ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА
И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А. ЖДАНОВА
С. Б. ОКУНЬ
ИСТОРИЯ СССР
ЛЕКЦИИ
Часть 2
1812—1825 гг.
Издательство Ленинградского университета
Ленинград, 1978

Печатается по постановлению Редакционко-иэдательского совета
Ленинградского университета
Книга является продолжением курса лекций (первая часть
вышла в 1974 г.), который читал в ЛГУ крупный ученый и
педагог профессор исторического факультета С. Б. Окунь, умерший
в 1972 г. Вторая часть курса охватывает события Отечественной
войны 1812 г. и историю общественной мысли, подготовившей
выступление декабристов.
Книга рассчитана на студентов гуманитарных факультетов
университетов и педагогических вузов. Представляет интерес и для
учителей истории средней школы.
Отв. редактор канд. ист. наук доц. Н. И. Сергеева.
Рецензенты: засл. деятель науки проф. В. В. Мае родин,
д-р нет. наук С. С. Ланда
10604—142
° 076(02)-78 44_78
ИБ № 900
Окунь Семен Бенцианович
История СССР
Лекции
Часть 2
1812—1825 гг.
Редактор В. В. Макарова
Техн. редактор Е. Г. Учаева
Корректоры Н. А. Гагарина, Л. А. Соловьева
Сдано в набор lu.05.78. Подписано в печать 30Л8.78. К-07375. Формат бОхЗО'/щ.
Бумага тииогр. № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая. П*ч. л. 14,5. Уч.-изд. л. 15.95.
Тираж 25000 экз. Заказ 2290. Цена 1 р. 11 к.
Издательство ЛГУ им. А. А. Жданова 199164, Ленинград, В-164. Университетская наб., 7/9.
Типография им. Анохина
Управления по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
Совета Министров Карельской АССР
Петрозаводск, ул. «Правды», 4
Издательство
Ленинградского
университета,
1978 г.

ПЕРВЫЙ ЭТАП ВОИНЫ 1812 г.
(Отступательный маневр)
Начало войны. Провал Виленской операции
Наполеона. Отступательный маневр русской армии. Бои
за Смоленск. Начало партизанской войны
В многоязычной литературе, посвященной Отечественной
воине 1812 г., особое место занимают исследования русских
и советских историков. Перечисляя наиболее значительные
работы, написанные в дореволюционные годы, и называя такие
капитальные исследования, как монографии Д. И. Ахшарумова,
А. И. Михайловского-Данилевского, М. И. Богдановича и др.,
П. А. Жилин в историографическом обзоре, предваряющем его
книгу «Гибель наполеоновской армии в России», совершенно
справедливо отмечал, что все они «носили характер военно-
исторических описаний»; во всех этих работах, равно как
и в работах позднейших военных историков, «проблемы
социально-экономического характера остались слабо
затронутыми».
Тем не менее советские историки, как отмечает П. А.
Жилин, считали своим долгом прежде «всего восстановить правду
о мужественной борьбе с агрессором русского народа и армии,
о ее талантливых военных руководителях, раскрыть источники
побед русского оружия в 1812 г.».
И в этом раскрытии подлинной сущности грандиозных
событий, приведших к сокрушению империи Наполеона, весьма
значительную роль сыграли исследования Е. В. Тарле, монографии
Л. Г. Бескровного, П. А. Жилина и др. Кроме того, следует
отметить, что за последние годы значительно обогатилась и
расширилась документальная база изучения Отечественной войны
1812 г. Были изданы отдельные сборники и серии документов,
посвященные виднейшим полководцам (М. И. Кутузову, П. И.
Багратиону), дипломатической истории русско-французских
отношений («Внешняя политика России XIX и начала XX в.»)
и др.
3

И все же, несмотря на огромные успехи в изучении войны
1812 г., многое в ее истории все еще представляется
недостаточно выясненным, а ряд вопросов неизменно вызывает острые
дискуссии.
*
* *
Военные приготовления были закончены Наполеоном уже
к марту 1812 г. Главные силы французской армии к этому
времени были сконцентрированы на территории Германии, т. е.
в непосредственной близости от русской границы. Здесь
находилась группа Л. Даву — самая лучшая во французской армии,
сформированная в основном из солдат, имевших уже боевой
опыт,— и группы Н.-Ш. Удпно и М. Нея. Группа Евгения Бо-
гарне находилась в Северной Италии, готовая по первому
приказу двинуться через Тирольские Альпы и далее по долине
Дуная к русской границе. Но ввиду создавшегося во Франции
продовольственного кризиса военные действия решено было
задержать до нового урожая.
В начале мая Наполеон покинул Париж и отправился к
армии.
Непосредственно уже перед началом военных действий
французская армия получила свою окончательную организацию.
«Большая армия», предназначенная для завоевания России,
состояла из гвардии, двенадцати армейских корпусов и четырех
резервных кавалерийских корпусов. Общая се численность
з совокупности с подкреплениями, затребованными уже после
перехода границы, превышала 600 тыс. человек (608—612 тыс.).
Артиллерийский парк французской армии насчитывал 1242
полевых и 130 осадных орудия.
Наполеон тщательно готовился к походу. Вдоль Вислы были
устроены хлебные склады, рассчитанные на снабжение
полумиллионной армии в течение года. Наполеон писал маршалу
Даву: «Моя задача — сосредоточить в одном пункте 400 тысяч
человек, и так как на страну вовсе нельзя надеяться, то все
нужно иметь с собой». Скот должен был следовать за армией
живым, чтобы солдаты ежедневно имели свежее мясо.
Огромные обозы должны были беспрерывно доставлять провиант. Все
было предусмотрено, вплоть до ручных мельниц, которые были
розданы солдатам, ибо число мельниц в России считалось
недостаточным. Но эта прекрасно оснащенная и всем снабженная
армия, которую, казалось, ничто не могло удержать в ее
поступательном движении, уже не обладала теми достоинствами,
какие были свойственны французской армии времен
буржуазной революции.
Тогда войны, которые вела Франция, были оборонительными
войнами. Они поднимали весь народ, и армия, отстаивавшая
свободу, была непобедимой. В статье «Грозящая катастрофа
4

и как с ней бороться» В. И. Ленин, характеризуя Францию
конца XVIII в., писал: «Весь народ и в особенности массы, т. с.
угнетенные классы, были охвачены безграничным
революционным энтузиазмом; войну все считали справедливой,
оборонительной, и она была на деле таковой. Революционная Франция
оборонялась от реакционно-монархической Европы»1.
Теперь же, т. е. в период наполеоновской диктатуры, как
указывает В. И. Ленин, положение было иным. «Не в 1792—
1793 гг., а много лет спустя, после победы реакции внутри
страны, контрреволюционная диктатура Наполеона превратила
войны со стороны Франции из оборонительных в завоевательные»2.
Это уже не была армия революционных патриотов. Ее
солдатам глубоко чужды были те причины, которыми эти войны
вызывались, и те цели, которые в их ходе достигались. Этот
качественный недостаток, свойственный французской армии,
Наполеон, готовясь к войне с Россией, пытался компенсировать
количественным превосходством, мобилизуя вооруженные силы
всех подвластных ему европейских государств. В итоге только
половину «большой армии» составляли французы. Треть армии
состояла из немцев и австрийцев, далее шли поляки,
итальянцы, насильно мобилизованные испанцы и др.
Гигантские размеры армии порождали необычайные
трудности в ходе войны в смысле ее обеспечения всем необходимым.
И как показали дальнейшие события, французское
командование в ходе наступления, несмотря на то, что все, как казалось,
было предусмотрено, разрешить эту проблему так и не смогло.
Создавалось неразрешимое противоречие. Перевозка провианта
требовала 20 тыс. волов и 8 тыс. погонщиков. Но для того
чтобы содержать подобный обоз, нужен был огромный запас
фуража. На местах фуража не хватало. Кавалерия поедала все, что
оставалось после отхода русских, и когда являлся обоз, он
ничего не получал. Скот, предназначенный для питания и для
перевозок, не доходил до передовых частей армии: он погибал от
голода в пути. Обозы отставали, обрекая армию на голод.
Колоссальные размеры армии душили ее.
Наполеон прекрасно учитывал все недостатки своей армии,
предвидел, не в такой, конечно, мере, как это оказалось в
действительности, и те трудности, которые предстоят армии в
случае необходимости вести длительную войну, где наступательные
действия перемежаются с операциями оборонительного
характера. Поэтому состояние армии неминуемо должно было
определить и стратегический замысел Наполеона.
Обычно наполеоновский метод ведения войны сводился к
тому, чтобы, не растягивая своих коммуникаций и используя
в самом начале войны свое численное превосходство, навязать
противнику генеральное сражение с целью уничтожения живой
'Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 196.
2 Там же.
5

силы, заставив его при этом сражаться перевернутым фронтом.
Характеризуя наполеоновскую стратегию, Ф. Энгельс писал, что
обход флангов сделался теперь обычной стратегической
операцией. Более сильная армия целиком вклинивалась между
слабейшей армией и ее коммуникациями, так что одно поражение
могло уничтожить всю армию и решить судьбу кампании. И для
Наполеона до сего времени война обычно сводилась к одному
сражению.
Но, говоря о войне с Россией, Наполеон не раз высказывал
предположение, что эта борьба продлиться два—три года.
Говорил он об этом и до вторжения, повторял эту мысль и в ходе
войны. Еще в Дрездене, накануне войны с Россией, Наполеон
заявил К. В. Меттерниху: «Мое предприятие принадлежит
к числу тех решений, которые даются терпением, торжество
будет уделом более терпеливого. Я открою кампанию переходом
через Неман. Закончу я ее в Смоленске и Минске. Там я
остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильно, где
будет моя главная квартира в течение ближайшей зимы,
организацией Литвы, которая жаждет сбросить с себя русское иго.
И мы увидим, кто из нас двух устанет первый: я — от того, что
буду содержать свою армию на счет России, или Александр —
от того, что ему придется кормить мою армию на счет своей
страны».
Об этом же говорил Наполеон своим приближенным, уже
будучи в Витебске. «Мюрат,— говорил Наполеон, обращаясь
к неаполитанскому королю,— первая русская кампания
окончена... В 1813 г. мы будем в Москве, в 1814 г.— в Петербурге.
Русская война — это трехлетняя война».
О том, что война с Россией будет необычайной, что
необходимо быть готовым к упорной, затяжной борьбе и что в этом
случае придется отказаться от тех стратегических принципов,
которые неизменно приводили к победе над Пруссией и
Австрией, Наполеон мог судить по собственному опыту. У него был
опыт войны 1805 г., который дал ему возможность
познакомиться с лучшими представителями русской военной мысли и их
стратегическими принципами. Наконец, 1805 г. и 1806—1807 гг.
полностью раскрыли ему качества русского солдата. В
конечном счете успеху того генерального сражения, к которому
Наполеон всегда сводил войну, во многом способствовали и низкие
качества солдат противника. Под Ульмом австрийцы почти
не сопротивлялись, а под Иеной пруссаки бросались
врассыпную от первого выстрела. Но русский солдат был иным. «Трудно
рассеять русский корпус,— писал генерал Жомнни,— какое-то
врожденное чувство побуждает русского солдата в случае
опасности собираться в кучку, нежели бежать вразброд». А шведы
после 1808—1809 гг. утверждали, что «австрийские солдаты
оставляют больше всего пленных в тех случаях, когда
обыкновенно француз бежит, а русский убит».
6

Кроме того, уроки современных войн с Россией явно
перекликались с уроками прошлого. Наполеон тщательно изучил
войны, которые до этого времени велись на территории России,
особое внимание уделяя походу Карла XII и той катастрофе,
которая его постигла в сражении под Полтавой.
Карл XII, по мнению Наполеона, допустил две ошибки.
Во-первых, вместо того чтобы пойти на Москву, он двинулся на
Украину — это нарушило все его коммуникационные линии. Во-
вторых, уже достигнув Украины, Карл ошибочно решился на
генеральное сражение под Полтавой.
Но, несмотря на неоднократные заявления о невозможности
в войне с Россией рассчитывать на скорую победу, несмотря на
трезвый анализ как современного, так и прошлого опыта,
Наполеон все же эту необычную войну рассчитывал закончить
обычным методом. Иного выхода, в сущности, и не было.
Рассчитывать на успех в длительной войне, располагая армией,
лишенной каких бы то ни было высоких устремлений, глубоко
безразличной к тем целям, во имя которых эта война ведется,
вдобавок развращенной быстрыми и легкими победами, было,
конечно, нельзя. «Моя армия составлена так,— говорил
Наполеон в 1812 г.,— что одно движение поддерживает ее. Во главе
ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать,
это армия нападения, а не защиты». Первый удар этой
гигантской армии мог бы быть сокрушающим, но каждый
последующий оказывался бы слабее предыдущего. И Наполеон должен
был исходить из необходимости разгромить живую силу
противника в первых пограничных сражениях, когда коммуникации
его не растянуты, численное превосходство всецело на его
стороне, а солдаты верят в легкость и близость победы.
И весь вопрос теперь сводился к тому, чтобы не дать
возможности русскому командованию избежать этого сражения.
Уроки первой половины кампании 1805 г., когда армией
единолично распоряжался М. И. Кутузов, внушали в этом смысле
сильное беспокойство. Но зато последующие события —
Аустерлиц и ход войны в 1807 г.— внушали сильные надежды.
Кто же теперь будет во главе армии? Кутузов или немецкие
методисты типа Бенигсена? Наполеон с тревогой следил за
назначениями в русской армии, стараясь выяснить возможных
кандидатов. Как-то незадолго до начала войны в беседе с
русским послом, князем Куракиным, он невольно обнаружил
преследовавшую его мысль, высказав предположение, что царь
назначит главнокомандующим Кутузова. Но обстоятельства как
будто складывались весьма благоприятно для Наполеона.
Кутузов, несмотря на успехи, достигнутые в войне с Турцией, по
существу, все еще был в опале. Главным советником царя по
военным вопросам был немецкий генерал Фуль, такой же
«талмудист», как и австрийский генерал Вейротер.
Итак, расчет на ошибки руководства русской армией,
ошибки непоправимые, поскольку исход войны будет решен в самом
7

ее начале, был положен Наполеоном в основу стратегического
замысла разгрома России. «Ученые немцы» повторят старые
ошибки, а французская армия старыми методами ведения
войны и боя добьется новых побед.
Наибольшие возможности разгрома русской армии
создавались в том случае, если бы русское командование предприняло
активные наступательные действия. И до определенного
момента Наполеон рассчитывал, что передвижение его армии на
восток вызовет ответные действия со стороны Александра, который
не преминет ввести свои войска на территорию Варшавского
герцогства. Конфигурация границ Варшавского герцогства,
представлявшая собой треугольник, вдававшийся в территорию
Пруссии, давала полную возможность обойти скрытым
движением фланги русской армии, окружить ее и заставить принять
генеральное сражение. В письме к брату Наполеон по этому
поводу писал: «Пока противник достигнет Праги и берегов
Вислы, довольствуясь обложением Модлина, Сероцка и Пултуска,
моим движением направо вся армия противника будет
обойдена и отброшена в Вислу». Но сведения, получаемые из России,
вскоре показали, что рассчитывать на возможность вступления
русских войск на территорию Варшавского герцогства не
приходится. И задачу повторения Иены или Ваграма Наполеон
пытается решить, используя предположения Александра и его
ближайших советников о вводе главных сил для действий по
обороне своих границ сразу же после перехода французской
армии через Неман.
Что могла противопоставить Россия 600-тысячной армии
Наполеона? Несмотря на то, что неизбежность новой войны
осознавалась русским правительством уже в конце 1810 г.,
подготовка к ней затруднялась целым рядом обстоятельств,
и в первую очередь затянувшимися войнами с Турцией и
Ираном. На западной границе России в начале 1811 г. находилось
всего лишь 3 корпуса, насчитывавшие около 100 тыс. человек.
К моменту начала военных действий численность русских войск
на западной границе удалось удвоить за счет корпуса,
прибывшего из Молдавии, и отдельных частей, выведенных из
Финляндии и Сибири. В итоге русская армия, которая должна была
непосредственно столкнуться с войсками Наполеона,
насчитывала всего лишь около 200 тыс. человек. Артиллерийский парк
насчитывал 960 орудий. Таким образом, к началу войны
противник имел тройное превосходство в людском составе и
некоторое преимущество в артиллерии.
Характеризуя русскую армию накануне нового столкновения
с Наполеоном, необходимо отметить, что события 1805—1807 гг.
не могли не повлечь за собой ряда изменений и влияние в
русской армии прусской системы воспитания и обучения, равно как
и тактических ее принципов, в значительной степени ослабло.
Это было неизбежно после разгрома прусской армии,
знаменовавшего поражение ее принципов после Аустерлица, где ката-
8

строфа do многом была обусловлена склонностью царя к плац-
парадной муштре и забвением русских национальных
принципов ведения войны и боя.
И перед лицом грозной опасности правительство вынуждено
было провести ряд мероприятий, означавших отход от
павловской системы и тех принципов, которые насаждались в русской
армии до 1805 г. Но это был не только вынужденный, но и
временный отказ, ибо после разгрома Наполеона прусские
принципы, правда, в несколько обновленной форме, с еще большим
рвением насаждались в русской армии.
Ярким показателем того поворота, который имел место
в русской армии после 1805 г., является «Наставление господам
пехотным офицерам в день сражения», написанное М. Б. Барк-
лаем-де-Толли и разосланное по войскам уже накануне войны.
На этом документе весьма сильно сказывается влияние
суворовских принципов. «Прежние излишки учения, как-то:
многочисленные темпы ружьем и прочее,— гласит наставление,— уже
давно отменены, и офицер, при всей возможности за настоящие
преступления строгости, может легко заслужить почтеннейшее
для военного человека название — друг солдата».
Уставы, появившиеся после 1805 г., предусматривали уже
действие колоннами, введение рассыпного строя и в связи с этим
тщательное обучение пехоты прицельной стрельбе. Значительно
увеличена была численность егерей, в то время как при Павле
этот род войск подвергся резкому сокращению. Коренным
образом была реорганизована и артиллерия. Отменены были и
внешние атрибуты пруссачества — пудра, косы и пр.
Но, несмотря на некоторые изменения как воспитательных,
так и тактических и организационных принципов,
знаменовавших отход от прусских канонов, прусский методизм в глазах
Александра по-прежнему оставался непогрешимым. И
разработку стратегического замысла войны с Наполеоном царь
поручил типичному представителю прусской военной мысли —
генералу К. Фулю. К. Клаузевиц, лично знавший Фуля,
характеризовал его следующим образом: «Он давно уже вел настолько
замкнутую умственную жизнь, что решительно ничего не знал
о мире повседневных явлений. Юлий Цезарь и Фридрих Второй
были его любимыми авторами и героями. Он почти
исключительно был занят бесплодными мудрствованиями над их
военным искусством, не оплодотворенным и хотя бы в малейшей
степени духом исторического исследования. Явления новейших
войн коснулись его лишь поверхностно. Таким образом, он
составил себе крайне одностороннюю и скудную систему
представлений о военном искусстве, которая не могла бы
выдержать ни философской критики, ни исторических сопоставлений».
В Россию Фуль попал после того, как действовавшая по его
плану прусская армия была в 1806 г. одновременно разбита
и под Иеной, и под Ауэрштедтом. Обучая Александра тайнам
военного искусства, Фуль стал для него непререкаемым автори-
9

тетом. Разрабатывая план разгрома Наполеона, Фуль как
всегда был во власти абстракций. Его замыслы строились вне учета
возможностей противника и сил русской армии.
В основу замысла Фуля были положены принципы
известного немецкого «систематика» Бюлова, выдвинувшего в
качестве единственной цели стратегию действия на пути сообщения
противника. Этим методом, по мнению Бюлова, можно было
добиться его разгрома, избегая решительного с ним
столкновения. «Оборонительную войну следует вести,— утверждал Бю-
лов,— двумя армиями, из которых одна должна удерживать
неприятеля с фронта, а другая — действовать ему во фланг
и в тыл». В случае невозможности задержать наступающего
противника армия, удерживающая фронт, отходит в специально
укрепленные лагеря, где задерживает неприятеля до прибытия
подкреплений и активизации операций второй армии в тылу
противника.
Но, не говоря уже о том, что теория Бюлова вообще была
порочной, поскольку игнорировала всю совокупность задач,
определяющих стратегический план, подчиняя их одной
абстрактной идее, она в применении к положению, сложившемуся
к 1812 г., оказалась совершенно непригодной. Коммуникации
французской армии хотя и отличались значительной
протяженностью, но благодаря ее тройному численному превосходству
были в начале войны в полной безопасности.
Таким образом, не здесь находилось то слабое звено, против
которого теперь надлежало сосредоточить все внимание. Но
план Фуля был одобрен государем, несмотря на ту резкую
критику, которую он встретил со стороны ряда представителей
русского командования.
Реализуя этот замысел, русское командование разделило
свои силы на три части: две армии предназначались для
непосредственного столкновения с неприятелем, третья — резервная.
Первая армия Барклая-де-Толли, состоявшая из
ПО—120 тыс. человек и имевшая 550 орудий, занимала
позицию от местечка Лиды до Россиян, т. е. имела фронт около
180—200 км с центром в Вильно. Кавалерия была выдвинута
немного западнее — к Ковно. Эта армия предназначалась Ф^-
лем для удержания неприятеля с фронта, а в случае отхода —
для закрепления в специально построенном лагере на западном
берегу Западной Двины при Дриссе. Армии Барклая пришлось,
однако, сразу же выделить 25-тысячный корпус П. X.
Витгенштейна для предупреждения наступления противника в
петербургском направлении.
Вторая армия П. И. Багратиона состояла из 40 тыс.
человек и имела около 200 орудий. Она занимала фронт менее
100 км между Неманом и Бугом. Центром был Волковыск.
Передовые казачьи отряды были выдвинуты к Белостоку.
Третья армия генерала А. П. Тормасова вначале
предназначалась для усиления 2-й армии. Она должна была действо-
10

вать в тылу французских войск в случае обхода 2-й армии. Но
ее пришлось двинуть для прикрытия волынского направления,
хотя планом Фуля это не предусматривалось. 3-я армия была
расположена в районе Полесья, имея своим центром Луцк. Она
насчитывала 40—42 тыс. человек и 168 орудий.
В результате русская армия оказалась растянутой
приблизительно на 600 км. Между 1-й и 2-й армиями промежуток
составлял около 100 км, между 2-й и 3-й — около 200 км.
Особенно опасен был разрыв 1-й и 2-й армий, поскольку 2-я армия
могла очутиться в кольце неприятельских войск. Положение 3-й
армии оказалось, как выяснилось впоследствии, значительно
лучшим, поскольку в этом направлении Наполеон не
предпринимал серьезных операций.
12(24) июня 1812 г. без формального объявления войны
Наполеон начал переправу через Неман и вступил на русскую
территорию.
Определявшийся планом Фуля характер расположения
русских войск открывал перед Наполеоном заманчивые
перспективы быстрой реализации своего замысла — разделения русских
вооруженных сил и их разгрома в первых же пограничных
сражениях. По замыслу Наполеона главные силы должны были
быть направлены к Ковно, группировка Евгения Богарне — на
Прены, группировка Жерома Бонапарта — на Гродно.
Одновременная переброска этих групп призвана была, используя
растянутость русских сил, разрезать их на части, окружить и в одной
операции завершить их разгром. В соответствии с этим
замыслом главные силы перешли Неман севернее Ковно 12 июня.
Но Евгений Богарне задержал переправу до 18, а Жером до
21 июня. Но даже в этих условиях переправа главных сил
Наполеона создала угрозу обхода правого фланга 1-й русской армии,
отрыва 2-й армии от 1-й и полного ее окружения.
16 июня после упорных арьергардных боев Наполеон занял
Вильно. Линия фронта русской армии была разрезана. Но
решающая, по замыслу Наполеона, виленская операция, как
это выяснилось уже к моменту занятия Вильно, провалилась.
Провал виленской операции, предопределивший собой
коренное изменение первоначальных замыслов Наполеона, был
вызван не только разновременностью переправы через Неман трех
группировок французской армии. Конечно, опоздание Богарне
и Жерома, которое было вызвано бездорожьем и трудностью
управления удаленными друг от друга группировками,
осложняло решение задачи, поставленной Наполеоном. Но основная
причина неудачи заключалась в том, что Наполеон
рассчитывал, что русское командование, отказавшись от наступательных
действий на Варшавское герцогство, подготавливает оборону
пограничной полосы.
Между тем сразу же после перехода французских войск
через Неман Барклай начал отступление через Свенцяны
к Дрисскому лагерю.
II

