Информационная война
в информационном обществе
А.П. АЛЕКСЕЕВ, И.Ю. АЛЕКСЕЕВА
Начало XXI в. ознаменовалось подписанием лидерами разных государств совмест-
ных заявлений о решимости построить глобальное информационное общество, где но-
вейшие технологии используются во благо людей и народов, способствуют укреплению
демократии и достижению социального согласия, преодолению международной разоб-
щенности, повышению прозрачности и ответственности в международных делах, эконо-
мической и финансовой стабильности. Глобальное информационное общество рисовалось
как обеспечивающее социальный и экономический прогресс, утверждающее демократи-
ческие ценности, в ряду которых - свобода обмена информацией и знаниями, взаимная
терпимость, уважение к особенностям других людей [Окинавская хартия 2000 web]. Такие
декларации представлялись как своего рода идеологическая платформа для разработки
национальных и межгосударственных стратегий и программ, направленных на развитие
информационно-коммуникационных технологий и обеспечение их доступности для всех
слоев населения. На решение практических задач создания информационной инфраструк-
туры была ориентирована “Стратегия развития информационного общества в Российской
Федерации” [Стратегия 2008 web] и разработанная на ее основе Государственная програм-
ма Российской Федерации “Информационное общество (2011-2020 годы) ”.
Следует подчеркнуть, что идея информационного общества, возникшая в середине
XX в., была неразрывно связана с осознанием новых возможностей, открываемых ком-
пьютерными технологиями, и предвидением революционного характера изменений, кото-
рые будут произведены в жизни человека и общества электронными средствами хранения,
передачи и переработки информации. Учитывая данное обстоятельство, идеи и концеп-
ции информационного общества следовало бы более точно характеризовать как идеи
и концепции информационно-технологического общества. Что же касается информации
как таковой, то на ее основе люди принимали решения во все исторические эпохи, хотя
различия в качестве информации, способах ее передачи и представления могли быть весь-
ма значительны.
В рамках наиболее влиятельных сегодня трактовок информационного общества, ле-
жащих в основе практически реализуемых стратегий и программ, информационное об-
щество выглядит как обладающее, по крайней мере, следующими чертами. Во-первых,
это высокий уровень развития компьютерной техники, информационных и телекоммуни-
кационных технологий, наличие мощной информационной инфраструктуры. Во-вторых
(и вследствие первого), широкие возможности получения, передачи и распространения
информации благодаря доступу к информационно-телекоммуникационной инфраструкту-
ре большинства (а в идеале всех) членов общества. В-третьих, осознание роли информа-
ции и знаний как стратегического ресурса общества, сопоставимого по значению с ресур-
сами природными, людскими и финансовыми. В экономическом аспекте это предполагает
формирование рынка информации и знаний наряду с рынками природных ресурсов, труда
и капитала. Информационное общество в таком понимании стало реальностью для мно-
гих стран мира, а для измерения степени развития информационного общества в той или
иной стране сегодня используются разного рода рейтинги. Например, Международный
телекоммуникационный союз “измеряет информационное общество” [Measuring 2014]
с помощью индекса развития информационных технологий, при вычислении которого ис-
пользуются показатели, характеризующие доступность Интернета, распространение мо-
бильной связи, вложения в телекоммуникационный сектор и т. д. Очевидно, что измерения
6
подобного рода дают представление о весьма важной для современного общества части
техносферы, однако не о всей техносфере и тем более не об обществе в целом.
Вопросы построения информационного общества как реализации “компьютерной
утопии” не входят в область компетенции таких организаций, как Международный теле-
коммуникационный союз. Между тем в интеллектуальных кругах сохраняют определен-
ную силу представления об информационном обществе как о новой стадии социально-
го развития, предполагающей не только технический, но также и нравственный прогресс
и приобретающей порой черты утопии, или “компутопии” [Masuda 1983]. С таких пози-
ций стадия информационного общества выглядит еще не достигнутой или вовсе недости-
жимой.
