Зайнаб Биишева
МАСТЕР
И
ПОДМАСТЕРЬЕ

Зайнаб Биишева
МАСТЕР
И
ПОДМАСТЕРЬЕ
Башкирское книжное издательство
Уфа — 1979
С (Башк.)
Б 59
Перевод с башкирского Ю. Аминова
Биишева 3. А.
Б 59 Мастер и Подмастерье. Рассказы. Оформление
В. Рудакова. Уфа, Башкирское книжное издатель-
ство, 1979.
64 с.
В книгу старейшей башкирской писательницы Зайнаб Биишевой вошли
широко известные, полюбившиеся башкирскому читателю рассказы, впервые
переведенные на русский язык.
Оба рассказа несут на себе отпечаток башкирского фольклора, глубоко
народны и философичны.
70303—199
Б М 121(03)—79 ,10—791
С (Башк.)
© Башкирское книжное издательство, 1979 г.
ПЕСНЬ О МАСТЕРЕ И ПОДМАСТЕРЬЕ
I
— Предметов старины, говоришь? А где же им еще быть?
Таких, как у нас в ауле, нигде не сыщешь!—сообщили мне здесь
с уверенностью, узнав о цели моего приезда.— Хотя бы Хасбу-
лат-олатая * взять. У него же целый сундук старинных вещей.
— Он собирается скоро передать их в пришкольный музей
по истории родного края. Да, да, чисто музейные экспонаты у
него! — хвастливо заявили другие.
— Притом он и сам живой свидетель старины,— вступили в
разговор третьи.— Поговоришь с ним, и само прошлое оживает
перед тобою!—И с гордостью показали мне его аккуратный до-
мик, крытый железом, весь утопающий в черемуховом цвету.
И я, с наслаждением ступая по пушистой гусиной траве, зе-
леным ковром устилавшей улицу, неторопливо пошел в указан-
ную сторону, размышляя о том, что же такое интересное может
храниться у Хасбулат-олатая.
— Не робей, шагай смелее! — донеслось мне вслед от моих
новых знакомых.— Кто понимает толк в его реликвиях; тот са-
мый желанный гость для него!..
II
Хасбулат-олатаю, по его словам, давно уже перевалило за
седьмой десяток. Однако, судя по его живым, темным глазам5
крепкому худощавому телу и ровным белым зубам, ему трудно
было дать и шестьдесят. К тому же лихо закрученные вверх кон-
* Олатай — дед, уважительное обращение.
3
чики холеных черных усов придавали старику совсем молодце-
ватый вид. Только тонкий, порой срывающийся, как у молодого
петуха, голос выдавал его возраст.
— Вот! — произносит он, гулко постучав по внушительному
деревянному сундуку, занимавшему почти половину урындыка,
возвышения вроде нар.— Здесь реликвии семи поколений на-
шего рода...
Я с любопытством смотрю на этот большой, видавший виды
сундук. Зеленая краска на нем давно уже поблекла, доски ме-
стами изъедены жуками и обгрызаны мышами. Хасбулат-олатай
старательно смочил керосином висящий на нем заржавленный
замок, изрядно попыхтев, насилу повернул ключ, откинул крыш-
ку сундука и, еще раз гордо повторив свое «вот», стал бережно
доставать хранимые в нем реликвии.
Первым лег передо мной пожелтевший от времени и приняв-
ший вид полированной кости ижау — деревянный ковшик для
кумыса, напоминающий по форме голову какого-то фантастиче-
ского пресмыкающегося. Затем показался боевой рог.
— Под звуки этого рога Салават-батыр поднимал свои войска
на бой,— поясняет Хасбулат-олатай.— Трубачом Салават-баты-
ра был Саммат, самый почитаемый аксакал нашего рода. Вот
от того Саммата осталась эта реликвия.
Старик, видимо, желая узнать, какое впечатление произвело
на меня это пояснение, внимательно посмотрел на меня, прежде
чем снова склониться над своим сундуком. На этот раз он выта-
щил богатую сбрую всадника. Тщательно выделанное, по фор-
ме — наподобие лебединой груди, резное седло, украшенное се-
ребряными бляхами и сердоликами, вместе с отделанными се-
ребром уздой и нагрудником были настоящими предметами
искусства. Следом за сбруей появилась широкая тяжелая сабля,
на ножнах которой были изображены головы льва и сизого
голубя.
Старик, обратив на меня испытующий взгляд, торжественно
спросил:
— Скажи мне, джигит, что означает здесь лев и сизый го-
лубь, а? — и, не дожидаясь моего ответа, продолжал.— Если хо-
чешь знать, это означает, что у хозяина этой сабли сердце от-
важное, как у льва, а душа чистая, как у сизого голубя, вот! Кто
ею владел, спросишь? Кахым-турэ — герой войны 1812 года! И
сабля, и седло со всей сбруей — все это тоже его. Ведь он родом
отсюда. Наш батыр. С этой булатной саблей в руках во главе
северных амуров он вошел первым в Париж! А выковали ее из
уральского булата наши же рабочие джигиты. Вот как... Понял?!
4
Мне хорошо знакома бытующая в народе, и особенно у ста-
риков вроде Хасбулата, привычка причислять каждого батыра
или знатного аксакала к своему роду или же, когда никак не-
возможно, называть их хотя бы своими земляками. Мне не раз
приходилось видеть и у жителей других районов такую же саб-
лю и такое же седло со сбруей, сберегаемые как личные вещи
таких легендарных личностей из народа, как Салават-батыр или
Кахым-турэ. К обычаю народа всегда помнить и славить доброту
и героизм нельзя относиться без уважения, потому и рассказ
Хасбулат-олатая я слушаю с вниманием. Астарик тем охотнее
склоняется над сундуком. Вот он бережно развернул небольшой
сверток и достал мохнатую папаху с красной звездой на лбу.
Задумчиво повертел ее в руках, погладил, затем, лихо надвинув
ее набекрень, задорно посмотрел на меня.
— Ну, как?
— Очень идет,— говорю я.— Очень к лицу!
— А это уже память о том времени, когда твой Хасбула,т-
олатай был красногвардейцем,— с гордостью заявил он. В его
прищуренных живых глазах вспыхнул несвойственный его воз-
расту удалой огонек.— Гей-й!..— грустно протянул он в подсту-
пившем волнении.— Было же время молодое! Славное время!..
Не веришь, так смотри. Много ли джигитов может похвастать
этим? — и Хасбулат-олатай из того же свертка извлек оберну-
тые в мягкую тряпицу георгиевский крест и орден Красного
Знамени.— Видишь, твой старик в германской войне был не
последним солдатом и в годы борьбы за Советы за спину дру-
гих не прятался!
Хасбулат-олатай, весело покручивая длинные и тонкие,
как пиявки, усы, поглядел на меня и, внезапно резко повернув-
шись, подошел к противоположной стене, которая вся была
увешана фотографиями.
— Вот смотри! — он тонким узловатым пальцем ткнул в одно
пожелтевшее групповое фото.— Это было под Петроградом, пос-
ле разгрома Юденича...
Я с каким-то грустным волнением стал всматриваться в фо-
тографию тех славных незабываемых дней борьбы и побед. Мое
внимание сразу же привлек остроглазый коренастый солдат, ко-
торый стоял с краю, уперев руки в бока и гордо выпятив грудь.
На нем была мохнатая папаха со звездой, такая же точно, как
сейчас на Хасбулат-олатае. Конечно, папаха солдату была не-
много велика, может, поэтому лицо его казалось очень узким и
тонким. Он скорее походил на мальчишку, надевшего отцов-
скую шапку. Однако на груди его виднеется орден, прикреплен-
ный прямо поверх шинели,— орден Красного Знамени.
5
— Это же ты, олатай!— радостно воскликнул я.— Да, это
ты, я сразу узнал!
— Как же не узнать...— сдержанно улыбается старик и с не-
обыкновенной живостью указывает на другой снимок.— А кто
на этой фотографии? Узнаешь?
— Как же не узнать,— его же словами отвечаю я.— Шагит
Худайбердин!
— Он самый. Ведь он тоже из наших краев,— с достоинст-
вом говорит Хасбулат-олатай.— Это он нам простым солдатам-
башкирам впервые открыл глаза, донес до нас слова великого
Ленина... Гей-й... Вот кто был настоящим мужчиной, справедли-
вым, правдивым, храбрым мужем... Наш Шагит... Эх, видел бы
ты его в боях за Кронштадт!
Хасбулат-олатай задумчиво покачал головой и надолго
умолк, видимо, мысленно перенесся в далекие героические дни, и
перед его глазами снова ожили немеркнущие картины сражений
с врагами революции.
— Давай продолжим,— чуть слышно проговорил он наконец.
Лицо его было грустным. Казалось, после этих воспоминаний
все остальное для него потеряло всякий интерес, и он без еди-
ного слова начал выкладывать одну за другой старинную кожа-
ную посуду для сбивания и хранения кумыса: ботса, кулса, тур-
хак... «Неужели на этом все? — подумал и я, огорчившись.—
Неужели зря я надеялся найти у Хасбулат-олатая что-то осо-
бое, примечательное».
К счастью, скоро лицо старика посветлело. Он снова взгля-
нул на меня оживленный, торжествующий и с крайней осторож-
ностью стал поднимать с самого дна сундука что-то, заботливо
завернутое в старый красный бархат, наверное, очень дорогое и
ценное.
— А это вещь, дошедшая до нас из глубины веков...— с под-
черкнутой значительностью произнес он.— Попала она сюда из
далекого края, и есть связанная с нею одна поучительная
история...
Я, затаив дыхание, нетерпеливо уставился на красный свер-
ток. А Хасбулат-олатай, как назло, разворачивает его медленно
и чрезвычайно осторожно, как будто хочет проверить мою вы-
держку. Я молчу. Жду. Наконец сверток раскрылся, и старик
торжественно протянул мне кувшин поразительной красоты.
— На, сынок, смотри. В таких кувшинах, говорят, девушки-
горянки носят воду,— он ласково улыбался, тон его был словно
нарочито обыденным.— Хорошенько вглядись, вдоволь налюбуй-
ся. Только не сглазь. Сам видишь, как все меркнет перед блес-
6
ком его красоты. Так что вовсе не трудно будет сглазить та-
кую вещь.
Я с растущим восхищением беру в руки кувшин, похожий на
живой, готовый раскрыться бутон кувшинки. От удивления и
радости у меня словно отнимается язык. Чувствую, что мне не
удастся не только выразить словами его великолепие, но даже
просто выразить свое восхищение им. Потому что в моих руках
был сейчас не обычный кувшин, а одно из неповторимых творе-
ний вдохновенного человеческого гения.
«Откуда он здесь? Кем сделан?» — мелькают у меня в голове
удивленные вопросы.— Ведь никогда и нигде я не видывал ни-
чего подобного!..»
— О примечательной и мудрой истории, связанной с ним, я
расскажу тебе вечером,— слышу я спокойный голос Хасбулат-
олатая.— Ты приходи ко мне на пасеку. Там в лесу на месте
бывшего кочевья теперь стоит наша колхозная пасека. Мед наш
славится не только в Башкирии, но и по всему Союзу. Слыхал,
небось?.. На этой пасеке я работаю сторожем, хотя уже давнень-
ко на пенсии. А кувшин ты сейчас повнимательней разгляди,
получше запомни. Когда налюбуешься, я снова запеленаю его и
уложу на дно сундука...
Он, как дитя, смеется радостно и тихо. Затем опять перехо-
дит на восторженный тон:
— Ну, как? Нельзя не восхищаться, а? Глаз не оторвешь, а?
Вот какие умельцы и в старину были, да?! Удивляешься? Гей-й,
удивляться ты будешь еще впереди... Да, да! Еще и погорюешь,
и порадуешься, и подивишься... Верно говорю...
Хасбулат-олатай уже начал медленно и старательно уклады-
вать обратно содержимое сундука, а я все не могу оторвать
своих восхищенных глаз от кувшина:
...Вот, обвившись хвостом, тянется к воде, к горлышку по
плавно изогнутому, сузившемуся вверх, как лебединая шея,
кувшину медноголовый уж. Упругое, блестящее тело ужа, ка-
жется, вот-вот зашевелится, а язычок начнет подрагивать... Это
ручка кувшина. Изнутри кувшин будто излучает голубоватый
свет. А снаружи он напоминает подернутую дымкой, утопающую
в цветах весеннюю поляну. Ах, каких только цветов нет на этой
поляне!.. И самое удивительное: ни один цветок не кажется на-
рисованным — это нежащиеся в своей родной стихии живые цве-
ты!.. Вот только что прошел дождь с громом и молниями. Сле-
дом за ним появилось сверкающее солнце. И обласканные его
лучами цветы заулыбались жемчужными слезами радости!.. Бо-
жественные цветы!..
7
А тут внизу, где обвился своим хвостом уж, расцвел горный
ландыш. Его белоснежные крохотные колокольчики до того ощу-
тимы и зримы, что, кажется, чувствуешь их душистый аромат...
Постой... Вот странно! На одном из ярко-зеленых листочков
ландыша как-будто есть какая-то надпись, сделанная арабской
вязью?! И каждая буковка ее точно вышита красным, как кровь,
бисером!..
«Мастер» — разбираю я старое письмо.— Хасбулат-олатай!
Здесь написано «мастер», если верить глазам! Чья эта подпись,
кто этот мастер?! — взволнованно вскрикиваю я. Таинственный
кувшин вторит, усиливая мой голос: «Масте-ер!..»
— Ты поднес кувшин к губам. Вот он и зазвенел. Слышал,
какое интересное у него звучание?! Прямо поет, слова твои в
песню перекладывает,— не спеша ответить на мой вопрос, заме-
чает старик, и с большой осторожностью берет из моих рук кув-
шин. С любовью рассматривает его, как будто и он видит его
впервые.
— Какая тончайшая роспись, какая легкость! Кто скажет,
что он из глины и песка, как и все другие кувшины, а? — в удив-
лении Хасбулат-олатай даже цокает языком.— На, возьми-ка
его в руки, ну, точно пушинка?
Я снова держу в руках кувшин. Меня повергает в изумление
не только его невероятная легкость, свежесть красок и ласкаю-
щая глаз форма, но и его удивительная способность, повторяя
звуки, придавать человеческому голосу, какое-то невыразимо
притягательное, волшебное звучание.
Крайне озадаченный всем этим я умоляюще гляжу на
старика:
— Хасбулат-олатай! Откуда у тебя такое чудо? Расскажи,
пожалуйста, скорее!..
А он, ничего не отвечая, забирает у меня кувшин и начинает
бережно заворачивать его в красный бархат.
— Сказы у нас сказывают вечерами, при свете луны, когда
нет других дел...— нравоучительным тоном проговорил старик,
закрывая крышку сундука.
И мне остается только ждать прихода короткой лунной ночи
вслед за этим бесконечно долгим летним днем.
III
Окончив свой сказ, Хасбулат-олатай еще некоторое время
сидел молча, только в его неподвижно устремленном на меня
пытливом взгляде как будто бы было желание прочесть на моем
лице, какое впечатление произвела на меня эта полная глубокого
8
смысла история о долгом споре между добром и злом. Я тоже
молчал, находясь под воздействием сказа.
— Ну вот и весь сказ о Мастере и Подмастерье...— задумчи-
во и тихо протянул старик.— Поучительная история, верно?..
— Да-а...— только и смог вымолвить я.
Мой рассказчик больше не добавил ни слова. Откинувшись на
спину, улегся на разостланной возле костра черной кошме, закрыл
глаза и вроде бы тут же заснул. Впрочем, кто его знает, старик-
то не очень прост. Может, лишь притворился спящим. Дескать,
побудь-ка наедине с собой, подумай, попробуй вникнуть в сокры-
тый смысл предания...
И, вправду, невозможно было не задуматься. Эта лунная лет-
няя ночь и этот волшебный сказ поневоле рождали в душе не-
скончаемые думы о радости жизни, благородстве человеческого
духа, о добре и зле, извечно идущих рядом по земле. От этих
раздумий грудь моя переполнялась гордым ощущением жизни, к
глазам набегали светлые и чистые, как роса, слезы, звенела в
ушах музыка бескрайнего простора, и взлетела ввысь на крыль-
ях мечты моя душа. А вокруг в полном безмолвии, словно о
чем-то вопрошая, стояли покрытые дремучими лесами величавые
горы.