Хотя отход 1-й армии к Дрисскому лагерю находился в
полном соответствии с планом Фуля, но то обстоятельство, что 2-я
армия одновременно с этим получила приказание идти на
соединение с 1-й, означало решительный отказ от этих
схоластических построений.
К Дриссе 1-я русская армия отходила, не имея
соприкосновения с противником н не неся никаких потерь. Но теперь, в
связи с отрывом от 2-й армии, этот укрепленный лагерь уже
потерял всякое значение. Использовать же Дрисский лагерь в
качестве укрепления, которое могло бы дать 1-й армии возможность
самостоятельно задержать наступление Наполеона, также
оказалось невозможным. Лагерь не прикрывал дороги ни на
Петербург, ни на Москву. Это было следствие увлечения Фуля бюлов-
скими теориями, ибо, по Бюлову, лучше всего можно удержать
наступающего противника, если расположиться в стороне от
защищаемого направления, т. е. занять фланговую позицию,
и тем самым создать угрозу его коммуникациям. Но при том
соотношении сил, которое имело теперь место, и при
безопасности коммуникаций французской армии подобное
местонахождение лагеря обрекало армию, находившуюся в стороне от
противника, на бездействие, а затем на капитуляцию, ибо Наполеон
получал возможность прорваться вперед, а следовательно,
окружить и самый лагерь.
С другой стороны, укрепления лагеря никуда не годились.
Дрисский лагерь мог бы стать ловушкой для русской армии,
если бы она не была оттуда своевременно выведена. Тыльной
частью он был обращен к Двине, а так как по плану Фуля
отступление не предусматривалось, то через реку навели всего
лишь один мост.
4(16) июля 1-я армия оставила Дрисский лагерь и отступила
в направлении на Полоцк; 2-я армия в эти же дни с боями
также отходила на восток для соединения с главными силами. Так,
вопреки плану Фуля, начался глубокий отступательный марш-
маневр русской армии, имевший столь плачевные последствия
для наступающей армии Наполеона.
Вопрос о происхождении отступательного маневра,
затронутый в литературе вскоре после войны 1812 г., по существу, не
нашел окончательного разрешения и до настоящего/времени.
Когда возник план этого маневра, начатого у Немана,1
приостановленного на некоторое время у Бородина и закончившегося
у Тарутина, маневра, предпринятого Барклаем, продолженного
и завершенного Кутузовым? Да и существовал ли такой план,
или только потомки, соединив воедино отдельные, порой
случайные или вызванные конкретными обстоятельствами
действия, создали в своем представлении какой-то заранее
обдуманный и последовательно реализуемый замысел?
К. Маркс в статье о Барклае-де-Толли прямо указывает, что
с начала войны отступление русской армии «стало теперь делом
12

не свободного выбора, а суровой необходимости»1.
Действительно, численное превосходство противника, растянутость
русской оборонительной линии, предательский план Фуля,
создавший угрозу окружения, наконец, отсутствие
главнокомандующего, поскольку Александр приберегал это место для себя,
рассчитывая его занять при благоприятных, конечно,
обстоятельствах,— все это вынуждало русские войска в целях
предупреждения разгрома начать отступление.
Но, признавая бесспорным тот факт, что у русского
командования не было заранее разработанного «скифского» плана
втягивания противника в глубь своей территории,
«первоначальный план которого,— как указывает К- Маркс,—
Наполеон в своих мемуарах, написанных им на острове Св. Елены,
ошибочно приписывал Барклаю-де-Толли»2, нельзя в то же
время не обратить внимания на то обстоятельство, что о
необходимости придерживаться отступательной тактики в случае войны
с Францией говорили многие еще до июньских событий 1812 г.
Еще в 1807 г. в беседе с Б.-Г. Нибуром Барклай сказал: «Если
Оы мне довелось воевать против Наполеона в звании
главнокомандующего, то я избегал бы генерального сражения и
отступал бы до тех пор, пока французы не нашли бы вместо
решительной победы другую Полтаву».
Об этом же писал и Ж.-Б. Бернадот Александру, предупрежу
дан его незадолго до начала войны: «Прошу его величество не
давать большого генерального сражения, но маневрировать,
отступать, затягивать войну надолго, таков должен быть способ
действий против французов ...если французы подойдут даже
к воротам Петербурга, то и тогда я с большою уверенностью
скажу, что они пропали, нежели даже в том случае, если бы
ваши войска достигли берегов Рейна». Эту же мысль
высказывает и граф А. И. Чернышев в письме к канцлеру Н. П.
Румянцеву, где он советует «затягивать на продолжительное время
войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии
в резерве, готовые пли поддержать главную армию, если она
потерпит неудачу, или воспользоваться ошибкою неприятеля.
Этим можно совершенно спутать ту систему воины, которой
держится Наполеон».
Об этом писал царю Ф. В. Ростопчин. Да и сам Александр,
который в ходе войны выступил как противник отступательного
маневра, в беседе с французским посланником еще в 1811 г.
заявил: «Если император Наполеон начнет войну, то возможно
и даже вероятно, что он нас побьет, но это ему не даст мира.
Испанцы часто бывали разбиты, но от этого они не побеждены,
не покорены, а ведь от Парижа до нас дальше, чем до них,
и у них нет нашего климата, ни наших средств. Мы не
скомпрометируем своего положения, у нас в тылу есть пространство,
'Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 14, с. 93.
1 Там же.
13

и мы сохраним хорошо организованную армию. Имея все это,
никогда нельзя быть принужденным заключить мир, какие бы
поражения мы ни испытали. Но можно принудить победителя
к миру». Вполне возможно, что Чернышев, который по пути
в Париж посетил Стокгольм и имел неоднократные беседы
с Бернадотом, в вопросе об отступательном маневре развивал
его высказывания. Возможно, что эти мысли внушены были
кем-то и Александру, и Ростопчину. Но мы не располагаем
никакими данными о связях между Барклаем и Бернадотом.
Очевидно, к одинаковым выводам они пришли самостоятельно.
И в этом случае невольно возникает предположение о
существовании общего источника, который мог бы послужить
основанием для одинаковых заключений, ими сделанных.
И в поисках ответа на этот вопрос внимание исследователя
невольно привлекают события 1805 г., когда Кутузов руководил
русскими войсками, действовавшими против Наполеона на
территории Австрии. Кутузов был первый полководец, который
уже в 1805 г. раскрыл слабые стороны наполеоновской
стратегии и предложил новые формы борьбы. Гениальность Кутузова
тем более разительна, что к этому времени победоносные
сражения, где бы проявились наполеоновские особенности ведения
войны и боя, в сущности, ограничивались лишь Маренго и Уль-
мом.
Кутузовский отступательный марш-маневр, предпринятый
в 1805 г. от Браунау к Ольмюцу, имел целью избежать
сведения войны к одному сражению пока все преимущества были на
стороне противника, с целью подготовки перехода к
наступательным действиям. Кутузов стремился решить исход войны
через цепь операций, включающую ряд сложнейших маневров
и решительных столкновений. В одном из писем к Александру
Кутузов в 1805 г. писал: «Одной преданности моей к вашему
величеству было бы достаточно для точного исполнения
повеления вашего, если бы даже не побуждал меня к тому священный
долг повиноваться воле вашей. Не смею же, однако, скрыть от
вас, государь, сколь много предоставил бы я случаю, доверяя
участь войны одному сражению».
Само собой разумеется, что при таком замысле разгрома
наполеоновской армии о широкой наступательной операции
в начале войны думать не приходилось. Это означало при
численном превосходстве и удобстве коммуникаций противника
только помочь ему в реализации его замыслов. Подобный план
разгрома наполеоновской армии не мог также быть реализован
путем жесткой обороны. При высокой маневренности
противника и численном его превосходстве оборона могла привести
к окружению и необходимости дать сражение перевернутым
фронтом. Иначе говоря, жесткая оборона в таких условиях
могла помочь противнику в реализации его планов.
Положение «не доверять участь войны одному сражению»
при тех преимуществах, которыми обладал противник, означало
14

проведение до определенного момента отступательного марша-
маневра, который призван был явиться исходным моментом
наступления. Отступательный марш-маневр, сочетаемый с
проведением решительных контрударов, уже в самом начале войны
лишал противника инициативы. В этом случае удар,
подготавливаемый Наполеоном, наносился бы в пустое пространство,
его первоначальный замысел срывался и инициатива
переходила к русской армии, поскольку предпринимаемые им действия
определяли уже дальнейший план французского командования.
Положение «не доверять участь войны одному сражению»
также означало лишение противника количественного
превосходства как в смысле общей численности его войск, так и в смысле
возможности их концентрации на решающем участке.
Противник, вынужденный при растянутых коммуникациях
закреплять каждый метр завоеванной территории, оставляя
часть своих войск и неся одновременно большие потери в
упорных боях, сопровождавших отход русской армии, лишался
общего превосходства в численности. В то же время, в условиях
отступательного марша-маневра задача концентрации сил на
решающих участках становилась неосуществимой, поскольку
наступательные действия, предпринимаемые с целью
уничтожения живой силы противника, уже определялись не собственным
замыслом, а замыслом отводящего свои силы русского
командования.
Таким образом, сохраняя общие принципы стратегии
сокрушения, характерные для русской армии уже в XVIII в., Кутузов
в 1805 г. ввиду необходимости уничтожения массовой армии
противника, значительно превосходящей русскую, вынужден
был ввести в. свой стратегический замысел но]»ый момент,
предваряющий переход к активным наступательным действиям
и призванный создать соответствующие условия для полного
разгрома живой силы противника.
Отступательный марш-маневр Кутузова — это начало
решительной наступательной операции. И в 1805 г. в результате
такого маневра, как мы уже знаем, Наполеон, армия которого
оторвалась от военных баз и оказалась разбросанной на
значительном протяжении, уже не рассчитывал при дальнейшем
отказе Кутузова от генерального сражения на возможность
разгрома русских сил. Он искал выхода из войны путем мирных
переговоров. Но по не зависящим от Кутузова обстоятельствам
война свелась к одному сражению и завершилась победою
Наполеона.
Незавершенный маневр Кутузова в 1805 г. и действия
дунайской армии в 1811 г. многое раскрыли и Барклаю, и Бернадоту.
И барклаевское заявление Нибуру, в сущности, является
повторением кутузовского — «не доверять участь войны одному
сражению».
Однако вряд ли Барклай полностью осознавал все
компоненты кутузовского замысла и учитывал, что отступательный
15

маневр непосредственно связан с тщательной и повседневной
подготовкой контрнаступления. Это рельефно проявилось уже
позднее, когда русскую армию возглавил сам Кутузов. Вот
почему, вынужденный вследствие «суровой необходимости»
отступать Барклай, избегая генерального сражения, думал, что уже
это одно готовит «новую Полтаву». В действительности же
необходимое в данных обстоятельствах для победы использование
выигранного времени для подготовки контрнаступления в этот
период не проводилось.
Вместе с тем, было бы неправильным отрицать и то
значение, которое имели в ходе войны 1812 г. оборонительные бои
в июне—июле, поставившие Наполеона в весьма
затруднительное положение.
Первым результатом отступательного маневра к Дриссе,
предпринятого русским командованием, был провал виленской
операции Наполеона. Не удались Наполеону попытки обхода
1-й армии и в дальнейшем. Промедление у местечка Глубокое,
где Наполеон потерял 5 дней (с 5 по 10 июля), дало
возможность Барклаю опередить противника и выйти на Смоленскую
дорогу.
Дожди, сменившиеся небывалой жарой, бездорожье, отрыв
авангарда от основных сил, отрыв обозов от армии — все это
тормозило наступательное движение французских войск.
Утром 11(23) июля Барклай был уже у Витебска, а
Наполеон только тронулся из Глубокого. К Витебску Барклай отходил
медленно, задерживая противника упорными арьергардными
боями, опасаясь оставить Багратиона лицом к лицу с
противником. Наполеон в каждом таком столкновении видел
завязку решительного боя, но оказывалось, что он входил в
соприкосновение лишь с заслонами, которые задерживали
французскую армию ровно настолько, насколько это требовалось для
организованного отступления русских войск.
Барклай рассчитывал в Витебске объединиться с
Багратионом, но узнав, что 2-я армия направилась прямо к Смоленску,
он опять ускользнул от Наполеона, деятельно готовившегося
к решительному сражению.
19(31) июля армия Барклая была в Смоленске, а 22 июля
(3 августа) туда прибыла армия Багратиона. Обе армии,
разъединенные по вине Александра и Фуля, после долгих усилий,
наконец, объединились. Эта операция, во время которой во всем
блеске развернулся блестящий талант Багратиона, его
необычайная выдержка и самообладание, а отступающая русская
армия показала свою замечательную храбрость и выносливость,
во многом предопределила дальнейший ход событий. Наполеон
недаром придавал такое значение разрыву этих двух армий.
Их разрыв был залогом его победы, а их объединение грозило
ему поражением.
После занятия Вильно, когда Наполеон направил главный
удар против 1-й армии, рассчитывая отрезать ее от Москвы,
16

против 2-й армии одновременно действовали группы войск под
командованием брата Наполеона, вестфальского короля Жеро-
ма, который шел со стороны Гродно, и корпуса Даву,
двигавшегося навстречу Багратиону из Вильно. Движение в северном
направлении, таким образом, исключалось.
Багратион повернул свою армию на восток, взяв курс на
Минск. Даву, однако, его опередил и захватил Минск в то
время, когда Багратион был еще в Несвиже на расстоянии, равном
меньше чем половине пути между Волковыском и Минском. Но
Жером, который, по меткому определению Е. В. Тарле, был
самым бездарным из бездарных братьев Наполеона, двигался
чрезвычайно медленно. Это дало возможность Багратиону дать
своим частям трехдневный отдых, а затем взять курс на
Могилев через Слуцк и Бобруйск.
10(22) июля Багратион достиг Днепра, намереваясь
переправиться у Старого Быхова. Здесь ему стало известно, что
Могилев уже два дня как занят Даву. Тогда Багратион
применил блестящий маневр. Он выдвинул вперед по направлению
на Могилев, к местечку Салтановка, авангард под
командованием генерала Н. Н. Раевского. Задача Раевского заключалась
в том, чтобы отвлечь внимание Даву. Этот маневр удался
полностью. Даву принял части Раевского за авангард Багратиона
и в ожидании решительного боя приступил к укреплению своей
позиции. Тем временем Багратиону удалось переправиться
у Нового Быхова через Днепр, откуда он уже беспрепятственно
двинулся по направлению к Смоленску.
За 38 дней 1-я русская армия в своем движении от Вильно
к Смоленску проделала 500 км, а 2-я — 750. Потери русской
армии составляли около 10 тыс. человек; кроме того, в армии
было много больных и отставших. Несмотря на пополнения за
счет местных гарнизонов, обе армии в момент своего
объединения в Смоленске насчитывали немногим меньше 120 тыс.
человек.
Положение русской армии с момента объединения стало
значительно лучше, а Барклая как главнокомандующего
значительно ухудшилось. Если до сих пор предпринимаемое
Барклаем отступление находило оправдание в необходимости
объединения двух армий, то теперь дальнейшее отступление
требовало большой самоотверженности. Собранный Барклаем
в Смоленске военный совет показал, сколь противоречивы были
мнения высших представителей русского командования в
вопросах дальнейших методов ведения войны. Барклай безуспешно
убеждал членов совета, что армией, собранной около
Смоленска, рисковать нельзя, так как другой армии в России не
имеется. Совет ни к какому определенному решению не пришел,
хотя почти единодушно высказался против тактики
главнокомандующего.
Все это заставило Барклая стать на компромиссный путь.
Он повел нерешительные наступательные действия в направле-
2 2290
17

мни Витебской дороги — к местечку Рудня. Нерешительность
Барклая дала возможность Наполеону сконцентрировать под
Смоленском значительные силы, приблизительно около 180 тыс.
человек. Русская армия встала перед серьезной угрозой.
Однако задуманный Наполеоном молниеносный удар по Смоленску,.
который должен был привести к полному разгрому русской
армии, не удался.
Отдельные стычки, которые имели место как раньше, так
и теперь под Смоленском, ни в коей мере не могли идти
в сравнение с теми сражениями, которые велись французской
армией в прошлые кампании. Там целые армии капитулировали
перед французами в течение одного дня, а здесь небольшие
части задерживали продвижение целой армии, срывая столь
четко разработанные Наполеоном планы. Русские заслоны
спасли 1-ю армию Барклая, спасли Багратиона, а теперь путали
все карты Наполеона у Смоленска. Русских солдат с трудом
удавалось заставить отступать до того момента, как это
представлялось необходимым по тактическим соображениям. Как-то-
у начальника одного такого заслона, части которого несли
огромные потери, спросили: «Что делать?» Он ответил:
«Ничего, стоять и умирать». И солдаты, проявляя огромное мужества
и храбрость, стояли насмерть.
У Красного, под Смоленском, дивизия Д. П. Неверовского-
на целый день задержала наступление французской армии.
«Неверовский отступал как лев»,— писал Ф. Сегюр. Сражение
у Красного, где погибло пять шестых отряда Неверовского, дало-
возможность сконцентрировать разбросанные на некотором
расстоянии от города русские силы.
4(16) августа французы начали атаку Смоленска. Сначала
город защищал корпус Раевского, смененный затем корпусом
Д. С. Дохтурова. 5(17) августа бой продолжался. Обе стороны
несли огромные потери. Городские стены, построенные еще при
Борисе Годунове, прекрасно выдерживали огонь 150 орудий
наполеоновской артиллерии. Вечером 5 августа Наполеон
прекратил атаку Смоленска. Он потерял уже около 10 тыс.
человек, взятие же города штурмом требовало еще больших жертв.
Русские потеряли около б тыс. человек. Оборона Смоленска
могла бы продолжаться с полным успехом для русских войск,
но в ночь с 5(17) на 6(18) августа Барклай решил оставить
город, так как прекращение Наполеоном атаки говорило о его
намерении перейти Днепр выше Смоленска, отрезать его
защитников и вклиниться вновь между русскими армиями. 6(18)
августа главная квартира Наполеона была уже в Смоленске. Но
Наполеон, как говорили современники, «занял Смоленск, но не
взял его».
Уже в разграбленном и сожженном французами Смоленске,
меньше чем через два месяца после начала кампании, перед
Наполеоном с необычайной остротой встал вопрос о
дальнейшем ходе войны. Где остановиться? Какой выбрать конечный
18

пункт кампании, откуда можно заставить Россию пойти на
капитуляцию? Вот вопросы, которые неизменно вставали перед
Наполеоном чуть ли не с первого дня этой войны.
Накануне войны, как мы уже отмечали, Наполеон говорил
о возможности в первый год ограничиться выходом на линию
Днепра. О пользе этого решения свидетельствовали многие
обстоятельства. Такой военачальник, как Наполеон, не мог не
видеть, что его армия с каждой победой теряет свои боевые
качества: мародерство и дезертирство приобретали все более
широкие размеры. В то же время все встречи с русской армией
убеждали в ее необычайном героизме и силе.
Неутешительны для Наполеона были фланговые операции
французской армии. На севере фланговые операции были
поручены Ж.-Э. Макдональду, располагавшему корпусом свыше
30 тыс. человек, и Н.-Ш. Удино, имевшему такое же количество
войск; на юге — австрийскому корпусу К. Шварценберга. Мак-
дональд должен был, захватив Ригу, обеспечить подвоз
провианта и припасов морем, а затем по Двине. Но осада Риги
оказалась безрезультатной. В дальнейшем Макдональд, который
должен был вместе с Удино действовать против П. X.
Витгенштейна, в направлении к Петербургу застрял бесславно в Дина-
бурге, не надеясь на баварцев и вестфальцев, составляющих
большинство корпуса. Между тем Витгенштейн отбросил Удино
к Полоцку. Таким образом, продвижение фланговых частей
к Петербургу не удалось. Шварценберг, который должен был
действовать на юге против А. П. Тормасова, особого доверия
Наполеону не внушал. Австрийские части вскоре были заменены
немногочисленным корпусом саксонцев. После некоторых
столкновений военные действия здесь прекратились: обе
стороны выжидали, следя за событиями на центральном
фронте.
Огромным ударом для Наполеона было начавшееся сразу
же после вторжения в пределы России партизанское движение.
Французская армия с первых дней войны предстала перед
народами Российского государства как армия грабителей и
поработителей, которая в дополнение к помещичьему игу
стремится навязать народам России иго иностранное.
Специальным декретом Наполеон учредил временное
литовское правительство — так называемую Комиссию великого
княжества Литовского, в которую вошли крупные литовские
и польские помещики. Временному литовскому правительству
были подчинены Виленская, Гродненская, Минская губернии
и Белостокская область. Витебская и Могилевская губернии
были подчинены вновь созданному Польскому правлению. Все
это делалось с целью использования местных ресурсов как
людских, так и продовольственных для нужд французской армии.
Залогом успешной реализации всех этих мероприятий
французское командование считало сохранение помещичьих
привилегий.
19

В литовских и белорусских губерниях, т. е. в тех районах,
которые были захвачены Наполеоном в первую очередь и где
крестьянское движение в это время было широко
распространено, помещики-поляки, бежавшие из своих имений в города,
были взяты под защиту французского командования, которое
приняло решительные меры для борьбы с крестьянским
движением и для защиты помещичьих интересов. В обращении к
крестьянам Литвы французское командование подчеркивало, что
крестьяне «обязаны повиноваться своим помещикам, ничем не
нарушать господской собственности, отбывать работы и
повинности». В Виленской губернии духовенству было предложено
побудить крестьян к немедленному отправлению барщины, ибо
«урожай 1812 г. обилен».
В Смоленской губернии, где русские помещики при
приближении французов покинули свои владения, французами было
выпущено следующее обращение: «Около дорог, по которым
проходят войска, одни поля и сенокосы разорены, но другие
остались в целости. Между тем владельцы их скрылись, и
французское правление не знает, как с этими землями быть.
Поэтому, господа помещики и прочие землевладельцы, явитесь и
имейте доверие к нашему правлению. Вы будете спокойны, в чем
уверит вас в здешней губернии французский губернатор и
восстановит прежний порядок». Крестьянам же в обращении
сообщалось, что от них император требует «повиновения и
покорности».
В Витебске имели место случаи, когда крестьяне ловили
своих помещиков и привозили их на «расправу» к
французскому генералу Шарпантье. Но дело кончалось арестом и
расправой с крестьянами. Французское командование в
оккупированных районах ввело специальные суды, разбиравшие жалобы
помещиков на неповиновение крестьян. За сентябрь 1812 г.
губернский суд в Минске разобрал и решил в пользу помещиков
25 дел об отказе крестьян выполнять барщинные повинности.
Развернувшееся с огромной силой в Литве и Белоруссии
партизанское движение, направленное как против иностранных
завоевателей, так и против местных помещиков, чрезвычайно
осложнило положение французов и заставляло командование
оттягивать силы с фронта для обеспечения своих тылов.
Все это как будто подсказывало решение приостановить
военные операции. Но удержать от дальнейшего распада армию
в условиях ее вынужденного бездействия, затянуть войну еще
на год при катастрофическом положении в Испании и
обостренном положении внутри самой Франции было невозможно.
Зимовать в Смоленске было также нельзя. Кругом все было
опустошено. Прокормиться местными продуктами французская
армия не могла. Ставка на подвоз припасов морем в связи
с неудачами Макдональда была сорвана. В условиях
непрерывного увеличения русских сил, оставаясь на линии Днепра,
Наполеон был бы вынужден лишь парировать удары, не имея воз-
20

можности их наносить. С этих условиях, естественно,
возникал вопрос не о прекращении кампании, а о прекращении
войны вообще, т. е. приходилось думать о заключении мира.
Отпуская в Смоленске взятого в плен генерала П. А.
Тучкова, Наполеон велел ему передать Александру, «что пороху
сожжено достаточно», что он готов идти на уступки. «Вы хотите
иметь сахар и кофе,— заявил Наполеон Тучкову,— вы их будете
иметь». В этих словах уже был намек на возможность
значительных отступлений от принципов континентальной системы.
Но «мир» не искал Наполеона «на его квартирах», как это
ему рисовалось накануне воины. Был август, до зимы
оставалось два—три месяца. С решением надо было спешить. Мирный
исход был невозможен, но невозможна была и зимовка в
Смоленске, и Наполеон принял решение: он сам пойдет за «миром»,
если «мир» не идет к нему. Наполеон решил двинуть свою
армию к Москве.