Судьбе угодно было распорядиться таким образом, что ни многообещающие совмест-
ные заявления лидеров мировой политики, ни успехи, достигнутые на пути реализации
соответствующих программ, не привели к созданию мирного и процветающего глобаль-
ного информационного общества. Напротив, сегодня мы живем в условиях мировой ин-
формационной войны, театры действий которой едва ли не во всех секторах глобальной
информационно-телекоммуникационной инфраструктуры, в сфере производства и потре-
бления различных видов инфокоммуникационных технологий и услуг. “К сожалению, ин-
формационная война - это тоже феномен информационного общества... Этот феномен
пока слабо осмыслен учеными”,- пишет Т.В. Ершова, главный редактор журнала “Ин-
формационное общество”. [Ершова 2014, 3]. Соглашаясь с данным суждением в целом,
следует отметить, что к настоящему времени тем сравнительно небольшим числом специ-
алистов, которые изучают феномен информационной войны, накоплен ценный опыт и до-
стигнуты значимые результаты. На этот опыт и результаты мы опираемся, пытаясь сделать
шаг на пути философского осмысления состояния информационной войны и положения
человека и общества в такой войне.
Онтология информационной войны
Прежде всего, следует подчеркнуть, что в случаях, когда речь идет о войне информа-
ционной, слово “война”, как правило, употребляется в переносном смысле. Считается, что
информационная война, где главным средством противоборства, как явствует уже из на-
звания, является информация, существенно отличается от войны как таковой своим “бес-
кровным” характером. Действительно, это не вооруженная борьба - в привычном понима-
нии - между государствами или социально-политическими группами внутри государств.
Тем не менее, учитывая возможные последствия информационной войны, ее не случайно
характеризуют как “бескровную, но смертельную”.
Информационная война может вестись в отсутствие “настоящей”, “горячей” войны,
а может быть частью таковой. В том или ином виде информационное обеспечение при-
нятия решений и информационные средства воздействия присутствовали во всех войнах.
Однако начавшееся во второй половине XX в. интенсивное развитие электронно-вычис-
лительной техники, вскоре конвергировавшей с техникой средств связи, привело к форми-
рованию глобального информационно-технологического пространства, охватывающего
информационные ресурсы, процессы и системы, без которых немыслимо существование
современных государств и жизнь современных людей.
М. Либицки, автор одного из первых получивших широкую известность исследова-
ний феномена информационной войны, утверждал, что попытки специалистов разного
профиля определить, что такое информационная война, напоминают известную притчу
о слепых, каждый из которых хотел понять, что такое слон, ощупывая одну из частей тела
животного: в результате тот, кто трогал ногу, говорил, что слон - это дерево, а трогавший
хвост считал слона веревкой. Полагая, что поиск общего определения информационной
войны - дело неперспективное, М. Либицки предложил различать семь форм информаци-
онной войны. Однако, как справедливо отмечает А. В. Бедрицкий [Бедрицкий 2008, 86],
речь в данном случае идет не столько о формах войны как таковых, сколько о направле-
ниях и методах ведения войны. М. Либицки относит к разряду “форм информационной
войны” действия, направленные на обезглавливание вооруженных сил противника пу-
7
тем уничтожения командных структур или разрушения коммуникаций, обеспечивающих
связь командования с войсками (Command-and-Control Warfare), использование аппарату-
ры с искусственным интеллектом для сбора и анализа разведданных (Intelligence-Based
Warfare), радиоэлектронную борьбу с использованием криптографических технологий
(Electronic Warfare), психологическую войну (Psychological Warfare), хакерскую войну
(Hacker Warfare), экономическую информационную войну (Economic Information Warfare),
а также кибервойну (Cyberwarfare) [Libicki 1996]. Логическая неряшливость подобного
деления очевидна, однако не может быть объяснена только лишь особенностями мышле-
ния автора. Недостатки любых типологизаций, относящихся к феномену информацион-
ной войны, обусловлены, прежде всего, сложным характером современного информаци-
онного пространства, где соединяются и сплавляются воедино разнородные компоненты,
явления и процессы, четкую грань между которыми трудно, а то и невозможно провести.