Близилось утро. Над речкой тихо и мягко разостлался паутин-
ной пряжей предрассветный туман, на востоке затрепетала алая
заря, легкий ветерок пробежал над цветами и напоенный их
ароматом поспешил навстречу утренней заре. Соловьи в этих
сказочных местах Южного Урала с присущим только им пылким
вдохновением стали заполнять лес томительными песнями. И над
погруженным в эту дивную мелодию пробуждающимся лесом
стали раздаваться голоса перепелов, кукушек, коростелей и еще
неведомо каких птиц. Где-то в далеком буреломе порой слышал-
ся треск ломаемых сухих ветвей. Видно, хозяин леса бурый мед-
ведь тоже встречал зарю и теперь спешил поведать миру о том,
что и он живет среди этой одухотворенной красоты, что и о нем,
о его грозной медвежьей силе тоже нельзя забывать...
Лето нынче выдалось дождливым, поляны и низины разрос-
лись буйными сочными травами, и неимоверно расплодились
комары, от которых меня сейчас спасает только костер-дымокур.
Я сижу возле тлеющего костра, окутанного белым дымом, и все
думаю о сказе Хасбулат-олатая про Мастера и Подмастерье.
Мне хочется запомнить сказ таким, каким услышал его от ста-
рика, со всеми подробностями и интонациями самого сказителя.
И хотя я не был уверен, что мне это удастся, все же я еще раз
стал заново перебирать в памяти сказ. А на небе все ярче разго-
ралась веселая пляска лучей утренней зари...
9
— В Германскую войну, точнее, во время первой мировой
войны встретились мы с ним,— начал Хасбулат-олатай свой рас-
сказ.— Родом этот адам был с Кавказа, из горцев. Стройный,
горбоносый, с ястребиным взглядом, волосы, как смоль, черные,
вьющиеся, усы пышные, пушистые. Словом, что тут говорить!
Джигит был хоть куда! Самое время было только жить да лю-
бить. Но ничего не поделаешь, война! Три года со мной вместе
гнил в окопах.
Его звали Акбулатом. Я Хасбулат, и поначалу наше знаком-
ство, конечно, пошло от этого сходства имен. Впрочем, сам зна-
ешь, на фронте с кем только не повстречаешься, да с кем не по-
роднишься. Был он храбрым солдатом и в то же время как-то по
особому добрым, душевным. Весельчак и балагур, он и сам не
унывал и товарищей умел развеселить, нравился он мне, и таки-
ми стали мы друзьями, что он после гражданской войны даже
приезжал сюда, повидаться со мной. И тогда-то привез этот кув-
шин, как бы в память о нашей искренней дружбе.
Поначалу такой подарок мне показался странным, неумест-
ным, что ли. С детства привык видеть, что мужчине дарят, ска-
жем, оседланного коня, саблю, пояс... Это и знакомо и понятно.
А вот чтобы кувшин дарили?! Клянусь аллахом, валлахи, даже
не слыхивал! Как бы ни был он затейливо сделан, все равно
кувшин есть кувшин. Так думал я, пока не узнал об интересной
истории этого кувшина.
10
— Наши девушки воду носят не в кувшинах,— начал было
я говорить ему, по-дружески не скрывая своего недоумения,— а
в ведрах, с коромыслами...
— Это драгоценная реликвия,— твердо сказал Акбулат.—
Для тебя, моего верного друга, я не нашел на своей родной зем-
ле более достойного подарка.— И поведал мне сказ о «Мастере
и Подмастерье».
Теперь этот сказ ты услышишь от меня. Коли найдешь до-
стойным внимания, ты тоже когда-нибудь перескажешь его дру-
гому... Ведь так и живут они, эти добрые сказы... И дольше по-
рой бывает у них жизнь, и много счастливее, чем у людей, кото-
рые сложили их...
Кстати, Акбулат в свой приезд очень хотел взять меня с со-
бой, показать свой родной Кавказ. Но видно не суждено было.
После возвращения с гражданской войны меня выбрали предсе-
дателем сельсовета. Нелегко было строить новую жизнь в ауле,
когда во все щели лезет старое. Время ли, думаешь, гостевать?
С годами, когда хозяйство понемногу вошло в колею, я начал по-
думывать: не пора ли навестить друга? Но тут не стало от него
писем. А потом дошла весть о его гибели. Он, конечно, был на-
читаннее и понятливее меня. После войны отдал много сил ук-
реплению Советской власти на Кавказе. Был настоящим комму-
нистом. Учился в Москве. И когда уже заканчивал какую-то
академию, погиб...
Прервав свое повествование, Хасбулат-олатай стал молча
наблюдать за багрово-красной луной, которая медленно вылез-
ла из-за вековых сосен и теперь лениво поднималась к сверкаю-
щему звездному куполу ночного неба. Затем, будто очнувшись
ото сна, он с оживлением произнес:
— Вот и месяц взошел. Пришла пора сказок и сказов...
— Пора, давно пора, олатай! — встрепенулся и я.
И Хасбулат-олатай размеренным задумчивым голосом повел
дальше свой рассказ, подбрасывая время от времени в костер-
дымокур трухлявые поленья.
IV
— Когда-то в старину на Кавказе высоко в горах среди ши-
роких сыртов лежал один маленький аул. Недалеко от аула про-
стиралось бездонное, как небосвод, лазурное озеро. Дивной кра-
соты горное озеро у подножий снежных вершин! Но ни единой
капли его воды нельзя было взять в рот, до того соленой была
она.
11
Жители аула брали воду по другую от озера сторону склона,
где в глубоком ущелье из расселины в скалах выбивался род-
ник с холодной, как лед, и чистой, как серебро, водой. Узкая из-
вилистая тропка была проторена к нему вдоль крутого склона.
«Девичьей тропой» называли ее в ауле, потому что всегда можно
было видеть, как идут по ней девушки с кувшинами на плечах.
К слову сказать, в тех краях, оказывается, воду носят в кув-
шинах с узким горлышком. Ставят девушки на свои тонкие плечи
кувшин с родниковой водой и, плавно, осторожно ступая, идут
одна за другой по той тропке, ну точно трудолюбивые муравьи.
Забавно ведь, а?.. Нам, может, и забавно, а им нет. Гора крутая,
тропка неверная. Разное может случиться. Чуть оступишься —
кувшин упадет, разобьется. К тому же кувшины, в которых те
девушки носили воду, были очень тяжелыми, неудобными в руке,
легко бились, да и вода в них быстро теряла свою родниковую
свежесть и чистоту...
Конечно, мало радости приносили девушкам эти кувшины. А
ведь человеку сколько воды надо?! Это хорошо знали девушки,
потому что носили ее на своих плечах.
Лишь один человек в ауле не горевал из-за этих кувшинов.
Наоборот, только радовался. Потому что, чем больше их билось,
тем больший куш срывал он. Этим человеком был тот, кто лепил
эти кувшины, гончар, по прозвищу Подмастерье. Он всю свою
жизнь занимался этим ремеслом, но так и не постиг его тонко-
стей и секретов, не сумел стать настоящим знатоком своего дела,
за что и получил, наверное, в насмешку от жителей аула это
прозвище.
В том же ауле по соседству с этим Подмастерьем жил дру-
гой гончар. Из той же глины, из которой Подмастерье лепил кув-
шины, он делал пиалы, но получались они у него легкими, звон-
кими, а чай в этих пиалах бывал особенно душистым и вкусным.
И воздавая дань своего уважения за такую хорошую работу,
односельчане прозвали его «Мастером».
Много лет прожили рядом два гончара, каждый занятый
своим делом. Со временем не только другие, даже они сами, за-
были свои настоящие имена, данные при рождении муллой.
И остались у них только прозвища, у одного — Подмастерье, у
другого — Мастер. Подмастерье все также лепил свои неуклю-
жие кувшины, ничуть не задумываясь над тем, как выглядят
они, как служат людям, и продолжал беспечно жить и здравст-
вовать весьма довольный своей работой. Мастер же, напротив,
никогда не знал покоя, никогда не был доволен своей работой.
Все чего-то искал, чему-то учился. Оттого-то, наверное, с каждым
днем росло и оттачивалось его мастерство. Каждая новая пиала,
12
которая выходила из его рук, была лучше прежней, являя собой
еще одну ступень к совершенству.
В свободное от работы время Мастер уходил в леса и горы.
Он пристально всматривался в каждое растение, в каждый ка-
мень, ища у природы ответов на беспокоившие его, уже давно не
дающие ему покоя вопросы. Иногда он отправлялся в далекие
города, где знакомился с работами живших до него великих
мастеров.
А беспокоили его больше всего те грубые неуклюжие
кувшины Подмастерья. «Почему этот Подмастерье никак не спра-
вится со своим делом? Или нет у него к этому способностей?
Тогда зачем браться за такое ремесло? Зачем заполнять аул не-
приглядными кувшинами? Можно ли приучать людей к дурному
только ради того, чтоб ты сам был сыт и обут?»—думал он часто
и в душе Подмастерья тоже пытался пробудить такие же раз-
думья:
— Наша работа должна радовать односельчан. А не кажется
ли тебе, дорогой сосед, что мы их пока лишь огорчаем? — гово-
рил он не раз.— Давай вместе подумаем, поищем, может, удаст-
ся нам сделать такой кувшин, какой еще никто не видывал, а?!
Подмастерье только посмеивался над ним.
— Экий чудак! Да ведь каждый разбитый кувшин сам по
себе уже находка, он дает новый барыш!
— Тогда не в обиду будет сказано, сосед,— заявил однажды
Мастер.— Я тоже примусь за кувшины. Но буду делать их не
так, как ты, а по-своему, как повелит мне сердце...
Подмастерье захохотал с издевкой:
— Сделай одолжение, лепи! Ну и бестолковый же ты, сосед.
Даже ребенку ясно: как ни старайся, кувшин останется кув-
шином!..
Мастер не оставлял своих поисков: опять уходил в горы, ка-
рабкался по кручам, пересекал долины, копал землю, ворочал
камни, спускался в глубокие пропасти, забирался в пещеры;
брал на пробу глину, песок и разные камни; падал теряя послед-
ние силы, но исканий своих не прекращал. И наконец счастье
улыбнулось ему. Родная земля раскрыла перед ним свои сокро-
венные тайны. Ему посчастливилось изготовить кувшин, подоб-
ный тому, который ты видел сегодня у меня в доме. На самом
деле, до него не было ни одного гончара, который умел бы де-
лать подобные кувшины и покрывать их такими вечными краска-
ми. Видел же, какое это чудо! Словно бутон кувшинки, который
вот-вот раскроется перед тобой! Из какой уж он глины и откуда
такие божественные краски на нем? Взять эти точно живые цве-
ты, или его легкость, завершенность формы! А как он звенит?!
13
Чистого серебра звуки, скажу я тебе! Небывалым даром обладал
этот Мастер!..
Покойный Акбулат рассказывал мне, что до сих пор еще ни-
кто не знает ни секрета его нестираемых красок, ни состава гли-
ны, которую он брал для своих кувшинов. Да, он так говорил. А
этот, как его, Подмастерье до чего был равнодушным челове-
ком. Так и не захотел ведь обучаться, негодный, а?!
Сколько умолял его Мастер.
— Выслушай меня, научись, пока я жив,— говорил он.
А он, о Подмастерье я говорю, только высокомерно смеялся
над ним.
— Чтоб впустую голову ломать, жизнь свою укорачивать?!
Ну нет, не так уж я глуп!
И даже перед людьми он старался выставить Мастера посме-
шищем.
— Ну, посмотрите же на этого чудака! Сидит, как дервиш,
день-деньской за ненужным делом, ясны очи свои, бедняга, лишь
изводит. В красивой ли посуде держишь воду, в плохой ли, все
же едино,— разглагольствовал он.— Золота из воды не выудишь!
Но Мастера огорчало даже не то, что Подмастерье отказы-
вался следовать его примеру, а то, что тот по-прежнему доволь-
ствовался тем, что у него получалось.
«Нет. Я научу тебя отличать хорошее от плохого. Ты пере-
станешь засорять дома односельчан своими кувшинами»,— дал
он себе слово.
Так оно и вышло. Мастер день ото дня работал все лучше и
быстрее. Не знал ни отдыха, ни покоя. Забывал о сне и еде. А
кувшины свои он, по доброте своей и щедрости, можно сказать,
даром отдавал односельчанам. И вот пришел конец засилию
грубых и тяжелых кувшинов Подмастерья. Теперь даже бес-
платно никто не соглашался их брать. И тогда Подмастерье сам
пришел к Мастеру. Опустив глаза, тихим покорным голосом
справился о его здоровье. А когда увидел расставленные по все-
му дому, светящиеся и мерцающие как звезды, в разноцветных
живых узорах, прекрасные, искуснейшей работы кувшины, он
принялся цокать языком и покачивать своей маленькой узенькой
головкой. Словно он только сейчас впервые узрел результаты
долгих самоотверженных поисков Мастера, и вдруг начал пости-
гать таинство его вдохновенного труда.
— Надумал все-таки прийти! — обрадовался Мастер.— Коли
по доброй воле, то садись рядом, работай. Я раскрою перед то-
бой все тайны ремесла!..
Расчувствовавшийся от такой приветливости и чистосердечно-
сти, Подмастерье даже вытер рукавом глаза. С мольбой и на-
14
деждой взглянул он на мастера; прикидываясь вконец несчаст-
ным, приняв жалкий вид, непритворно плачущим голосом обра-
тился к нему:
— Друг!.. Брат!.. Перед совершенством твоего ума, перед
руками твоими золотыми склоняю голову. Если хочешь, готов
поклоняться тебе, как богу. Только не проси меня принять твое
доброе предложение. Почему, спросишь ты? Потому что лишен
я аллахом такой способности. И не обучиться мне такому на-
стоящему мастерству!.. Остается теперь мне только ожидать го-
лодной смерти. Нет для меня теперь другой доли.. Люди даже
смотреть не хотят на мои кувшины...
И, усевшись на коврик рядом с Мастером, Подмастерье за-
плакал навзрыд, как ребенок.
— О, боже, зачем ты обделил меня? Зачем не вложил в меня
хоть крупицу того, что дал Мастеру? — причитал он усердно.—
За что наказываешь меня?
«Его участь и впрямь незавидна. Надо бы помочь ему,— с
искренним сочувствием размышлял Мастер, глядя на него.— Но
как? Дать дорогу никудышным кувшинам, чтоб был он сыт? Те-
перь это невозможно. А не помочь соседу тоже нельзя...
Не найдя другого выхода, он снова с надеждой обратился к
Подмастерью:
15
— А, может, все-таки попробуешь. Даже медведя можно обу-
чить, а ты все же человек.
Когда Подмастерье понял, что сердце простодушного и сердо-
больного Мастера совсем оттаяло и что тот хочет, как всегда,
принять участие в его судьбе, он решил, что пришла пора при-
ступить к осуществлению своего давно задуманного коварного
плана.
— О, Мастер, друг мой! — начал он, пытаясь выразить в
своем голосе самое натуральное отчаяние.— Если ты искренне
меня жалеешь и хочешь помочь мне, то право же, это тебе ничего
не стоит сделать. И ты можешь спасти меня от голода, даже не
требуя от меня взамен того, что не под силу мне...
— Каким образом?! Ну, скажи, как это я могу сделать?! —
изумленно воскликнул Мастер.— Коли это мне по плечу, то вся
душа моя перед тобою!..
— Есть. Есть такая возможность у тебя, друг! — продолжал,
уже совсем осмелев, Подмастерье.— Вот ты умеешь создавать
эти волшебные кувшины, а плодами своего труда пользоваться
не умеешь. Ну скажи, какой человек, если он знает цену своему
тяжелому труду, будет отдавать людям бесплатно его плоды?
Ты только посмотри: все девушки аула, даже самые зеленые, уже
ходят за водой с этими бесценными кувшинами. А ты, творец
этих бесценных кувшинов, голый и босый, сидишь в своей темной
конуре над ними денно и нощно, согнувшись в три погибели...
Другой на твоем месте давно-давно озолотил бы свой дом, посе-
лился при дворе самого шаха... Понимаешь ли ты, таких кувши-
нов нет даже у наложниц шаха?! А ты этаким сокровищем раз-
брасываешься здесь так, задаром...