БОРОДИНСКОЕ СРАЖЕНИЕ
Назначение М. И. Кутузова главнокомандующим.
Бородинское сражение. Военный совет в Филях и
оставление Москвы
8(20) августа, в тот самый день, когда русская армия,
отступая на восток, переправилась через Днепр, на пост
главнокомандующего был назначен М. И. Кутузов. Отсутствие единого
руководства, ибо командующие 1-й и 2-й армиями Барклай
и Багратион формально были самостоятельны, длительное
отступление, недовольство армии — все это требовало
назначения облеченного всеобщим доверием полновластного
руководителя вооруженными силами России. И в этот момент имя
Кутузова, который с начала войны был избран начальником
Петербургского ополчения, было у всех на устах. «Москва желает,
чтобы командовал Кутузов и двинул ваши войска»,— писал
в начале августа Ф. В. Ростопчин царю.
Вручая Кутузову командование армией, Александр шел на
вынужденную уступку общественному мнению, но в момент,
когда русские войска откатывались к Москве, особенно
сопротивляться не приходилось. И в тот день, когда Кутузов уехал
в армию, Александр заявил: «Публика желает назначения
Кутузова, я назначил его, что же касается меня лично, то я
умываю руки».
Будучи прекрасно осведомлен о положении дел на фронте,
Кутузов к этому времени уже имел четкий замысел
дальнейших действий. В тех обстоятельствах, когда Кутузов принимал
на себя командование армией и ответственность за судьбы
своей родины, это был единственно реальный план,
который при соответствующей подготовке мог бы привести
к победе.
Огромная территория от Вильно до Смоленска была уже
оккупирована противником. Несмотря на значительные потери,
им понесенные, численное превосходство все еще было на его
стороне. Только тщательно подготовленное контрнаступление
22

могло в этих обстоятельствах сулить надежду на коренной
перелом в ходе войны.
Контрнаступление является таким видом маневра, который
предпринимается тогда, когда обороняющая сторона в ходе
отступления измотает противника и создаст необходимые
резервы для перехода в наступление с целью нанесения ему
сокрушительного удара.
И, приняв на себя руководство армией, Кутузов, находясь
еще в столице, начинает деятельную подготовку всех
необходимых предпосылок для осуществления плана контрнаступления.
В первую очередь его внимание было устремлено на
обеспечение необходимого численного превосходства над врагом, а
следовательно, на получение резервов.
По данным П. А. Жилина, автора ценного труда,
посвященного Отечественной войне 1812 г., в военном министерстве
Кутузова заверили в том, что по первому требованию ему будут
направлены значительные подкрепления численностью в 100—
120 тыс. человек. Если бы эти силы существовали не на
бумаге, а были бы действительно в распоряжении Кутузова, он имел
бы полную возможность остановить противника перед Москвой
и сразу же перейти в контрнаступление.
Не имея точных данных об истинном положении дел в
отношении резервов и не надеясь, очевидно, в полной мере на
военное министерство, Кутузов, следуя к армии, принимает сам все
возможные средства для направления имеющихся сил к театру
военных действий. Так были направлены в армию 11 полков
московского ополчения, смоленское ополчение общей
численностью до 10 тыс. человек.
Кутузовский план контрнаступления предусматривал не
только тщательную и всестороннюю подготовку регулярных
сил, но и использование тех возможностей, которые были
связаны с учетом особенностей войны 1812 г. как войны народной.
Вследствие этого партизанское движение в войне 1812 г.
являлось для Кутузова составной частью его стратегического
замысла. Вот почему Кутузов выступает как сторонник
партизанского движения, как один из вдохновителей дальнейшего
развертывания активности крестьянских партизанских отрядов. Не
случайно, что именно 17(29) августа, в первый же день по
прибытии к армии, Кутузов обращается к крестьянам
оккупированной части Смоленской губернии с призывом шире
развернуть партизанскую войну. «Враг мог разрушить стены ваши,—
писал Кутузов смол'янам,— обратить в развалины и пепел
имущества, наложить на вас тяжкие оковы, но не мог и не
возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы
россияне!»
В эти же дни был создан и первый партизанский отряд,
положивший начало довольно большому числу аналогичных
отрядов, формируемых главным образом за счет казачьих
частей. Этот первый отряд возглавлялся подполковником Ахтыр-
23

ского гусарского полка Денисом Давыдовым, в распоряжение
которого Кутузов предоставил 50 гусар и 80 казаков.
Еще в период своего путешествия из Петербурга — навстречу
отходившим войскам — и в Цареве-Займище, где Кутузов застал
армию, он не только не опровергал всеобщего убеждения о
близости коренного перелома в ходе военных действии, но,
наоборот, всячески укреплял подобные надежды. На всем пути
своего следования Кутузов внушал окружающим, что с потерей
Москвы связана потеря России, и обещал, что с его приездом
в армию дальнейшее отступление прекратится. Он вернул
обратно в армию квартирьеров, производивших
рекогносцировку позиций вдоль дорог на Москву по пути отступления
русских войск, говоря, что поиски новых позиций надо производить
впереди армии, а не позади нее. А прибыв в Царево-Займище
и поздоровавшись с почетным караулом, Кутузов довольно
громко сказал: «Ну, как можно отступать с такими
молодцами». И эта ни к кому не обращенная фраза, облетевшая всю
армию, была воспринята как суровый приговор Барклаю, как
осуждение его действий.
Но, поддерживая в армии веру в близость перехода к
наступательным действиям, Кутузов все же отказывается от
планируемого Барклаем сражения у Царева-Займища. 17 августа он
осмотрел избранную Барклаем позицию, одобрил ее выбор
и отдал распоряжение об окончании строительства необходимых
оборонительных сооружений. 18 августа к Гжатску подошло
подкрепление во главе с генералом М. А. Милорадовичем в
количестве 15 тыс. человек. Теперь сомнений в том, что с
отступлением покончено и что именно здесь развернется генеральное
сражение, ни у кого уже не было.
19(31) августа рано утром по приказу главнокомандующего
вновь был начат планомерный отвод русской армии в восточном
направлении. И лишь 22 августа (3 сентября), когда главные
силы находились в ПО верстах от Москвы и в 10 верстах от
Можайска, на Бородинской позиции, отход был
приостановлен.
Вопрос о причинах отвода русских войск из
Царева-Займища и решении Кутузова не принимать здесь сражения как
у современников, так и у многих исследователей получил самые
противоречивые оценки. По свидетельству офицера Щербинина,
позиция у Царева-Займища была крайне невыгодна, ибо позади
расположения русских войск находилось болото. Генерал
К. Ф. Толь на коленях якобы просил Барклая не давать здесь
сражения, дабы не губить зря силы. В противовес Щербинину
А. П. Ермолов в своих записках пишет, что позиция у Царева-
Займища была чрезвычайно удобна для русских. Но причина
отхода была не в недостатках позиции у Царева-Займища, хотя
Кутузов в своем объяснении Александру ссылался и на это
обстоятельство. Это продолжение на некоторое время
отступательного маневра определялось, как нам кажется, различием
24

в целях, которые мыслили достигнуть решительным сражением
Барклай и Кутузов, и различием их возможностей.
Решение Барклая о принятии генерального сражения под
Царевым-Займищем не было результатом его глубокого
убеждения в необходимости и своевременности такового. Но та
обстановка, которая сложилась в стране и армии, и та
атмосфера, которая создалась вокруг Барклая, заставили его решиться
на генеральное сражение под Царевым-Займищем с целью
полного разгрома противника, хотя всех условий для победы еще
не было. Это сражение было бы вне плана общего
стратегического замысла, ибо задача лишения противника всех его
преимуществ не была еще полностью решена. Русское
командование у Царева-Займища располагало 96 тыс. человек, в то время
как у Наполеона было 180 тыс. Барклай учитывал всю
рискованность задуманной операции. «Не стану говорить о
действиях вверенной мне армии в настоящее время, когда столь
близка решительная развязка»,— писал он царю из
Царева-Займища.
Кутузов, намереваясь дать решительное сражение через
7—8 дней после отхода от Царева-Займища, не видел в нем,
как Барклай, «решительной развязки». Своей задачей он
ставил не полный разгром противника, а лишь ослабление его;
это сражение — в плане всего замысла, который начал
осуществляться с первого же дня войны. Отступательный маневр,
проводимый русским командованием, неизменно связывался
с целью вывода из строя живой силы противника с рядом
упорных столкновений. В зависимости от возможностей и
обстоятельств эти столкновения могли быть различного масштаба.
Совершенно естественно, что сражение под Москвой, где задача
истребления живой силы противника сочеталась с задачей
охраны подступов к древней столице, должно было приобрести
грандиозный характер. Кроме того, это сражение призвано было
ослабить противника не только в результате вывода
значительном части живой силы, но и ослабить его моральную
стойкость.
Несмотря на то, что признаки деморализации с каждым
днем все сильнее' проявлялись во французской армии, в массе
ее господствовало убеждение, что в тот момент, когда русским
будет навязано генеральное сражение, победа останется за
Наполеоном. Вера в «спасительную силу» решающего
сражения была значительным фактором, который в известной степени
еше цементировал французскую армию.
Кутузов прекрасно понимал, что в условиях затянувшейся
войны решительное сражение, которое как Ульм или Иена не
приведет сразу к капитуляции, значительно ускорит процесс
распада французской армии. Наконец, это генеральное
сражение, с точки зрения Кутузова, необходимо было и для того,
чтобы поднять боевой дух русской армии, сохранить в ней веру
в свои силы, уверенность в грядущей победе.
25

Всего этого надлежало достигнуть ценою наименьших потерь
для сохранения не только морального, но и количественного
перевеса над противником, поскольку для Кутузова
отступательный маневр являлся звеном широкой наступательной
операции. Отсюда та осторожность, которая характеризует
действия Кутузова в этот период. В письме к царю незадолго до
Бородинского сражения Кутузов писал, что лишь с получением
подкреплений он сможет «отдаться на произвол сражения,
которое, однако же, предпринято будет со всеми осторожностями,
каких важность обстоятельств требовать может». И в течение
тех дней, которые прошли со дня отхода от Царева-Займища
до сражения у Бородина, Кутузов добился значительного
изменения в соотношении сил. У Кутузова под Бородиным было
120 тыс. человек и 604 (по другим сведениям 640) орудия,
у Наполеона — 130 тыс. и 587 орудий.
План Бородинского сражения и его реализация — образец
выдающегося мастерства, пример блестящего искусства
подчинения противника своему замыслу. Только гениальный
полководец, притом полководец, органически связанный со своей
армией, полностью уверенный в ее моральной и физической силе,
и только армия, полностью доверяющая своему руководителю,
могли решить подобную задачу.
Местность, где развернулась Бородинская битва,
представляет холмистую равнину. С запада на восток она перерезается
двумя дорогами, ведущими из Смоленска к Москве, которые
уже у Можайска сливаются воедино. Севернее пролегала
Новосмоленская дорога, проходившая через д. Валуево, с. Бородино,
деревни Горки, Татариново. Южнее ее, на расстоянии 4 км,
проходила Старосмоленская дорога через деревни Ельня и
Утица. Через поле, вначале параллельно Новосмоленской дороге,
а затем все более сближаясь и, наконец, у Бородина пересекая
ее, протекает р. Колоча. У д. Старое, в 5 км северо-восточнее
Бородина, Колоча впадает в р. Москву. Несколько речек и
ручейков, впадающих в р. Колочу, вследствие сильной засухи до
того обмелели, что в ходе сражения никакого значения не имели.
Ряд высот, находившихся в этом районе, создавали
возможность усилить позицию инженерными сооружениями.
Такова высота в центре между Новосмоленской и Старосмоленской
дорогами, получившая в ходе сражения по имени
находившейся здесь батареи название «курганной», «центральной», или
Раевского; высота у д. Семеновской, расположенная южнее
центральной высоты; высота у д. Шевардино — западнее
Семеновской и др.
Генерал-квартирмейстер К- Ф. Толь и начальник штаба
Л. Л. Бенигсен, не сообразовываясь с замыслом противника,
при расположении русских войск на бородинской позиции
исходили исключительно из характера местности. Русские силы,
прикрываясь на всем протяжении линией р. Колочи, фактически
оказались развернутыми не фронтально к наступающему про-
26

тивнику, а под значительным углом. Позиция тянулась до
д. Маслово, где возведены были так называемые Масловские
укрепления, через д. Горки, Бородино до д. Шевардино. Здесь
был левофланговый опорный пункт — Шевардинский редут,
расположенный севернее Старосмоленской дороги. В итоге
создавалась угроза обхода всей русской группировки с левого
фланга, поскольку противник получал полную возможность
продвижения вперед по незащищенной Старосмоленской дороге.
23 августа (4 сентября), осматривая позицию, Кутузов приказал
левый ее фланг отнести в район Старосмоленской дороги к
Утице. Теперь позиция от с. Бородино проходила через
центральную высоту, где начато было возведение батареи, получившей
наименование батареи Раевского, через Семеновские высоты,
где приступили к строительству Семеновских или Багратионо-
вых флешей, и далее к д. Утица. Шевардинский редут
сохранял теперь значение передового укрепления, прикрывавшего
подступы к главной линии русской обороны. Правый фланг
русской армии и центр, до батареи Раевского, были заняты
частями 1-й армии Барклая, имевшей в качестве резерва
кавалерийский корпус Ф. П. Уварова и 10 казачьих полков
М. И. Платова. Левый фланг, от батареи Раевского до д.
Утица, был занят частями 2-й армии Багратиона. Части 2-й армии
занимали и Шевардинский редут.
Наполеоновские войска приближались к Бородино тремя
колоннами. Правая колонна продвигалась по Старосмоленской
дороге. Здесь шли в основном польские части корпуса Ю. По-
нятовского. Центральная — двигалась по Новосмоленской
дороге. Здесь располагались главные силы наполеоновской армии:
корпус Даву, Нея, кавалерия Мюрата и гвардия. Здесь
находился и сам Наполеон. Левая колонна, имея во главе корпус
Евгения Богарне, продвигалась проселочными дорогами,
севернее Новосмоленской дороги в направлении на д. Беззубово.
На виду Бородинского поля наполеоновская армия
появилась 24 августа (5 сентября) около 12 часов дня.
Шевардинский редут — передовое русское укрепление — приняло на себя
первый удар. Борьба, развернувшаяся за Шевардинский редут,
и для Кутузова, и для Наполеона имела теперь в первую
очередь значение с точки зрения выигрыша во времени. Быстрота
ликвидации укрепления у Шевардина, находившегося в центре
между Старосмоленской и Новосмоленской дорогами, решала
во многом успех обходных движений русского левого фланга
и открывала возможность для быстрой перегруппировки
с целью непосредственного выхода к недостроенным
укреплениям главной оборонительной линии.
Пятиугольное укрепление у Шевардина вооружено было
12 орудиями. Правее редута также располагалась артиллерия.
В общей сложности здесь на шевардинской позиции было
8 тыс. человек пехоты, 4 тыс. конницы и 36 орудий. На-полеон
бросил против Шевардинских укреплений 30 тыс. человек пехо-
27

ты, !0 тыс. конницы и 186 орудий. По диспозиции Наполеона
Шевардинский редут предположено было атаковать с двух
сторон: со стороны Новосмоленской дороги силами Мюрата и Да-
ву и со Старосмоленской дороги корпусом Понятовского.
Бой за Шевардинекий редут начался около 2 часов дня
Через три часа, атакуемые со всех сторон французами, под
огнем сильной артиллерии защитники редута вынуждены были
отступить. Редут был занят противником. Багратион, учитывая
огромное значение, которое приобрел Шевардинский редут
в связи с необходимостью французам перегруппировать свои
войска, послал к Шевардину новые силы. Уже в 5 часов
началась контратака русских, и через некоторое время
Шевардинский редут был вновь занят русскими войсками. Однако
создавшаяся угроза обходного движения со стороны французов,
скопивших у Шевардина огромные силы, заставила русских
к 11 часам ночи оставить укрепление. Дальнейшая оборона
его становилась уже излишней. Цель была достигнута.
Сражение у Шевардина задержало развертывание французской армии
на целый день и тем самым дало возможность русским
продолжать укрепление своих позиций. В то же время шевардинский
бой помог Кутузову выяснить направление наполеоновских сил
и принять сообразно с этим план дальнейших действий.
В этот же день, 24 августа, корпус Евгения Богарне
предпринял попытку захватить Бородино. Попытка эта, однако,
закончилась для французов неудачей.
25 августа (6 сентября) военные столкновения происходили
лишь на левом фланге в районе между Семеновскими
флешами и д. Утица. Обе стороны были заняты деятельной
подготовкой к решающему сражению. Русские заканчивали начатые
укрепления. Французы возводили батареи против Бородина
и других мест, производили перегруппировку сил. В ночь
накануне решительного столкновения Наполеон обратился к
войскам с приказом. Прекрасно зная свою армию, Наполеон сулил
солдатам «изобилие», победоносное завершение войны, скорое
возвращение на родину. Кутузов накануне Бородинского
сражения приказа не издавал. Он объезжал войска, беседовал
с солдатами. Так, подъехав к Симбирскому полку, он сказал:
«Вам придется защищать землю родную, послужить верой
и правдой до последней капли крови. Каждый полк будет
употреблен в дело. Вас будут сменять как часовых, через каждые
два часа. Надеюсь на вас».
Как справедливо отмечает один из участников Бородинского
сражения, «князь Кутузов не имел надобности воспламенять
в груди своих подчиненных негодования к неприятелю. Не
время было витийствовать. Огненная черта, означавшая шествие
Наполеона, зарево пожаров, каждый вечер освещавшее
небосклон, явственно свидетельствовали о злодействах врагов,
красноречивее приказов говорили нам о мщении за оскорбленное
отечество».
28

Незадолго до восхода солнца первый выстрел был сделан
из русского тяжелого орудия, и артиллеристам в
предрассветной дымке показалось, что неприятель уже начал наступление.
Но вскоре вновь наступила тишина. Услышав орудийный
выстрел, Кутузов поехал один на батарею за д. Горки.
Приблизительно в это же время Наполеон из д. Валуево направился
к Шевардину. Вскоре блеснул первый луч солнца и наступил
день 26 августа (7 сентября). «Это солнце Аустерлица!» —
воскликнул Наполеон. Но он ошибся. Это было солнце Бородина,
солнце «заката» Наполеона, как справедливо указывал
Дж. Байрон.
Располагая войска на бородинской позиции, Кутузов
должен был принять во внимание, что значительная часть
русской позиции от с. Бородино и далее на северо-восток
благодаря крутизне правого берега р. Колочи останется вне
действий противника. Фактически крайней точкой правого фланга
позиции являлось расположенное на Новосмоленской дороге
с. Бородино. Центром позиции был участок: редут Раевского —
Семеновские флеши; крайней точкой левого фланга — д. Утица
на Ста рос моле не кой дороге. Это обстоятельство сокращало
линию фронта с 8 км до 4.
Поскольку фланги упирались в дороги, перед Наполеоном
открывалась возможность, маневрируя по одной из них или
даже по обеим, применить излюбленный
прием—обойти русскую армию и навязать ей бой перевернутым
фронтом.
Но Кутузов смелым и совершенно необычным путем
заставляет противника отказаться от флангового маневра и
предпринять фронтальную атаку против наиболее укрепленной части
позиции (редут Раевского — Семеновские флеши). Это
достигалось специфическим расположением сил. За крутыми берегами
р. Колочи, на участке, где атака противника исключалась, была
сконцентрирована значительная группа войск 1-й армии — до
31500 человек. На участке от д. Горки до редута Раевского
располагались также части 1-й армии численностью около 13 тыс.
человек. Около 23 тыс. человек находились восточнее
Бородина у д. Князьково, южнее поворачивающей здесь в северном
направлении Новосмоленской дороги. Таким образом, на
правом фланге русские силы были расположены севернее и южнее
Новосмоленской дороги. Участок батарея Раевского —
Семеновские флеши, протяжением в 1,5—2 км, был занят частями
2-й армии. Здесь вместе с резервами было сконцентрировано
около 32 600 человек. Лес и кустарники у Утицкого кургана
занимали небольшие группы егерей.
В сущности, расположение Кутузовым войск на
бородинской позиции было подчинено трем задачам: обеспечить центр,
где он ожидал нанесения главного удара, сохранить резервы,
ибо «тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден»,
и обеспечить за собой кратчайшие дороги на Можайск.
29

Северная группа обеспечивала кратчайшие пути на
Можайск, проходившие близ д. Маслово, по которым Наполеон
мог предпринять глубокий обход как в ходе боя, так и в случае
отхода русских войск с бородинских позиций. Не подвергаясь
в то же время атакам противника, эта группа была н общим
резервом командующего. Группа, расположенная у д. Князько-
во, в сущности, являлась резервом центра и в случае
необходимости могла быть использована для помощи войскам,
занимавшим участок Горки—редут Раевского.
Войска центра, призванные принять на себя главный удар,
в то же время перекрывали кратчайшие проселочые пути на
Можайск, пролегавшие восточнее д. Семеновской. В
непосредственной связи с необходимостью обеспечить отход группы
центра в случае успеха противника находится расположение
артиллерийского резерва восточнее д. Семеновской, у д. Пса-
рево.
Расположение войск на Бородинском поле дает основание
предполагать, что прикрытие крайних точек позиции не
беспокоило Кутузова. Конечно, в случае продвижения Наполеона
по Новосмоленской дороге и группа, расположенная севернее,
и группа, расположенная южнее дороги, могли несколько
задержать противника. Но без фортификационных сооружений
рассчитывать на длительность его задержки не приходилось.
В то же время движение по Старосмоленской дороге
было, на первый взгляд, для Наполеона вполне
возможным.
Но массировать силы на дорогах, куда упирались фланги
русской позиции, Кутузов не считал необходимым. Он знал, что
противник предпримет фронтальную атаку на центр. Иначе
быть не могло, ибо при иных условиях Кутузов боя решил не
принимать. Накануне Бородинского сражения Кутузов писал
Александру: «Желательно, чтобы неприятель атаковал нас
в сей позиции: в таком случае имею я большую надежду
к победе; но ежели он, найдя мою позицию крепкою,
маневрировать будет по дорогам, ведущим к Москве, тогда должен
буду идти и стать позади Можайска, где все сии дороги
сходятся».
Итак, если бы Наполеон попытался обойти русские войска,
маневрируя по Новосмоленской или по Старосмоленской
дорогам, т. е. совершить фланговый маневр, поскольку фланги
упирались в эти дороги, Кутузов, обеспечивший за собой
кратчайшие пути, сохранял полную возможность избежать
решительного боя на бородинской позиции. Кутузов принимал сражение
лишь в том случае, если Наполеон подчинялся его воле и
проводил его в той форме, в какой это Кутузову было наиболее
выгодно, т. е. в форме ряда фронтальных атак против
наиболее укрепленного русского центра, где плотное построение
боевых порядков было надежной гарантией от возможного
прорыва
30

В том же случае, если бой развернется по намеченному
плану, Кутузов предполагал в его ходе нанести измотанному
противнику контрудар в тыл со стороны Старосмоленской
дороги. «Когда неприятель употребит в дело последние
резервы,— заявил Кутузов капитану Фелькнеру,— то я пущу ему
скрытно войско во фланг и тыл». С этой целью Кутузов
выделил особую группу Н. А. Тучкова и приказал скрытно
расположить ее восточнее Утицы. Уже простое фронтальное
движение этой группы выводило бы ее во фланг французской армии,
атакующей Семеновские флеши. Но Беннигсен, объезжая
накануне сражения позиции, изменил расположение группы
Тучкова, выдвинул ее вперед на поляну перед Утицким курганом на
одну линию с флешами с целью прикрытия Старосмоленской
дороги. Об этих изменениях он Кутузову не доложил и тем
самым сорвал осуществление этого замысла.
Фланги русской позиции, естественно, привлекали особое
внимание Наполеона, и накануне дня решительного сражения
он имел все необходимые сведения о их состоянии.
В сущности, бой за Бородино 24 августа (5 сентября) был
не чем иным, как разведкой боем русского правого фланга.
25 августа, когда военные действия приостановились по всей
линии, только, как мы уже отмечали, на участке у д. Утица
происходили беспрерывные стычки. Это была разведка боем
русского левого фланга. И перед Наполеоном открылась
заманчивая перспектива использовать слабость русских сил на
основных магистралях, ведущих к Можайску, с целью добиться
окружения и разгрома русской армии.
25-го вечером маршал Даву после рекогносцировки
предложил Наполеону предпринять скрытный обход на правом
фланге, т. е. обойти русский левый фланг по Старосмоленской
дороге, используя для этого корпус Понятовского, и опрокинуть
русских в угол, образуемый реками Москвой и Колочей. Если
бы здесь, на Бородинском поле, Наполеону противостоял не
Кутузов, он не преминул бы реализовать заманчивое
предложение Даву. И надо отдать справедливость гению Наполеона.
Он понял, во всяком случае, часть кутузовского замысла, понял
и подчинился его требованиям, ибо иного решения для
Наполеона уже не существовало. Опасения, что Кутузов,
прикрывший кратчайшие направления на Можайск, отведет свои силы
и успеет получить подкрепления, в то время как французская
армия будет маневрировать по Старосмоленской дороге
с целью их обхода, заставили Наполеона, все надежды
которого теперь связаны с генеральным сражением, отказаться от
глубокого флангового маневра. Главный удар Наполеон решает
наносить на Семеновские флеши и батарею Раевского и этим
самым, избегая широкого обходного маневра, все же загнать
русские войска в угол, образуемый реками Колочей и Москвой.
Сражение началось в 6 часов утра на правом фланге
У с. Бородино. Части Богарне вторично атаковали его, одно-
31