В книге М. Либицки, написанной вскоре после первой войны США против Ирака,
информационная война рассматривалась главным образом как составная часть “горячей”
войны или дополнение к такой войне. Позже российскими учеными была предложена об-
щая характеристика межгосударственной информационной войны, предполагающая, что
такая война может вестись и при отсутствии собственно боевых действий, и между фор-
мально не воюющими между собой сторонами. В предложениях по разработке между-
народных принципов предотвращения информационных войн, внесенных Российской
Федерацией в Организацию объединенных наций, информационная война определяет-
ся как “противоборство между государствами в информационном пространстве с целью
нанесения ущерба информационным системам, процессам и ресурсам, критически важ-
ным структурам, подрыва политической и социальной систем другого государства, а так-
же массированной обработки населения и дестабилизации общества” [Документы Гене-
ральной ассамблеи 2001, 304]. Информационное пространство характеризуется здесь как
“сфера деятельности, связанная с созданием, преобразованием и использованием инфор-
мации, включая индивидуальное и общественное сознание, информационно-телеком-
муникационную инфраструктуру и собственно информацию” [Документы Генеральной
ассамблеи 2001, 314]. Следует отметить, что на общее определение информационного
пространства, предложенное в упомянутых документах, существенным образом повлияли
концепции информационной среды, развивавшиеся с середины XX в. советскими и рос-
сийскими учеными.
В США разработки общего характера нашли практическое применение в прикладных
программах информационного преобладания (“information superiority”) как части “доми-
нирования по всему спектру” (“full-spectrum dominance”). Уже первая война американской
коалиции против Ирака продемонстрировала необыкновенные возможности современных
инфотелекоммуникационных технологий в создании и реализации стратегии глобально-
го информационного превосходства США. Сказанное в полной мере относится и к инфор-
мационно-психологическим аспектам такого превосходства. А. В. Бедрицкий обращает
внимание на приемы, обеспечившие зачаровывающее действие поступавших из коали-
ционного пресс-центра видеоизображений, снятых с головок самонаведения ракет или
бортовых систем самонаведения самолетов. Возможности оперативной связи, обработки
и монтажа звуковой и визуальной информации позволяли создавать такие образы пораже-
ния объектов, что даже эксперты не были уверены в том, какие именно объекты поража-
лись, и насколько подлинной была “картинка”. Однако все это способствовало убеждению
общественности во “всеведении” американских военных, наличии у них неограниченных
возможностей получения информации и обладании “свехоружием”, способным гаранти-
рованно поражать любые объекты противника [Бедрицкий 2008, 111].
“Доминирование по всему спектру” приобрело статус ключевого понятия военного
строительства США в начале XXI в. [Joint Vision 2000, 6]. Такое доминирование пред-
полагает, что на основе технологических достижений должно быть обеспечено глобаль-
ное превосходство США в принятии решений практически в любой области. Информаци-
онное преобладание над любым возможным противником, конкурентом или оппонентом
определяется как реальная возможность накапливать, обрабатывать и беспрепятственно
распространять информацию, затрудняя при этом выполнение подобных функций сопер-
8
ником или используя действия и ресурсы последнего в своих интересах [Joint Vision 2000,8].
При этом предусмотрен целый набор способов информационного воздействия, в числе ко-
торых информационный мониторинг, информационное давление и информационное сдер-
живание [Роговский 2009 web]. В идеале субъект информационного доминирования об-
ладает огромной осведомленностью и самыми эффективными методами использования
всей доступной информации для прогнозирования меняющейся ситуации в мире и влия-
ния на будущие события. Субъект информационного доминирования увеличивает имею-
щийся потенциал, принимая и выполняя решения быстрее и лучше, чем это может сделать
кто-либо другой, и при этом изменяя в собственных интересах восприятие окружающей
реальности противником.
Не следует забывать, что выражение “информационная война” используется не толь-
ко применительно к действиям, которые ведут друг против друга разные государства, но
и (пожалуй, чаще) применительно к действиям коммерческих организаций, конкурирую-
щих за рынок, а также разных политических сил одной страны - например, в ходе избира-
тельных кампаний [Почепцов 2000, 20].
Общие подходы, описывающие информационную войну как поведение систем, позво-
ляют, в принципе, охватить информационные войны между субъектами или субъектными
системами любого типа, включая не только государства, но и самые разные организации,
в том числе террористические, чья деятельность запрещена законодательно в тех или дру-
гих странах. Так, А. В. Раскин рассматривает информационную войну как особого рода
целенаправленные воздействия информационных систем друг на друга. Речь идет об ин-
формационных системах в широком смысле слова, включающем, помимо прочего, “объ-
единение знаний, гипотез, процессов принятия решений и технических информационно-
управляющих систем” [Раскин 2015, 18]. Мы можем дополнить данную характеристику,
принимая во внимание не только воздействие системы непосредственно на противобор-
ствующую систему, но и на среду, в которой данные системы находятся. В последнем слу-
чае целью воздействия становится такое изменение среды, которое будет способствовать
причинению ущерба системе-противнику и выигрышу воздействующей системы.