На лицо Мастера, осветившееся было доброй надеждой, сно-
ва набегает тень.
— Что говоришь? Чему хочешь ты меня научить? — возму-
щенно обрывает он Подмастерья.— Разве радость моих односель-
чан, их благодарность не есть самая высокая награда за труд?!
— Благодарностью сыт будешь? — забывая свою роль, при-
вычно усмехается Подмастерье.— Ноги босые обуешь?
— Бог с ними, с едой, одеждой...— тихо возражает совсем
расстроенный Мастер.— Все это вместе со мной уйдет, прахом
станет. А кувшины мои все будут жить, все будут служить...
— Гей-й, дитя! — уже не сдерживаясь, громко хохочет теперь
Подмастерье, разошедшись, он даже весело похлопывает Масте-
ра по спине.— Соседушка, братец ты мой!.. Истинно говорю, ты
же совсем ребенок! Нет, даже не ребенок! Дервиш!.. Юродивый!..
16
— Пусть и так будет,— совсем опечалился Мастер.— Меня
мой характер устраивает. А до других мне дела нет.
И, давая понять, что разговор окончен, он берет отставленный
в сторону кувшин и начинает подбирать краски для цветов гор-
ного ландыша, которые он с такой любовью вырисовывал сегод-
ня до прихода Подмастерья. Ему хочется поскорее развеять не-
приятный осадок от этого недостойного для себя разговора, а
единственное средство от этого — увлечься своим любимым де-
лом. Но Подмастерье не собирается так быстро сдаваться. Ему
надо во что бы то ни стало добиться исполнения своего коварного
замысла. Вот он снова, прикидываясь жалким и беспомощным,
падает перед Мастером на колени.
— Ты же сам сказал, что хочешь помочь мне, брат мой! И от
чистого сердца, наверное, шли эти твои слова?! — упорствует он.
— Я не привык говорить того, что не идет от сердца,— сухо
откликается Мастер.
— Тогда, давай, сделаем так,— встрепенулся тут Подмас-
терье.— Ты берешь меня в помощники. Сам по-прежнему будешь
заниматься только кувшинами, а я же буду их менять на хлеб,
на одежду. Ты забудешь про голод и нищету. Да и сам я, навер-
ное, перебьюсь тем, что останется от тебя. И ты сможешь помочь
мне, мой друг, никак не иначе...
Затем, подумав немного, он добавляет:
— По правде говоря, не столько из-за себя, сколько из-за за-
боты о твоей судьбе зародилась в моей голове эта мысль. От
добрых чувств к тебе, пойми!..
От удивления Мастер чуть не роняет из рук свой кувшин. Он
кажется впервые видит Подмастерья, представшего перед ним
совсем в ином свете.
«Видно, очень нелегко ему живется. А то пойдет ли человек
по своему желанию на такое дело?! —думает он.— Значит нет у
него другого выхода, если приходится идти на такое унижение!»
Потому что для него самого не было ничего отраднее, чем про-
сто дарить людям плоды своего труда, и в то же время не было
ничего мучительнее, чем торговать ими.
— Пожалуй, ты прав, Подмастерье. У меня нет другой воз-
можности помочь тебе. Но, скажи, не будет ли тяжка для тебя
такая забота? — уже с чувством неловкости спрашивает Мастер.
— А что поделаешь, если и тяжка? — прибедняется Под-
мастерье. Затем, чтобы придать своему предложению благопри-
стойность, а своей речи большую значимость он обращается к
народной мудрости.— Ведь говорят же: «Сделай добро и брось
в море — народ узнает; народ не узнает — рыбы узнают»! Как
17
же можно утерпеть, когда твой сосед, творец невиданных кув-
шинов сидит с утра до вечера, не разгибая спины, можно ска-
зать, голодный и холодный. А ты, живой и невредимый, можешь
ли жить себе спокойно, припеваючи, не стараясь делать ему доб-
ро по мере своих сил?! — и, уведя разговор совсем в другую
сторону, он с жаром заканчивает свою хитросплетенную речь.—
Чтобы порадовать тебя, дорогой мой сосед, я готов пойти на
любую жертву!..
Доверчивый Мастер с глубокой почтительностью слушает
Подмастерья. Он глубоко потрясен тем, что только сейчас впер-
вые увидел доброту своего соседа и его способность принести
себя в жертву ради другого. «Какие, однако, добрые люди бы-
вают на свете. Ты же, живя с ними бок о бок, можешь поки-
нуть этот мир, даже не узнав об этом. Ах, эта невниматель-
ность!..» — с огорчением думает он.
V
Не прошло и недели после этого разговора, а Подмастерье
уже ехал из аула, забрав все до единого волшебные кувшины,
которые как осенние звезды, освещали полутемный домик Мас-
тера. Сам Мастер, как обычно, забыв обо всем, продолжал свою
работу. Когда прошло некоторое время и десятки новых кув-
шинов осветили домик Мастера, возвратился Подмастерье весь
в шелках и золоте. Не забыл он и про Мастера, привез ему
шелковый халат с белой чалмой, сапоги с шароварами, дал ему
осьмуху чая, фунт сахара и белой муки.
— Вот настал и твой праздник, отныне ты начнешь пожи-
нать плоды своего труда,— весело болтал Подмастерье.— Твой
друг и сосед достал все, что тебе и во сне не снилось.
Не было конца и края благодарности, охватившей душу
Мастера при виде такой щедрости и заботливости.
— Ты, оказывается, настоящий друг. Чем только смогу я
отплатить за твою доброту,— растерянно говорил он. Под-
мастерье же, конечно, и здесь не терялся. Для большей убеди-
тельности он опять прибегнул к народной мудрости.
— Верно говорят, что воля соседа — воля божья. Чего не
сделаешь ради своего беспомощного соседа! Один луч радости
на твоем лице уже стоит всех моих трудов!
А сам потирая руки от предвкушения новой наживы, начи-
нает кружиться возле новых кувшинов Мастера. Не в силах
скрыть удовольствия, он то и дело чмокает губами.
18
— Хорошо!.. Очень хорошо!.. Ей-ей, ты воистину мастер
божьей милостью, мой сосед!..
А Мастер стоит в смущении перед добрейшим соседом, по-
корно скрестив руки на груди, и совсем не видит и не замечает
того, какой ненасытный бес играет в хитрых глазах Под-
мастерья.
«Ну, ладно,— решает про себя Подмастерье, чрезвычайно
удовлетворенный осмотром.— Завтра же снова выхожу в доро-
гу. Эти кувшины надо побыстрее и повыгоднее сплавить!..»
Два друга-соседа зажили в мире и согласии. Мастер в по-
стоянном горении все трудился над кувшинами, а Подмастерье
продавал их, разъезжая по стране. Надо сказать, что он в этом
деле находит себя, проявляет чудеса ловкости и изворотливости
идет на тысячи хитростей в своем старании продавать каждый
кувшин втридорога, и в скором времени становится самым
богатым человеком в ауле. Мастеру тоже живется неплохо, хотя
он все еще не может выбраться из своего глинобитного домика.
Но исполнилась главная его мечта, он теперь может отдаться
полностью любимой работе, не думая каждодневно о куске
хлеба. Может вдоволь бродить по лесам и горам, познавая не-
повторимую красоту природы, постигая новые тайны окружаю-
щего мира. Кувшины его становятся все привлекательнее, со-
вершеннее, а вновь найденные краски позволяют ему делать
узоры на них еще ярче, живее... И он рад, конечно, таким воз-
можностям для работы. Только его все чаще и чаще огорчало
то, что Подмастерье проявляет излишнее усердие, торопясь
скорее сбыть готовые кувшины, и лишает его той радости и того
громадного удовольствия от своей работы, которые он испы-
тывал, даря кувшины кому хотел. Ему иногда становится тяже-
ло и от того, что Подмастерье буквально выхватывает из его
рук каждый новый кувшин, не позволяя полюбоваться им, по-
радоваться, и он не может теперь, как встарь, подолгу глядеть
на них и втайне беседовать с ними. Однако Мастер старается
подальше отогнать от себя эти грустные мысли, дабы не оби-
деть человека, спасшего его от нужды. Успокоение же прихо-
дит к нему только за работой, которая позволяет забыться, и
тем больше сил и времени отдает он ей.
«Надо скорее закончиить этот кувшин. Тогда он дольше по-
будет со мною,— тешит себя надеждой Мастер, каждый раз
принимаясь за новый кувшин.— Авось заглянет кто-нибудь из
односельчан, и я сумею одарить его».
Но не сбываются и эти надежды Мастера. Подмастерье
возвращается всегда точно в срок, а односельчане все реже и
реже заходят проведать Мастера.
19
VI
Пролетели годы. Подмастерье со своим большим горбатым
носом, юркими хитрыми глазками и маленькой лысой головой
стал напоминать орла-могильника, которого у нас на Урале
называют Тазгара. Лицо его заплыло жиром и обросло воло-
сами, живот округлился, выдался вперед. А тонкое лицо Масте-
ра совсем высохло, длинное худое тело выгнулось дугой. В его
удивительно выразительном задумчивом взгляде вместо преж-
него крылатого вдохновения и необузданной страсти сейчас от-
ражаются глубокая грусть и невысказанная боль. Безотрадная
жизнь, лишенная того высокого счастья, когда видишь, как при-
носит людям радость твой любимый труд, когда бескорыстно
отдаешь людям плоды своего труда и читаешь в ответ на их
лицах благодарные и вдохновляющие улыбки, наложила свой
горький отпечаток на весь его облик, на каждое его движение.
Да, только напрасно он старался всегда успокаивать себя
тем, что его кувшины через Подмастерье по-прежнему приходят
в каждый дом, и потому нечего печалиться, напрасно не призна-
вал того, что уже нет у него общения с людьми, и все это дело,
затеянное вместе с Подмастерьем, вышло не так, как он хо-
тел. Голос совести, идущий из глубины души, всегда напоминал
ему: «Не обманывай себя, Мастер! Не вышло по-твоему... Да,
20
что-то здесь не так. Это не то, чего ты желал...» И не было
Мастеру покоя от этих дум.
С годами эти мысли становились все беспокойнее. Наконец
они стали совсем нестерпимыми. Мастер на глазах начал таять
и гаснуть. А Подмастерье не позволял ему даже передохнуть.
И чем меньше сил оставалось у Мастера, тем пуще подгонял
его Подмастерье.
— Кувшины теперь ничего не стоят. Не будешь их делать
больше, на кусок хлеба не заработаешь! Ты одинок. Тебе и го-
лод не страшен. А у меня полон дом голодных ртов. Как я их
прокормлю? — плакался он.— Пойми меня, друг!..
Но нужна ли плеть резвому коню? Конечно же, Мастер про-
должал работать, не замечая усталости и недугов, не только
из-за того, что все ненасытнее становился Подмастерье и не-
престанно подгонял его,— влюбленный в свое ремесло он и сам
ни минуты не мог сидеть без дела. Каждую новую зарю встре-
чал он с новым еще более прекрасным кувшином. Предчувствие
приближающегося конца жизни также заставляло его спешить.
Однажды перед самым восходом зари Мастер закончил оче-
редной кувшин. Там, у основания ручки кувшина, откуда, изви-
ваясь, тянется вверх к горлышку златоглавый уж, на зеленом
листке только что распустившегося горного ландыша он вывел
свою подпись «Мастер», как он делал всегда после окончания
работы. Затем бережно поставил его на пол рядом с другими
кувшинами и посмотрел на него долгим неотрывным взглядом.
Изнуренное, исхудалое лицо его озарила ясная и светлая, как
у ребенка, улыбка.
Из-за синих гор величаво выплыло ослепительно яркое солн-
це, щедрою россыпью золотых лучей обрызгало стоявший на
пригорке домик Мастера. И цветы, только что появившиеся на
кувшине под кистью Мастера, вдруг ожили, засветились тыся-
чами разноцветных лучей, заиграли, как жемчужины, и завели
веселый и радостный хоровод. Даже показалось, что повеяло
от них запахом цветущих полей. Низенький ветхий домик за-
полнился на миг волшебными, сказочными лучами и благо-
ухающими ароматами... И, быть может, впервые в жизни взи-
рая с удовлетворением и истинным восторгом на эту сотворен-
ную своими руками божественную красоту, Мастер, медленно
наклоняясь, повалился на ковер...
Поспешно влетевший к Мастеру, чтобы с восходом солнца
забрать готовые кувшины, Подмастерье долго стоял над без-
дыханным телом, укоризненно глядя на него и недовольно пока-
чивая своей маленькой плешивой головой.
21
— Ай-й-яй-яй!.. В самый-то разгар работы... Что понаде-
лал, а?
Затем он изрек:
— Эх, бедняга! Ушел, так и не поняв, что для умения жить
мало умения работать! Как дервиш жил, и как дервиш умер,
несчастный...
VII
Жители аула еще не успели оправиться от горечи утраты
своего искусного и добросердечного односельчанина, когда
Подмастерье снова начал торговать кувшинами.
— Теперь-то откуда он их берет?
— Взгляните на них. Они же, как две капли воды, похожи
на кувшины Мастера! — начали было дивиться люди. Но у
Подмастерья уже был готов ответ.
— Я давно знал секрет изготовления этих волшебных кув-
шинов. И только ради Мастера, чтобы не отбирать у него куска
хлеба, не принимался за них. Кто не верит, пусть смотрит! —
и он ткнул пальцем на то место кувшина, где все привыкли ви-
деть будто выведенную кровью красную подпись Мастера на
ярко зеленом листочке горного ландыша. И вправду, теперь
там черными буквами было написано «Подмастерье» и листья
ландыша были окрашены в другой цвет, они были голубыми.
— Ну, видели? — надменно произнес Подмастерье.— Вам
все стало ясно?
Вздох удивления вырвался у всех. Простодушные односель-
чане, всегда готовые, забыв о всем плохом, легко поверить в хо-
рошее и склонить головы перед настоящей работой, нисколько
не усомнились в правдивости слов Подмастерья. Былые его
грехи и чуждые им его поступки были прощены и забыты. А
вскорости они уже начали хвалить его, даже гордиться им.
— Кто бы подумал, что у него руки золотые?! Ничуть не
хуже Мастера делает он кувшины!..
Те же, которые охотно выслуживаются перед здравствую-
щим, могущим пригодиться человеком, надеясь, что от него
можно будет извлечь какую-либо пользу, и рады любому случаю
угодить, даже начали терять меру.
— Валлахи, кувшины Подмастерья много прекраснее, чем у
Мастера! — кричали они.— Закатилось отныне солнце славы
Мастера!
А жалкие душонки, которые, потеряв предмет поклонения, на-
чинают чувствовать себя опустошенными, ни к чему не пригод-
ными и ненужными, как осенью ржаная стерня, тут же приня-
22
лись славить и превозносить скромность и честность Под-
мастерья, преклоняться перед самим его именем.
— О, аллах!.. Рождаются же на свет столь бескорыстные,
добрые люди! Подумать только, сам во сто крат искуснее Ма-
стера, а оставался в тени, не брался за свое ремесло, чтобы не
отнять у ближнего куска хлеба! Невиданное благородство!
Истинно святой души человек!..—голосили одни.— Величайший
мастер! Несравненный творец! — утверждали другие.— Прочти-
те его подпись на кувшинах! Как он называет себя?! Под-
мастерьем! Воистину великая скромность!
Слава о Подмастерье за короткое время разошлась по всей
стране. Дошла она и до самого правителя той страны. И настал
день, когда Подмастерье был приглашен во дворец. Шах тепло
принял его, с заботой расспросил его о жизни, о работе. Кув-
шины ему тоже очень понравились. Этот правитель был ученым
человеком, умел отличать истинное сокровище искусства от вся-
кого рода подделок.
— Тебя и вправду можно назвать большим мастером своего
дела! — сказал он, обращаясь к Подмастерью.— Если не брать
во внимание вот этих неуместно выкрашенных в голубой цвет
листьев ландыша, или этой надписи, выведенной черной крас-
кой, то твои кувшины можно считать свидетельством настояще-
го таланта.
Шах оставил Подмастерье при дворе. Выстроил для него
отдельный дворец.
— Занимайся там вволю своим ремеслом. Попросишь, и по-
мощников дам,— сказал он ему.