временно действуя в западном и северном направлениях. После
кратковременного, но упорного боя малочисленная группа
егерей, защищавшая Бородино, была оттуда выбита и
приблизительно к 7 часам утра село было занято противником. Но
дальнейшего развития операции французов по Новосмолеиской
дороге не получили. «Открытые» дороги были для Наполеона
закрыты. Но зато обладание этим пунктом предоставляло
возможность французам обстреливать с севера батарею
Раевского, чем они не преминули вскоре воспользоваться.
Почти вслед за атакой на Бородино началось наступление
дивизии Компана на Семеновские флеши. Первая атака,
предпринятая с юга, со стороны Утицкого леса, приблизительно
к 6 часам 30 минутам была отбита. Около 7 часов, после
активной артиллерийской подготовки началась вторая атака на
флеши. Атака опять велась в южном направлении. Французы
захватили часть укреплений, но стремительной контратакой
русских были оттуда выбиты. В этом сражении был убит
генерал Компан, а Даву получил сильную контузию.
Третья атака французов на флеши, продолжавшаяся с 8 до
9 часов утра, как и две предшествующие, была лобовой, но
атакующие части были значительно усилены. На флешах было
около 15 тыс. человек, в то время как двинутые против них
в атаку французские войска насчитывали 30 тыс. человек. Одна
из флешей была захвачена французами, но штыковой атакой
русских они вскоре оттуда были выбиты. О характере
сопротивления, которое оказывалось русскими, можно судить по
донесению командира одной дивизии, принимавшей участие
в отражении третьей атаки на флеши: «Сопротивление моей
дивизии не могло быть продолжительно, дивизия исчезла не
с поля сражения, а на поле сражения». Не успела закончиться
третья атака, как в 9 часов утра началась четвертая. Через
полчаса все три флеши оказались захваченными французами.
Но еще через полчаса они были вновь в руках у русских .
Почти одновременно с четвертой атакой на флеши началась
атака на редут Раевского дивизиями Бруссье и Морана,
значительно продвинувшимися вперед. Этой атаке предшествовала
также длительная артиллерийская подготовка, которая велась
из с. Бородино. В этот самый момент, приблизительно в 9
часов 30 минут утра, флеши на некоторое время были захвачены
войсками Даву и Нея. Не лучше было положение левого края.
Под давлением Понятовского корпус Тучкова оставил д.
Утица, укрепившись на Утицком кургане. Положение русской
армии становилось чрезвычайно серьезным. Успех французов
у батареи Раевского мог создать угрозу прорыва всей линии
русских укреплений. Но взять батарею не удалось. К 10 часам
утра французы были также выбиты из Семеновских флешей.
Неудачи не сломили упорства французов. Наполеон бросал
новые силы против центральных укреплений русской линии
м засыпал их огнем артиллерии. Атаки следовали одна за дру-
32

гой. В 10 часов утра началась пятая атака на флеши и вторая
атака на редут Раевского. Флеши вновь были захвачены
французами. В это же самое время у русской артиллерии на
батарее Раевского иссякли снаряды и французам удалось ее
захватить. Но использовать свои победы французы не успели.
Флеши вновь были возвращены русскими, а при помощи
подоспевших частей под командою Ермолова редут Раевского через
какие-нибудь четверть часа был очищен от французов. Вторая
атака на редут Раевского, вместе с контратакой, продолжалась
около полутора часов.
На Семеновских флешах за это время французы трижды
атаковали русских. Пятая атака началась в 10 часов и
закончилась в 10 часов 30 минут; шестая продолжалась с 10 часов
30 минут до 11 часов, седьмая — с 11 часов до 11 часов 30
минут. После того как пятая атака окончилась неудачей,
Наполеон начал действовать против защитников флешей не только
фронтальным ударом, но и при помощи обходных движений. Но
обходное движение было также отражено русскими.
В 11 часов 30 минут Наполеон предпринял решительную
атаку против флешей, которые уже стоили ему стольких
жизней, но по-прежнему продолжали оставаться в руках русских.
Против Семеновских флешей Наполеон бросил две трети своей
артиллерии. В районе центра сражения, между Семеновскими
флешами и редутом Раевского, действовали 400 французских
и 300 русских орудий. Число французских солдат, брошенных
на Семеновские флеши, почти в три раза превосходило
количество их защитников.
Учитывая тяжелое положение центральных участков
фронта, Семеновских флешей и редута Раевского, Кутузов в 11
часов 30 минут предпринял кавалерийский рейд в тыл противника,
используя для этого кавалерию Уварова и казачьи полки
Платова. Но улучшить положение Семеновских флешей рейд
кавалерии уже не смог. Около 11 часов 30 минут французы
овладели флешами. Контратака русских здесь ни к чему не
привела. Во время контратаки был смертельно ранен
командующий 2-й армией, один из лучших учеников Суворова, Багратион.
Захват Семеновских флешей и укрепление там французской
артиллерии должны были резко ухудшить положение
защитников редута Раевского. Французы теперь имели возможность
обстреливать редут не только с северо-запада, т. е. из с.
Бородино, но и с юга, со стороны Семеновских флешей. Захват
флешей заставил также отступить корпус Тучкова, защищавший
Утицкую высоту. В итоге к полудню весь левый фланг и центр,
за исключением редута Раевского, начали отходить уже на
новую линию укреплений. Но редут благодаря рейду Уварова
и Платова еще держался.
Кавалерийский рейд в тыл противника, предпринятый
Кутузовым, задержав падение редута Раевского, дал возможность
русской армии избежать прорыва фронта во время отступления
3 2290
33

с Семеновских высот. Кавалерийский рейд начался в 11 часов
30 минут утра и закончился между 2 и 3 часами дня. Уваров,
имевший около 2500 человек, отогнав кавалерию противника,
дошел до д. Беззубово. Но двинуться дальше к с. Бородино он
не имел возможности, ибо там находилась дивизия корпуса Бо-
гарне. Платов с 9 казачьими полками двинулся к
Новосмоленской дороге. Вызвав сильнейшую панику во французских обозах,
кавалерийский рейд в тылу левого фланга французов заставил
Наполеона отсрочить уже назначенную третью атаку на редут
Раевского до 2 часов дня. За это время русские подвели к
редуту свежие силы, и Наполеон решил уже не ограничиваться
одной лишь фронтальной атакой. Опыт борьбы за Семеновские
флеши показал, что на русских солдат фронтальная атака не
производит того морального эффекта, на который рассчитывал
Наполеон. Комбинированное действие пехоты с запада и
кавалерийских дивизий с флангов привело к тому, что к 4 часам дня
редут Раевского был взят французской кавалерией. К вечеру
русская армия целиком отошла на новую линию, шедшую от
д. Горки до Утицкого леса.
Тяжелые чувства испытывал Наполеон, сидя у Шевардин-
ского редута и наблюдая за ходом сражения. Его трудно было
узнать. Он знал, что превосходит русских количественно. Его
войска сражались с невероятным упорством, стремясь к победе,
за которой они бесплодно гонялись столько времени. В
приказе по армии накануне боя он призывал их драться так же, как
под Аустерлицем и Фридландом. И наполеоновские солдаты
дрались так же, как и раньше, а может быть даже и лучше. Но
это был не Аустерлиц и не Фридланд. Сломить упорство
русских никак не удавалось. Более 100 тыс. трупов осталось на поле
сражения. Французская армия потеряла в этот день 58 478
человек, русская — 43 000 человек. «Французская армия
расшиблась об русскую»,— писал о Бородинском сражении А. П.
Ермолов.
Наблюдая уже на завершающем этапе боя с Семеновских
высот за русской армией, Наполеон видел, что она не сломлена,
что она занимает новую линию, что она не только не бежит, но
готовится к дальнейшему сопротивлению.
Со всех сторон к Наполеону шли требования о присылке
свежих сил. Резервы были полностью использованы.
Оставалась только гвардия. Но бросить теперь в бой 20 тыс. лучшего
своего войска Наполеон не рискнул, ибо уже не надеялся на
окончательный разгром русской армии. Расценивая вначале
Бородинское сражение как решающее столкновение для судьбы
всей кампании, он, однако, во второй половине дня 26 августа,
когда бой еще продолжался, пришел к выводу, что победа под
Бородином, если и удастся ее достигнуть, будет лишь
временной победой, а не окончательным поражением противника.
«Будут удивляться,— говорил Наполеон,— зачем я не
употребил резервов для приобретения значительнейших успехов. Но
34

мне надобно сохранить резервы и нанести ими решительный
удар в сраженьи, которое неприятель даст нам под Москвой.
Успех сегодня обеспечен, а потому мне должно помышлять об
участи всего похода и для этого сберегать резервы».
Отказавшись от военных действий против новой линии
русских укреплений, Наполеон тем самым как бы признавал, что
основная задача Бородинской битвы — разгромить русскую
армию— французами не была решена. А в ночь с 26 на 27
августа, опасаясь контрнаступления, Наполеон оставил все занятые
им за день пункты и вернулся к исходным позициям утра 26-го.
Утром 27-го русские войска вновь закрепились на главной
оборонительной линии.
Бородинское сражение было выдающейся победой России,
еще раз продемонстрировавшей все превосходство русской
армии над французской и военного искусства Кутузова над
военным искусством Наполеона. Бородино еще не означало
полного разгрома наполеоновской армии, но это было поражение,
которое его в значительной мере подготовило. «Пушки под
Бородином,— как образно замечает один из дореволюционных
исследователей этого сражения,— прогремели отходную
французской армии. Отходная — не смерть, но предвестник
неизбежно близкой смерти».
Цель Наполеона в Бородинском сражении — окончательный
разгром русской армии, следствием которого явилась бы
капитуляция России. Но, оценивая достигнутые результаты,
Наполеон сам признавал свою неудачу: «Из всех моих сражений,—
говорил он,—самое ужасное то, которое я дал под Москвой.
Французы в нем показали себя достойными одержать победу,
а русские стяжали право быть непобедимыми. Из пятидесяти
сражений, мною данных, в битве под Москвою выказано
наиболее доблести и одержан наименьший успех».
В то же время все задачи, поставленные Кутузовым, были
им в ходе Бородинского сражения блестяще решены.
Противник понес невосполнимые потерн, и почти половина
сосредоточенной здесь французской армии была выведена из строя.
Бородинская победа создала условия для перехода русской
армии в контрнаступление, однако необходимых для этого
резервов в распоряжении Кутузова не оказалось. Все попытки
Кутузова добиться присылки пополнения ни к чему не
привели. Данные военного министерства о наличных резервах
оказались дутыми, и на первое время, с целью эксплуатации победы,
Кутузов рассчитывал использовать московское ополчение. Но
московский генерал-губернатор Ростопчин больше всего был
озабочен, как бы оружие не попало в руки широких народных
масс, а потому обманул жаждавших принять участие в
спасении родины московских патриотов, сорвав присылку обещанных
резервов, а заодно и необходимых припасов и снаряжения.
Так предательская, антинародная политика дворянской
верхушки во главе с царем лишила возможности использовать бле-
35

стящую победу, одержанную русским народом на бородинской
позиции. И, донося царю о бородинской победе и ссылаясь при
этом на то, что «ни одно из тех войск», которые были посланы
ему для подкрепления, с главными силами «еще не сблизились»,
Кутузов сообщал о необходимости дальнейшего отхода русской
армии. «Когда дело идет не о славе выигранных только
баталий, но вся цель... устремлена на истребление французской
армии... я взял намерение отступить»,— писал Кутузов царю.
31 августа (12 сентября) русская армия уже была на
расстоянии одного перехода от Москвы. Вопрос о судьбе Москвы
приходилось решать немедленно. И 1 (13) сентября в д. Фили
был собран военный совет. Открывая совет, Беннигсен,
начальник штаба главнокомандующего, поставил перед
присутствующими вопрос: «Выгоднее ли защищать Москву, или оставить
ее неприятелю?» Но Кутузов, прервав Беннигсена,
охарактеризовал позицию под Москвой как неудобную и подчеркнул всю
опасность, угрожающую малочисленной русской армии в том
случае, если здесь будет предпринято новое сражение. По
свидетельству Ермолова, Кутузов при этом заявил: «Сохранив
Москву, не сохраним России, но сберегши армию, не уничтожим
надежды отечества, и война, единое средство к спасению, может
продолжаться удобно. Лучше пожертвовать Москвою и
выиграть время».
Поставленный Кутузовым на рассмотрение военного совета
вопрос заключал, в сущности, и ответ. «Ожидать ли нападения
на невыгодной позиции, или уступить неприятелю Москву?»—
таков был вопрос, по которому просил выразить мнение
собравшихся главнокомандующий.
Барклай высказался за отступление, а следовательно за
сдачу Москвы без боя. Он говорил, что, сохранив армию,
Россия возвратит себе впоследствии и Москву, в то время как
разгром армии приведет к полному поражению. Беннигсен,
возражая против предложения Барклая, ссылался на отрицательное
значение, которое будет иметь сдача Москвы как для
внутреннего, так и для внешнеполитического положения России.
Не добившись единодушия на совете, Кутузов оборвал
прения и взял всю ответственность за оставление Москвы на себя.
Москва призвана была окончательно разложить противника.
И дело не в том, что в Москве наполеоновские солдаты
занялись грабежом. Французы грабили и в Италии, и в
Центральной Европе, грабили в Виленской и Смоленской губерниях. Но
в Москве была окончательно потеряна вера в победу, что и
явилось основной причиной деморализации, которая столь
молниеносно охватила французскую армию.
Когда вдали появился силуэт древней Москвы,
французскими солдатами, как свидетельствует Ф. Сегюр, «овладела
радость: они остановились и закричали: „Москва, Москва!"».
«Так кричат,— писал он,— моряки: „земля, земля!" после
долгого и мучительного плавания». Но это был мираж. Москва не
36

стала тихой пристанью, и якорь бросить было некуда. Кругом
по-прежнему бушевал океан войны. И чем ближе казалось
спасение, тем ужаснее было разочарование.
Все это Кутузов учитывал, справедливо усматривая в
вынужденном оставлении Москвы не только путь к спасению
своей армии, не только выигрыш во времени, но и удар по
французской армии, при этом удар колоссальной силы.
Но решение это далось ему нелегко. Твердо заявив о
необходимости отступления на военном совете, в ночь накануне
оставления Москвы престарелый полководец, по свидетельству
его адъютанта, рыдал как ребенок.
2(14) сентября французы были в Москве.

КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ РУССКОЙ АРМИИ
Французы в Москве. Начало отступления
французской армии. Тарутинский маневр Кутузова.
Подготовка и контрнаступление русской армии.
Малоярославец. Березина. Партизанское движение и его
роль в войне 1812 г.
Накануне сражения у Бородина Наполеон вспомнил об
Аустерлице, но все, что затем последовало, Аустерлица уже не
напоминало. Перед въездом в Москву Наполеону, возможно,
также припоминались торжественные встречи, которые
устраивались в его честь в завоеванных им европейских столицах. Но
прием, оказанный ему в Москве, также не напоминал ни Вены,
ни Берлина.
Напрасно Наполеон ждал депутации «бояр», напрасно он
рассчитывал найти в Москве столь необходимый провиант,
столь долгожданный отдых и необходимый долгожданный мир.
В городе царила гнетущая пустота. Накануне войны по
официальным данным в Москве насчитывалось около 200 тыс.
жителей. В течение первых месяцев войны численность населения
Москвы возросла еще больше за счет беженцев из занятых
противником губерний. Но к моменту вступления в город
французской армии здесь оставалось не более 10 тыс. человек,
причем массовый уход из города широких слоев населения имел
место I и 2 (13 и 14) сентября. Жители Москвы покидали город
вместе с армией. Но в то же время этот почти полностью
оставленный жителями город продолжал сопротивляться. Уже
попытка нескольких сот москвичей «низшего звания» оказать
сопротивление у ворот Кремля многотысячной армии Наполеона
произвела неизгладимое впечатление на французских солдат,
считавших, что война закончена и что сопротивление русских
окончательно сломлено. Прошло немного времени и «победа» все
больше начала восприниматься как катастрофа, и
единственной аналогией с русским походом становился испанский поход,
а с русскими партизанами — испанские гверильясы. Но неудачи
в Испании очень скоро стали бледнеть перед катастрофой в
России, а русские партизаны оказались во много раз страшнее
38

испанских. Один французский офицер, вернувшись с разведки,
в первые же дни пребывания Наполеона в Москве заявил ему,
что русские крестьяне «гораздо сильнее испанских гверильясов,
хотя и хуже их вооружены».
Уже в ходе Бородинского сражения Наполеону стало вполне
очевидно, что его ставка на разгром русской армии в
решающем сражении оказалась битой. Но оставалась еще надежда на
заключение почетного мира, надежда, всецело связанная с
овладением Москвою.
С захватом Москвы, как думал Наполеон, порывался
основной нерв не только политической, но и экономической жизни
страны. Север терял связь с югом, запад с востоком, ибо
центром всего была Москва. Наконец, занятие Москвы должно было
приостановить действие тех центробежных сил, которые
приводили к распаду французскую армию. Теплые квартиры, запас
провианта, желанный отдых — все это, думал Наполеон, он
сможет предоставить своим солдатам в Москве. Что же касается
условий мира, то в глазах Европы — а это теперь для
Наполеона становилось особенно важным — всякий мир, заключенный
в Кремле, будет расценен как его победа. Ценою каких усилий,
ценою каких жертв он будет добыт — забудут быстро, но этот
мир сохранит ему Францию, сохранит ему Западную Европу.
Действительность решительно опровергла и эти расчеты
Наполеона и прежде всего его надежду на то, что захват Москвы
нанесет России такое моральное поражение, после которого ее
капитуляция станет неизбежной.
Захват Москвы не был для России и непоправимым
экономическим ударом. Взятием Москвы Наполеон лишь затруднил
связь северных районов страны с южными, но не разорвал этой
связи окончательно. Вопреки своим расчетам, Наполен не
только не захватил в свои руки нити русской торговли, но и сам
оказался обреченным на голод.
Вечером 2 (14) сентября, т. е. в первый же день вступления
противника в Москву, в городе начались пожары, которыми
было уничтожено около 80% жилых зданий древней русской
столицы.
Историков войны 1812 г. всегда интересовал вопрос о
виновниках пожара Москвы, во время которого погибли величайшие,
веками накопленные культурные ценности.
В том, что систематическое сожжение Москвы не делалось
по приказу русского командования, никаких сомнений быть не
может. Отступая из Москвы, Кутузов приказал уничтожить
лишь военные объекты, что частично и было выполнено.
Конечно, могли быть и были отдельные случаи поджога зданий
оставшимися в городе жителями. Однако широкого размаха эта
форма борьбы с противником не имела, и организованные
французским командованием процессы так называемых
«поджигателей» являлись не чем иным, как грубейшей стряпней. Весьма
показателен уже тот факт, что по этим процессам, даже по
39

утверждению французских источников, проходили не
«поджигатели», пойманные с поличным, а только подозреваемые.
Объясняется это якобы тем, что поджигатели «были тотчас же по
самопроизвольному движению негодования расстреляны
французскими патрулями». В действительности же в
систематическом уничтожении города повинна французская военщина.
Отдельные случаи поджога были просто местью за
понесенные неудачи. Только так можно объяснить поджог Вдовьего
дома, где находилось несколько тысяч раненых русских солдат,
которых не успели эвакуировать из города. Как сообщает один
современник, Вдовий дом сгорел «от явного зажигательства
французов, которые, видя, что в том доме русских раненых
было около 3000 человек, стреляли в оный горючими веществами,
и сколько смотритель Мерицкий ни просил варворов сих о
пощаде дома, до 700 раненых наших в оном сгорело; имевшие
силы выбежали, кто-куда разбрелись». ~~
Грандиозный пожар, охвативший все части города, был
связан с другими обстоятельствами. После бородинской
катастрофы, после потери 60 тыс. человек Наполеон не мог не
понимать, что он должен принять самые крайние меры, чтобы
сохранить остатки армии от окончательного развала. О том,
чтобы преподнести солдатам победоносный мир, уже не
приходилось мечтать. И вот грабеж богатейшего города
представляется французскому командованию в данных обстоятельствах
удачным выходом из создавшегося положения. Грабеж был
призван заставить живых забыть о мертвых товарищах и о той
катастрофе, которая в недалеком будущем постигнет и
уцелевших.
В том, что грабеж был легализован, нет никакого сомнения.
Об этом свидетельствуют как сами французы, так и
оставшиеся в Москве жители. Д'Изарн-Шевилье, сообщая подробности
о грабежах, пишет: «Но что в этом грабеже было ужасно —это
систематический порядок, который наблюдали при дозволении
грабить, давая его последовательно всем полкам армии.
Первый день принадлежал старой императорской гвардии,
следующий день — молодой гвардии, за нею следовал корпус Даву
и т. д.» Как сообщает А. Домерг, к грабежу все части войск
«были призваны последовательно, как будто дело шло об
исполнении служебной обязанности. Сначала старая гвардия
получила эту привилегию, потом молодая гвардия, затем
поочередно различные армейские корпуса». В этих обстоятельствах
небольшие пожары были только желательны для французского
командования, поскольку они могли служить оправданием
этому узаконенному грабежу.
Когда обращаешься к мемуарам французских офицеров,
убеждаешься, что именно так и обстояло дело. Все они
оправдывают грабеж тем, что начался пожар и солдаты имели
полное моральное право воспользоваться всем тем, что через
несколько минут все равно стало бы достоянием огня. «Разве мож-
40

но назвать преступлением то,— вопрошает лейтенант И. Ло-
жье,— что они (т. е. солдаты французской армии.— С. О.)
захватывают вещи, никому больше не нужные, которые сгорят
и в которых они, всего лишенные, крайне нуждаются?»
Солдаты «вытаскивают все из огня: это отчасти делает законным их
грабеж»,— вторит ему В. Кастеланн.
Таких заявлений можно привести не мало. Но французское
командование, очевидно, рассчитывало, что все ограничится
небольшими пожарами, ибо, как свидетельствует сержант
А.-Ж. Бургонь, «мародерство или разграбление — как угодно —
были разрешены, но приказано было производить как можно
меньше беспорядка».
Это был первый этап сожжения Москвы, продолжавшийся
со 2 по 8 сентября и закончившийся вместе с прекращением
грабежей. 8(20) сентября Кастеланн сделал в своем дневнике
следующую запись: «Пожар продолжается, но слабо... приказ
прекратить грабежи, солдаты должны возвратиться к своим
полкам».
Однако размах московского пожара далеко превзошел
предполагаемые французским командованием размеры. Хотя
Наполеон прекрасно понимал, что долго в Москве оставаться
он не сможет, но все же уничтожать подавляющую часть домов
до отхода и тем самым лишать свою армию жилищ и припасов
он бы не стал. Занятая грабежом наполеоновская армия
разлагалась в Москве еще быстрее, чем раньше. Ведь теперь
отпала последняя надежда на победу, которая связывалась со
вступлением в Москву. И, не рассчитывая уже на капитуляцию
России, Наполеон пользуется любым поводом с целью приступить
к мирным переговорам.
Уже через четыре дня после занятия Москвы, по его
предложению оставшийся в Москве начальник Воспитательного
дома И. В. Тутолмин написал Александру, что Наполеон желает
заключения мира. Это письмо со специальным русским
чиновником было отправлено в Петербург. Вторая попытка была
сделана через посредство дворянина И. А. Яковлева — отца
А. И. Герцена. На этот раз Наполеон послал с Яковлевым
Александру уже личное письмо. Наполеон попытался наконец
завязать переговоры непосредственно с Кутузовым, к которому
был послан для переговоров генерал А. Лористон. Но все эти
попытки ни к чему не привели. Из Петербурга ответа не было,
а Кутузов отговаривался отсутствием полномочий вести какие
бы то ни было переговоры.
Между тем дальнейшее пребывание в Москве становилось
для Наполеона все более опасным. Угроза нависала со всех
сторон и прежде всего со стороны регулярной русской армии.
Кутузову блестящим маневром удалось избегнуть
преследования французами его отходящих войск. Из Москвы русская
армия отступила по Рязанской дороге. После двух переходов
она повернула к югу и, идя по Старокалужской дороге, достигла
41