Следует согласиться с А. В. Раскиным в том, что важную роль в информационном
противоборстве играют воздействия на модели мира, имеющиеся у самообучающихся си-
стем. Возникающие в результате таких воздействий искажения целей, фактов, правил по-
ведения могут запускать процессы ослабления и даже саморазрушения системы, облегчая
победу над ней не только в информационном, но и в любом другом виде противоборства.
Например, такую сложную информационную систему, как человек, можно “вывести из
строя”, активизируя определенные желания и мысли, провоцируя поступки, ведущие к са-
моразрушению. Справедливо подчеркивает этот автор необходимость наличия соответ-
ствующих средств моделирования поведения противника, равно как определения и реа-
лизации “алгоритма” собственного поведения. Речь в данном случае идет не только об
объемах собираемой, хранимой и перерабатываемой информации, но также о знании и по-
нимании соответствующих систем [Раскин 2015, 18-20].
Сегодня человек вынужден искать те или иные формы самозащиты, позволяющие
выживать в условиях информационно-психологической войны, развернутой в СМИ и со-
циальных сетях. Привычными стали сетования на то, что из-за информационной войны
трудно получить надежные сведения и адекватное представление о том или ином обще-
ственно значимом событии. Приемы и методы манипуляции сознанием, известные по ин-
формационным войнам между конкурирующими коммерческими организациями и поли-
тическими партиями, широко используются в международной информационной войне.
Однако в последнем случае мы имеем дело не только с иными масштабами информаци-
онных операций, но и с иными стратегическими целями. В упоминавшейся выше работе
М. Либицки психологическая война как одна из форм информационной войны между го-
сударствами характеризуется, кроме прочего, проведением операций против националь-
ной воли (“national will”), а также противоборством культур (автор использует выражение
“cultural warfare” и немецкое слово “kulturkampf”) [Libicki 1996, 35]. Следует отметить,
что представление о национальной воле как важнейшем объекте воздействия в информа-
9
ционной войне вполне соответствует классическим трактовкам войны обычной, согласно
которым главной задачей применения военной силы является преодоление воли против-
ника [Клаузевиц 1937; Кокошин 2014].
Определяя положение российского общества в современном мире в целом и в инфор-
мационном пространстве в частности, было бы неразумно не учитывать официальные
установки принятой в 2015 г. “Стратегии национальной безопасности” США. В тексте
данного документа подчеркивается, что речь идет не о том, быть ли США глобальным ли-
дером, а о том, как именно США должны осуществлять свое глобальное лидерство. Осо-
бое внимание российского экспертного сообщества привлекло содержащееся в документе
утверждение, что в качестве одного из наглядных проявлений мирового лидерства США
сегодня является то, что именно эта страна мобилизует и направляет глобальные усилия
по противостоянию якобы имеющей место российской агрессии и “наказанию” России
(“We mobilized and are leading global efforts to impose costs to counter Russian aggression”)
[National Security Strategy 2015, 2].
Интеллектуальный суверенитет сложной системы
Возможно ли сохранение национальной воли как условие выживания и развития об-
щественного организма в противоборстве с теми, кто имеет существенное преобладание
в информационной сфере, финансах и промышленности, в военной силе и политическом
влиянии? Склонность дать положительный или отрицательный ответ на этот вопрос -
один из важных факторов, определяющих позиции участников противоборства, называе-
мого иногда гражданской информационной войной в российском медиапространстве. При
этом видение возможностей того или иного социального субъекта во многом зависит от
языка описания ситуации. Как правило, такие языки содержат в себе смешение разнород-
ных элементов - от сухой статистики до неотрадиционалистской романтики.
