А. Концепция личности в русской литературе
рубежа XIX—XX веков. М., 1990. С. 332.
2.	Лосев А.Ф. Жизненный и творческий путв Платона //
Платон. Соч.:В4т.М., 1994. Т. 1. С. 24—25.

3.	Волошин М. Избранное: Стихотворения. Воспоминания.
Минск, 1993. С. 22.

4.	Набоков В.В. Подвиг; Дар: Романвт М., 1997. С. 335.

5.	Всемирная история: В 24 т. Минск, 1996. Т. 13. С. 232.
СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ................................................3

§ 1.	Фантазия.........................................3

§ 2.	Абсурд...........................................9

Глава Г ФАНТАЗИЯ И АБСУРД В ЛИРИКЕ.................... 15

§ 1.	Самораздробление и ход времени................. 15

§ 2.	Связь несвязанного в лирике В. Брюсова...27

§ 3.	Истинность в лирике А. Белого и М. Кузмина.40

Глава 2. АБСУРД И ФАНТАЗИЯ В АНТИУТОПИИ ...............57

§ 1.	Крушение неопифагорейской системы мира
в романе Е. Замятина «Мы» ..................61

§ 2.	Изнанка технического рая в романе
О. Хаксли «О дивный новый мир»..............80

§ 3.	В торжествующем царстве лжи: Дж. Оруэлл: «1984».94

Глава 3. ПОСЛЕДНЯЯ ВСЕЛЕННАЯ Л. ЛЕОНОВА........... 108

§ 1.	Парадокс Тертуллиана и структура абсурда
в «Пирамиде».............................. 108

§ 2.	Абсурд и троичный код бытия................... 131

ЗАКЛЮЧЕНИЕ........................................... 155

ПРИМЕЧАНИЯ........................................... 157
Научное издание

Воронин Владимир Сергеевич

ЗАКОНЫ ФАНТАЗИИ И АБСУРДА
В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ

Главный редактор А. В. Шестакова

Редактор О.С. Кашук

Технический редактор Я. В. Деревянкин
Художественный редактор Н.Г. Романова
Художник Н.Н. Захарова

ЛР N 020406 от 12.02.97

Подписано в печатв 30.04.99. Формат 60x84/16.

Бумага типографская № 1. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 9,8.

Уч.-изд. л. 10,5. Тираж 100 экз. Заказ . «С» 14.

Издателвство Волгоградского государственного университета.

400062, Волгоград, ул. 2-я Продолвная, 30.