Красной Пахры. После некоторого пребывания здесь армия
перешла на тарутинскую позицию, в 75 км юго-западнее
Москвы. Это был весьма тонко задуманный и прекрасно
выполненный маневр, давший возможность русской армии оторваться па
некоторое время от французской, выиграть время и
использовать его для подготовки к дальнейшим действиям.
Два казачьих полка, которые продолжали следовать по
Рязанской дороге после поворота русской армии на
Старокалужскую, ввели в заблуждение французский авангард, который
только 9(21) сентября установил, что перед ним казачьи полки,
а не русская армия в целом. Но когда французская кавалерия
обнаружила месторасположение кутузовской армии, Наполеон
не решился предпринять против нее какие-либо действия.
С 22 сентября (4 октября) по 6(18) октября авангард русской
армии и авангард Мюрата простояли на виду друг у друга,
разделенные р. Нарой, ограничиваясь пассивным наблюдением.
Провал всех попыток начать переговоры о мире заставил
Наполеона срочно заняться вопросом, что же делать дальше?
Оставаться в Москве, продолжать ли наступление, или
повернуть обратно? О наступлении вряд ли в этот момент кто-либо
из руководителей французской армия уже думал, хотя кое-кто
и продолжал говорить. И. Мюрат предлагал двигаться к
Калуге, разбить Кутузова и затем отойти для зимовки за Днепр.
Даву советовал идти на Калугу и Тулу, уничтожить
сконцентрированные там склады, а затем отступить на Украину,
поближе к границе. Е. Богарне считал необходимым начать
наступление на Петербург с тем, чтобы в дальнейшем отойти к Риге
и зимовать на Двине.
В сущности, все это были проекты замаскированного
отступления, начинающегося с продвижения вперед с целью более
успешного отхода. И в этом смысле они мало чем отличались
от проектов Нея, считавшего необходимым, не теряя времени,
набрать в Москве как можно более провианта и быстро отойти
по Смоленской дороге. Но главный интендант армии М.-Н.
Дарю предложил иной план. На вопрос Наполеона: «Что делать?»
Дарю ответил: «Оставаться здесь, разместиться в уцелевших
домах, в подвалах, собрать съестные припасы, какие еще
можно найти в городе, поторопить прибытие провианта и припасов
из Вильно, превратить эти развалины в огромный укрепленный
лагерь, сделать неуязвимыми наши сообщения с Литвою, с
Германией, с Пруссией,— и снова начать весною». «Это совет
льва»,— воскликнул Наполеон. Но в момент, когда орлы его
армии были сильно ощипаны, советам «льва» следовать уже не
приходилось.
Наполеон прекрасно понимал преимущественное положение,
в каком оказалась русская армия, расположившись в
Тарутинском лагере. Прикрывая Калугу и Тулу, откуда шло
продовольствие, резервы и вооружение, Кутузов в то же время
нависал на флангах французской армии, что исключало всякое
42

продвижение как на петербургском, так и рязанском
направлениях даже в том случае, если бы Наполеон располагал для
этого достаточными силами. Наконец, благодаря блестяще
избранной позиции Кутузов получал возможность выхода на
Смоленскую дорогу, что создавало угрозу главной
коммуникационной линии противника. В этих условиях основная
предпосылка принятия плана Дарю — возможность закрепления
коммуникаций— отсутствовала. К тому же дальнейшее
пребывание французской армии в Москве угрожало голодом. В городе
запасов больше не было. Ближние деревни были опустошены,
углублявшиеся в тыл французы, как правило, попадали в руки
партизан. Деятельность партизан в тылу с каждым днем
ощущалась все сильнее. Они перехватывали переписку, уничтожали
фуражиров и небольшие отряды французской армии, отбивали
присланные для усиления армии пушки и пр. В довершение
всего нельзя было не предвидеть, что пополненная и
отдохнувшая русская армия вскоре перейдет к активным
наступательным действиям.
Действительно, период пребывания русской армии в
Тарутинском лагере полностью был использован Кутузовым для
деятельной подготовки к контрнаступлению. Именно здесь,
в штабе Кутузова, была сконцентрирована вся работа по
мобилизации резервов, обучению молодых солдат и ополченцев,
снабжению войск оружием и припасами.
Многосторонняя и в то же время целеустремленная
деятельность Кутузова по подготовке контрнаступления впервые на
основе большого фактического материала прослежена в работе
П. А. Жилина. Концентрация русских войск в укрепленном
Тарутинском лагере, не подвергавшемся атакам противника,
прежде всего дала возможность предоставить действующим
войскам столь необходимую им после длительных и упорных боев
передышку. Здесь же была произведена и необходимая
перегруппировка сил: объединены 1-я и 2-я армии, созданы
необходимые в наступательных операциях саперные команды и пр.
Особое внимание в это время Кутузов, естественно, уделял
укомплектованию армии новым пополнением. Взяв под свой
контроль все центры сбора резервных комплектований, он довел
численность своих сил до 120 тыс. человек. Придавая большое
значение созданию ополчения, Кутузов добился концентрации
вокруг Москвы более 100 тыс. ополченцев. Учитывая отдельные
группы войск, находившиеся невдалеке от Тарутина, П. А.
Жилин определяет общую численность войск Кутузова к моменту
начала контрнаступления приблизительно в 240 тыс. человек.
Огромная работа была проведена и по увеличению числа и
активности партизанских отрядов, подвозу оружия и снаряжений.
Недаром, характеризуя тарутинский период, Кутузов писал:
«Каждый день, проведенный нами в этой позиции, был золотым
днем для меня и для войск, и мы хорошо им воспользовались».
6(18) октября корпус Мюрата был атакован русскими
43

войсками одновременно с правого и левого флангов. Потеряв
около 3 тыс. человек, Мюрат отступил. Выводы из этого факта
Наполеон сделал немедленно. 7(19) октября, после 36-дневного
пребывания в Москве, французская армия оставила русскую
столицу.
С отступлением французских войск связан второй этап
уничтожения Москвы. Специально оставленная на короткий срок
в Москве группа войск под начальством маршала Э.-А. Мортье
получает приказ Наполеона подорвать заранее минированные
стены и башни Кремля, поджечь дворец и все общественные
здания, кроме Воспитательного дома, превращенного в лазарет
для французских солдат. В ночь с 8 на 9 октября начались
взрывы. Взлетели на воздух три башни Кремля с набережной
стороны, арсенал, до половины обвалилась угловая башня,
осыпался верх Никольских ворот, сгорел дворец, выгорела
Грановитая' палата, пострадали соборы. Но благодаря
бдительности московских патриотов, перерезавших фитили, и дождю,
подмочившему в ряде мест мины, полностью осуществить план
уничтожения Кремля и других уцелевших зданий города
французам не удалось.
Тем временем французская армия двигалась по Калужской
дороге для того, чтобы через Калугу прорваться обратно к
Смоленску. Именно к Смоленску, где имелись запасы, где должны
были быть сконцентрированы огромные продовольственные
магазины, мог следовать Наполеон, оставляя Москву.
Движение к югу было бы столь же бессмысленным, как дальнейшее
пребывание в Москве. Провиант там также надо было бы
добывать при помощи фуражиров, что для столь обширной
армии было делом немыслимым. Наполеон должен был идти
туда, где у него уже имелись запасы, на Смоленск, где вместе
с тем была меньше и опасность разрыва коммуникационных
линий. Но из двух путей, которыми возможно было движение
из Москвы в Смоленск, Наполеон, естественно, избирал не тот
путь, по которому он двигался к Москве, а другой, через
Калугу, еще не опустошенный войной, где можно было
рассчитывать на имевшееся у местного населения продовольствие и
созданные для русской армии запасы.
7(19) октября вечером французская армия достигла
расположенного по Старокалужской дороге с. Троицкое, где была
устроена дневка. Русская армия все еще находилась на
тарутинской позиции. Тогда Наполеон перешел на Новокалужскую
дорогу, намереваясь захватить Боровск, Малоярославец,
Калугу.
11(23) октября, получив полные сведения о движении
французской армии в Калужском направлении, Кутузов
предпринял свой знаменитый переход от Тарутина к Малоярославцу,
наперерез двигающейся туда же армии Наполеона. Это был
гениальный маневр, который во много раз облегчил борьбу
русского народа с Наполеоном.
44

Впереди русской армии шли казачьи части Платова и
корпус Дохтурова, которые прибыли к Малоярославцу в тот
момент, когда туда же подошли передовые французские
отряды. 12(24) октября у Малоярославца завязался ожесточенный
бой. Прибывавшие русские и французские части вливались в
ряды сражавшихся по мере подхода к городу. Соотношение сил
неоднократно менялось, и Малоярославец восемь раз
переходил из рук в руки. Но задача сражения решалась не взятием
этого небольшого городка. Бой должен был наметить
дальнейшее направление движения французской армии, идти ли ей
к Смоленску через Калугу, как хотел Наполеон, или через
Можайск, т. е. по ее старому пути, как этого хотел Кутузов.
После восьмой атаки Малоярославец остался за
французами. Но Кутузов, совершив за ночь с 12(24) на 13(25) октября
искусное обходное движение, занял позиции в двух с
половиной верстах от города и тем самым загородил Наполеону
дорогу на Калугу. В результате перед Наполеоном вновь встала
необходимость бороться за путь к Калуге.
13(25) октября обе стороны, готовясь к предстоящей
схватке, не предпринимали решительных действий. На другой день,
14(26) октября, вместо того чтобы вновь дать бон русской
армии, которую он как будто заставил отступить, Наполеон
начал продвижение к Верее для того, чтобы вернуться к
Можайску. С этого момента русская армия переходит в
контрнаступление.
Когда Кутузов окончательно убедился в том, что Наполеон
действительно следует к Можайску, он предпринял маневр,
параллельный движению отступающей французской армии.
Казачьи отряды и партизаны гнали назад к Смоленску
отступающего неприятеля, а тем временем русская армия
продвигалась вперед по тем путям, где у нее имелись припасы.
Наполеон отходил с максимальной быстротой. 19(31)
октября он был уже в Вязьме, несмотря на то, что вся французская
армия превратилась теперь в пехоту; артиллерия потеряла
большинство орудий, кавалерия значительную часть лошадей.
Корпус Даву, находившийся в арьергарде, нес наиболее
тяжелые потери от казачьих частей, преследовавших французскую
армию по пятам.
28 октября (9 ноября) Наполеон был в Смоленске. Но
возвращение в этот город, куда Наполеон довел, несмотря на
полученные им подкрепления, только 60 тыс. человек, из 100 тыс.
выступивших из Москвы, сулило новые разочарования. Запасы
в Смоленске были незначительны. При самых скудных выдачах
их могло хватить лишь на несколько дней.
В Смоленске, помимо голода, реальной стала угроза обхода
с тыла армией П. X. Витгенштейна, прикрывавшей ранее
Петербург, и дунайской армией П. В. Чичагова, следующими
наперерез Наполеону. Обход грозил и со стороны армии
Кутузова, продвигавшейся к Мстиславльской дороге. Наполеон
45

решил идти дальше — в Белоруссию и Польшу. После
5-дневного пребывания в Смоленске французская армия, сжимаемая
кольцом русских войск, продолжала свое отступление.
Из Смоленска Наполеон направил свою армию четырьмя
колоннами, что чуть было не привело к катастрофе под
Красным. Французская армия оказалась растянутой почти на
100 км. В арьергарде шел корпус Нея, насчитывавший около
8 тыс. человек. За ним следовало почти столько же безоружных
солдат. 3(15) ноября у Красного отряд Милорадовича,
бывший на правом фланге русской армии, продвигавшейся
параллельно следованию французов, вышел на Смоленскую дорогу,
когда по ней шла старая гвардия Наполеона. После сильного
артиллерийского огня Милорадович начал атаку и захватил
в плен 2 тыс. человек и 11 орудий.
Учитывая опасность новых атак русских войск, особенно
в момент, когда его армия так растянута, Наполеон 4(16)
ноября приостановил дальнейшее продвижение вперед, дожидаясь
концентрации всех своих сил в Красном. Предварительно,
в ночь с 3(15) на 4(16) ноября Наполеон решился на
контратаку против русских и бросил в нее дивизию молодой
гвардии. В результате часть русских сил несколько отступила. Но
когда 4(16) ноября корпус Е. Богарне попытался пойти на
соединение с Наполеоном, он был отброшен Милорадовичем,
потеряв 2 тыс. человек и все 17 орудий, которые у него
имелись. Только обходными путями, под прикрытием ночи Богарне
удалось пробиться в Красное.
Теперь опасность быть отрезанными угрожала корпусам
Даву и Нея. Кутузовская армия, совместно с авангардом
Милорадовича, в три раза превышала по численности
наполеоновские силы. Но, несмотря на это, Наполеон решил сам пойти
навстречу Даву. Спасти корпус Даву удалось только ценой
огромных потерь, но ожидать корпус Нея Наполеон уже не мог.
Приходилось спешить, ибо с юга подходила армия Тормасова,
которая могла отрезать вовсе путь к отступлению. Ней
прорвался к Наполеону только у Орши, сохранив из 3-тысячного
корпуса всего около 800 солдат.
Из Орши Наполеон взял курс на Борисов, в районе
которого он предполагал переправиться через р. Березину. Именно
здесь Наполеон думал вырваться из кольца русской армии, но
именно здесь русское командование предполагало это кольцо
сомкнуть окончательно. У Борисова Наполеону по заранее
выработанному плану должны были заградить дорогу
дунайская армия Чичагова и северная армия Витгенштейна, шедшая
из Полоцка. В итоге Наполеон, по пятам которого следовала
кутузовская армия, должен был очутиться в мешке.
10(22) ноября, находясь еще в 85 верстах от Борисова,
Наполеон узнал, что Борисов занят армией Чичагова. Таким
образом, французской армии, правда, несколько усиленной
корпусами Виктора и Удино, действовавших ранее в петербургском
46

направлении, предстояло вооруженным путем проложить дорогу
к отступлению. Спасение заключалось для Наполеона в
молниеносном выполнении намеченных им операций. Переправу
через Березину следовало закончить до того момента, когда
Чичагов соединится со спешащим к нему на помощь
Витгенштейном, и до приближения кутузовских частей.
Маршал Удино, разбив авангард Чичагова, заставил его
оставить Борисов и переправиться на правый берег Березины.
Борисов был занят французскими войсками I2(24) ноября,
когда передовые части армии Витгенштейна начинали уже теснить
корпус Виктора. Все три русских армии были почти у цели, но
Наполеону удалось предотвратить их объединение, что и дало
ему возможность осуществить эту труднейшую переправу.
Чичагов, который непосредственно угрожал переправляющейся
через реку армии, рядом ложных демонстраций французских
частей был обманут и отвлечен от пункта, намеченного для
действительной переправы. Отправившись вниз по реке,
Чичагов прибыл к Шабашевичам в ночь с 13 на 14 ноября, как раз
в то время, когда у Студянки, т. е. в верхнем течении реки,
французы начали возводить два моста для переправы.
Наполеону приходилось спешить, ибо платовские части,
шедшие в авангарде Кутузова, начинали теснить французские
арьергарды, а Витгенштейн — части Виктора. В час дня 14(26)
ноября по одному из мостов уже началась переправа
французской армии. Наскоро сооруженный мост был недостаточно
прочен: скрепы рвались, бревна рассыпались. Это приостановило
переправу до 4 часов дня, когда началась переправа и по
второму мосту, также неоднократно прерывавшаяся. Между тем
Чичагов провел этот день у Шабашевичей, дожидаясь, когда
Наполеон начнет переправу, и рассчитывая, что движение
французских войск у Студянки -есть только демонстрация
с целью отвлечь его внимание.
Переправа продолжалась и весь следующий день,
н к 16(28) ноября почти вся армия Наполеона, за
исключением корпуса Виктора, прикрывавшего переправу от
приближавшегося Витгенштейна, находилась на правом берегу
Березины.
Еще с вечера 15(27) ноября к месту переправы начали
подходить значительные толпы отставших французских солдат,
расположившихся в ближайшем лесу. Когда началась
переброска на другой берег обозов, выстрелы подходивших частей
Витгенштейна вывели всю эту многотысячную толпу из
состояния оцепенения, в котором она находилась. Все сразу
бросились к мостам, где образовалось невероятное скопление. Люди,
лошади, повозки — все перемешалось. Образовалась пробка,
которая совсем приостановила переправу. Виктору пришлось
прокладывать себе путь к отступлению при помощи оружия,
применяемого против своих же. В это время рухнул один мост,
увлекая за собой людей, лошадей, повозки. А когда Виктор
47

был на правом берегу, по приказу Наполеона второй мост был
зажжен, дабы не дать возможности Витгенштейну
немедленно начать преследование отступающей французской
армии.
Березинская переправа была наиболее трагическим
моментом для французской армии во время ее отступления.
«Ужасное зрелище,— рассказывает П. В. Чичагов,— представилось
нам, когда мы 17 ноября пришли на то место, которое
накануне занимал неприятель и которое он только что оставил:
земля была покрыта трупами убитых и замерзших людей; они
лежали в разных положениях. Крестьянские избы везде были
ими переполнены, река была запружена множеством
утонувших пехотинцев, женщин и детей; около мостов валялись целые
эскадроны, которые бросились в реку. Среди этих трупов,
возвышавшихся над поверхностью воды, видны были стоявшие,
как статуи, окоченелые кавалеристы на лошадях в том
положении, в каком застала их смерть». Когда очищали это место,
здесь было сожжено до 24 тыс. трупов.
Впоследствии много горьких упреков было сделано по
адресу Чичагова, Витгенштейна и даже Кутузова, «выпустивших»
Наполеона у Березины. Какие же обстоятельства позволили
Наполеону вырваться из мешка, который готовился ему у
Березины?
Дело в том, что план окружения Наполеона у Березины
был кабинетным планом, построенным на расчете объединения
двух армий в определенном месте и в определенное время, без
учета тех неожиданностей, которые всегда могут иметь место
в условиях войны. Поражение Чичагова под Борисовым
заставило его отступить и тем самым открыло Наполеону
возможность начать переправу. Витгенштейн задержался в пути, и это
дало возможность переправу закончить.
23 ноября (5 декабря) в Сморгони Наполеон покинул
остатки своей армии. Он тайно пробирался во Францию, все еще
лелея мысль начать новую войну с Россией, если не для того,
чтобы сокрушить ее, то хотя бы для того, чтобы сохранить свое
господство в Европе. По пути в Париж он встретил ехавшего
к нему министра Г.-Б. Маре. «В каком положении армия?» —
спросил Маре Наполеона. «Армии больше нет»,— ответил ему
император.
Армии действительно больше не существовало. Из 600 тыс.
человек, переброшенных Наполеоном в Россию, возвратилось
различными путями на родину не более 30 тыс. человек.
Победа России в Отечественной войне 1812 г. определялась
тем, что блестящее искусство русских полководцев опиралось
на мощный национальный подъем народных масс, вставших на
защиту своей родины. «Я счастлив, предводительствуя
русскими,— писал Кутузов в письме к калужанам.— Но какой
полководец не поражал врагов, подобно мне с сим мужественным
народом?»
48

Это была народная война в полном смысле этого слова.
ЛЛ прав был декабрист И. Д. Якушкин, указывая, что «все
распоряжения и усилия правительства были бы недостаточны,
чтобы изгнать вторгшихся в Россию галлов и с ними двунадесять
языцы, если бы народ по-прежнему остался в оцепенении».
Вместе с русским народом героически боролись с
захватчиками и другие народы России: украинцы, белорусы, литовцы,—
действуя как в рядах регулярных частей, так и в партизанских
отрядах.
Партизанское движение возникло стихийно, сразу после
перехода противником русской границы. Наряду с этими
крестьянскими партизанскими отрядами по инициативе
командования уже в ходе войны был создан ряд партизанских
отрядов, укомплектованных преимущественно казаками. Эти группы,
часто отрывавшиеся на долгое время от основных частей,
неотступно следовали за неприятелем, появлялись у него в тылу,
расправлялись с отставшими, имея главной задачей ведение
разведывательной службы. Именно эти партизанские отряды
первыми обнаружили уход Наполеона из Москвы, а затем
постоянно информировали Кутузова о переходах неприятеля во
время «параллельного движения» русской армии. Они
неоднократно перехватывали переписку Наполеона, доставляя
русской армии ценнейшие сведения.
Первый такой партизанский отряд, как мы уже отмечали,
был создан подполковником Ахтырского гусарского полка
Денисом Давыдовым за несколько дней до Бородинского
сражения. Действуя вначале на главной дороге, Давыдов после
Бородина свернул со своим отрядом на Калужскую дорогу, где
совершал налеты на обозы и небольшие отряды неприятеля,
и, забираясь глубоко во французский тыл, деятельно вел
разведывательную службу. Впоследствии Давыдов присоединил
к своему отряду два казачьих полка, с которыми нападал уже
на значительные отряды французов, захватывая по несколько
сот пленных одновременно.
После удач Давыдова Кутузов создал еще несколько
партизанских отрядов подобного типа. Когда главные силы русской
армии были в Тарутине, партизанские отряды действовали
почти во всех направлениях: Д. В. Давыдов — на Калужской и на
Смоленской дорогах, добираясь чуть ли не до Вязьмы, отряд
Вадбольского — около Можайска, отряды Ф. Ф. Вннценгероде,
А. С. Фигнера и А. Н. Сеславина — под Москвой, отряд
М. А. Фонвизина — возле Боровска, отряд Н. Д. Кудашева —
на Серпуховской дороге и др. Французская армия оказалась
окруженной целой сетью партизанских отрядов,
сформированных Кутузовым, деятельность которых особенно возросла после
отступления французов из Москвы.
Еще большее значение в разгроме неприятеля имели
партизанские отряды, созданные крестьянами. Во главе такого
отряда стоял обычно либо кто-нибудь из крестьян, либо отставший
4 i29J
49

или отслуживший свой срок солдат. Крестьянские отряды
иногда действовали совместно с партизанскими отрядами
Давыдова, Фигнера, Сеславина и др., но в большинстве случаев
боролись самостоятельно. Для отступающих французов они
представляли особенную опасность. Казачьих отрядов, созданных
русским командованием, было в конце концов не так уж много,
крестьянских же отрядов было столько, сколько было деревень
на пути следования французов, которые в поисках
продовольствия рисковали свернуть с главного пути. Впрочем, не спасало
французов и движение по главной магистрали, ибо и здесь
небольшие французские отряды подвергались нападениям со
стороны партизан.
Каждая деревня была крепостью, а если приближающихся
французских фуражиров или отставший отряд не встречали
сразу в штыки, то это означало, что готовится ловушка. Давыдов
в своих записках рассказывает, что всюду в тылу у неприятеля
он встречал готовых к отпору крестьян. «В каждом селении
ворота были заперты, при них стояли стар и млад с вилами,
кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным
оружием».
Деятельность каждого из крестьянских отрядов была
территориально ограничена своим районом, но их повсеместное
распространение приводило к тому, что весь занятый неприятелем
край оказался охваченным партизанским движением. Именно
благодаря этому движению оказалась столь успешной
деятельность партизанских отрядов, организованных из казачьих и
кавалерийских частей, ибо они находили себе в тылу у неприятеля
организованных и готовых к действиям помощников.
На всем пути следования французской армии крестьяне
играли активную роль в борьбе с врагом. В Рудском округе
в каждом селении при приближении неприятеля крестьяне
сзывались вестовым колоколом. Тысячные толпы вооруженных кто
чем мог крестьян выходили навстречу французам. Как
свидетельствует «Полное собрание анекдотов достопамятнейшей
войны России с французами», «воины-поселяне», т. е.
партизаны, «ополчались единодушием и вооружаясь кто чем мог,
отважно нападали на неприятельские отряды и из оных
истребили более тысячи человек, кроме пленных, взятых казаками
при помощи воинов-поселян. Наконец, октября 11-го — тысяча
пятьсот русских воинов-поселян, пристав к казакам,
способствовали к последнему изгнанию врагов из Рудской
округи».
В Звенигородском, Бронницком и других районах
наблюдалась аналогичная картина. В Звенигородском округе
крестьянами было убито и взято в плен более 2 тыс. французов. Вос-
кресенск отстояли от французов сами жители города вместе
с крестьянами окрестных деревень. В Бронницком округе
крестьяне окружили и взяли в плен французский отряд,
насчитывавший 700 человек.
60