Философское описание также осуществляется с использованием различных языков,
характерных для тех или иных направлений. Новые возможности описания и осмысления
рассматриваемых нами проблем открывает язык философии сложности [Аршинов 2011]-
направления, формирующегося в последние годы и пока еще не приобретшего широкой
известности.
С позиций философии сложности мы рассматриваем информационную войну как
форму противоборства между сложными системами, где каждая из сторон предприни-
мает целенаправленные действия для предотвращения реализации планов противника
и обеспечения собственной безопасности. Под безопасностью вообще мы понимаем такое
состояние системы и среды, когда отсутствуют внешние и внутренние угрозы существо-
ванию и успешному функционированию системы или имеется надежная защита от таких
угроз. Это общее определение безопасности основывается на предложенном А. А. Малю-
ком определении информационной безопасности, которое выглядит следующим образом:
“Информационная безопасность - такое состояние рассматриваемой системы, при кото-
ром она, с одной стороны, способна противостоять дестабилизирующему воздействию
внешних и внутренних информационных угроз, а с другой - ее функционирование не
создает угроз для элементов самой системы и внешней среды” [Малюк 2004, 12]. Такой
подход открывает возможности рассмотрения в различных ракурсах угроз, относящихся
к самым разным информационным системам, включая наделенные естественным интел-
лектом. Очевидно, что полное отсутствие каких-либо угроз возможно лишь в идеальном
состоянии. В реальности обеспечение безопасности предполагает как защиту от имею-
щихся угроз, так и предотвращение возникновения новых.
К системе, находящейся в состоянии войны (будь то война в прямом или перенос-
ном смысле), не применимо в полной мере такое условие безопасности мирного времени,
как отсутствие угроз для внешней среды, которые создавались бы функционированием
данной системы. Во-первых, поскольку ведение войны предполагает наличие противни-
ка, меняется картина среды: то, что прежде представлялось как один из элементов среды
(пусть и весьма важный), теперь квалифицируется как субъект противоборства, а созда-
ние того или иного рода угроз такому субъекту становится необходимым условием обе-
10
спечения собственного выживания системы. Здесь уместно вести речь не просто о систе-
ме в среде, а о противоборствующих системах в среде и о минимизации угроз для среды
со стороны этих систем. Во-вторых, сложность противоборства проявляется, кроме проче-
го, в сложном составе актуальных и потенциальных участников, неопределенности стату-
са многих из них, а также изменений статуса в течение относительно небольшого периода
времени. Система, представляющаяся на данном этапе противоборства лишь частью сре-
ды, на последующих этапах может становиться участником противоборства, притом вы-
ступающим на стороне то одной, то другой из “основных” противоборствующих систем.
С позиций философии сложности социальные организмы, осуществляющие познание
и самопознание (и в этом смысле “самообучающиеся”), могут рассматриваться как субъ-
екты, выступающие в роли “наблюдателя” (Аршинов) как по отношению к себе самим, так
и к более сложным системам, частями которых они являются. При этом, как справедливо
подчеркивает В.И. Аршинов, важно учитывать “сложность наблюдателя сложности” [Ар-
шинов 2011, 58]. Поведение “подсистем наблюдателя” (или “наблюдающих подсистем”)
может находиться в непростых отношениях с целями системы в целом. В разумных грани-
цах уместно использовать противопоставление наблюдателя, поведение которого опреде-
ляется целями системы, и наблюдателя, поведение которого определяется собственными
целями [Foerster 2003]. Однако следует принимать во внимание и случаи, когда поведение
наблюдателя зависит не от целей системы “отсчета”, а от целей другой, более мощной си-
стемы, включающей в себя важнейшие подсистемы первой (например, финансовую, тор-
говую, правовую).
Интеллектуальный суверенитет современного общества предполагает право и реаль-
ную возможность выработки и использования знаний, необходимых для принятия реше-
ний, обеспечивающих жизнеспособность и успешное развитие данного общества. При
этом критическое значение имеет самостоятельное определение ценностей, приорите-
тов и целей, механизмов достижения этих целей, процедур согласования концептуальных
конструкций с данными опыта. Качественный характер подобных свойств принципиален,
они несводимы к наборам вычисляемых величин, хотя от наличия или отсутствия данных
свойств зависят в конечном счете и количественные показатели развития системы.