Внимание и почет, оказанные правителем, Подмастерье при-
нял с величайшей охотой и нижайшей покорностью. Но от по-
мощников отказался.
— О, щедрейший, величайший падишах! — молвил он, упав
на колени.— Не давай мне помощников. Если я воспользуюсь
их трудом, если другие руки будут касаться моей работы, тогда
меня покинет божественный дар, и я не сумею делать для тебя
эти волшебные кувшины. Позволь мне служить тебе только
самому, своими руками, пока в груди моей бьется сердце,— и
тут, прослезившись, он в крайнем возбуждении даже расцело-
вал кончик башмака падишаха.
При виде такой смиренной просьбы и скромности желаний
шах еще больше возлюбил Подмастерье.
«На редкость бескорыстен этот Подмастерье! Недаром хва-
ла о нем у всех на устах»,— подумал шах и разрешил ему жить
и работать по своему усмотрению.
23
Подмастерье и при дворе шаха держал себя умело, жил,
как рыба в воде; тихий, незаметный, юркий. Вместе с другими
приближенными шаха проводил он время на охоте, в пирах и
других развлечениях. Но после полуночи неизменно возвращал-
ся в свой дворец, укрываясь там от всех людей в своей мастер-
ской.
— Лишь перед самой зарей, когда я остаюсь один, нисходит
на меня вдохновение, и я обретаю высокий дар творчества,—
рассказывал он.— Когда все люди пребывают в сладком сне,
рождаются мои чудесные кувшины!
Сотрапезники Подмастерья распускали все новые и новые
слухи о тайных беседах в предутренние часы, которые ведет
Подмастерье с самим всевышним, и о том, что эти загадочные
кувшины появляются на свет как свидетели этих неземных
встреч.
Теперь наложницы шаха уже носили воду не в золотых со-
судах, а в кувшинах Подмастерья. Даже самому шаху вино ста-
ли подносить не в золотых кубках, а в прекрасных кувшинах
Подмастерья, потому что вода в них сохраняла свежесть и чи-
стоту, а вино свой вкус и аромат.
VIII
Так прожил остаток своей долгой жизни Подмастерье, при
дворе шаха в почете и уважении, в утехах и веселье. И когда с
большим опозданием наконец вспомнил Азраил о существова-
нии Подмастерья, то его — самого великого и скромного чело-
века на земле и самого дорогого приближенного шаха — схоро-
нили с невиданной дотоле для простого смертного пышностью.
Над его могилой воздвигли надгробие из белого мрамора и на
нем золотыми буквами вывели: «Самый великий и самый скром-
ный человек — Подмастерье».
Из чувства глубокой любви к несравненному искусству по-
койного тут же на мраморном надгробии был установлен на-
вечно один из его чудесных кувшинов. Могила эта долгие годы
считалась святым местом. Нескончаемым потоком стекались к
ней на поклон люди. Могила же Мастера была заброшена и
давно забыта всеми...
Проходили вереницей годы, спеша сменить друг друга. На-
конец оставил этот мир и тот добрый правитель, который оказы-
вал всяческие почести Подмастерью как великому мастеру. Со
временем неузнаваемо изменились и страна, и люди. А те вол-
шебные кувшины все продолжали жить, и так же ярки были их
краски и чист их чарующий звон. По-прежнему в том ауле, как
24
встарь поднимая эти легкие звенящие кувшины на свои неж-
ные плечи, шли юные девушки к роднику по крутой тропке. И
все так же, как прежде, сладкая, как мед, и чистая, как сереб-
ро, родниковая вода утоляла жажду истомившегося, возвраща-
ла силы уставшему и служила целебным бальзамом для боль-
ного. И все так же не уставали люди восхищаться этими кув-
шинами и, глядя на их неподвластную времени красоту, на
ослепительный блеск их живых узоров, они услаждали свой
взор, получали отдохновение, и наполнялись отрадой их сердца.
И тот кувшин, который был установлен на могиле Под-
мастерья, так же, как и в первый день, продолжал сверкать
всеми цветами радуги, не теряя ни своего великолепия, ни соч-
ности красок.
Так прошло еще какое-то время. И вот однажды, когда у
той могилы собрались паломники почтить память «самого ве-
ликого и скромного человека», была замечена странная пере-
мена в кувшине. В тот день он был каким-то особенно наряд-
ным, радостным и весь искрился, рассыпая тысячи разноцвет-
ных лучей.
— Что за диво! — ахнули собравшиеся.— С кувшином что-то
приключилось!.. Кто-то, видно, подменил его? Здесь стоит кув-
шин Мастера!..
— Ан, нет. Не так. Кувшин не сдвинут с места. Стоит мерт-
во, как бы закреплен. Только подпись почему-то другая!..
И, в самом деле, произошло неожиданное изменение, черная
подпись Подмастерья на кувшине и голубая краска на горном
ландыше бесследно исчезли. А на том месте, в обрамлении ярко-
зеленых стеблей, словно живые и чистые слезы радости, свети-
лась подпись забытого Мастера.
Удивлению и растерянности паломников не было конца.
Сильно встревоженные этим явлением, они торопливо разошлись
по своим аулам. Но и там, в домах, их ожидало то же превра-
щение. На всех кувшинах теперь перед ними, блистая во всей
красе и излучая радость, стояла проступившая ярко-красная
подпись Мастера.
Недаром говорят, у лжи ноги коротки. Так, хотя и через сот-
ни лет, раскрылся коварный обман Подмастерья. Оказывается,
при жизни Мастера он продавал лишь часть кувшинов, припря-
тывая у себя остальное. А потом, когда Мастера не стало, он
замазал его подпись своею и таким путем очень легко увекове-
чил собственное имя.
— Ах, окаянный, присвоив чужой труд, жил, будь он проклят!
Пусть могила его обратится в логово змей и гадов,— проклял
его возмущенный народ! — Подумать только, написанное кровью
25
сердца хотел запрятать под своей черней подписью! А ведь и
вправду говорят, что Мастер и во все другие краски добавлял
кровь своего сердца. Оттого-то они и вечны; никогда не потуск-
неют, не сотрутся...
* * *
— Ну, вот и весь сказ о Мастере и Подмастерье — задумчи-
во и тихо протянул Хасбулат-олатай.— Поучительная история,
верно?..
ПЕСНЬ О ЛЮБВИ И НЕНАВИСТИ
I
Это было давно, очень давно. Тогда наши отцы и деды еще
жили кочевой жизнью. Перегоняя свои табуны с одного кочевья
на другое, пересекая бескрайние леса и луга, они даже выходили
иногда к берегам большого Моря. И те, которых очаровывали
необъятные просторы и неотразимые красоты Моря, навсегда
оставались на его берегах, становясь отважными рыбаками. Вот
такими рыбаками и были старик Юламан и его сын Буранша.
В сложенных из камня и глины низеньких домиках, приле-
пившихся, как гнезда ласточек, к высоким скалистым берегам
одной тихой бухточки, протекала их жизнь,— на большой высо-
те, возле острых скал, где только стервятники вьют свои гнезда,
в маленьком рыбацком ауле... А внизу, синея, лежало безбреж-
ное Море. Оно то, переплетаясь со стрелами молний, огненным
вихрем устремлялось к небу, то, превращаясь в расплавлен-
ное олово, кипело и клокотало адским огнем, то, разнежась, слов-
но насытившийся грудью младенец, отходило в глубокий сон. И
тогда над погруженным в сладостную негу Морем воцарялась
величественная и гордая тишина. Именно в такое время влюби-
лось в Море Солнце. Смеясь и радуясь, укрывало оно Море тон-
чайшими кружевами, сотканными из золотых нитей.
— Дингезбикэ*, не могу отвести от тебя своих глаз! Я готово
отдать тебе самые яркие лучи, весь жар своего сердца и даже
готово навеки остынуть, лишь бы ты оставалась всегда такой
же, нежной, ласковой, спокойной. Дай налюбоваться твоим бла-
женным покоем, не тревожь никогда этой упоительной тиши-
ны...— молило Солнце.
* Дингезбикэ — морская царица, хозяйка моря, дословно: женщина-море.
27
Чарующим ночным покоем Моря был пленен Месяц. Полный
любви и восторга преподнес он своей возлюбленной жемчужный
кашмау* и расшитый переливающимися узорами девичий
елен**. И заблистала царевна Дингезбикэ новой красотой, за-
звенели серебряные ленты елена, засветились дивным светом
вкрапленные в него кораллы.
— Дингезбикэ, нет в мире нарядов лучше этих! Как идут
они тебе. В каком неземном покое утопаешь ты, когда на тебе
эти наряды! Как прекрасна ты, когда спишь, мерцая и рассыпая
вокруг себя тысячи разноцветных лучей. Только в таком виде
люблю я тебя, поверь...— говорил Месяц.
— Ладно, ладно... Буду тихой и безмолвной, буду ласковой
и нежной,— поблескивала им в ответ царевна Дингезбикэ.
И, расплетая и заплетая свои пышные косы, искрящиеся
самоцветами, она нежилась, мягко плескаясь о свои берега, и
убаюканная отходила в сон, такая удивительно ясная, такая
восхитительно спокойная. Солнце и Месяц, сменяя друг друга,
стояли у изголовья царевны.
— Ах, какая нега, какое великолепие! — повторяли они.—
Кто осмелится нарушить эту величественную тишину?! Кто воз-
мутит ее гордое спокойствие?! Нет, навечно дана нам эта вол-
шебная красота!..
Но вдруг откуда-то издалека, из-за синих гор поднялась
Черная Туча. Обогнав ее, верхом на крылатом аргамаке при-
мчался Ветер-Ураган. Он засвистел, и от его яростного свиста
затряслась земля и охватил ужас все сердца. Но царевна Дин-
гезбикэ лишь приоткрыла глаза, очнувшись ото сна. Снова засви-
стел буйный Ветер-Ураган. На этот раз Дингезбикэ почувство-
вала радость пробуждения, и всколыхнулась вся бескрайняя
морская гладь. В третий раз разнесся над Морем пронизыва-
ющий свист Ветра-Урагана.
— Пробудись!.. Радуйся со мною, морская царица, Дин-
гезбикэ!..— взывал он.— Разбушуйся! И тогда ты понравишься
мне. Тебе ли не знать, что отраднее прожить день в огне и ки-
пении, чем задыхаться тысячи лет в мертвой тишине. Ну, взыг-
рай же скорее волнами, взметнись до небес, посостязайся со
мной!
Развеялись остатки сна у морской царицы от этого буйного
призыва и, захваченная удалью Ветра-Урагана, она расхохота-
лась с такой дикой радостью, что ходуном заходила земля.
* Кашмау — женский головной убор.
** Елен — праздничный наряд.
28
— Верно говоришь, Ветер-Ураган!.. Лучше прожить один
день, но в огне и кипении, чем задыхаться тысячи лет в мерт-
вой тишине!..
При первом же волнении Дингезбикэ разорвала и раскидала
накрытые Солнцем золототканные кружева с самоцветами. Сбро-
сила подаренные Месяцем елен и кашмау. Рассыпались корал-
лы и самоцветы, утонул в волнах жемчужный кашмау. И вот
уже Дингезбикэ заревела, разбушевалась, как сорвавшийся
с цепи разъяренный зверь, и стала носиться наперегонки с Вет-
ром-Ураганом. Сплетая из своих голубых кос, на которые сей-
час пала проседь, горы волн, она со свирепым хохотом обруши-
вала их на безмолвные скалы; с жестокой веселостью играла
корабликами, подбрасывая их, как перышки, до небес, а, наиг-
равшись, уносила их в бездну или, швырнув на берег, разбивала
в щепки о ненавистные ей теперь безжизненные скалы; от не-
удержимого волнения она уже не умещалась в свое обычное
ложе и, переполняя берега, врывалась в долины...
Так жила Дингезбикэ. Вместе с Ветром-Ураганом перевора-
чивала весь мир кверху дном.
Однако, как не бывает вечным спокойствие, так и волнению
приходит конец. Вот дальше полетел непостоянный Ветер-Ура-
ган. Дингезбикэ снова успокоилась. Войдя в свои берега, утом-
ленная, как ребенок, снова стала клониться в сладкий сон. Сно-
ва обратила она к Солнцу и Месяцу ласковый взгляд свой.
И снова вспыхнули в небе Солнце и Месяц.
— Ах, какое величественное спокойствие!.. Какая умиротво-
ренность и невозмутимость!..— опять залюбовалось Солнце. И
опять принялось украшать грудь морской царевны кружевами
из золотых нитей и драгоценными камнями.
— О, волшебная красота!.. О, негасимый, нескончаемый ис-
точник вдохновения и воодушевления! — начал восторгаться
Месяц. И опять подарил роскошный елен с серебряными мо-
нистами и величавый кашмау с чистыми жемчугами.
Ну, что сказать о них?! Они ж влюбленные. Любовь застав-
ляет все забывать, все прощать.
Среди навеки влюбленных в эту коварную и капризную кра-
савицу Дингезбикэ был и старик Юламан, один из самых по-
читаемых аксакалов того рыбацкого аула. Только его любовь
была несколько иной, чем любовь Солнца, Месяца и Ветра-
Урагана,— старик Юламан любил Дингезбикэ во всех ее обли-
ках. И когда она, пронзенная стрелами молний, ревела, как ты-
сячеголовый аждаха*, и когда она мирно покоилась, переми-
* Аждаха — змей, дракон.
29
гиваясь с Солнцем и Месяцем, и когда, превращаясь в безгреш-
ного младенца, погружалась в глубокий сон, одинаково, всем
сердцем любил он Дингезбикэ. Ему море никогда не казалось
ни безжизненным, ни бездушным. Наверное, настоящим влюб-
ленным был он, старик Юламан. Оттого и всю жизнь свою про-
вел он у моря, не отходя от него ни на шаг. Конечно, Море —
беспечная дева — по-разному встречало старика. То, рассыпая
изумрудные лучи, слепило ему глаза блеском своей красоты, то
обрушивалось на него лавиной, то ревело аждахой. Но старик
Юламан все равно приходил к Морю. Он садился в выдолблен-
ную из лиственницы, похожую на плывущую птицу, лодку —
свою ровесницу — и уходил в глубь Моря ловить рыбу. Потом,
когда пришла старость, и руки уже стали отказываться держать
весло, он начал приходить с удочкой. Любимым его местом
стал большой пятнистый камень у самой воды, прозванный Ка-
менной коровой за то, что живо напоминал прилегшую, подо-
брав под себя ноги, корову, спокойно жующую жвачку, глядящую
в сторону Моря. Старик Юламан усаживался на этот камень
и окидывал морскую гладь долгим взглядом влюбленного. За-
тем, неторопливо насадив приманку на крючок, прикрепленный
длинной жилкой к пожелтевшему от времени удилищу, бросал
его в воду. И казалось, всегда чему-то улыбается обращенный
к Морю добрый чуть прищуренный взгляд его черных глаз...
30
«Ну, какой улов приготовило для него сегодня любимое Мо-
ре? Крупной ли рыбой одарит оно? Или не даст ничего? Тогда
чем накормит старик Юламан свою одну-единственную внучку?
Неужели так и останется ни с чем Зульхиза? Этого не может
быть! Его суровое, но щедрое Море никогда не было таким
бессердечным. Никогда не обделяло оно внучку старика Юлама-
на, красавицу Зульхизу. Нет, и на этот раз не отпустит его
домой с пустыми руками...»
Каждый день, каждый месяц, каждый год приходил старик
Юламан с такой надеждой на берег. И Море никогда не обма-
нывало его светлой надежды... Вот и сейчас, встав по обыкно-
вению с зарей, он пришел на берег. Взобрался на свое привыч-
ное место, уселся меж рогов Каменной коровы и, осторожно и
бережно приладив на крючок наживу, забросил его далеко
в Море.
Но сегодня глаза старика, беспокойные и усталые, отчего-то
не следили с прежним вниманием за поплавком, не было в них
нетерпеливого ожидания того мгновения, когда попадется рыба.