Многие партизанские отряды крестьян получили широкую
известность. Таковы, например, отряды Самуся, Герасима
Курина, драгуна Четвертакова. Солдат Самусь, настоящее имя
которого было Федор Потапов, служил в Елизаветградском
гусарском полку. Во время одной из стычек при продвижении
французов к Москве Самусь был тяжело ранен и затем скрыт
крестьянами одной из деревень. После выздоровления Самусь
организовал в тылу у неприятеля партизанский отряд. Почти
ежедневно этот отряд ходил на «сшибки», т. е. в атаку на
неприятеля. Его численность в конце концов превысила 3 тыс.
человек. Отряд за счет французов прекрасно вооружился
и имел даже пушку. 200 человек были экипированы в форму
французских кирасир. В общей сложности этот отряд
уничтожил более 3 тыс. французов и захватил огромное количество
всевозможных припасов. В отряде была разработана
специальная сигнализация (колокола и маяки), при помощи которой
крестьяне узнавали, в каком количестве, пешком или верхом
им надо выходить из леса на сражение с неприятелем.
Отряд Герасима Курина, крестьянина с. Павлово
Богородского уезда, насчитывал 5800 человек, из которых 500 были на
лошадях. 1(13) октября Курин у с. Павлово дал настоящее
сражение сильному отряду французских фуражиров. Во время
боя отряд Курина был разделен на три колонны. Во главе
каждой стоял отдельный командир. В то время, когда одна
колонна действовала открыто против французской кавалерии, другие
ударили в тыл. Отряд Герасима Курина одержал полную
победу.
Ермолай Четвертаков, который был рядовым Киевского
драгунского полка, находился в арьергарде отступающей армии.
У Царева-Займища под Четвертаковым была смертельно
ранена лошадь, и он попал в плен. Через несколько дней ему
удалось бежать и скрыться в одной из деревень. Задумав создать
партизанский отряд, Четвертаков начал свою деятельность,
располагая лишь 50 партизанами. Но после первых успехов число
их начало расти с необычайной быстротой. Отряд Четвертакова
действовал в районе Гжатска. Вдоль границы района были
расставлены постоянные пикеты, которые должны были отражать
мелкие отряды неприятеля и сообщать в «главную квартиру»
Четвертакова о приближении крупных его подразделений.
Партизанский отряд Четвертакова закончил свою деятельность
лишь после того, как французская армия отступила далеко от
Гжатска.
Замечательный героизм проявили в этой войне русские жен-
шины. Участие крестьянок в борьбе против иноземного
нашествия вместе со своими мужьями и братьями было рядовым
явлением. В Боровске девушки сражались с французами.
Пленных в Калугу неоднократно доставляли крестьянки. В октябре
1812 г. Кутузов, донося Александру о героизме крестьян
Калужской и Московской губерний «в бурное время неприятельского
51

в оных пребывания», отмечал при этом и героизм
женщин.
Царское правительство не только не поддерживало
народной войны, но всячески пыталось затормозить ее развитие.
Александр, равно как и все дворянство, понимал, что та сила,
которая сегодня обрушивается против Наполеона, завтра может
обратиться совсем в другую сторону.
Однако по самому объективному положению вещей
правящие круги России не могли лишь отрицательно относиться
к идее народной войны. Они вынуждены были в известной мере
идти ей навстречу по ряду обстоятельств, из которых на первом
месте стояла потребность в создании массовых вооруженных
сил. Очевидным было также то, что наибольший успех в
отражении империалистического натиска Наполеона имел место
лишь там, где на защиту отечества поднимался сам народ и где
он получал возможности для самостоятельного действия.
Борьба испанцев против наполеоновского нашествия стала весьма
популярной в России в самых различных кругах ее населения.
«Наполеоново торжество продолжится, пока он будет воевать
с армиями, а не с народом»,— так коротко и точно
сформулировал один из участников Отечественной войны 1812 г. А. А.
Шаховской широко распространенное среди дворян (включая
и правящие круги) мнение. Отсюда у правительства
Александра I возникла задача чрезвычайной сложности: не только не
отстраняться от народной войны, но в известной мере ее
возбуждать и поддерживать при условии лишения ее всякого
антикрепостнического начала. Более того, заманчивой и
реальной казалась перспектива насытить народную войну лозунгами
крепостническо-охранительного содержания: о «единении царя
с народом», о «нерушимости союза сословий», о «несокрушимой
верности народа царю и православной церкви», и т. д.
Возглавляемая царем народная война, по мысли реакционеров, могла
Сы послужить упрочению их власти и продемонстрировать
взволнованному революционными бурями миру твердую силу
феодальной монархии на востоке Европы.
Идея «народной войны» в ее реакционной интерпретации
нашла свое отчетливое выражение в официальных документах
об организации ополчений, начиная с одновременно вышедших
«Воззвания к жителям Москвы» и манифеста 6(18) июля
1812 г. В них делалась попытка популяризировать идею о
«народной войне», развертывающейся под знаменем самодержавия
и православной церкви.
Обращение к народному самосознанию и стремление
возбудить народную активность противоречили всей
политико-идеологической основе феодально-самодержавного строя и уже по
одному этому официальные воззвания действовали
возбуждающе на передовые круги общественности. Интерес к ним тем
более усиливался, что по самой логике вещей призыв к защите
родины ассоциировался у современников с признанием граж-
52

данского достоинства людей из народа, вел к мысли об отмене
крепостного состояния. Поэтому правительство с большой
опаской подходило к созыву ополчения и к его вооружению, боясь
скопления вооруженных крестьянских масс.
Один современник писал в письме по поводу созыва
ополчения, что правительство колеблется, ибо «боится развязать
руки». Боязнь повторения восстания, аналогичного движению
Пугачева, красной нитью проходит через все мероприятия
правительства при созыве народного ополчения.
Но неудачи первых дней войны и отступление русской
армии заставили правительство решиться на созыв ополчения.
Манифест 6(18) июля не оговаривал в точности количества
выставляемых ратников, предполагая, однако, созыв ополчения
по всем губерниям. Но уже манифест 18(30) июля ограничивал
созыв ополчения лишь шестнадцатью губерниями. Ведущая
роль в ополчении должна была принадлежать дворянству, но
современники не случайно называли его «дворянским
ополчением без дворян».
Значительная часть дворянства всячески пыталась
освободиться как от финансовых тягот, связанных с созывом
ополчения, так и от непосредственного в нем участия. Об этом
свидетельствуют даже современники-дворяне, которых никак нельзя
заподозрить в тенденциозности. Князь С. Г. Волконский
рассказывает о своем ответе Александру, когда тот его спросил
о настроении дворянского сословия: «Государь! — сказал я
ему,— стыжусь, что принадлежу к нему — было много слов, а на
деле ничего». Это же фиксирует и А. С. Пушкин в «Рослав-
леве»: «Все закричали о Пожарском и Минине и стали пропо-
ведывать народную войну, собираясь на долгих отправиться
в саратовские губернии».
Поступки дворян-патриотов, вроде Дмитриева-Мамонова
и немногих других, жертвовавших почти всем своим наличным
капиталом для создания ополчения, вызывали насмешку,
издевательства. А. С. Пушкин в том же «Рославлеве» показывает
это весьма едко. Он как бы вскользь сообщает, что некоторые
«маменьки», узнав о пожертвованиях Мамонова, сразу
заметили, что «граф уж не такой завидный жених», а один молодой
дворянин, как бы подчеркивая всю глупость поведения
Мамонова, заявил, что у него имеется на 30 000 р. долгов и что он
бы их с готовностью пожертвовал «на алтарь отечества».
Интерес к ополчению проявился в широких дворянских
кругах тогда, когда война уже закончилась и можно было на этом
деле хорошо заработать. Актер М. С. Щепкин передает в своих
записках весьма характерный разговор в дворянской гостиной,
имевший место вскоре по окончании войны. «Вообразите, какое
счастье Ивану Васильевичу: он отдавал в ополчение 9 человек,
а возвратился всего I. Так что он получил 8 рекрутских
квитанций и все продал по 3 тысячи, а я отдала 26 человек, и на
мою беду все возвратились. Такое несчастье».
53

А пока шла война, помещики старались сдать в ополчение
как можно меньше ненужных в хозяйстве крестьян, а главное,
стремились отделаться от необходимости самим участвовать
в ополчении.
Лишь небольшая часть дворянства, среди которой были
и будущие декабристы, принимала активное участие в
ополчении. Вся тяжесть ополчения, таким образом, легла на
крестьянство. Крестьянское ополчение, несмотря на тяжелые потери
из-за плохого снабжения, обмундирования и высокого процента
людей, негодных к военной службе, сыграло огромную роль
в борьбе с армией Наполеона.
Стойкость и героизм, прославившие в этой войне русские
регулярные части и отряды партизан, были проявлены и
ополченцами. Английский советник при русской армии Р. Вильсон,
человек, склонный отмечать больше недостатки русских, чем их
достоинства, дал такую высокую оценку народному ополчению:
«Я видел милицию,— пишет Вильсон,— которая со своими
пиками выходит на сражение с такою же уверенностью, как
и регулярно вооруженные войска, и возвращается с добычею,
взятою у убитых, раненых и захваченных ими неприятелей.
До сих пор ни одного случая, чтобы они уходили с постов
своих, и многие действуют в третьих рядах линейной
пехоты».
Что же заставляло русских крестьян и солдат, этих
крестьян в мундирах, с таким героизмом отстаивать свою родину,
которая была им мачехой?
Дворянской историографией этот вопрос разрешается
весьма просто. А. И. Михайловский-Данилевский, автор одной из
первых работ, посвященных 1812 г., труд которого
редактировался самим Николаем I, пишет, что в момент войны «мысли всех
соединялись в общем порыве отстоять целость государства.
Но главным двигателем,— подчеркивает Данилевский,— было
дворянство». Крестьяне, по его мнению, поднимались на борьбу
с Наполеоном во имя защиты престола и его основной опоры —
российского дворянства. Данилевский особо подчеркивает, что
крестьяне в 1812 г. обнаружили «самую возвышенную
преданность, самое слепое повиновение и трогательные примеры
привязанности к помещикам». Эта точка зрения всячески
поддерживалась официальной историографией до последних дней
российского самодержавия. Однако при этом приходилось
оставлять незамеченными как те события, которые происходили во
время войны, так и те, которые развернулись после ее
окончания. Многочисленные восстания крестьян против помещиков,
многочисленные убийства помещиков, которые имели место в этот
же период,— все это опускалось в целях доказательства правоты
тезиса о «единении» помещиков и крестьян.
Схему дворянской историографии явно путало и то
движение, которое развернулось среди бывших ополченцев по окон-
64

чании войны, когда крестьяне, не выпуская нз рук
захваченного у врагов оружия, обращали его против «опоры престола» —
российского дворянства.
Однако многочисленные факты говорят о том, что для
крестьянства борьба с иностранным вторжением ничем не была
связана с преданностью своим помещикам. В патриотическом
движении русского народа в 1812 г. сочетались идеи свободы
родины и свободы личной. 1812 г. не только не
характеризовался «единением всех сословий», как это утверждали
правительственные манифесты и дворянские историки, но даже не
ознаменовался частным ослаблением крестьянского сопротивления
помещикам, как это отмечали (вследствие недостаточности
изученности материалов) некоторые советские историки. Более
того, в настоящее время в итоге значительной изыскательской
работы мы имеем полное основание утверждать, что 1812 г.
ознаменовался резким увеличением числа активных
крестьянских выступлений. Если в среднем за десятилетие,
предшествовавшее Отечественной войне, по новым подсчетам, было 199
крестьянских выступлений, т. е. в среднем по 20 выступлений
в год, го 1812 г., по тем же данным, дает увеличение в 3 раза,
т. е. 60 выступлений. Такого количества активных выступлений
в течение одного года не наблюдалось на протяжении всей
первой четверти XIX в. Даже 1818 и 1822 гг.— годы наивысшего
подъема крестьянских выступлений,— дают соответственно 40
и 46 выступлений. При этом следует учитывать неполноту
и этих новых подсчетов, поскольку данные о части
крестьянских выступлений в прифронтовой полосе могли не отложиться
ни в местных, ни в центральных архивах, так как они нередко
подавлялись с помощью отрядов, выделяемых военным
командованием. Кроме того, мы не располагаем полными сведениями
о крестьянских выступлениях против помещиков, происходивших
на оккупированной территории. И все же у нас есть достаточно
оснований, чтобы утверждать, что антифеодальная борьба
в 1812 г. велась параллельно с войной против французов
и с одинаковой силой как на оккупированной территории, так
и в зоне военных действий и в далеком тылу.
Очень характерно в этом отношении восстание ополченцев
в декабре 1812 г. в г. Инсаре Пензенской губернии. Восстание
было вызвано хищениями со стороны командного состава.
Движение сразу приняло яркую антидворянскую окраску.
Арестовав командира полка и нескольких офицеров, крестьяне
всячески ругали дворян, которых, по их заявлению, следовало
повесить. Освободившись от своих командиров, ополченцы, однако,
не разбежались по деревням. Чувство ответственности за
судьбу своей страны, понимание опасности, которая ей угрожает со
стороны Наполеона, были велики среди восставших. На
следствии выяснилось, что, покончив с офицерами, они
намеревались отправиться всем ополчением в действующую армию,
явиться прямо на поле сражения и разбить здесь наголову
55

неприятеля. Это стремление голодных, раздетых и разутых
крестьян отправиться сразу после избиения офицеров-дворян
в бой против неприятеля в корне опровергает утверждение
дворянских историков, пытавшихся объяснить героизм русского
народа в войне 1812 г. единением всех сословий страны под
эгидой дворянства во имя сохранения «престола».
Имеются данные о восстаниях крестьян против помещиков
в оккупированной Минской губернии — в д. Кузевичи
Борисовского повета, где они, «подняв бунт, не явились на обычную
дворскую повинность», в имении Липск того же повета, где, по
сообщению подкомиссара Березинского кантона, уже нельзя
никакими «добрыми» средствами «привести возмутившихся
крестьян к послушанию и покорности».
В прифронтовых районах — в неоккупированной части
Смоленской губернии, в Рославльском и Ельнинском уездах, в
освобожденном Сычевском уезде—в сентябре—ноябре 1812 г.
«крестьяне начали выходить из повиновения», и для
подавления этих выступлений были даже использованы полки
калужского ополчения. В Волоколамском уезде Московской губернии
в сентябре 1812 г. расправа над восставшими крестьянами
возложена была на генерала Ф. Ф. Винценгероде, командовавшего
прикрытием на тверском направлении.
Значительные крестьянские выступления в тылу
происходили во Владимирской, Екатеринославской, Казанской,
Орловской, Петербургской, Эстляндской и других губерниях
Российской империи.
Но что же обусловило тот патриотический подъем
угнетенного крестьянства, который и привел к народной войне?
Буржуазная точка зрения на причины, заставившие
русского крестьянина выступить в защиту страны, где он был только
рабом, наиболее ярко сказалась в семитомнике «Отечественная
война и русское общество», изданном к столетию войны 1812 г.
Автор статьи «Народная война» Алексеев категорически
отрицает мысль о сознательной борьбе крестьян с Наполеоном во
имя защиты своей родины, своего отечества. «Но какое же
может быть отечество у раба?» — спрашивает автор. И далее,
цитируя современника события Д. П. Рунича: «...русский человек
защищал в 1812 г. не свои политические права. Он воевал для
того, чтобы истребить хищных зверей, пришедших пожрать его
овец и кур, опустошить его поля и житницы».
Это утверждение призвано было подтвердить
несвоевременность постановки вопроса о ликвидации крепостного права
в России. Если крестьяне руководствовались только узкоэгоис-
тическнми соображениями, как утверждал Рунич, то,
следовательно, вопрос о ликвидации крепостного права должен был
отпасть, так как никакой политической сознательности в войне
1812 г. крестьянство не проявило.
Несостоятельность этой точки зрения легко доказывается
многочисленными фактами. Процесс формирования русской
56

государственности, протекавший в ожесточенной борьбе с
внешним врагом, сформировал ту любовь к своей отчизне, к своей
родной земле, которая прежде всего проявлялась в глубоком
осознании своей ответственности за ее сохранение от
чужеземных захватчиков. В начале XIX в. это веками сложившееся
чувство ответственности за независимость своей родины уже
сочеталось с глубоким стремлением русского крестьянина
добиться и личной независимости.
Об убежденности русского крестьянина в том, что, спасая
страну от рабства внешнего, он завоевывает себе и
освобождение от рабства внутреннего, сохранился ряд авторитетных
свидетельств. Уже через пять недель после начала войны
в письме, датированном 19 июля 1812 г., Ф. Глинка писал: «Дух
пробуждается, души готовы. Народ просит воли, чтоб не
потерять вольности».
Позднее стремление крестьян завоевать свободу как один из
составных элементов патриотического подъема в 1812 г.
отмечалось А. С. Грибоедовым и многими участниками
декабристского движения. Достаточно сопоставить план незавершенной
драмы А. С. Грибоедова «1812 год», где поднявшийся на борьбу
за освобождение герой войны, ополченец М., возвратившись
«под палку господина», кончает жизнь самоубийством, с
письмом А. А. Бестужева из Петропавловской крепости, где он
повествует о ропоте ратников, заявлявших: «Мы проливали кровь...
а нас опять заставляют потеть на барщине, мы избавили
родину от тирана, а нас опять тиранят господа», чтобы убедиться
в тождественности мысли, положенной в основу этих весьма
различных повествований.
Наконец, те единичные документы, которые в дни войны
непосредственно вышли из крестьянской среды, тоже
свидетельствуют, что сами крестьяне свое участие в борьбе с
захватчиками расценивали как путь к освобождению от помещичьего
гнета. Так, крестьяне, приобретенные помещиком Яковлевым в
Вологодской губернии и предназначенные для переселения на его
заводы в Вятскую губернию, в своем прошении от 2 сентября
1812 г. писали: «Мы все, которые в силах, желаем к самому
государю идти в воинскую службу за отечество православной
христианской веры с усердием нашим, с тем только, хотя бы
наше селение не пусто было, а остались наследники наши на
старине, старики и малые дети наши были в казенном
ведомстве».
Но если жажда свободы действительно была одним из
компонентов, обусловивших превращение войны 1812 г. в войну
народную, то закономерно возникает вопрос: почему же
Наполеон не принял необходимых мер для ее предупреждения?
Опасения, что французская пропаганда окажет сильное
воздействие на крестьян и может привести к повсеместному
крестьянскому восстанию, были весьма распространены в
дворянской среде. Между тем Наполеон, как известно, не провозгласил
57

освобождения крестьян в России, и, более того, отдельные
попытки французских агентов представить завоевателей в
качестве освободителей в конечном счете не оказывали никакого
воздействия на широкие крестьянские массы.
Попытки объяснить причины, обусловившие полный отказ
Наполеона от кардинального разрешения крестьянского
вопроса, неоднократно предпринимались и современниками, и
историками. Наиболее убедительные соображения в этой связи
высказал генерал наполеоновской армии Дедем: «Наполеону
приписывали намерение,— писал он,— вызвать восстание
народа против дворянства и даже говорили, будто он принял к
этому меры. Но подобный образ действий шел слишком вразрез
с его личными интересами и его деспотической системой
правления, чтобы можно было этому поверить...»
Воюя с Россией, стремясь сделать ее послушным орудием
своей политики, Наполеон ни на минуту не терял надежды
помириться с русским правительством, а следовательно, с
русским помещиком. Наполеон неоднократно подчеркивал, что
с русским царем он ведет войну без всякого ожесточения.
Накануне войны Наполеон говорил А. И. Чернышеву об Александре:
«Моя преданность к нему не изменилась, вы можете его
уверить в том, сказав, что если суждено двум величайшим
державам в свете драться между собою из-за пустяков, я буду
воевать по-рыцарски, без всякой ненависти, без малейшего
озлобления и даже при удобном случае готов пригласить его
позавтракать вместе со мною на аванпостах». Эту же мысль Наполеон
полностью повторил и в письме, посланном Александру из
Москвы с отцом Герцена — И. А. Яковлевым, где он предлагал
заключить мир. «Я веду войну с вашим величеством без
всякого озлобления»,— писал Наполеон Александру. Но раз он не
терял надежды помириться с русским царем и с русским
дворянством, следовательно, он не мог покушаться на крепостное
право.
Но дело не только в этом. Наполеон сам боялся крестьян,
он боялся коснуться того вопроса, который неизбежно должен
был привести к крестьянской революции, к борьбе крестьян за
землю, за свою личную свободу. По примеру Испании
Наполеон знал, что борьба крестьян с иностранными захватчиками
нередко сочетается с борьбою против своих помещиков
и, в свою очередь, борьба крестьян за освобождение от
феодальной зависимости неизменно перерастает в борьбу против
иностранного вторжения.
В Москве был момент, когда Наполеон заколебался. Он
велел собрать ему для ознакомления материалы о пугачевском
восстании, но боязнь крестьянского движения взяла верх. «Он
был не творцом революций, но их усмирителем,— говорит о
Наполеоне французский историк Дрио,— у него было желание
порядка — никто никогда больше, чем он, не обладал чувством
и как бы инстинктом императорской власти, у него было что-то
58

вроде физического отвращения к народным движениям». Но
это было не отвращение, это был физический страх. Наполеон
боялся крестьянского движения, и он не сделал и не мог
сделать ничего для ликвидации крепостного права в России, так
как борьба с массовым народным движением была одной из
основных задач наполеоновской диктатуры. В конечном счете
«провозгласить свободу рабов в России» значило «вооружить»
не только «против нее», но опять-таки и против себя
«наибольшую часть» ее населения.
Эта неизбежность превращения войны против завоевателей,
вторгшихся на русскую землю, во всенародное дело
предопределила исход событий 1812 г. В воззвании к русской армии
М. И. Кутузов указывал, что «Наполеон был вынужден начать
отступление, не усматривая впереди ничего другого, как
продолжение ужасной народной войны, способной в короткое время
уничтожить всю его армию, видя в каждом жителе воина,
общую непреклонность на все его обольщения, решимость всех
сословий грудью стоять за любезное отечество».