Трудно представить себе удовлетворение потребностей современного общества в ин-
формации и знаниях без коммуникации с другими обществами и сотрудничества с разно-
го рода глобальными структурами. Однако не следует забывать, что попытки улучшения
системы путем заимствования ценностей, установок и правил из других систем, пусть
и превосходящих систему-реципиента по стандартным параметрам, могут на деле вести
к деградации последней. Причиной такой деградации становится отсутствие адекватных
механизмов интерпретации и условий реализации соответствующих установок, наличие
в системе-реципиенте блокирующих императивов или критически важных подсистем, не-
совместимых с заемными элементами. Для предотвращения подобных последствий необ-
ходимы средства семиотической защиты, обеспечивающие верную оценку поступающей
информации и аналитическое отношение к синкретическим информационным воздей-
ствиям. Однако защитные средства играют лишь вспомогательную роль. Решающая роль
принадлежит творческой деятельности “наблюдателя сложности”, создающего адекват-
ную познавательно-ориентировочную основу работы системы. При этом стратегические
цели управляющих центров “наблюдателя сложности” должны соответствовать целям
данной системы и не подчиняться целям других систем (хотя знание и учет “чужих” це-
лей необходимы).
Обеспечение интеллектуального суверенитета имеет особое значение для общества,
вовлеченного в информационное противоборство с системой, обладающей превосход-
ством по стандартным параметрам в важнейших сферах, включая глобальную инфосфе-
ру. Именно качество интеллекта, не поддающееся (как правило) измерительным про-
цедурам, становится решающим фактором выживания и развития системы, уступающей
по стандартным параметрам системе-“противнику”. Необходимая в этих условиях интел-
лектуальная мобилизация предъявляет повышенные требования к научно-образователь-
ному комплексу, важнейшие задачи которого должны определяться обеспечением жизне-
11
способности общества в целом. Однако не только выполнение, но и осознание таких задач
чрезвычайно затруднено в условиях, когда “владельцами” смысла существования науки
и образования становятся глобальные финансовые структуры, трактующие основные сфе-
ры жизни общества в духе псевдоэкономического позитивизма.
Под псевдоэкономическим позитивизмом (который следует отличать от позитивиз-
ма в экономической науке как таковой) понимается, прежде всего, особый тип мировоз-
зрения, ориентированный на описание важнейших (едва ли не всех) сфер жизни обще-
ства с помощью точно определяемых, проверяемых и/или имеющих числовое выражение
показателей, соотносимых с объемами материальных или финансовых средств. Псевдо-
экономический позитивизм проявляется в таких формах, как “числовой редукционизм”,
“рейтинговый позитивизм”, “библиометрический позитивизм” и другие. По сравнению
с известными историческими формами позитивизма в философии науки (“первый” пози-
тивизм, эмпириокритицизм, логический позитивизм) псевдоэкономический позитивизм
выглядит настолько примитивно и убого, что кажется не заслуживающим серьезного вни-
мания. Тем более поразительными представляются его “успехи”, быстрота, с которой он
распространяется в сфере науки и образования, меняя образ и самосознание преподавате-
ля и ученого. Профессиональным “портретом” работника научно-образовательной сферы
становится комбинация достигнутых им показателей в библиометрических базах данных
(прежде всего, учитывающих издания на английском языке), места в рейтингах, баллы
в разного рода “измерительных” системах. На этом фоне отнюдь не выглядит невероятной
перспектива перестройки в духе псевдоэкономического позитивизма курса истории и фи-
лософии науки, читаемого нами для аспирантов. В соответствии с “модернизированным”
мировоззрением история науки должна будет выглядеть как собрание историй успеха лю-
дей, которые смогли достичь высоких индексов цитирования.
Приверженцы прежних исторических форм позитивистского мировоззрения апелли-
ровали к ученым, убеждая их в необходимости проделать колоссальную работу по пере-
стройке всей системы научного знания, “очиститься от метафизики” ради прогресса науки
и “экономить мышление” для новых открытий. Псевдоэкономический позитивизм про-
кладывает дорогу отнюдь не убеждением тех, кто науку делает. Условием утверждения
и распространения этой формы мировоззрения становится заинтересованность структур,
определяющих финансовую политику и рассматривающих образование и науку как объ-
ект расходов и инвестиций.