Казалось, что ему в эти минуты не было никакого дела до улова,
будто он жадно искал, не появится ли кто откуда-то с неизвест-
ной стороны иль со дна Моря. Сегодня не только его глаза,
но и бурые, лохматые брови и похожая на белые гребни волн
седая борода, и его тело, сухое и жилистое, как кряжистый
ствол многовекового дуба,— все как будто застыло в беспокой-
ном ожидании, в каком-то странном печальном порыве. Правда,
сейчас он мог бы напомнить и седого орла, приготовившегося
к полету. Что ожидает его в этом последнем полете?.. А Морю
все равно. Оно все так же неустанно шлет к берегу размерен-
ные волны, и они, ласково омывая серебряными крыльями сог-
нутые ноги Каменной коровы, лениво играют поплавком старика,
то подбрасывая его слегка вверх, то шутя утягивая его в глу-
бину...
Поплавок утонул! Рыба попалась!..
Ах, какая трепетная радость, какой неизъяснимый азарт про-
сыпались бывало в груди старика Юламана в такую минуту.
Может, он и сейчас так же обрадуется? И с мальчишеским про-
ворством вытянет из воды свой крючок. С ловкостью белки схва-
тит сверкающую на Солнце серебристую рыбку и с чрезвычай-
но удовлетворенным видом, что-то приговаривая и бормоча, бро-
сит ее в ведро с водой... А потом довольный и счастливый, напе-
вая лишь ему одному известную веселую песенку, насадит но-
вую приманку на крючок, забросит его в Море и снова застынет
с доброй улыбкой на лице в терпеливом ожидании, следя за
поплавком...
31
Нет. Возможно, впервые за всю жизнь старик Юламан по-
забыл обо всем этом. Временами он будто бы забывает даже
о самом себе. И кажется, вот-вот упадет он в Море и исчезнет
там, словно никогда и не жил на земле. Что случилось с ним,
со стариком Юламаном? Рыбу ловить или думы думать пришел
он сегодня на берег?! Может быть, он сейчас своими мыслями
в далеком прошлом, размышляет о пережитом, вскрывая тяже-
лые пласты в пучинах своих бездонных, как Море, дум? Думает
ли в эти минуты старик Юламан с гордостью о славном роде
своем, оставшемся далеко на синем Урале? Отдает ли он дань
уважения смелым отцам и дедам, которые выбрали своим при-
станищем берега этого Моря? Или же с грустью вспоминает
веселого и отважного джигита Юламана, исходившего Море
вдоль и поперек на легком рыбацком паруснике?.. Гей, славным
джигитом был он, Юламан! Его парусной лодке с фигурой ле-
бедя на носу были неведомы неудачи и крушения. Да, куда бы
ни шел он, всюду на Море для него дул попутный ветер и была
верной дорога. А от рыбы бывало прогибалось днище лодки...
И только ли это?! Кто вихрем кружился в танце, чье пение до-
летало до далеких гор и гремело там эхом?! Гей, джигитом был
он, Юламан, истинным джигитом...
А любовь?! Да, судьба подарила ему глубокую, как Море,
бурную, как горная река, и, как весеннее небо, чистую любовь.
Ах, женушка, женушка!..
«Быстрой, как дикая коза, ясной, как луна, трудолюбивой,
как ласточка, была моя женушка... Есть ли на свете силы, кото-
рые заставят забыть, как билось и трепетало сердце от чистых
как серебро звуков ее смеха?! А как ласково звенели ленты
ее накосников, когда она пробегала рядом! Ах, женушка... Зачем
так рано оставила ты своего бедного Юламана, для которого не
было ничего на свете дороже тебя, который жил и страдал ради
тебя одной?.. Почему на него одного взвалила ты все думы и
печали? Неужели хоть малость не пожалела ты своего Юламана,
женушка?!»
Полюбив друг друга, они поженились, любя, прожили жизнь.
Залогом двух любящих сердец рос сын по имени Буранша.
Красоту и веселый нрав он взял от матери, а отвага и любовь
к людям у него, кажется, шли от отца. Да, и красивым, и от-
важным, и правдивым джигитом рос Буранша. В шестнадцать
лет, как в свое время и его отец, он уже был настоящим джи-
гитом: бегал, как молодой олень, плавал, как рыба, видел да-
леко и зорко, как сокол. Рыбаки уважали его прежде всего за
эти качества. И если старику Юламану нездоровилось, то они
охотно шли на лов рыбы, когда их вел Буранша. Очень рано
32
стал джигитом Буранша. В восемнадцать лет уже привел домой
невестку. Не прошло и года, она подарила ему девочку, гла-
застую и живую, как пчелка. Ее назвали Зульхизой.
Вот такой радостной, что и словами не сказать, и песней не
спеть, была жизнь Юламана. Эх, казалось же, никогда не уйдут,
не исчезнут те дни... Но нежданно, в одно мгновение все дошло
прахом и ничего не осталось от них. А может быть, всего этого
и не было вовсе? Да, не было ли все это лишь невыразимо
сладким и невыразимо страшным сном?!
Шестнадцать лет! Ровно шестнадцать лет назад произошло
это несчастье. Зульхизе в то время было всего лишь два года.
А теперь уже восемнадцать... Сколько времени прошло. А раны
сердца нисколько не затянулись... Э-эх, если бы можно было
рассмотреть свое сердце, взяв его в руки... Сколько ран, крово-
точащих до сего дня, было бы видно на нем... Хорошо еще,
нельзя рассмотреть свое сердце, взяв его в руки. Хорошо еще,
что раны сердца одного не видны другим. Иначе на этом свете
нельзя было бы увидеть даже следов радости и веселья на лице
человека. Никогда не смог бы улыбнуться сын земли... О, ужас-
ной была бы тогда жизнь...
Как сейчас помнит старик Юламан: и тот день был точно та-
ким же тихим и знойным. Поверхность моря, приняв иссиня-
черный цвет, дышала жаром, как раскаленная сковорода. От
соленого пара, поднимающегося с моря, першило в горле. Вдали
на линии горизонта безжизненно висели красновато-желтые об-
лака, как расшитые ленты на скачках лошадей. Старик Юламан
накануне тащил на себе непосильную тяжесть, большой мешок
рыбы, и теперь лежал не в силах сдвинуться с места из-за боли
в пояснице. Внезапно в его душу закрадываются необъяснимые
тревожные мысли.
— Сынок, может, сегодня не выйдешь в Море? — говорит
он.— Как бы ветер не поднялся. Уж слишком сильно припекает,
сынок!..
Буранша смеется, как это свойственно молодым.
— Вот славно, отец, что ты дома остаешься,— говорит он,
улыбаясь.— Вдруг что случится с нами, и мы не вернемся во-
время назад. Будет тогда кому утешить наших жен и детишек.
— Истинная правда! — поддакивает ему сосед Гильман.—У
меня ж пятеро детей. Один другого меньше. Некому их уму-
разуму научить. Ты уж, Юламан-агай*, присмотри за ними.
— С Бураншой, коли понадобится, и бурю можно обуздать,—
* Агай —дядя, уважительное обращение к старшему.
33
пылко говорит Ирьегет.— Нельзя же сидеть дома, пережидая
неподнявшуюся бурю.
Старик Юламан отчего-то очень уважает Ирьегета. Любит,
как своего сына. Верит ему, как самому себе, хотя еще не по-
падал вместе с ним в серьезные переделки. Потому и теперь,
когда видит, что Ирьегет тоже стоит за то, чтоб выйти в море,
он больше не добавляет ни слова против.
«Ирьегет не оставит Бураншу одного. В беде не бросит.
Они ж друзья до гроба...» — думает он и успокаивается. В са-
мом деле, хотя Ирьегет был старше Буранши на десять лет, их
это нисколько не разделяло, они были близки, как сверстники.
Их жены тоже были неразлучны. И в праздники, и в будни
семьи Ирьегета и Буранши были вместе. А когда от родов
умерла жена Ирьегета, дружба между Бураншой и Ирьегетом
как будто еще больше возросла. Десятилетний сын Ирьегета
Азнагол, можно сказать, днюет и ночует в доме Буранши, а его
жена смотрит за ним, как за своей Зульхизой. А Ирьегет с Бу-
раншой шутливо величают друг друга сватами. Даже дали над-
кусить ушко Зульхизы Азнаголу. Значит, точно стали сватами.
Коли будут живы отцы и дети подрастут, то, согласно обычаю,
Зельхиза непременно станет женой Азнагола. Да, коли будут
.живы, коли подрастут...
Вот Буранша и его товарищи закончили сборы.
— Ладно, пусть будет по-вашему,— соглашается Юламан.—
В добрый путь, удачи вам.
— Аминь! — серьезно заключает Буранша.
Рыбаки торопливо направляются к лодкам.
В тот день Бураншу до самой воды провожали мать, жена
и дочь. Старик Юламан остался лежать в постели. Ах, если бы
он знал тогда наперед, что провожает своего сына навсегда...
Ползком добрался бы до воды, до боли в глазах смотрел бы
ему вслед... Нет, не стал бы провожать, даже близко к берегу
не подпустил бы он сына, а увел бы его далеко-далеко на свой
Урал, туда, где нет Моря и пучины... Ах, почему человеку не
дано предчувствие грядущей беды и утраты?! Почему человек
не может заранее знать о своей гибели и спастись, убежать от
нее?!
Так обрушилось на Юламана, как гора, тяжелое горе. Бу-
ранша с того выхода в море не вернулся. Потерял свою голо-
вушку сыночек в бездне вод морских... Ах, Буранша, Буранша...
С орлиными глазами, со львиным сердцем Буранша!.. Для жиз-
ни, для счастья рожден же был ты, Буранша! Ну чего не хва-
тало ему, этому бескрайнему Морю? Отчего позавидовало оно
даже крохотному счастью старика Юламана? Уничтожило, выр-
34
вало безжалостной рукой. Как бы широко и необъятно не было
бы Море, видно, слишком мелка душа у него?! Да, не вынесло,
не смогло видеть чужое счастье... А ведь он, старик Юламан,
почти поклоняясь, любил это большое Море. Да, любил. Всю
жизнь, всю кровь, всю душу отдал он, отдал ему... Ничего не
пожалел... Но ненасытности Моря не было предела...
Буранша не вернулся. Потом... его жена убежала с Ирьеге-
том... потом... его мать оставила землю. Не смогла перенести
это нечеловеческое горе, не смогла...
Разделяя эти тяжелые, как свинец, и холодные, как осенний
камень, думы старика Юламана, снизу, с отлогого песчаного
берега донеслась до него хватающая за душу песня. Да, вечная,
как горе и радость, вдохновенная, как весна, и юная, как гори-
цвет, чистая песня.
По гребням вод тулпар летит стрелой —
Не удержать крылатого коня!..
Так юность мчит. Горючею слезой
Уж не унять мне на сердце огня.
Э-эй!..
Постой же, погоди, крылатый конь,
Не уноси джигита моего!..
Зульхиза поет. Его внучка, единственная отрада, только она
поет эту песню!.. Зульхиза, которую растил в печали и радости
одинокий старик Юламан, теперь вот сложила такую песню, от
которой разрывается на части сердце ее дедушки. Она сидит
у воды недалеко от него, вон там слева, лицом к бухте.
Волны бережно омывают ее стройные, словно вылитые из воска,
ноги, легкий ветерок играет звенящими лентами накосников на
пышных косах; солнечные лучи ласково нежатся, опускаясь на
длинные, пушистые ресницы и рассыпаясь на тысячи мерцающих
огоньков. Вокруг нее нескончаемая радость и красота вечной
природы. А Зульхиза словно ничего этого не видит и не чув-
ствует... Да, ничто не обрадует, ничто не утешит ее теперь. Все
мысли ее и желания сошлись лишь на одном человеке. В мире
сейчас для нее есть только одна радость. Это ее Азнагол!.. Где
же он?.. Отчего все не идет ее Азнагол? Отчего не покажутся
вдали белые паруса ее долгожданного кораблика?.. Когда же,
когда ее любимый Азнагол, который для нее милее дня и солнца,
наконец предстанет перед нею, сверкая, как утренняя звезда?
Неужели он никогда не придет больше? А если так, что будет
тогда с Зульхизой? Неужто вся жизнь ее пройдет в бесцельном
ожидании, печально, одиноко, без радости и счастья?..
Вот о чем горюет внучка старика Юламана. Признаться, и
35
впрямь, напрасно проходит ее юность. В восемнадцать лет у
иных и мужья, и дети. Двухлетней голосистой непоседой была
она, бедная, когда погиб ее отец. А вот уже восемнадцать! Эх,
годы, годы... Выросла девочка, выросла... Настала пора жить
своей семьей... Оттого и полюбила джигита, того, с кем была
помолвлена в детстве. И даже, кажется, трудно одним словом
выразить ее бесконечно глубокое чувство к нему. Зульхиза лю-
бит страстно, всей силой своей пылкой души. Большая любовь
пробудилась в ее горячем сердце.
Обычно, когда девушка любила не того, с кем была обручена
в детстве, а другого, это становилось большим горем для всей
семьи. Родители старались сохранить верность обычаю. А де-
вушка, борясь за свою любовь, иногда даже лишала себя жизни.
Тяжелый случай. Да, и так бывало. А тут, как назло, ведь все
наоборот. И Азнагол, и Зульхиза любят друг друга. Зульхиза так
просто жить без него не может. А вот старик Юламан, который
остался у нее и за отца, и за мать, не может одобрить этот
союз. И только ли не одобрить,— он ни за что не согласится
выдать ее за Азнагола... Эх, поняла бы, сердцем почувствовала
бы Зульхиза, в чем тут причина. Но нет же. Сколько джигитов,
таких что надо, вокруг нее! Свои настоящие джигиты, которые
головы своей не пожалеют ради нее... Смелые рыбаки... Взять
хотя бы старшего сына погибшего вместе с Бураншой Гильмана,
ведь он готов семь морей обойти ради нее. А Зульхиза не видит
и не слышит. Кроме Азнагола нет для нее на свете других джи-
гитов. Два года тянется это противоборство. Два года... Когда
Зульхиза впервые увидела Азнагола, ей было всего шестнадцать.
Да, как поется в песне: полюбила девушка в шестнадцать лет,
с первого же взгляда навсегда... Старик Юламан раньше тоже
любил этого Азнагола, когда они были добрыми соседями.. Лю-
бил, как невинного ребенка, жалеючи сироту... А потом, как уви-
дел опять спустя столько лет, так сразу невзлюбил. И более того,
возненавидел. Отчего?! Не оттого ли, что тогда, шестнадцать
лет назад, отец его Ирьегет отнял мать у маленькой Зульхизы?
О, можно ли забыть об этом? Можно ли не проклинать того,
кто своей трусостью погубил друга, а потом дошел до подлости
и увел жену погибшего друга, оставив круглой сиротой его ма-
ленькую дочь? Как после такого поступка не думать, что при-
чиной смерти Буранши было заранее задуманное предательство
Ирьегета?! А что можно сказать ребенку о матери, которая, не
дождавшись даже, когда остынет земля на могиле мужа, убегает
с другим мужчиной?! Какими словами помянуть ее?! Ах, тяже-
лые испытания пали тогда на седую головушку старика Юла-
мана... О, если бы все это знала Зульхиза!.. Но она не знает.
36
Чтобы не ранить сердце девочки, старик Юламан скрыл от нее
правду о матери, сказав, что следом за отцом, не перенеся раз-
луки, умерла и мать. И Зульхиза верила этому. Добрые одно-
сельчане также крепко хранили эту тайну Юламана. Теперь с
появлением Азнагола раскроется и эта ужасная правда. Что от-
ветит тогда Зульхизе старик Юламан? Как он объяснит ту при-
чину, которая вынуждала таить от нее правду?!
Да, после первой встречи с Азнаголом старика Юламана
очень встревожили эти мысли. Потом же, когда он увидел, что
Азнагол ничего не сказал об этом Зульхизе, не сказал о том,
что она придется невесткой своей же матери, в душе старика
пробудились другие, еще более тревожные сомнения.
«Значит, Азнагол не хочет говорить ей правды, хотя теперь
уже и надобности нет держать ее в неведении? Значит, он спо-
собен обманывать ту, которую любит? А если человек уже об-
манул однажды, то можно ли поверить в то, что не обманет он
и в другой раз, в более важном деле?..»
Помимо всего этого, в душе старика Юламана, кажется, про-
будилось отчуждение к Азнаголу еще и от того, что тот весь
и лицом и телом пошел в своего отца; всем своим обликом яв-
ственно напоминал того молодого Ирьегета, которого он когда-
то любил, как своего сына, а потом возненавидел, как заклятого
врага.