ВОИНА 1813—1814 гг. И РОЛЬ РОССИИ
В ОСВОБОЖДЕНИИ НАРОДОВ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ
Характер войны 1813 г. Кутузов и продолжение
военных действий. Военные операции в первой половине
1813 г. Плесвицкое перемирие и осенняя кампания
1813 г. Война на территории Франции
25 декабря 1812 г. (6 января 1813 г.) специальный
манифест оповестил российских граждан об окончательном разгроме
армии Наполеона, полгода назад вторгнувшейся на
территорию России. Во второй половине декабря русские войска уже
располагались вдоль старой государственной границы. Но
очищение русской территории от полчищ завоевателя не означало
и не могло означать прекращения войны.
Необходимость продолжения военных действий уже на
территории соседних государств, оккупированных противником,
а затем и на его собственной определялось не только тем, что
российский царизм, имея агрессивные намерения, стремился
овладеть территорией бывшего Варшавского герцогства или
добивался реставрации династии Бурбонов во Франции.
История знает не мало случаев, когда в войнах,
определяемых эгоистическими интересами господствующего класса или
чисто династическими, решались общенародные интересы.
Именно так В. И. Ленин ставил вопрос в отношении
Балканской войны 1912—1913 гг. Он писал: «Какова историческая
причина того, что насущные вопросы Балкан решались войной,
руководимой буржуазными и династическими интересами?»1.
И в 1813 г., перенося военные действия за пределы русской
территории, царское правительство руководилось
эгоистическими, глубоко реакционными соображениями. Однако в ходе
войны русская армия разрешала общенародные интересы и несла
освобождение угнетенным народам Западной Европы. Для
России война 1813—1814 гг. явилась естественным
продолжением войны 1812 г. Могуществу Наполеона в Отечественной
войне 1812 г. был нанесен сокрушительный удар. Но прекраще-
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 38.
60

ние военных действий на старой русской границе создало бы
Наполеону передышку и дало бы ему возможность, на
некоторое во всяком случае время, сохранить свое господство в
Западной Европе.
Западная Европа в этом случае по-прежнему оставалась под
пятой Наполеона и, несмотря на растущее
национально-освободительное движение, без помощи извне вряд ли могла
рассчитывать на скорое освобождение. Людские резервы Наполеона
после войны 1812 г. окончательно исчерпаны не были. На полях
России была уничтожена часть французской армии. Это были
невосполнимые потери. Но, учитывая урон, понесенный русской
армией, следует признать, что и новая армия, которую
Наполеону удалось создать в 1813 г., по своей численности все еще
представляла для России серьезную угрозу. Уже в первые дни
войны на территории Пруссии он смог выставить против
союзников 200-тысячную армию и одновременно содержать до
70 тыс. солдат в крепостных гарнизонах на Эльбе, Одере и
других пунктах Германии.
Естественно, что в этих условиях русская армия дЛя
прочного закрепления своей границы на Немане должна была
переправиться через Рейн. Этого требовали и внешнеполитические
обстоятельства. В случае прекращения войны Россия оказалась
бы, как и в послетильзитский период, в условиях
международной изоляции.
Однако в исторической литературе войну 1813—1814 гг. не
редко отрывали от войны 1812 г., не учитывая того положения,
что победа, одержанная в 1812 г., требовала своего завершения
в плане ликвидации очага агрессии и что русская армия,
героически боровшаяся на полях Лейпцига и у стен Парижа,
выполняла великую миссию, закрепляя сохранение своей
самостоятельности и освобождая угнетенные народы Европы. В числе
доводов, приводившихся в качестве доказательств перенесения
войны на территорию Западной Европы для истинных
интересов России, обычно фигурировала ссылка на ту позицию,
которую в этом вопросе занял Кутузов.
В исторической литературе Кутузов длительное время
характеризовался как активный сторонник прекращения войны
с Наполеоном в момент достижения русскими войсками своей
старой границы и как убежденный противник перенесения
военных действий на территорию Западной Европы. Из мемуарных
источников, которые наиболее часто фигурируют в качестве
доказательства справедливости этой точки зрения, следует
назвать записки адмирала А. С. Шишкова, в которых он
характеризует Кутузова податливым и неспособным к отстаиванию
своих мнений человеком. Но мы знаем, что даже в 1805 г.,
когда авторитет и возможности Кутузова были не столь
значительны, как в последние годы его жизни, он достаточно
активно, хотя и безрезультатно, сопротивлялся решению
Александра I дать генеральное сражение под Аустерлицем. В 1811 г.
61

он сдал Рущук, хотя прекрасно знал, что это вызовет
нарекания в Петербурге; в 1812 г., вопреки воле царя, он решился на
оставление Москвы. Более того, судя даже по запискам
Шишкова, Кутузов не являлся убежденным противником
перенесения войны на территорию Западной Европы. На вопрос
Шишкова, какое зло может сделать Наполеон России, «сидя в своем
Париже», Кутузов ответил: «Нам, конечно, нет, но господство
его над другими державами, Австрией, Пруссией, Саксонией
и пр. останется тоже, какое доселе было».
В качестве документального подтверждения отрицательного
отношения Кутузова к перенесению военных действий на
территорию союзных с Наполеоном государств обычно ссылаются
на его письмо, отправленное царю 25 ноября (7 декабря)
1812 г. из Радошкевичей. В этом письме Кутузов сообщал о
своем решении приостановить движение главных сил русской
армии при достижении ими района Вильно, т. е. старой
государственной границы.
План этот действительно вызвал резкие возражения со
стороны Александра I, предложившего Кутузову немедленно
продвигаться вперед. Однако внимательный анализ письма
Кутузова из Радошкевичей, где впервые официально высказаны его
замыслы в отношении дальнейшего направления войны, явно
вскрывает полное несоответствие между содержанием этого
документа и теми выводами, которые обычно на его основе
делаются.
Перенесение войны за пределы России возможно было в трех
направлениях — австрийской границы, прусской границы и
границы Варшавского герцогства. Судя по письму из
Радошкевичей, переходить австрийскую границу Кутузов пока не
предполагал вовсе. Что касается прусской границы, то в отношении
ее перехода он требовал инструкций от царя. Останавливая же
главные силы в Вильно, он тем самым на некоторое время
задерживал и продвижение в Варшавское герцогство.
Предположения Кутузова вызывались рядом обстоятельств.
И Австрия, и Пруссия все еще формально состояли в союзе
с Наполеоном. Но в то же время позиция Пруссии внушала
реальные надежды на ее переход на сторону России и Англии.
Прусский король вел тайные переговоры с Александром I,
прусский корпус, действовавший в начале войны против России
в составе наполеоновской армии, отказался от дальнейшего
участия в военных операциях, а усилившееся в стране
национально-освободительное движение, в свою очередь, толкало
прусского короля на разрыв с Францией. Свое вхождение в
антинаполеоновскую коалицию прусский король оговаривал
вводом русских войск на территорию Пруссии, но вместе с тем он
стремился всячески отсрочить это мероприятие предъявлением
Наполеону ряда условий, до получения ответа на которые он
считал переход прусской границы русскими войсками излишним.
Зная о ходе этих переговоров, Кутузов, естественно, в отно-
62

шенин движения в направлении прусской границы запрашивал
инструкций у Александра.
Несколько иначе обстояло дело с Австрией. Фактически
Австрия из войны была уже выведена, но в антинаполеоновскую
коалицию не вовлечена. Дальнейшая позиция Австрии
определялась развитием военных действий на территории Западной
Европы. При той обстановке, которая сложилась к концу
1812 г., когда Австрия еще не решила вопроса, с кем для нее
воевать будет выгоднее — с Францией против России или
с Россией против Франции, переход русских через австрийскую
границу явился бы крупной политической ошибкой. Это
мероприятие могло бы вызвать активное выступление Австрии
против России. Исходя из этого, Кутузов, естественно, считал
необходимым остановить русские войска у австрийской границы, не
предпринимая пока в отношении Австрии никаких активных
действий.
На вопрос о том, как поступать в отношении Пруссии,
Александр не мог еще дать какого-либо конкретного ответа. «По
предмету же расположения нашего в Пруссии,— писал
Александр Кутузову,— вы получите вслед за сим подробное от меня
изъяснение». Предположения Кутузова о продвижении русских
войск на территорию Австрии не вызвали никаких возражений
со стороны Александра. «Правила, принятые нами в
рассуждении границ австрийских, я опробую»,— писал он в своем
ответе Кутузову.
Таким образом, уже в первом письме, где Кутузов касался
вопросов, связанных с продолжением военных действий после
достижения старой границы, он не выступал как
принципиальный противник перенесения военных действий за пределы
России; и если, исходя из конкретной политической обстановки,
Кутузов и считал нецелесообразным переход австрийской
границы, то в отношении прусской границы он испрашивал
инструкций, тем самым не отвергая подобной возможности. В этой
части расхождений между Кутузовым и Александром, по
существу, не было.
Расхождения во мнениях Александра I и Кутузова о
переходе границы сводятся, таким образом, к вопросу о вторжении
на территорию Варшавского герцогства, что и дало в
дальнейшем повод для утверждения о нежелании Кутузова вообще
продолжать войну против Наполеона. Но и в данной ситуации
позиция Кутузова определялась не принципиальными
соображениями, вызванными его нежеланием довести до конца разгром
наполеоновской армии и сокрушение наполеоновской империи.
1(13) декабря 1812 г., в период пребывания Кутузова
в Вильно, когда еще не было никаких сведений о том, как
встречены его первые предложения в Петербурге
(вышеприведенный ответ Александра на письмо Кутузова из Радошкевичей
был отправлен из Петербурга 2(14) декабря), в докладе на имя
царя он выступает с предложением безостановочного продвн-
63

жения значительной части сил до Вислы, т. е. с предложением
немедленного вторжения на территорию Варшавского
герцогства. Одновременно с этим Кутузов считает также необходимым
перенести военные действия на территорию Пруссии.
Сообщая Александру о своих последних предположениях
и отданных приказаниях, Кутузов писал: «...графу
Витгенштейну действовать против Макдональда, продолжая движение от
Неменчина, по правому берегу Вилни, к Ковно, переправиться
через Неман ниже сего города и идти к Гумбинену, стараясь
разбить Макдональда между Неманом и Прегелью, если он не
ускорит своего отступления... Если Макдональд успеет
отступить к Нижней Висле, то графу Витгенштейну остановиться для
наблюдения за ним у Алленштейна, а Чичагову направиться
через Тыкочнн и Венгров к Варшаве, на соединение с
корпусами Тормасова и Сакена». Что касается корпусов Тормасова
и Сакена, то им вначале предстояло преследовать австрийский
корпус Шварценберга, «пока он отступит в пределы Австрии,
но не переходить за них».
Итак, второй вариант плана, предложенный Кутузовым еще
до получения замечаний Александра на первый вариант,
предусматривая по-прежнему сохранение неприкосновенности
австрийской границы, вместе с тем предполагал уже весьма
глубокое вторжение как в Пруссию, так и в Варшавское герцогство.
Продвижение на территорию Восточной Пруссии частей
Витгенштейна (вначале к Гумбинену, а в случае отхода
французских войск к югу, до Алленштейна) и Чичагова во владения
Варшавского герцогства (Тыкочнн, Венгров, Варшава), куда
продвигаются после изгнания корпус Шварценберга и части
Тормасова и Сакена, имело своей задачей ликвидацию
наиболее сохранившей свою боеспособность группы Макдональда.
Маневр был задуман как окружение или в Восточной Пруссии
или в районе Варшавы в зависимости от направления, которое
будет избрано Макдональдом для отдыха. Но этот маневр
означал вместе с тем решительное перенесение военных действий
на территорию Западной Европы.
Таким образом, в этом проекте от 1(13) декабря 1812 г.
Кутузов без какого бы то ни было давления со стороны
Александра, совершенно не зная о реакции на его первое
предложение от 25 ноября (7 декабря), выступает как сторонник
продолжения войны с Наполеоном за пределами старой русской
границы и его окончательного сокрушения. Характерно, что
и в данном случае, как и в своем первом предположении о
дальнейшем ходе военных действий, Кутузов считает необходимым
задержать главные силы русской армии около старой границы
вплоть до их пополнения.
Но поскольку сведения, получаемые Кутузовым, о потерях
русской армии убитыми, ранеными, больными и отставшими
с каждым днем все очевиднее свидетельствовали о
невозможности сразу предпринять широкие наступательные операции,
64

Кутузов уже 2(14) декабря, на следующий день после
отправки Александру плана вторжения значительной части русских
войск в Восточную Пруссию и Варшавское герцогство, вносит
в него некоторые коррективы. В письме от 2 декабря Кутузов
сообщает, что преследование неприятеля продолжают казачьи
отряды, авангард дунайской армии и 1-го отдельного корпуса.
Чичагов и Витгенштейн получили приказание дать войскам
двухдневный отдых, а затем, дойдя до Немана, остановиться
на правом его берегу. Хотя из-за этого корректива вторжение
в Восточную Пруссию несколько задерживалось, но и в данном
случае война уже переносилась за пределы России и
разворачивалась на территории Варшавского герцогства.
Суммируя мнения Кутузова о дальнейших мероприятиях
после изгнания Наполеона из России, изложенные им в трех
письмах к царю, следует отметить, что ни в одном из них он не
выступает как противник перенесения военных действий за
пределы России. В первом письме он не исключал возможности
перехода через Прусскую границу, запрашивая лишь, в какой
мере для этого подготовлена уже дипломатическая почва. Во
втором письме он намечает одновременное продвижение как
в Восточной Пруссии, так и в Варшавском герцогстве. В
зависимости от обстановки, обстоятельств, возможностей,
стратегический замысел Кутузова менялся, но общая предпосылка —
война должна быть продолжена и перенесена на территорию
Западной Европы — оставалась неизменной.
Однако между Александром I и Кутузовым все же имелись
и в этот период весьма серьезные разногласия. Но касались
они не вопроса о перенесении военных действий за пределы
России, а того стратегического плана, которого следует
придерживаться при развертывании военных действий на территории
Западной Европы.
В основу стратегического плана Кутузова на 1813 г. были
положены те принципы, которыми он руководствовался в воине
1812 г. И это было вполне естественно, ибо вынужденный
отступательный маневр 1812 г. был лишь предпосылкой той
наступательной операции, которая была начата после оставления
Москвы и закончена взятием Парижа. Как и ранее, Кутузов
избегал сводить войну к одному сражению. Но если на первом
этапе войны 1812 г. эта задача разрешалась отступательным
маневром, то теперь, после перехода русской границы, ее
приходилось решать в процессе наступления уже иным путем.
Продвижение должно было вестись на нескольких
направлениях одновременно. В этом случае численное превосходство
противника, которое он еще сохранял благодаря вводу новых сил,
все же не давало ему возможности держать инициативу в своих
руках и свести кампанию к генеральному сражению.
Но вся суть кутузовского плана на 1813 г. не только
сводилась к тому, чтобы вести наступательные действия в разных
направлениях. Подобный маневр еще не гарантировал успеха.
5 2290
65

Секрет победы заключался в специфических формах
одновременно проводимой в разных пунктах наступательной операции.
Ввиду отсутствия значительных сил и резервов Кутузов до
определенного момента не ставил перед собой задачу быстрого
продвижения вперед, а увязывал его с реальными
возможностями закрепления на захваченной территории.
Безостановочное же движение вперед, на котором так
настаивал Александр, по мнению Кутузова, привело бы русскую
армию, действующую при чрезвычайно растянутых
коммуникациях, к такому же положению, в каком оказался Наполеон,
столь необдуманно дошедший до Москвы.
В одновременно написанных письмах в марте 1813 г., когда
русские войска были в районе Дрездена, Кутузов вполне
определенно высказал свое мнение по поводу характера операций
на территории Западной Европы. «Везде, где вы встретите
неприятеля слабее вас,— писал Кутузов Витгенштейну,— он
держаться не станет, и потому вы не в состоянии сделать ему
большого вреда; он будет отступать на главные силы и
усиливаться по мере своего отступления». В письме к Винцингероде
Кутузов развивает ту же мысль об опасности быстрого
продвижения вперед, подчеркивая, как тесно оно должно быть
увязано с подходом резервов. Только продвижение, которое могло
быть закреплено, только удар, который нанес бы противнику
чувствительный урон, в действительности его ослабил, а не
усилил, дав ему сконцентрировать на наиболее важных участках
свои силы, входили в замыслы Кутузова. Однако теперь, когда
военные действия были перенесены на территорию Западной
Европы, стратегический замысел Кутузова был призван решить
чисто военным путем не только планы сокрушения противника,
но и вопросы дипломатические.
К моменту перенесения военных действий за пределы
России на европейском континенте еще сохраняли свою силу две
коалиции, сложившиеся накануне войны 1812 г. Одна коалиция
объединяла Россию, Англию и Швецию, другая — Францию,
Пруссию и Австрию. Дипломатические усилия России и Англии
вовлечь эти два государства в антинаполеоновскую коалицию
не давали ощутимых результатов. Тайные переговоры с
Пруссией и Австрией затягивались, т. е. бывшие союзники
Наполеона выжидали время и стремились выяснить обстановку.
В этих условиях дипломатические задачи приходилось
решать военным путем, а успехи переговоров во многом
определяли стратегический замысел. Однако по отношению
к Пруссии и Австрии они должны были осуществляться
по-разному.
Вторжение на территорию Пруссии означало, что она в
самом непродолжительном времени из антирусской коалиции
переметнется в антифранцузскую. Непосредственная угроза со
стороны России, рост национально-освободительного движения
в самой Пруссии, наконец, столь вызывающая политика Напо-
66

леона по отношению к этому государству были тому надежной
порукой. Вступление войск в Австрию, как мы уже отмечали
выше, благодаря сильному австро-русскому антагонизму из-за
Ближнего Востока, непосредственной связи австрийской
царствующей фамилии с Наполеоном и слабому развитию
национально-освободительного движения могло привести к обратным
результатам и толкнуть Австрию, занимавшую в настоящее
время фактически позицию нейтралитета, на сторону Франции.
В связи с этим план Кутузова предусматривал активные
действия на территории Пруссии и Польши и одновременное
создание угрозы Австрии без посягательств на целостность ее
границ. Создание же фактической угрозы Австрии призвано
было повлиять на ее решение при выборе места на стороне той
или другой коалиции.
Эта попытка решения задач дипломатических чисто
военными средствами была связана со стремлением Кутузова
завершить разгром Наполеона «малой кровью» со стороны России,
учитывая потери, которые она понесла в 1812 г. Именно этим
путем Кутузов добивался равномерного участия в войне всех
европейских государств, не помышляя о выходе России из
войны и полном ее невмешательстве в европейские дела, что
неизбежно повлекло бы за собою потерю влияния на
международной арене.
Причины, которые, по мнению Кутузова, заставили Россию
перенести военные действия на территорию Западной Европы,
те стратегические принципы, которых он придерживался, и то
значение, которое имела эта война для распада антирусской
коалиции, очень ярко изложены самим фельдмаршалом в одном
его письме, написанном 28 марта (9 апреля) 1813 г. по дороге
к Дрездену.
В этом документе, адресованном Логину Ивановичу
Кутузову, в ответ на его письмо, где высказывались соображения
о нецелесообразности для России продолжать войну, когда враг
изгнан за пределы ее границ, Михаил Илларионович Кутузов
особо подчеркивает, что в этом случае Россию ожидала бы
новая война, причем такая, «какую вели в 1807 году», т. е. в
условиях полной международной изоляции.
Ввиду чрезвычайной важности этого документа и редкого
его использования в нашей литературе привожу его почти
полностью.
«Друг мой Логин Иванович,— писал фельдмаршал,—
получил от тебя такое письмо, на которое, конечно, отвечать
должно. Отдаление наше от границ наших, а с тем вместе и от
способов, может показаться нерасчетливым, особливо, если
исчислить расстояние от Немана к Эльбе и расстояние от Эльбы
к Рейну,— большие силы неприятельские могут нас встретить,
прежде нежели мы усилимся пребывающими из России
резервами. Вот что тебе и всем, может быть, представляется; но
ежели войти в обстоятельства и действия наши подробнее, ты
67

увидишь, что мы действуем за Эльбою легкими отрядами, из
которых (по качеству наших легких войск) ни один не
пропадет. Берлин занять было надобно, а занявши Берлин, как
оставить Саксонию и по изобилию ея и потому, чтобы отнять
у неприятеля сообщение с Польшею. Мекленбург и Ганзейские
города прибавляют нам способов. Я согласен, что отдаление от
границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы
остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую
вели в 1807 году. С Пруссиею союза бы не было, вся немецкая
земля служила бы неприятелю любыми и всеми способами,
в том числе и Австрия. Признаюсь, что заботливо быть так
отдаленну от резервов наших, но это затруднение
вознаграждается и прусскими войсками и тем, что шведская Померания
освобождена и шведам нечего больше делать, как действовать
в линии с нами... Прости мой друг, вот какие обстоятельства
нами водили...»
И вплоть до своей кончины, несмотря на возражения
Александра, настояния прусских генералов Г.-П. Блюхера и Г.-И.
Шарнгорста, Кутузов, не выпуская из своих рук руководства
армией, придерживался тех же стратегических принципов,
которые привели его к победе в 1812 г.
В заключение необходимо остановиться на происхождении
легенды о нежелании Кутузова продолжить войну и о его
противодействии перенесению военных операций на территорию
Западной Европы.
В первых работах, посвященных войне 1812 г.,— Д. Д. Ахша-
румова, Д. П. Бутурлина — отношение Кутузова к войне на
территории противника не затрагивается вовсе. Некоторые
соображения по этому вопросу мы находим в работе А. И.
Михайловского-Данилевского «Описание войны 1813 г.», которая
появилась в 1840 г. Автор не заявляет прямо, что Кутузов был
противником продолжения военных действий, но, противопоставляя
активность императора пассивности главнокомандующего
и умалчивая об истинных причинах их недовольства друг
другом, невольно приводит читателя к убеждению, что Кутузов
свою задачу ограничивал только преследованием частью сил
остатков армии Наполеона, не помышляя о переброске за
границу главных сил. Таким образом, войной во имя полного
уничтожения наполеоновской империи Россия и Европа всецело
якобы должны быть обязаны «гению» Александра.
Между тем всего за шесть лет до выхода этой работы тот
же А. И. Михайловский-Данилевский в «Записках о походе
1813 г.» по иному характеризует отношение Кутузова к
будущей войне: «Сначала князь Кутузов,— писал
Михайловский-Данилевский,— имел в виду быстро перенесть войну в Германию,
но, по обстоятельствам, изменил свое намерение, и в последние
дни жизни советовал не уходить далеко за Эльбу и не
разобщать сил наших».
Это положение принципиально отлично от той оценки, кото-
68

рая дана Кутузову позже в монографии, посвященной той же
войне. В первом случае Кутузов, в сущности, не стремится
перейти к наступательным действиям в Западной Европе, и его
позиция в данном вопросе резко противоположна позиции
Александра, который, «превышая современников великостью
помыслов», являлся единственным, кто понимал необходимость
и значение этой кампании. Во втором случае Кутузов
выступает как безусловный сторонник продолжения войны, но по ряду
обстоятельств до определенного времени он не считает
возможным быстрое продвижение вперед.
Подобная трансформация в оценке намерений Кутузова
в двух работах одного автора, может быть объяснена
специфическими условиями, в которых писалось одно из этих
сочинений.
В «Записках о походе 1813 г.» А. И.
Михайловский-Данилевский выступает как участник этой кампании, излагающий
все то, что он видел лично или с чем был знаком по документам,
бывшим у него в руках. Во втором случае
Михайловский-Данилевский создавал официальную историю войны 1813 г. «по
высочайшему повелению» Николая I. Ему надлежало поставить
Александра на пьедестал «спасителя» отечества и «спасителя»
Европы. Для того чтобы поднять значение Александра, надо
было умалить роль Кутузова. И если в изложении войны 1812 г.
сделать это полностью было невозможно, то те расхождения,
которые имелись между Кутузовым и императором в
отношении стратегического плана, при некотором замалчивании
давали возможность заслуги, связанные с освобождением Европы,
всецело приписать царю. Таков исходный момент этой легенды,
которая у Михайловского-Данилевского не выступает вполне
четко, но именно здесь впервые возникает в исторической
литературе.. Со временем она уже как нечто устоявшееся и
бесспорное получает все права гражданства. В работе М. И.
Богдановича, также написанной «по высочайшему повелению», уже без
каких-либо доказательств безапелляционно утверждается, что
Кутузов являлся противником продолжения войны на
территории Западной Европы. Это была грубая фальсификация, столь
типичная для дворянской историографии, призванная
превратить бездушного тирана в освободителя Европы.
В настоящее время, как справедливо отметил академик
А. Л. Нарочницкий в докладе на научной сессии, посвященной
150-летию освобождения Германии от наполеоновского ига,
«можно считать вполне доказанным, что М. И. Кутузов вовсе не
был противником западного похода и признавал его
необходимость».
1(13) января 1813 г. русские войска перешли границу, а во
второй половине января продвижение уже шло по трем
направлениям. На правом фланге войска П. X. Витгенштейна и М. И.
Платова продвигались к Мариенвердеру и Данцигу. В центре
П. В. Чичагов продвинулся к Торну. Левый фланг — главная ар-
69

мня и войска М. А. Милорадовича—направлялись к Плоцку
и Варшаве. Этим самым русские войска закреплялись на таком
оборонительном рубеже, как Висла, которая являлась первым
этапом наступательной операции. Здесь накапливались силы
для нового броска и выяснялась обстановка — нахождение
и численность сил противника и международная ситуация, т. е.
собирались данные для определения направления нового удара.
С другой стороны, нахождение русских войск в Восточной
Пруссии влияло на ускорение решения прусского правительства
о присоединении к антинаполеоиовской коалиции.
Одновременно с этим продвижение на территории Варшавского герцогства
уже сразу после перехода русскими войсками границы
приводило к тому, что они нависали на фланги той части австрийской
армии, которая была расположена лицом к русской границе.
И не случайным является то обстоятельство, что главная армия
в данном случае действует на левом фланге, непосредственно
угрожающем наиболее тяготеющей к Франции Австрийской
империи.
Следующим рубежом являлась р. Одер, движение к которой
окончательно предрешило позицию прусского правительства.
«Пруссия,— писал участник войны, будущий декабрист
М. А. Фонвизин,— более всех униженная и угнетенная
французским владычеством, первая с восторгом увидела русских как
своих избавителей». Отряды прусских добровольцев принимали
активное участие в борьбе с французскими захватчиками,
оказывая посильную помощь наступающим русским войскам.
С подходом к Одеру Кутузов поставил перед Витгенштейном
задачу овладения Берлином. В этих условиях, когда
значительная часть прусской территории была занята русскими
войсками, Пруссия официально заявила о разрыве дипломатических
отношений с Францией и 16(28) февраля 1813 г. заключила
с Россией союзный договор. Это было за 11 дней до занятия
русскими войсками Берлина, куда они вступили 27 фезраля
(11 марта) 1813 г. За Берлином последовали Бреславль, Дрезден
и другие города Германии вплоть до рубежа Эльбы. Но здесь
по приказанию Кутузова войска задержались до апреля.
С точки зрения дипломатической, присоединение Пруссии
к антинаполеоновской коалиции и выход русских войск к Эльбе
уже оказали сильное влияние на Австрию и усугубили
опасность одновременного прорыва на территорию Австрии в
случае ее выступления на стороне Наполеона. С военной же точки
зрения, для Кутузова теперь было важно подтянуть новые
резервы и сковать маневр противника или, как он сам говорил:
«...держать самого неприятеля в недоумении и бездействии».
В письме Витгенштейну Кутузов в середине марта, однако,
указывал, что «этот образ войны должен перемениться через
некоторое время и перемена сия последует с приближением наших
резервов. Будущие обстоятельства развяжут нас может быть
и более». И в начале апреля, за несколько дней до смерти, Ку-
70