Об истоках псевдоэкономической активности в научно-образовательной сфере позво-
ляют судить находящиеся в свободном доступе документы Всемирного банка, предостав-
ляющего кредиты на реформы в развивающихся странах и странах с переходной эконо-
микой (в число которых включена и Россия). В ознаменовавшем начало XXI в. докладе
Всемирного банка “Формирование общества, основанного на знаниях. Новые задачи выс-
шей школы” сказано: “Начиная с 1963 г. Всемирный банк активно содействует развитию
и диверсификации систем высшего образования развивающихся стран и осуществлению
важнейших образовательных реформ, направленных на повышение эффективности, рав-
нодоступности и прозрачности высшего образования, его соответствия современным по-
требностям и способности реагировать на их изменение” [Формирование 2003, ix]. Глав-
ным ориентиром при перестройке образования провозглашается расширение участия
страны в мировой экономике, а условием такого участия становится экспансия в сферу
образования “глобально-банковских” идеалов и языка “экономике”. Глобальной мобиль-
ности рабочей силы соответствует мобильность студентов и преподавателей, стандартиза-
ции товаров и услуг - равноценность дипломов (достигаемая в значительной мере за счет
операций с числовыми показателями), рыночной конкурентоспособности - конкуренто-
способность университетов и ученых, определяемая на основе рейтингов и данных публи-
кационной активности. Такая экспансия, на деле не только не гарантирующая экономиче-
ских успехов страны, но и создающая дополнительные препятствия для их достижения,
становится тем не менее реальностью. Государствам-участникам программ Всемирного
банка рекомендуется “разработка механизмов обеспечения качества (оценка, аккредита-
ция, национальные экзамены, рейтинги и публикация информации), норм финансового
12
контроля, обязательного для государственных вузов” [Формирование 2003, xxiv]. Не уди-
вительно, что ученые и преподаватели рассматриваются не как высокоинтеллектуальные
творческие личности, выполняющие важнейшую миссию в культуре, а как фактор сопро-
тивления, которое должно быть преодолено. Авторы доклада предупреждают: “Предпо-
лагаемые реформы, которые могут изменить устоявшуюся практику и затронуть группо-
вые интересы, всегда встречают активное сопротивление и противодействие со стороны
тех, чьим интересам будет нанесен наибольший ущерб в результате запланированного пе-
рераспределения власти и богатства” [Формирование 2003, xxvi]. Заметим, что, учиты-
вая реальное положение интеллектуального класса, следовало бы вести речь не богатстве
и власти в собственном смысле слова, а скудной оплате труда ученого и ограничении ака-
демических свобод в гражданских вузах.
Стремление ученых освободиться от власти подобных установок закономерно вос-
принимается продвигающими их структурами как угроза сужения сферы собственного
контроля. Однако такое освобождение становится жизненной необходимостью для систе-
мы, оказавшейся объектом нарастающего внешнего давления, включая давление инфор-
мационное.
На первый план в сложившейся ситуации объективно выдвигаются задачи мобили-
зации общественного интеллекта, поиска путей осуществления его творческих возмож-
ностей в самопознании и самопроектировании социума. Между тем подчинение интел-
лектуальной сферы правилам глобальной псевдоэкономической “языковой игры” ведет
к повышению угроз когнитивной безопасности до уровня, недопустимого в условиях ин-
формационной войны.
Ссылки - References in Russian
Аршинов 2011 - Аршинов В. И. Синергетика встречается со сложностью// Синергетическая
парадигма. Синергетика инновационной сложности. М., 2011. С. 47-65.
Бедрицкий 2008 - Бедрицкий А. В. Информационная война: концепции и их реализация в США.
М.: РИСИ, 2008.
Документы Генеральной ассамблеи 2001 - Документы Генеральной ассамблеи ООН по
вопросу международной информационной безопасности // Информационные вызовы национальной
и международной безопасности. М., 2001. С. 273-331.
Ершова 2014 - Ершова Т.В. Информационная война и вечные ценности// Информационное
общество. 2014. № 1. С. 3-4.
Клаузевиц 1937 - Клаузевиц К. О войне. Пер. с нем. Т. I-П. Изд. четвертое. М.: Госвоениздат,
1937.