«Ирьегет тогда, точно как сейчас его сын Азнагол, был при-
ветливым и обходительным человеком. Скромный, спокойный,
внимательный. Никогда голоса не повысит, не оборвет никого...
Старому слова против не скажет, малого не обидит... На лице
всегда бывало играет эдакая ясная, добрая улыбка. При одном
взгляде на него сердце твое тает, как весенний лед. Хотя ничем
хорошим он еще не отличился, ты уже начинаешь выделять его,
даже ставить выше других. Да, таким человеком был Ирьегет...
И могло ли кому в голову прийти тогда, что в душе его сидит
самый коварный дьявол, что в минуты суровых испытаний, ког-
да у настоящего человека во всей красе проявляются самые
прекрасные, самые благородные черты характера, и он, не за-
думываясь, идет на жертву ради спасения других людей,—что в
эти минуты в нем возьмет верх этот дьявол, и он окажется са-
мым жалким, самым низким существом?! Не зная за ним еще
ни одного особо отличительного дела, не имея никакого основа-
ния, все люди аула, даже немало повидавший старик Юламан,
смотрели на него как на пример мужества и подражания. Уму
непостижимо!.. А если сейчас подумать, то ведь даже невозможно
отыскать причину возникновения такого отношения к нему. Не-
ужели можно только одной скромной и обворожительной улыб-
37
кой пленять сердца людей?! Видно, и умение улыбаться само по
себе есть искусство?! Однако тот, кто называет себя человеком,
нуждается ли в такой деланной улыбке? Ну, а где же они, настоя-
щие люди, где люди с большим сердцем, которые и в самой
обыкновенйой жизни, и в пору жестоких испытаний остаются
верными себе, честными и думают прежде всего не о самом себе,
а о других, и если нужно, сами без колебаний идут на верную
гибель ради спасения других? Есть ли, много ли их в этом брен-
ном мире?! Мало их, но они есть! Да, есть такие настоящие
люди, которые умеют жить и умирать ради других. Это-то и
радостно!..
Старик Юламан, оборвавший на этом месте свои раздумья,
долго сидел неподвижно, задумчиво пощипывая свою седую бо-
родку. Лицо его светилось смешанным чувством печали и радо-
сти. Из-под прищуренных глаз с нависшими лохматыми бровя-
ми выкатились две крупные бегучие капли, которые долго бро-
дили, как слепые котята, заблудившись в глубоких морщинах
на лице старика, и наконец исчезли, превратившись в пар. Ста-
рик Юламан поднял поникшую голову, посмотрел на солнце.
«Вот мой Буранша, по крайней мере, был одним из тех на-
стоящих джигитов, жил как настоящий человек и как настоящий
человек умер... А Ирьегет? Тьфу!.. Все доверие, уважение и всю
любовь человеческую растоптал, предал. От трусости до преда-
тельства докатился, а потом и до вероломства. Да, вполне воз-
можно, что в то время он не помог Буранше только из-за одного
страха за свою жизнь... А потом?! Один шаг... Да, да... от тру-
сости и до предательства и до вероломства один только шаг...
А ведь этому человеку я верил! Теперь кончено. Сейчас я на-
сквозь вижу таких. За версту видны мне они теперь, как зеркала.
Подумать только, разве не закроется лицо настоящего человека
тучей, не засверкает грозой?! Может ли человек никогда не
загореться, не вспыхнуть негодованием, не опечалиться?! Нет
уж, пусть не меня старого Юламана, а малых детей обманыва-
ют эти вечно улыбающиеся, ангельские лица...
И Азнагол ведь точная копия Ирьегета. В душу лезет. Од-
ним взглядом сердце твое растопит, сделает его мягче воска,
и руки твои сами собой опускаются... Ну как может довериться
теперь такому человеку старик Юламан? И к тому же отдать
ему свою единственную внучку?! Далеко ли от яблони яблоко
падает?..
Добра не будет от этого брака, не будет... Только как убе-
дить в этом Зульхизу?.. Какими неопровержимыми доводами
подкрепить эти тяжкие подозрения?.. Эх, Зульхиза, Зульхиза...
Могла бы без слов понять ты душу своего дедушки! Да, где уж?!
38
Нелегко видеть грусть и слезы на лице своего единственного
на свете дорогого человека... Что делать, как уберечь Зульхизу
от беды? Она же достойна самого большого счастья!..
Старик Юламан с чувством покачал головой:
«Всем вышла девочка! И красотой, и умом... А какая добро-
та! Щедрое, чуткое сердце!.. Гордый смелый характер!.. Все,
все на своем месте... Такой ослепительной красотой блистала
и ее бабушка в молодости. А вот веселым и добрым нравом
она напоминает своего отца — богатыря... Да, да... если вгля-
деться, характер у нее отцовский. Та же решительность и вер-
ность слову, то же отсутствие двойственности. Если уж за что
она возьмется, скорее умрет, но не отступит...
Постой, неужели меня уже не радуют, а пугают эти свой-
ственные когда-то и мне самому черты характера, которые те-
перь я вижу в Зульхизе?! Не старость ли виной тому?.. Да,
именно эти черты характера Зульхизы страшат меня сейчас. До
каких пор я смогу удерживать ее, запрещать ей? Долго ли она
будет жить в повиновении, ожидая моего благословения?.. Чув-
ствую, скоро прорвет она эти заслоны... И смело, и гордо пойдет
прямо навстречу своей гибели... Нет, не остановить мне тогда
Зульхизу. Разбушуется, как море в ураган. Все сметет и сокру-
шит... Что сделать я смогу тогда против этого буйного по-
рыва?!.»
Старик Юламан пристально всматривался в море, словно
желая найти ответ на эти вопросы, не дающие ему покоя в пос-
ледние дни. И вдруг далеко, на темно-голубой глади моря вне-
запно, будто выйдя из воды, встрепенувшись, как птица, возник
белый парусник...
Не глазами, скорее сердцем почувствовал он, чей это ко-
рабль.
— Ах! — вырвался у него из груди стон.— Азнагол!.. Это
Азнагол!..
Сухие, жилистые руки старика бессильно повисли. Длинное
удилище, неторопливо скользя вниз по камням, бесшумно упало
в море...
Старик Юламан тихПм безнадежным голосом проворчал:
— Ладно уж, бери, бери... И мое удилище — мой последний
друг пусть тебе достанется, жадная царевна Дингезбикэ. Не ты
ли поглотила моего богатыря Бураншу?! До удилища ли мне
теперь?!! Забирай, не жалею... Если подумать, теперь мне и нуж-
ды в нем нет... Не жалею... И жалость, и желания — все ушло...
С моей последней надеждой, с последней радостью — вместе с
Зульхизой все пропало...
39
II
Как лебедь, гордо приближается к берегу морской корабль.
Он подходит все ближе и ближе. Вот миновав Каменную ко-
рову, где сидит, опустив руки, старик Юламан, заходит в тихую
голубую бухту и бросает якорь напротив песчаного берега, на
котором сидит Зульхиза... Как малое дитя, она всплеснула ру-
ками, бабочкой вспорхнула, забегала по берегу. С корабля
спустили лодку, и Азнагол вместе с такими же, как он сам
крепко сбитыми, принявшими под солнцем цвет меди джигитами,
перебрался в лодку, и она, перепрыгивая через белые гребни
волн, пошла к берегу. Азнагол стоял одетый во все белое, пере-
поясанный серебряным кушаком, широко расставив ноги. А Зуль-
хиза тем временем взобралась на высокий каменный выступ и
смотрит на него вся устремленная к нему. Только крыльев не хва-
тает ей. А если бы были крылья, она взлетела бы и опустилась
на плечи любимого. Да что говорить, она бы и на край земли
полетела за Азнаголом. Эх, любовь, любовь... Разве каменное
сердце у Юламана? Разве не понимает он состояния своей внуч-
ки?! Сможет ли он и дальше противостоять бурной любви Зуль-
хизы?..
Не в силах больше наблюдать за происходящим, старик Юла*
40
ман крепко зажмурил глаза и продолжал сидеть, покачиваясь,
как седой ковыль на голой вершине. А счастливые, истомившиеся
друг по другу влюбленные в окружении радостных лиц шумною
толпою направились в аул на высоком крутом берегу. И никто
не заметил ни старика Юламана, ни его слез, которые вновь
выступили из-под нависших мохнатых бровей и опять затеря-
лись в глубоких морщинах на его лице, не найдя пути к земле.
Эх, молодость, рассеянная, бездумная молодость... Да и кто не
был забывчив в молодости... И все же Юламан ждал. Надеялся,
что вот вспомнит о нем Зульхиза, бросит пусть даже мимолет-
ный взгляд в его сторону, окликнет:
— Дедушка, идем, дедушка!..
Уж полно... Такие ли только надежды Юламана остались
лежать под ногами на этом песке.
Старик Юламан застыл, словно превратился в камень.
Кажется, снова проснулась старая боль в пояснице. Закололо
в опине, в ногах. Но он не пошевелился. Так прошло какое-то
время. Вот море нехотя поглотило солнце, обратившееся в не-
вероятно громадный огненный шар. На горизонте задвинулся
темный прерывистый занавес из неподвижных облаков и все
вокруг словно заполнилось таинственной вечерней мелодией.
Только небо над головой по-прежнему оставалось чистым. Ско-
ро на него лениво взобрался криворогий месяц. Следом за ним,
пробудившись, поднялась на небо и кокетливая дева Венера.
Из-за черных гор прилетел прохладный ветерок. И волны, че-
му-то обрадовавшись, начали громко смеяться. Острокрылые
чайки с пронзительными криками закружились над головой
старика:
— Вернись! Вернись домой!
Потом, потеряв надежду сдвинуть его с места, улетели и
они, видимо, возвратились на ночь в свои гнезда... И у них, даже
у чаек, есть куда возвратиться, есть соскучившиеся, заждавшие-
ся, любящие птенцы. Конечно, чайкам, без сомнения, надо лететь
домой. Ему же, старику Юламану, для чего теперь идти домой,
кто ждет его там? А ведь когда-то и у него была жена с яркими,
как звезды, глазами, был сильный, как лев, и светлый, как солнце,
сын Буранша! Юламана тоже и любили, и ждали... Эх... какие
счастливые были те времена... Да были, прошли, пропали...
Обхватив голову холодными, как сосульки, костлявыми паль-
цами, старик Юламан все сидел, покачиваясь над кручей. Вскры-
вая одну рану сердца за другой, которые с годами становились
все тяжелей и нестерпимей, он сейчас еще раз заново пережи-
вал гибель Буранши...
41
Ill
...В тот день, когда Буранша в последний раз ушел на лов
рыбы, было невыносимо жарко... Они, рыбаки, в поисках косяков
рыбы зашли далеко й море... Вскоре поднялся ветер... Рыбаки
повернули свои лодки к берегу, в защищенную от волн бухту.
Но ветер все крепчал. Лодку, в которой сидел Гильман с Ирьеге-
том, отцом Азнагола, закрутило, потащило к берегу и разбило о
выступающие из глубины скалы. Те упали в воду. Буранша бро-
сился на помощь. Подобрал Ирьегета, доставил его в бухту и,
вручив ему свое весло, торопливо бросился в пучину волн. Там
далеко от берега, уцепившись за еле возвышающуюся над
водой скалу, отчаянно боролся за свою жизнь его сосед Гильман.
На лодке к нему было не подойти, ее тоже могло разбить о
камни, тогда как им попасть домой?!
— Ты жди нас здесь. Я поплыву за Гильман-агаем, пока его
волной не смыло, он недолго протянет там,— сказал он и, забыв
о себе, бросился навстречу ревущим волнам.
Доплыл... Потерявший от страха рассудок Гильман намерт-
во вцепился в камни... Тяжело, очень тяжело было Буранше
снять его с камней... Буранша отцепит одну его руку, тот цепля-
ется другой и даже бьет Бураншу по голове..* Наверное, это без-
рассудное сопротивление Гильмана отняло силы у моего бедного
Буранши... Иначе, такие ли только расстояния проплывал он и
такие ли только волны одолевал своей могучей грудью... Но все
же ему удалось оторвать Гильмана от камней, и он поплыл вмес-
те с ним к берегу. А взбесившиеся белоголовые волны заплясали
над ними, то совсем накрывая их, то с ревом и воем отступая...
Буранша же, взвалив на себя Гильмана, все плыл и плыл. Нако-
нец он приблизился к бухте, Ирьегет увидел их и начал кричать:
— Живее, Буранша!.. Немного осталось!
А сам не спешил на помощь, продолжал сидеть на берегу,
дрожа за свою шкуру. Долго длилась эта борьба Буранши со
свирепыми волнами. И вот, когда Буранша с Гильманом уже дос-
тигли бухты, волны с какой-то особой яростью опять набросились
на них и накрыли их с головой. Когда же они расступились, ни
Буранши, ни Гильмана больше не было видно на поверхности...
Ну скажите, как долго может противостоять столь могучему и
безжалостному Морю одинокий богатырь?!
На другой день, когда буря утихла, на лодке Буранши возвра-
тился только один Ирьегет... О, какое горе обрушилось тогда на
старика Юламана и его семью...
Так погиб Буранша. Затем умерла его мать... Не смогла пере-
жить утрату. Как горицвет, в один день увяла и слегла в землю,
покойная... А позже вместе с женой Буранши сбежал ночью Ирь-
42
гет... Трус превратился в предателя... А чего еще можно было
ожидать от того, кто пальцем не пошевелил ради спасения своих
товарищей... Видеть своими глазами, как погибают люди, и не
броситься на помощь?! Можно ли после этого назвать его чело-
веком? А ведь старик Юламан и Буранша верили ему!.. Эх, сле-
пота... Эх, простота!..
И с того дня жизнь всячески начала стегать старика Юлама-
на. Ох, как тяжело стало ему... Невыносимо тяжело... Но надо
было жить и терпеть ради внучки, ради двухлетней Зульхизы. И
он жил, терпел. Даже старался быть бодрым и жизнерадостным,
чтоб такой же вырастить Зульхизу... Ах, как нелегко давалось
это ему, старику Юламану... Тому, кто умеет видеть, примечать,
без слов должно быть ясно, о чем говорят и его белая, как ковыль,
борода, и глубокие узоры морщин на почерневшем, иссохшем
лице...
И все же недаром говорят: стерпевший грудь расправит. Тер-
пение и выдержка старика Юламана были не напрасны. Его Зуль-
хиза, как в сказке, росла не по дням, по часам. К семи годам
она уже справлялась почти со всей работой по дому. И полы мы-
ла, и уху варила, и лепешки пекла. Да, удивительно проворной
девочкой росла Зульхиза. Весело, играючи делала она любое
дело, как будто в куклы играла. Год от году росла ее подмога де-
душке. Вместе с ним она плела сети и верши. Даже научилась
ткать льняные полотна на штаны й рубашки своему дедушке и
шить нарядные ситцевые платьица на свою тоненькую фигурку.
К тому же своим весельем и смехом, играми и песнями она раз-
влекала и утешала своего дедушку...
«Ну слава богу, что и до этого дня довелось мне дожить,—
радовался старик Юламан.— Теперь бы лишь увидеть, как она
выйдет замуж и заживет счастливой жизнью. Тогда можно и
спокойно заснуть навсегда...»
Сватавшихся за Зульхизу было много. С шестнадцати лет
начали приходить сваты. Первое время старик говорил им всем
одно:
— Кого выберет моя внучка, тот и будет моим самым желан-
ным зятем.
А Зульхиза жила своими радостями, резвая и шаловливая,
как дикая коза, и ни на кого не смотрела.
— Ты, Зульхиза, как весеннее солнышко. Ко всем одинаково
приветлива, да никого не выбираешь,— высказывали обиду джи-
гиты.
— Солнце свое тепло раздает всем людям поровну. Не это ли
самое лучшее? — шутит в ответ Зульхиза.
— Человек хочет, чтоб было и такое одно солнышко, которое
согревало бы только его сердце, красавица!
43
— Смотрите, как он любит себя! Подумай, джигит, вправе ли
ты требовать солнце лишь для себя одного?
— В словесном бою с Зульхизой не сладишь,— теряли на-
дежду джигиты.
Зульхизе же все это только забавно. Она продолжала жить,
счастливо улыбаясь и высоко держа голову.