Кокошин 2014 - Кокошин А. А. Взаимодействие политики и военной стратегии: теоретические
и прикладные вопросы // Вопросы философии. 2014. № 10. С. 3-13.
Малюк 2004- Малюк А. А. Информационная безопасность: концептуальные и методологические
основы защиты информации. М.: Горячая линия-Телеком, 2004.
Окинавская хартия 2000 web - Окинавская хартия глобального информационного
общества // Федеральный справочник. Связь и массовые коммуникации в Российской Федерации.
Т. 6 // http://federalbook.ru/projects/svyaz/structura-6.html
Почепцов 2000 - Почепцов Г.Г. Информационные войны. М.: Релф-бук, К.: Ваклер, 2000.
Раскин 2015	- Раскин А. В. Некоторые философские аспекты информационной
войны // Информационные войны. 2015. № 3 (35). С. 18-21.
Роговский 2009 web - Роговский Е. А. Американская стратегия информационного
преобладания // Россия и Америка в XXI веке. Электронный научный журнал. 2009. № 3 // http://www.
rusus.ru/?act=archive&edition=l 8.
Стратегия 2008 web - Стратегия развития информационного общества в Российской
Федерации// Российская газета. 2008. 16 февраля. Федеральный выпуск №4591(0)// http://rg.ru/
gazeta/rg/2008/02/l 6.html
Формирование 2003 - Формирование общества, основанного на знаниях. Новые задачи высшей
школы. Доклад Всемирного банка. М.: Весь мир, 2003.
13
References
Arshinov V. Synergetics Meets Complexity // Synergetic Paradigme. Synergetics of Innovative
Complexity. M., 2011. P. 47-65 (in Russian).
Bedricki A. Information Warfare: Conception and Practice in the USA. M.: RISI, 2008 (in Russian).
Clausewitz C. von. Vom Kriege. Berlin, 1832-1834 (Russian translation 1937).
Constructing Knowledge Societies: New Challenges for Tertiary Education. Wash.: The World Bank,
2001 (Russian translation 2003).
Ershova T. Information Warfare and Timeless Values// Informatzionnoye Obschestvo. 2014. No 1.
P. 3-4 (in Russian).
Foerster 2003 - Foerster H. von. Cybernetics of Cybernetics // Understanding Understanding: Essays
on Cybernetics and Cognition. N.Y., 2003. P. 283-286.
Joint Vision 2000 - Joint Vision 2020. America’s Military: Preparing for Tomorrow. Wash.: United
States Department of Defense, 2000.
Kokoshin A. Interaction and Mutual Influence of Politics and Military Strategy; Theoretical and
Applied Questions // Voprosy Filosofii. 2014. Vol. 10. P. 3-13 (in Russian).
Libicki 1996 -Libicki M. What is Information Warfare? Wash.: National Defense Univ, etc.,1996.
MalyukA. Information Security: Conceptual and Methodological Basis of Information Protection. M.:
Goryachaya Liniya-Telecom, 2004 (in Russian).
Masuda 1983 - Masuda Y. Information Society as Post-Industrial Society. Wash.: World Future
Society, 1981.
Measuring 2014 - Measuring of Information Society Report 2014. Geneva: ITU, 2014.
National Security Strategy 2015 - National Security Strategy.Wash. The White House. February 2015.
Okinawa Charter on Global Information Society. Ministry of Foreign Affairs of Japan // http.7/www.
mofa.go.jp/policy/economy/summit/2000/documents/charter.html
Pocheptzov G. Information Wars. M.: Relf-Book; Kiev: Vakler, 2000 (in Russian).
Raskin A. Philosophical Aspects of Information Warfare// Informatzionye Voiny. Moscow, 2015.
No 3 (35). P. 18-21 (in Russian).
Rogovskij E. American Strategy of information dominance // Rossia i Amerika v XXI veke. 2009.
No 3 // http://www.rusus.ru/?act=archive&edition= 18 (in Russian).
Strategy of Information Society Development in the Russian Federation // Rossijskaya gazeta. 2008.
16 fevralya. № 4591(0) // http://rg.ru/gazeta/rg/2008/02/16.html (in Russian).
United Nations. A/55/140. General Assembly. Developments in the field of information and
telecommunications in the context of international security. Distr.: General, 10 July, 2000 (Russian
translation).
14