Но вот однажды так же, как и сегодня, в тихую бухту у рыбац-
кого аула вошел морской корабль. С него сошло на берег не-
сколько незнакомых парней. Один из них, ладно скроенный джи-
гит с черными усами сразу же привлек общее внимание. Это был
Азнагол, которого мальчиком увез отсюда его отец и который
снова объявился в родном ауле, уже став джигитом. Аповодом-то
к приезду послужило что?! Э-эх, даже сказать тошно...
IV
...Ирьегет, бежав из аула, добрался до ближайшего прибреж-
ного городка и нанялся на корабль к одному богатому купцу.
Купец тот был жестоким и беспощадным человеком, ради нажи-
вы был готов на любое грязное дело и потому, занимаясь торгов-
лей в приморских городах, он не гнушался разбоем и пиратством.
Ирьегет пришелся здесь весьма кстати, усердно помогал ему, и
теперь они в любом деле были вместе. Азнагол, когда подрос, по-
шел по тому же пути. Служа и угождая купцу, отец с сыном не
забывали и о себе. Со временем они сами стали купцами и при-
обрели свой корабль. Его теперь водил сам хозяин, Азнагол. А
мать Зульхизы, превратившаяся в толстую сварливую купчиху,
окунулась с головой в богатство и нашла в этом свое счастье.
Не зря говорят в народе, чем богаче, тем жаднее купец. Так
и тут, когда правыми и неправыми путями было накоплено раз-
ное добро и потекла сладкая жизнь среди ковров и золота, Ирь-
егет вспомнил однажды о своем домике, брошенном в родном
ауле.
— Подумать только, какое добро пропадает ни за грош!—
воскликнул он с ужасом.— Ведь прочный был дом. Из камня сло-
жен. Наверняка еще держится, не обвалился, стоит. Надо скорее
продать его!
— И не говори, муженек!— с живостью поддержала его
жена.— Непременно надо продать. Пусть копейка к копейке
идет!
— Ладно, продам по пути в Стамбул. Заодно и на аул наш
погляжу...
Вот с какой целью появился здесь Азнагол. Случайно встре-
тил Зульхизу. Как говорится, с первого взгляда они полюбили
друг друга. А потом каждый раз, когда путь его пролегал вблизи
44
аула, Азнагол начал останавливаться здесь. В один из таких на-
ездов он даже обратился к старику Юламану то ли от чистой ду-
ши, то ли, чтобы просто попытать.
— Я думаю вернуться сюда жить и стать рыбаком, как вы.
Как на это смотришь, олатай?
— Я бы не советовал...—ответил ему старик. Помолчав, доба-
вил:— Пока есть крылья, сокол должен летать. А здесь среди
голых скал сидят лишь те, у кого, как у меня, сломаны крылья...
Да и они, когда обрывается последняя нить, связывающая их с
этой землей, бросаются вниз со скалы и в этом полете кончают
счеты с жизнью...
А про себя подумал: «Сокол ли ты, ворон ли, пока сказать
трудно...»
— Воистину так. Правильно говоришь, олатай,— обрадо-
вался Азнагол.
Счастливый, солнечный взгляд Зульхизы омрачился. На
густых выгнутых ресницах выступили серебряные капли слез.
Как же не плакать ей? Она же хочет, чтоб Азнагол всегда был
здесь, рядом с нею!
— Верно говоришь,— продолжил Азнагол.— Я должен пла-
вать. Мое место в море. Но тогда ты, олатай, отпустишь со
мной Зульхизу? Я люблю ее. Я увезу ее в город. Ты благосло-
вишь нас?
«...Видимо, еще не знает, что в детстве был обручен с Зуль-
хизой... Хорошо, что не сказали ему... Иначе не просил бы, а тре-
бовал. И трудно было бы мне противиться... К счастью, и Зуль-
хиза не знает»,— порадовался про себя старик.
— Я люблю Зульхизу, жить без нее не могу,— настойчиво,
нетерпеливо повторил Азнагол.
Глаза Зульхизы вновь загорелись яркими звездами. «И я
люблю... И я... без него жить не могу, олатай!»—умолял ее взгляд.
Старик Юламан долго и тяжело молчал. Он понимал, что
Зульхиза любит всем сердцем. Но в любовь Азнагола он не
верил.
— Зульхизу я тебе, Азнагол, отдать не могу,— наконец произ-
нес он.— Не будет на то моего согласия. Пойми: не будет.
Азнагол уходит ни с чем. Зульхиза впадает в безутешную
печаль. Складывает песню о своей несчастной любви. И поет ее,
словно нарочно так, чтоб слышал дедушка.
...Э-эй!..
Постой же, погоди, крылатый конь,
Не уноси джигита моего...
45
И после этого решительного отказа Азнагол еще не раз бывал
у них. Но старик Юламан не мог найти для него других слов,
кроме как «не согласен». Да, и что тут скажешь?! Тут, пожалуй,
захочешь, да не сможешь найти других слов... В конце концов,
Азнагол перестал наведываться. Год проходит, а Азнагола все
нет.
«Подальше от беды,— радуется старик Юламан.— Невесту
должно быть уже нашел, себе подобную. И Зульхиза найдет.
Счастлива будет...»
Но не сбылись надежды старика Юламана. Зульхиза на дру-
гих джигитов и не смотрит. День и ночь ждет своего Азнагола
и, не отрывая глаз с моря, все поет свою грустную песню.
«Если так будет продолжаться, всякое может случиться...
Не дай бог, еще от тоски заболеет желтухой, сляжет... умрет!..—
горюет теперь старик Юламан.— Если еще раз покажется Аз-
нагол, уж нельзя будет ему больше отказывать. Хоть и нет у
меня веры в благополучный исход, придется согласиться... Вид-
но, судьба, ничего уж не поделаешь!..»
И, будто почувствовав эти мысли Юламана, Азнагол снова
ступил на их землю. О, какое большое счастье сегодня у Зуль-
хизы! Разве каменное сердце у Юламана, чтоб не видеть этого?..
Разве не знает он, что нет в мире сил, которые могли бы проти-
востоять любви?! Вот и своего дедушку забыла... Хотя и чуткое
у Зульхизы сердце, а увидела любимого и на радостях все забы-
ла... Кажется, она и не ждет дедушку... Видать, настал день, ког-
да старику Юламану надо распрощаться и со своим единствен-
ным сокровищем... Эх, судьба... Эх, жизнь!..
И все же надо пойти домой, в последний раз увидеть Зуль-
хизу... Постой-ка, почему в последний раз? Разве дочь да не
выйдет замуж, а выйдя, не придет проведать родительский дом?
Откуда у меня такие мысли? Разве жил до сей поры старик
Юламан без надежд?! Старость, видно, уж старость. Впрочем,
легко только сказать: семьдесят лет... семьдесят лет борьбы...
борьбы за жизнь... Гей-й...
Опираясь о камни, кряхтя, старик Юламан поднялся со сво-
его места. Чуть ли не ползком спустился к воде с Каменной ко-
ровы и, заложив за спину отяжелевшие руки, начал медленно
взбираться вверх по крутой тропинке к своему домику. Первый
раз в жизни он возвращался домой без рыбы и без рыболовной
снасти.
— Пусть к добру будет...— выдавил он дрожащим, как-то
сразу сильно постаревшим голосом.— Пусть добром все кончит-
ся...
46
Это его пожелание, конечно, относилось скорее к судьбе Зуль-
хизы, чем к своему возвращению домой с пустыми руками.
V
Три дня и три ночи длилась свадьба. На четвертый день Азна-
гол объявил:
— Торговое дело не может больше ждать. Такая задержка
крепко ударит по карману.
На глаза Зульхизы, переполненные бесконечным счастьем,
снова набежала грусть. С мольбой во взгляде обратилась она к
Аз наголу:
— А я?! Ты уже оставляешь меня, душа моя?
— Тебя я беру с собой, моя любимая!— ответил Азнагол,
прижав ее к груди.— Ты увидишь дальние страны. Там ты выбе-
решь самые лучшие наряды и драгоценности. Перед отцом моим
ты предстанешь разодетая, как царевна.
Старик Юламан, который за все эти дни не проронил ни слова,
сидя как бы в полудреме, вмиг очнулся от этих слов, вздрогнув,
как от укуса змеи. Его тяжелый, как свинец, взгляд вперился в
сторону молодых.
«Вы с ума сошли?!»—казалось в необъятном ужасе кричали
его глаза. Зульхиза часто слышала от дедушки, что прекрасная
и коварная морская царевна Дингезбикэ безжалостно расправ-
ляется с любой женщиной, которая осмеливается взойти на ко-
рабль и оказаться в ее владениях. Дингезбикэ топит ее вместе
с кораблем, если только на корабле не догадаются вовремя при-
нести эту женщину в жертву разъяренному морю... Зульхиза
знает, что еще ни одна женщина не дерзнула нарушить этот за-
прет. Да, она знает. Но ее сердце отказывается понимать это.
Она не может поверить в то, что там, где находится ее Азнагол,
может восторжествовать такое жестокое поверье. «Ведь разбу-
шевавшееся море часто топит корабли. Корабли тонут и без
женщин на борту. Кто же тогда бывает виноватым? Почему в
этом случае не пытаются спастись, принеся кого-либо в жертву?
Почему, когда на корабле есть женщина, именно ее надо выбро-
сить за борт. Если и не бросать никого, море же само все равно
успокоится в свой час!» — восстает мысленно Зульхиза. Одна-
ко этих мыслей она никому не выказывает. Наоборот, только
смеется с удивительной беспечностью.
— Не тревожься, дедушка,— говорит она.— Дингезбикэ меня
не потребует!
— И потребует — не отдам! — решительно уверяет Азнагол.
47
«Эх, если бы я мог верить твоим словам, джигит! Если бы мог...
— тяжело вздохнув, подумал про себя старик Юламан.— Не
окажешься ли ты таким, как твой отец... Не станешь ли ты в са-
мую трудную, самую нужную минуту спасать только себя, как
Ирьегет, которому была слишком дорога собственная пустая и
бесцветная душа? Хорошо, если ты не будешь похож на отца..!
На словах-то много героев... А вот отважные сердца встречаются
реже...»
И то, что Азнагол до сего времени не открывает Зульхизе
правду о ее матери, еще больше усиливало подозрения старика
Юламана.
«Пусть я тоже не рассказал Зульхизе об этом. Но ведь я по-
ступил так, чтоб не ранить еще раз сердце ребенка, уже потеряв-
шего отца, не пожелал пробудить в ее душе недобрых чувств к
своей матери. Может быть, и неправильно поступил. Потрясенный
горем потерял голову. Но почему Азнагол скрывает это теперь?
Он не может не знать. Ему было уже десять лет. Знает. Очень
хорошо знает. А вот не говорит. Между любящими могут ли быть
такие тайны?.. Эх, Зульхиза, Зульхиза... Ничего не понимаешь,
ничего не видишь ты, доченька. Любовь тебя слепою сделала.
Что ж теперь поделаешь? Что предпримешь?!
Проводить Зульхизу собрался на берегу весь аул. Все, кто
мог стоять на ногах, сидеть или ползать,— ни один не пожелал
остаться в стороне от этого необычайного события. Каждый ста-
рался постичь таинственную силу любви, заставляющую Зульхизу
бросить саму себя в коварные, холодные объятия хозяйки моря.
С растущим тревожным любопытством следили они за Зульхизой,
за каждым ее движением, за каждым словом.
В тот день небо казалось было непомерно голубым, яркие лучи
солнца были особенно ласковыми, а гладь моря искрилась, как
жемчужное ожерелье, переливалась, играла и светилась так ра-
достно, как никогда прежде.
«О, коварная душа... Знаю, понимаю я тебя... твою беспощад-
ную радость!..»—думает старик Юламан, не отрывая своих при-
щуренных глаз от моря.— Знаю... Только Зульхизе не могу разъ-
яснить. Уж не понять ей теперь всего этого...»
Зульхиза сегодня тоже была полна радостью и озарена какой-
то новой, словно неземной, красотой. Кажется, что с ее лица льют-
ся лучи любви и счастья, ослепляя людей, лишая многих дара
речи и пробуждая в их сердцах любовь и уважение, доходя-
щее до поклонения. Потому, наверное, хотя и знали все, что не-
разумно она поступает и надо бы отговорить ее, никто не осмели-
вался осуждать ее вслух за то, что она решилась взойти на ко-
рабль и нарушить вековечный закон. И даже те, которые в душе
глубоко осуждали ее, тут же забывали об этом, стоило им толь-
48
ко раз взглянуть на нее. Да, волшебные лучи струились в этот
день с лица Зульхизы. Она счастлива. Она готова пройти за лю-
бимым по этому морю не один, а семь раз, даже готова семь раз
сойти под землю и готова, если потребуется, семь раз пойти на
смерть ради него... Она любит самоотверженно и самозабвенно,
как любят люди с чистым и гордым сердцем, никогда не знавшие
ни обычной мелочности, ни низости, ни двойственности и подозре-
ний. Для нее помимо Азнагола нет ни жизни, ни существования.
Без Азнагола нет ни рождения, ни смерти, нет даже самой Зуль-
хизы. Исчезают и солнце, и луна, и цветы, и море там, где нет Аз-
нагола. С каким же сердцем она расстанется с Азнаголом, для
чего оставаться ей одной без него? Как может она прислушивать-
ся к тревожным звукам диких поверий, идущих откуда-то из тем-
ной глубины веков?! Как может она отречься от собственного сча-
стья?! Нет, это невозможно! Зульхиза не может поступить иначе!..
Вот так на этой земле Зульхиза первой из женщин переступи-
ла этот считавшийся вечным запрет. Гордо подняв голову, свет-
лая, как день, шагнула она на корабль. И, кто знает, может быть
это было ее первым шагом к бессмертию...
От последних напряженных минут прощания с нею в памяти
провожавших навсегда запечатлелись три картины. Первая
из них — это прощальная улыбка Зульхизы, озаренная безмер-
ной радостью любви, и отражавшееся на ее лице гордое торже-
ство непоколебимого и смелого характера. Вторая картина —
невыразимо глубокое горе и отчаяние на сухом, морщинистом
лице старика Юламана, застывшем и словно окаменевшем от
усилий сдержать слезы. О, Зульхиза, видела бы, поняла бы она,
что написано на этом многострадальном лице! Может, тогда она
смогла бы найти в себе силы, чтобы повернуть назад с этого
опасного пути... Но до того ли ей было теперь... Любовь не только
заполнила ее сердце, но и затмила ей глаза... И третьей последней
картиной этих проводов, которая навсегда врезалась в память
людей, было то, как большой корабль с белыми парусами тихо,
плавно скользя по ослепительно искрящемуся изумрудному мо-
рю, медленно таял, пока наконец совсем не скрылся из виду.
Ах, какое это было таинственное и волшебное видение!.. Даже
после того, как белые паруса, став крохотными, не более ба-
бочки, в последний раз взмахнули над водой, провожающие, как
завороженные, еще долго, не находя слов, стояли, не в силах
двинуться с места.
Да, тяжелое, очень тяжелое чувство оставил этот корабль.
Люди, как после проводов покойника, в тревожном молчании
разошлись по домам. На берегу моря остался сидеть только оди-
нокий старик Юламан.
49
* * *
Тяжелые, как свинец, бесконечные, как вечность, минуты и
часы тянулись друг за другом. Наступил полдень. Солнце, достиг-
нув зенита, принялось безжалостно припекать голову. Острая
галька, превратившись в раскаленные угли, стала обжигать
босые ноги старика.
Юламан не шелохнулся.
Вот обессилевшее солнце, которое весь день испепеляло зно-
ем землю, стало клониться к закату и наконец, закрыв горизонт
кровавым занавесом, погрузилось в море.
Юламан не шелохнулся.
На землю опустилась ночь. Море закуталось в темно-синюю
шаль. Полумесяц, увлекая за собой косяк веселых звезд, опу-
стился на дно моря. Мелкая галька под ногами, которая днем
обжигала, как раскаленный уголь, теперь ледяными иглами впи-
лась в пятки старика...
Старик не шелохнулся.
Надвинулся рассвет. Беспечно веселые звезды снова, увязав-
шись за полумесяцем, вылезли со дна моря и одна за другой по-
прятались на небе. На пути восходящего солнца разостлалась
красно-желтая золотая дорожка. Приближался торжественный
приход на землю нового дня.
«Нет, это солнце не для меня. Не могу смотреть, не могу ви-
деть его сегодня...— горько прошептал старик Юламан.— И его
беспечное сияние, и море, коварная, надменная Дингезбикэ, сле-
пящий блеск твоей бездушной красоты под лучами солнца сей-
час не для меня... Да, Дингезбикэ, я был навсегда влюблен в
тебя. Теперь ты завоевала мою вечную ненависть... Поглотила
всю мою радость, отраду, последнюю надежду и теперь снова
хочешь сверкать перед моими глазами?! Нет, уж, пускай непос-
вященные восторгаются твоим обманчивым обаянием. А я нена-
вижу. Душой и телом ненавижу!.. Слышишь ты меня, коварная
Дингезбикэ?»
Старик Юламан опять, как и в день появления Азнагола, с
трудом опираясь о камни, поднялся с места.
О, тяжелы, как тяжелы, оказывается, его кости... Что если он
навеки заснет здесь на берегу Моря?! Тогда трудно, ой, как труд-
но будет односельчанам втащить его наверх, отнести на клад-
бище. Разве можно стать такой обузой для своих соседей и
добрых людей, уходя на вечный покой?! Пока ходят ноги, надо
дойти самому и свалиться дома...
Собрав последние силы, старик Юламан начал карабкаться
вверх к аулу. До восхода солнца добрел он до своего низенького
домика и упал на холодную лежанку.
50
С той поры он больше не вставал на ноги. Соседи не остав-
ляли его одного, часто навещали, справлялись о здоровье, при-
носили еду, делились житейскими новостями о том, с каким уло-
вом возвратились рыбаки, у кого родился сын, чья коза окоти-
лась, кто у кого был в гостях... Только от него они не услышали
в ответ ни одного слова. Он не ел, не спал, не разговаривал. В
его чуть прищуренных выразительных глазах, запрятанных под
мохнатыми синими бровями, не умирая жил только один вопрос:
«Как Зульхиза, что с ней?»
А тем временем над морем, сверкая, как падающая звезда,
пролетали последние минуты очень короткого, бесконечно сча-
стливого и в то же время глубоко трагичного жизненного пути
Зульхизы.
VI
... По безбрежной, блистающей, как зеркало, неподвижной
глади моря плывет корабль. Он идет гордо, точно лебедь, и мягко
колышутся его белые паруса-крылья. Азнагол и Зульхиза сидят
на палубе. Азнагол расплетает пышные черные косы Зульхизы.
Густые волнистые волосы обрамляют ее стройное тело, ложатся
темной тучей на ее розовое шелковое платье...
— Русалка! — восхищается ею Азнагол.— Ты же русалка,
моя Зульхиза!.. Тебе лишь золотого гребня не достает. Вот толь-
ко прибудем в Стамбул, и я подарю тебе золотой гребень!..
Зульхиза, радуясь, как малое дитя, со свойственной лишь
влюбленным беззаботностью обвивает руками шею Азнагола.
— Душа моя, не надо мне золотого гребешка. Не хочу я быть
русалкой. Я же выросла в горах, Азнагол. Люби меня только
как девушку с гор, ладно, милый?
Азнагол, взяв ее на руки, целуя и лаская, носит по палубе.
— Верно. Ты красавица гор, Зульхиза!.. Моя красавица. И
сами горы, и это сияющее солнце, и луна с ее тысячами звезд —
все теперь мое. Только для меня все они созданы. Сама природа
сотворила их для того, чтобы принести в дар нам с тобой... По-
гляди на Море, Зульхиза, и оно сейчас погрузилось в голубой
покой тоже для меня. И свежий, легкий ветерок живет сегодня
только для того, чтобы теребить мои паруса. Отныне нет в мире
никаких красот и щедрот, которые не существовали бы только
для меня!.. Чувствую, всегда будет так!.. Счастье, радость, бо-
гатство,— все это будет вечными спутниками моей жизни... По-
тому что рядом со мной самая красивая девушка земли, моя
Зульхиза!..
— Говори, Азнагол, говори не умолкая!—шепчет Зульхиза,
замирая от счастья.— Свет мой, ты чувствуешь, что мое сердце,
51
как волшебная скрипка. Каждое твое слово трогает самые неж-
ные, самые тонкие ее струны. От твоего голоса я и сама будто
вся растворяюсь в звуках какой-то волшебной мелодии... Слы-
шишь ли ты ее? Знаешь ли название этой мелодии? Да, зна-
ешь... Любовь!.. О, какая нежная, какая упоительная эта мело-
дия!..
...Ночь. Небо и море слились воедино в беснующемся урагане.
Как аждаха, вздымаются черные волны, точно пушинку, под-
брасывая тяжело груженный корабль, который держит путь
к родным берегам. Яростный ветер рвет паруса. Горы волн пре-
граждают путь. Угрюмые, потерявшие остатки сил и воли в дол-
гой и безнадежной борьбе со стихией, гребцы Азнагола по-
мрачнели, их жестокие обезумевшие взгляды, в которых сквозит
лишь одно требование, уставлены на Азнагола, жалкого и бес-
помощного, напоминающего в эту минуту осеннего цыпленка.
— Видишь, хозяйка моря жертву просит! Она всех нас погу-
бит. Ты нарушил запрет. Или сейчас же отдашь ей Зульхизу, или
самого вместе с ней выбросим в море!— разъяренно кричат они.
— А ну, говори свое последнее слово! Хозяйка не любит долго
ждать!
Вконец растерявшийся от страха перед расправой Азнагол
безропотно склоняет голову.
— Значит, согласен?!
— Согласен...
— Ха-ха-ха!— безобразно хохочут черные волны.
Ошалев от дикой радости, они начинают плясать по палубе.
Вот они еще яростнее бросаются на корабль, окатывая с головы
до ног соленой водой Азнагола, намертво вцепившегося в мач-
ту, чтоб не свалиться в воду. А взбесившиеся гребцы, давя и тол-
кая друг друга, бросаются к Зульхизе.
Скоро, скоро принесут они хозяйке моря Дингезбикэ —
свою жертву... Она успокоится... Не поглотит, оставит их в жи-
вых... Ей же нужно лишь наказать эту осмелившуюся соперни-
чать с ней девчонку, отомстить ей за храбрость, за красоту, за
любовь!.. Дингезбикэ ненавидит женщин!
* * *
...Зульхиза одна. Ее теперь не узнать. На ней в золотых узорах
алое атласное платье, в ушах золотые серьги с рубинами, на гру-
ди кораллы и жемчуга. На запястьях узорчатые браслеты, на
пальцах перстни с бриллиантами... На ножках расшитые бисером
красные сапожки—ичиги, на голове великолепный кашмау, усы-
панный жемчугом и драгоценными камнями. О, какая прекрасная,
горделивая стать! Как идут ей эти наряды! Словно всю жизнь
она только так и одевалась! Может, перед нами вовсе не Зуль-
52
хиза, а сама царевна?! Да, судя по одеждам, ее трудно назвать
Зульхизой. А вот эти изогнутые тонкие черные брови, смелое от-
крытое лицо, светящиеся дивным светом ясные глаза?! Конеч-
но, это она! Только у Зульхизы было такое прекрасное, как у не-
божителей, лицо!..
Уже три дня и три ночи беснуется море. На корабле у всех
смерть в глазах. Лишь на лице Зульхизы это никак не отрази-
лось. Она по-прежнему спокойна и счастлива. Да, еще никогда
не было озарено таким небывалым счастьем ее лицо. Потому что
он& любит. Потому что она верит.
А море расходится все сильнее. Кажется, его неистовство уже
достигло предела. Но Зульхизу это не пугает. Какие могут быть
для нее страхи, когда рядом ее любимый Азнагол?! Разве не
дал он клятву никогда, никому не давать ее в обиду?! Разве не
говорил он: «Буду беречь тебя, любимая, как зеницу ока! Как
подобает настоящему джигиту!..»
Да, он говорил так и тысячу раз клялся. Зульхиза знает, ве-
рит, ее Азнагол не из тех джигитов, которые легко дают клятвы!
Нет!.. Постой, кто-то ломится в дверь? Слышатся чьи-то крики!
Ах, не случилась ли беда с Азнаголом?! Вдруг эти гребцы погу-
били его за что-то, а теперь хотят расправиться с нею?!
Сильно встревоженная Зульхиза вскочила и подбежала к
двери. Но гребцы уже ворвались в каюту. О, какие они ужасные!
Волосы сбились в клочья, глаза вышли из орбит и полезли на лоб,
изо рта брызжет белая пена... Что случилось? Чего им здесь надо?
— Идем, тебя хозяйка моря требует!
— Поторапливайся! Не хотим из-за одной девки оставлять
сиротами наших детей!
Зульхиза, побелев, как полотно, в ужасе отступает назад.
— Азнагол, душа моя, спаси!.. Азнагол, где ты?!
— Он уже знает! Идем!— кричат гребцы.
— Неправда!.. Не верю!.. Вы убили его! О, мой Азнагол, жизнь
моя!..
Гребцы хватают Зульхизу и безжалостно выволакивают на
палубу. Одни начинают резать на саван изодранные ветром
паруса, другие с дрожью в голосе принимаются читать яназу *. А
как же поступить иначе? Они же мусульмане. Без савана, без
яназы никого на тот свет отправить не могут...
— Ха-ха-ха!— с еще большим озлоблением хохочут черные
волны.
Зульхиза ищет взглядом любимого.
* Яназа — упокойная молитва мусульман.
53
«Где мой Азнагол? Был бы жив мой Азнагол, он не дал бы им
погубить меня!.. Его не видно. Его нет. Что-то стряслось с ним!..»
И тут вдруг перед ее глазами мелькнуло и скрылось за мач-
той, искаженное страхом, ставшее каким-то бессмысленным и
уродливым лицо Азнагола.
— Мой родной, что они сделали с тобой? Избили? Связа-
ли?— с горечью и состраданием кричит Зульхиза.— Пустите!
Не мучайте моего Азнагола!..
— Он сам отдает тебя!—обрывают ее гребцы.— Дай нам
скорее завернуть тебя в саван и дочитать яназу. Не то грешной
уйдешь!.. В аду гореть будешь...
— Да, он сам!.. Ха-ха!.. Азнагол сам тебя предал!—еще
злораднее ревут черные волны.
— Неужели, это правда?!—задыхаясь, кричит Зульхиза.
—- Скажи, милый, дорогой, что это ложь!.. Скажи... Спаси...
— Дингезбикэ требует жертву. Склони голову перед судьбой,
дочка!— произносит с жалостью один старый гребец.— Друго-
го выхода нет...
— Что же ты молчишь, Азнагол?!
Азнагол, пряча лицо, отворачивается... Зульхиза все поняла.
В одно мгновение ее сердце, доселе полное любви, переполня-
ется острой ненавистью.
— Ах!— стонет она, не в силах сдержать охвативших ее чув-
ств.— О, трус!.. О, предатель!.. Ненавижу тебя! Ненавижу!..
Незнакомая ей огненная ненависть пронизывает насквозь все
тело и душу. Ее гордое сердце, не знающее половинчатости и
двойственности, воспламеняется присущей только истинно бес-
страшным людям великой отвагой и безграничной силой духа.
Одним рывком она освобождается от вцепившихся в нее рук и
предстает перед Азнаголом. А он, сжавшись, как суслик, дрожа-
щими руками еще крепче хватается за мачту.
— Не беспокойтесь,— с непостижимым хладнокровием обра-
щается она к гребцам, которые снова пытаются схватить ее.— Я
сама брошусь в море. Даже если вы будете просить меня, я не
останусь на одном корабле с этйм жалким человечком. Прощай-
те, трусливые душонки! Не нужно мне ни вашего савана, ни
вашей яназы!
Зульхиза в последний раз окидывает Азнагола полным презре-
ния взглядом, гордо смеется и с разбегу бросается с палубы в
объятия разъяренных волн... Ее тоненькое гибкое тело, окутан-
ное алым шелком, словно чайка, какой-то миг трепещет над
волнами и скрывается с глаз...
...Море утихает. Горы волн бессильно оседают, как распластан-
ная гигантская птица со сломанными крыльями.
54
— Коварная Дингезбикэ поглотила свою соперницу и успо-
коилась. Погляди, в какой сладкий сон погрузилась...— восхища-
ются гребцы.— Она всегда такая, получит свою жертву и успока-
ивается...
И как всегда никто даже не пожелает вспомнить, что Море
и без жертв успокаивается. А зачем вспоминать? Так же легче.
Сошлешься на обычай и заглушишь крик души...
* * *
Одинокий корабль на белых парусах, неторопливо покачива-
ясь, продолжает свой путь, как будто ничего и не произошло, не
было ни бури, ни гибели Зульхизы. Азнагол, стараясь казаться
по-обычному добрым и приветливым, деловито управляет ко-
раблем. Насколько он пуст, жалок и коварен, понимающему чело-
веку совершенно ясно говорят его воробьиные глазки, в которых
нет ни сожаления, ни огорчения, ни угрызений совести. В них
можно было прочесть только алчную радость за спасение своей
жизни и набитого добром корабля.
О, какая низменная животная радость! Какая пустая надеж-
да!.. Море, буйное Море разве не разбушуется, не вскипит вновь?!
Еще как разбушуется, разойдется и разъярится оно, да так, что
не только корабли, но и гордые гранитные скалы будут трепетать
перед ним! Да, еще разволнуется, переворачивая все кверху
дном. Останутся ли без возмездия злодеяние и продажность?!
55
VII
Впервые с тех пор, как ушла Зульхиза, старик Юламан за-
былся в глубоком тяжелом сне. В эту ночь он увидел во сне свою
внучку так отчетливо, как наяву. А перед рассветом проснулся
весь мокрый в поту со словами:
— Ах, Зульхиза, Зульхиза! Загубила же ты себя, Зульхиза!
Ну, ради кого?!
Неизвестная до сих пор, таинственная сила природы донес-
ла до старика Юламана последние минуты жизни Зульхизы и
ее ужасную гибель.
И эта горькая правда отняла у старика Юламана остатки
его сил.
— Говорил же... Говорил, не верь... Сама из орлиного племе-
ни... А ворона в спутники выбрала, доченька...
Это были самые горькие и самые последние из бесконечных
дум старика Юламана за эти дни. Затем в его угасающем созна-
ний зазвучала доносившаяся словно из-под земли печальная
песня Зульхизы, до боли пронизывающая его сердце,
Э-э-эй...
Пылает жгучей ненавистью грудь,
Кровавая слеза не сходит с глаз...
Под звуки этой песни старик Юламан тихо, безмолвно ушел
в бездонный мир темноты... Утром добросердечные соседи, за-
шедшие проведать старика, нашли только его похолодевшее те-
ло. В тот день на рыбацком кладбище среди белых камней на
склоне горы стало больше одним маленьким холмиком.
А внизу, у подножий гранитных скал жизнь продолжалась
так же, как прежде. Морская царица Дингезбикэ то, как синий
аргамак, состязалась в беге с Ветром-Ураганом, то, как тысяче-
головый аждаха, с ревом и грохотом обрушивалась на свои бере-
га, то, мирно плескаясь в голубой колыбели, беседовала с Солн-
цем и Месяцем, поверяя им свои нескончаемые, томительные
тайны.
К берегу Моря пришли новые влюбленные:
— О, какая глубина, какая величественность и великоле-
пие!..
—Какая неповторимая, негасимая молодость! Какая сила
и мощь!
— О, великое Море! Вечное и несравненное!
56
Для детей среднего и старшего
школьного возраста
Зайнаб Абдулловна Биишева
МАСТЕР И ПОДМАСТЕРЬЕ
Рассказы
ИБ № 942
Редактор Г. Зайцев
Художественный редактор В. Ковалев
Технический редактор Н. Файзуллина
Корректор Т. Горяйнова
Сдано в набор 18/IX 1978 г. Подписано к печати 5/Ш 1979 г. Формат
бумаги 60>(841/j6. Бумага тип. № 1. Условн. печ. л. 3,25. Учетн.-издат. л. 3,25.
Тираж 100 000. Заказ 3154. Цена 10 коп.
Башкирское книжное издательство, Уфа-25, ул. Советская, 18.
Типография издательства Башкирского обкома КПСС.
Уфа-79, ул. 50-летия Октября, 13.