тузов считал необходимым начать дальнейшее продвижение.
«Я в отчаянии,— писал он царю,— что так долго хвораю...
Между тем надобно стараться, сколь можно поспешнее
сосредоточивать армии за Эльбою».
16(28) апреля 1813 г. русская армия понесла тяжелую
потерю. Скончался М. И. Кутузов. Главнокомандующим был
назначен граф П. X. Витгенштейн. И попытка отказаться от
кутузовской стратегии, которая была сделана сразу же после его
смерти, привела к ряду неудач. Победа при Люцене, одержанная
Наполеоном 20 апреля (2 мая), стоила союзникам левого
берега Эльбы. 30 апреля (12 мая) Наполеон был в Дрездене. 8—9
(20—21) мая он одержал победу в Восточной Пруссии при Бау-
иене и через несколько дней занял Бреславль. В штабе
союзников царила необычайная паника. Страх у Фридриха
Вильгельма перед Наполеоном достигал чудовищных размеров.
Александр собирался покинуть армию. Это было первым признаком,
что дела плохи.
Но, несмотря на победу, положение Наполеона было
чрезвычайно затруднительным. Ему нужен был почетный мир,
который сгладил бы прошлые неудачи, ибо воевал он уже из
последних сил. Именно этим объясняется, что Наполеон в столь
критический для союзников момент согласился на
посредническое предложение Австрии о заключении временного
перемирия. 23 мая (4 июня) 1813 г. было заключено так называемое
Плесвицкое перемирие. За это время союзники смогли
подтянуть значительные резервы; в это же время на сторону
антифранцузской коалиции перешла Австрия, увеличив силы
союзников на 110 тыс. штыков.
Перемирие закончилось в ночь с 17(29) на 18(30) июля,
а 31 июля (12 августа) формально Австрия объявила о своем
присоединении к коалиции. Наполеон, конечно, прекрасно
понимал, что Австрию, как в свое время Пруссию, он толкает на
разрыв своей политикой отказа от каких-либо уступок. Но он
также прекрасно понимал, что его могущество в Европе
держится только на штыке, что только ореол непобедимости может
сохранить это господство и что развенчание его славы
непобедимого, неизбежное при малейшей уступке, будет началом
его конца. Полупоражение для себя Наполеон расценивал как
поражение.
К началу осенней кампании 1813 г. союзники на первой
линии сконцентрировали в общей сложности около
полумиллиона войск, располагая при этом огромнейшими резервами.
У Наполеона на первой линии было лишь около 300 тыс. Все
же осенняя кампания началась новыми победами Наполеона.
15(27) августа он одержал победу под Дрезденом. Коалиция
вновь оказалась накануне распада, а Меттерних начал
подумывать, не поспешил ли он со своим решением присоединиться
к союзникам. Лишь частичная победа союзников 17(29)
августа при Кульме сохранила коалицию.
71

Но, несмотря на некоторый успех, положение Наполеона
по-прежнему оставалось тяжелым. Он уже мобилизовал все
призывные возрасты 1815 г. Резервы его истощились.
Положение внутри Франции становилось чрезвычайно напряженным.
Недовольство политикой Наполеона все сильнее прорывалось
наружу, и часть своих войск ему приходилось отрывать для
карательных экспедиций.
4—6 (16—18) октября 1813 г. на равнине у Лейпцига
развернулось одно из наиболее грандиозных в мировой истории
сражений, получившее название «битвы народов». И то
обстоятельство, что Наполеон к этому времени уже не имел почти
никаких резервов, привело его к решающей катастрофе. К
началу сражения у союзников было 220 тыс. человек, у
Наполеона — 155 тыс. При этом соотношении сил Наполеон еще мог
рассчитывать на победу. Первый день битвы 4(16) октября
стоил союзникам 40 тыс. человек. Наполеону — 30 тыс. В ночь
с 4(16) на 5(17) прибыли резервы: к Наполеону 15 тыс.ксоюз-
никам— ПО тыс. После решительного сражения 6(18) октября
Наполеон вынужден был отступить. За три дня Лейпцигского
сражения Наполеон потерял 65 тыс., а союзники 60 тыс. солдат.
Для союзников эти потери не имели решающего значения, в то
время как для Наполеона они составляли почти половину всей
его армии. После Лейпцигской битвы германская территория
была очищена от французской армии. В январе 1814 г.
союзники перешли Рейн. Борьба была перенесена непосредственно на
территорию Франции.
Союзники с большой тревогой подступали к границам
Франции. Со всей остротой перед ними вставала проблема: не
вызовет ли иностранное вторжение во Францию новый
революционный взрыв, который эхом прокатится и по другим европейским
государствам?
Вопрос о реставрации Бурбонов, давно решенный для
участников коалиции, теперь, когда об этом надлежало заявить
открыто, вызывал большие сомнения. Здесь, на территории
Франции, российский император и английские представители,
поддерживавшие Людовика XVIII, не рисковали даже говорить во
всеуслышание о династии Бурбонов. Еще в марте 1813 г.
Людовик XVIII обратился к Александру с просьбой разрешить
представителю фамилии Бурбонов, герцогу Ангулемскому,
приехать в русскую армию. Ответ Александра был лаконичен:
«Думаю, что настоящая минута еще неблагоприятна». Однако
очень скоро союзники убедились, что революция во Франции
так разгромлена Наполеоном, что опасаться в настоящее время
ее подъема не было основания. Недаром Наполеон говорил, что
в этой стране, где революция уничтожила дворян и
духовенство, а он сам уничтожил революцию, нельзя поднять
нацию.
Ожесточенная борьба с Наполеоном подходила к концу.
Начиналось наступление на Париж, где благодаря внутренним
72

заговорам уже все, в сущности, было подготовлено к
капитуляции. 19(31) марта 1814 г. союзники вступили в Париж.
Все переговоры, имевшие место в этот период, о возведении
на французский престол Наполеона II, малолетного сына
Наполеона, при регентстве Марии-Луизы, о Ж. Бернадоте как
претенденте на французский престол — были лишь маскировкой
подлинных намерений участников коалиции. Вопрос о
реставрации Бурбонов был решен. Дали лишь возможность впервые
во всеуслышание произнести это имя французу — так было
удобнее,— и И.-Ш. Талейран, некогда ревностный почитатель
Наполеона, а теперь столь же ревностный почитатель Бурбонов,
сделал это с галантностью, столь ему свойственной.
«Республика— невозможность. Мария-Луиза представительницею или
Бернадот на престоле — интрига; одни Бурбоны — принцип»,—
заявил Талейран, учитывая желание реакционных правителей
России, Англии, Австрии и Пруссии.
Характеризуя положение в Европе после сокрушения
наполеоновской тирании, время, когда победа народов, боровшихся
за свое освобождение, была использована правителями для их
же порабощения, декабрист Петр Каховский писал: «За что
кровь наша упитала поля Европы? Может быть мы принесли
пользу самовластию, но не благу народному... сняты золотые
цепи, увитые лаврами, и тяжелые, ржавые, железные давят
человечество». Теперь «феодальные аристократы правили во
всех кабинетах от Лондона до Неаполя, от Лиссабона до
С.-Петербурга»1.
Но освобожденные Россией от наполеоновского ига и
ставшие на путь борьбы за национальное освобождение народы
Европы не могли примириться с феодальной реакцией.
Приближалась революционная гроза 1820—1821 гг.
'Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 2, с. 574.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ЦАРСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА
ПОСЛЕ ВОЙНЫ 1812 г. (1815—1825)
Венский конгресс. Священный союз. Внешняя
политика России в 1815—1817 гг. Ахенский, Троппау-
Лайбахский конгрессы. Греческое восстание и
русская дипломатия в 1821—1822 гг. Веронский
конгресс. Крах Священного союза
Война против Наполеона закончилась победой коалиции,
и 18(30) мая 1814 г. союзные державы подписали в Париже
мирный договор с Францией.
Возведенный на престол штыками союзников Людовик
XVIII, который кичливо во всех документах оговаривал 1814 г.
«девятнадцатым годом» своего царствования, легко соглашался
на все предъявляемые ему условия. Франция оставалась в
границах 1792 г. Из отобранной у нее завоеванной Наполеоном
территории выкраивались самостоятельные «буферные»
государства, а часть ее передавалась державам-победительницам.
Подписанный в Париже мир и последующие соглашения
разрешили лишь те вопросы, где интересы держав-победительниц не
сталкивались, или в которых они считали возможным идти друг
другу на известные уступки.
Игнорируя национальные интересы народов, руководствуясь
исключительно узкоэгоистическими целями,
державы-победительницы создали Нидерландское королевство, насильственно
при этом включая Бельгию в состав Голландии.
Разрешена была и средиземноморская проблема, в первую
очередь в интересах Англии, сохранившей за собой Мальту.
Единство мнений было достигнуто и в отношении Италии: часть
ее переходила к Австрии, другая — должна была состоять из
суверенных государств.
Но тех проблем, разрешение которых сталкивало интересы
держав-победительниц, эти договоры не коснулись.
Ближневосточный, испанский, польский и связанный с ним саксонский
вопросы предполагалось рассмотреть на специальном конгрессе,
который решено было созвать в Вене. «Когда «корсиканское
чудовище» оказалось, наконец, в надежном заточении,— писал
Ф. Энгельс,— был немедленно созван в Вене большой конгресс
74

крупных и мелких деспотов, для того чтобы разделить
награбленное добро и денежные премии и выяснить, в какой мере
может быть восстановлено дореволюционное положение вещей.
Народы покупались и продавались, разделялись и соединялись,
исходя только из того, что больше отвечало интересам и
намерениям их правителей»1.
Союзники решили созвать конгресс через два месяца после
подписания Парижского договора, но начало его деятельности
всячески оттягивалось. Державы-победительницы, учитывая всю
противоречивость взаимных интересов, вели за кулисами
формально еще не открытого конгресса сложную дипломатическую
борьбу, которая детально изучена в отлично
документированной монографии Л. А. Зака «Монархи против народов».
Интересы царской дипломатии на Венском конгрессе в
первую очередь затрагивались разрешением польского вопроса.
Предвидя неизбежное противодействие, которое встретит
притязание России на территорию бывшею Варшавского
герцогства, российская дипломатия должна была принять самые
решительные меры для того, чтобы не очутиться перед лицом
единого фронта остальных держав-победительниц. Судьбы
Европы в целом, Польши в частности, решали в этот момент
четыре державы. Кроме России это были — Англия, Австрия
и Пруссия. Англия, по существу, уже разрешила для себя
основные проблемы, и привлечь ее какими-либо уступками на
свою сторону Россия не могла. Англия теперь значительно
больше была обеспокоена тем, что достанется России, чем тем,
что она еще могла бы получить сама. При этих условиях
столкновение с Англией из-за польского вопроса было неизбежно.
Точно так же не приходилось рассчитывать и на поддержку
Австрии. Ее интересы остро сталкивались с интересами России
на Ближнем Востоке; кроме того, обладание Польшей укрепило
бы еще больше влияние России на западноевропейские дела.
К тому же многое из того, к чему стремилась Австрия, она
получила еще до Венского конгресса, и для нее, как и для
Англии, самое главное теперь заключалось в том, чтобы не
допустить усиления России.
Иначе обстояло дело с четвертым членом коалиции —
с Пруссией. Теперь, когда империя Наполеона рухнула и вопрос
о гегемонии среди германских государств стал сугубо
практическим, отношения между Пруссией и Австрией, естественно,
приобрели особо обостренный характер. Конкретно это
проявилось при решении судьбы Саксонии. Саксонский король дольше
других был верен Наполеону, поэтому его территория могла
теперь стать объектом раздела. На Саксонию с необычайным
упорством претендовала Пруссия. Но этому с не меньшим
упорством сопротивлялась Австрия. Передача Саксонии
Пруссии явилась бы ударом по австрийским притязаниям на гегемо-
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 2, с. 568.
75

нию среди германских государств, ибо на основе Пруссии,
увеличенной за счет Саксонии, могло бы образоваться новое
немецкое объединение.
Антагонизм с Австрией и притязания на Саксонию должны
были толкнуть Пруссию на сближение с Россией. Это
облегчалось тем, что для России лишение саксонского короля престола
также было желательным мероприятием, поскольку саксонский
король был одновременно и главою Варшавского герцогства.
Лишение «пособника Бонапарта» саксонского престола,
естественно, освобождало для Александра польский престол. С
другой стороны, в случае перехода к России бывшего Варшавского
герцогства, усиление Пруссии никакой опасности для русских
интересов не представляло. И незадолго до формального
открытия Венского конгресса, 16(28) сентября 1814 г., между
Россией и Пруссией было заключено тайное соглашение, по
которому Россия давала санкцию на передачу Пруссии Саксонии
и обещала отозвать с саксонской территории свои
войска.
Таково было положение накануне Венского конгресса, где
предполагалось окончательно разрешить и польский, и
саксонский вопросы. Таким образом, два государства против двух —
Россия и Пруссия против Англии и Австрии — должны были
столкнуться на Венском конгрессе.
Но получилось иначе. У России и Пруссии оказался третий
противник, и этим третьим противником весьма неожиданно
явилась побежденная Франция. Деятельное участие, которое
принимала Франция в работе Венского конгресса, и, в
частности, в разрешении польского вопроса буржуазные
исследователи обычно приписывали дипломатическим талантам И.-Ш. Та-
лейрана. Талейран, представлявший Францию в период
Венского конгресса, вошел в историю как темный делец и блестящий
дипломат, с одинаковым усердием и служивший церкви, и
воевавшей с церковью светской власти; он умудрился служить
и революции, и Наполеону, и Бурбонам.
Обстоятельства, которые дали Талейрану возможность
сыграть столь значительную роль на Венском конгрессе, сложились
следующим образом. По принятому вначале решению Франция
не должна была быть допущена к участию в конгрессе. Но так
как открытие конгресса все откладывалось, Талейран был
приглашен на совещание к Меттерниху для сообщения ему о
причинах задержки в принятии каких-либо решений. И здесь он
произнес знаменитую речь, изменившую позицию
держав-победительниц. В своем выступлении Талейран подчеркивал, что
выражение «союзные державы», о которых говорится в
решении держав-победительниц, больше не может иметь места, так
как теперь у Франции, равно как и у других государств, одни
цели и одни задачи. «Союзные? Против кого же?» — вопрошал
Талейран. «Не против Наполеона, так как он на острове Эльба.
Конечно, и не против короля Франции, так как он — гарантия
76

продолжительности мира. Господа! — воскликнул Талейран,—
будем говорить откровенно: если есть еще союзные державы, то
я здесь лишний».
Далее Талейран развил тот принцип, который на долгие
годы лег в основу политики реакционных держав Европы. Это
был принцип законной власти — принцип легитимизма. Отныне
все государства должны были быть возвращены к своим
старым границам и все народы — к своим старым династиям. А раз
это так, то лишение саксонского короля его престола будет
нарушением основ, уже принятых союзниками в отношении
Франции, где они восстановили и прежние границы, и
«законную» династию. Этими принципами необходимо
руководствоваться и в разрешении польского вопроса. Самостоятельность
Польши — вот на чем демагогически настаивал Талейран. По
мнению целого ряда буржуазных исследователей, именно после
этого выступления Франция благодаря блестящему
дипломатическому таланту Талейрана заняла одно из решающих мест на
Венском конгрессе.
Хотя включение Франции в число участников конгресса
имело для нее весьма важное значение, но совершен был этот
маневр не Талейраном, поступки которого были у всех на виду,
а представителем Англии, расчеты и действия которого были
скрыты.
Противоречия между победителями привели Англию к
решению о необходимости за счет Франции усилить на конгрессе
оппозиционную России сторону. Сама по себе Франция была
ей уже не страшна. Франция ни на что уже не претендовала,
да и не могла претендовать и пока послушно шла в фарватере
английской политики. Но как союзник она была важна тем, что
около нее группировались мелкие европейские государства,
устрашенные тем переделом, который происходил в Европе.
Именно лорд Р.-С. Кестльри, английский представитель на
конгрессе, настоял на приглашении Талейрана к Меттерниху
на то заседание, где им была произнесена якобы «решающая»
для судьбы Франции речь, именно он, поддерживаемый Мет-
тернихом, настоял и на дальнейшем участии Франции на
равных с державами-победительницами правах в работе
конгресса.
Но возможно это было лишь потому, что ряд обстоятельств
не давал в этот период ни Александру, ни Фридриху
Вильгельму, для которых усиление противной стороны, конечно, было
нежелательным, особенно активно противодействовать
привлечению Франции к работе конгресса.
Эти правители, только что навязавшие Франции свергнутых
ранее Бурбонов, боялись униженного ими народа. Они боялись,
что внутренняя политика Бурбонов в сочетании с
внешнеполитическими неудачами поднимет французский народ против
навязанного ему короля, и Европа вновь очутится перед лицом
новой революции. Надо было принять какие-то меры, чтобы
77

поддержать династию Бурбонов и недавние унижения
компенсировать поднятием ее внешнеполитического престижа.
Включения Франции в число тех держав, которые должны
были теперь склеивать разрезанную карту Европы, в то же
время требовали и те идеи легитимизма, которых придерживались
и прусский король, и русский император. Эти принципы не были
чем-то новым. С их помощью реакционные государства
пытались бороться против Франции с первого момента начала там
революции.
Правда, Талейран пытался внести в понятие легитимизма
нечто новое. Оно должно было означать не только сохранение
законных династий, но и старых границ. Однако это убеждало
Россию, когда речь шла о притязаниях Австрии, Австрию —
когда поднимался вопрос о притязаниях России, и т. д. Для
держав-победительниц понятие легитимизма заключалось лишь
в сохранении монархического образа правления, в сохранении
старых династий. Но и при таком понимании этого принципа
Россия и Пруссия должны были согласиться на участие
Франции в предстоящих обсуждениях, ибо положение династии
Бурбонов, как мы уже отмечали, было весьма непрочным, и
поднятие ее престижа являлось первоочередной задачей.
Итак, Талейран, «бессовестный из бессовестных», выступает
отныне в качестве «совести» держав-победительниц. Ведь он
представитель той страны, которая ни на что не претендует,
только он один руководствуется всецело задачами мира и
легитимизма. «Международное право», «защита интересов законных
монархов» — вот понятия, к помощи которых Талейран теперь
беспрестанно прибегает.
Когда Александр говорил Талейрану, что Саксонию он
отдает Пруссии и Австрия на это якобы согласна, Талейран,
прекрасно знающий, что это далеко не так, не без ехидства
спрашивал: «Разве согласие Австрии может сделать Пруссию
обладательницей того, что принадлежит саксонскому королю?»
Когда взбешенный Александр заявляет, что «саксонский король
изменник», Талейран ему спокойно возражает: «Эпитет
изменник никогда не может быть приложен к королю». Но, чтобы ни
говорил Талейран, ему так же, как Меттерниху и Кестльри, не
удалось поколебать решений Александра, упрямо твердившего,
что он сохранит Польшу, но только «для себя».
Английская точка зрения на польский вопрос была
изложена в меморандуме английского представителя лорда Кестльри.
Ни в какой мере не желая восстановления самостоятельной
Польши, Англия в то же время боялась и перехода
подавляющей части польской территории к России. Вот почему в
меморандуме Кестльри настаивал на выполнении договора 1813 г:,
по которому Россия, Пруссия и Австрия обязывались
полюбовно разделить между собой Варшавское герцогство.
Присоединение же к России всего Варшавского герцогства,
подчеркивалось в этом документе, «вызовет ужас» во всех государствах
78

Европы. Эти слова содержали совершенно недвусмысленный
намек на возможность нового военного столкновения. Кестльри
пытался сыграть на наиболее чувствительной для Александра
струнке — на его страхе перед революцией. В конечном итоге
предложение Англии сводилось к тому, чтобы был выполнен
договор 1813 г. о разделе Варшавского герцогства между
тремя государствами.
Австрийская точка зрения на польский вопрос в основном
совпадала с английской. Исходя из той же предпосылки, что
и лорд Кестльри, т. е. из стремления не допустить ни
восстановления самостоятельной Польши, ни перехода значительной
части территории Варшавского герцогства в руки России, Мет-
терних прибег лишь к некоторым отклонениям тактического
характера. Сделав вначале демагогическое заявление о
согласии Австрии на восстановление Польши в границах 1772 г.,
а в случае несогласия на это России,— в границах 1791 г., Мет-
терних затем предложил разделить Варшавское герцогство
только между двумя государствами — Россией и Австрией.
Австрия соглашалась на передачу России части Варшавского
герцогства до правого берега Вислы, в том числен Варшавы. На этой
территории Россия, если ей угодно, может образовать северное
или восточное польское королевство с тем, однако, условием, что
Австрия создаст южное или западное польское королевство.
Оба эти предложения одинаково не устраивали Александра.
Поскольку Варшавское герцогство состояло из польских земель,
доставшихся по прежним разделам Австрии и Пруссии, то
в случае их передела Россия могла рассчитывать лишь на
получение весьма небольшой его части. Создание же второго
польского государства явилось бы для нее такой же угрозой, каким
в свое время было образование Варшавского герцогства.
Столь же неразрешимым оказался и саксонский вопрос,
ибо Пруссия требовала всей Саксонии, а Австрия никак не
желала допустить увеличения территории своего конкурента.
К началу 1815 г. положение до того обострилось, что новая
война казалась неизбежной. 22 декабря 1814 г. (3 января
1815 г.) Англия, Австрия, Франция и Бавария заключили
секретный оборонительный союз, всецело направленный против
России.
Но события во Франции временно примирили враждующие
стороны. В конце февраля 1815 г. Наполеон покинул остров
Эльбу и в начале марта высадился на французской территории.
Перед лицом новой опасности участники Венского конгресса
постарались как можно скорее разрешить разделявшие их
спорные вопросы (и это несмотря на то, что договор от 22
декабря 1814 г. стал известен Александру и Фридриху
Вильгельму.)
13(25) марта всеми государствами, подписавшими
Парижский мир, была принята декларация, объявлявшая Наполеона
«вне. гражданских и общественных отношений», а 28 мая
79

(9 июня) был наконец подписан «заключительный акт»
Венского конгресса, который разрешал вопрос о Польше и Саксонии
и объявлял конгресс распущенным.
Согласно заключительному акту Венского конгресса,
герцогство Варшавское уступалось русскому императору за
исключением Торна и Познани, отошедших к Пруссии. Восточная
Галиция и ряд районов (соляные копи Велички и др.) переходили
к Австрии. Краков признавался самостоятельной республикой.
Поляки, подданные России, Пруссии и Австрии, должны были
получить свои национальные учреждения, т. е. конституционные
формы правления. Две пятых территории Саксонии переходили
к Пруссии, остальные сохранили свою самостоятельность.
Своим заключительным актом Венский конгресс, таким
образом, принял компромиссное решение. Русский император стал
одновременно и королем польским, но королевство было
несколько меньше, чем этого вначале хотелось Александру.
Король Пруссии присоединил к себе Саксонию, но это было
лишь частью того, чего он добивался. Победа Наполеона, его
торжественное шествие по Франции привели к тому, что за
столом конгресса в конце концов не оказалось победителя.
Но вот наступил момент окончательного разгрома
Наполеона. 6(18) июля 1815 г. в 18 километрах от Брюсселя при
Ватерлоо Наполеон дал свое последнее сражение и потерпел
окончательное поражение. Государи-союзники вновь торжественно
вступали в Париж. Пребывание их в Париже на этот раз
ознаменовалось новым актом, положившим основание так
называемому Священному союзу.
Этот акт, подписанный 14(26) сентября 1815 г. тремя
государями— русским, прусским и австрийским, к которым
призывались присоединиться и другие государи, носил несколько
необычный в международно-правовой практике характер.
Декларация заявляла, что отныне «предлежащий державам образ
взаимных отношений» должен быть подчинен «высоким
истинам, внушаемым вечным законом бога спасителя». Монархи
должны считать себя связанными «узами действительного и
неразрывного братства» и подавать друг другу «во всяком случае
и во всяком месте... пособие, подкрепление и помощь».
Монархи и их подданные должны считать себя членами «единого
народа христианского», а государи-союзники —
«постановленными от провидения для управления тремя единого семейства
отраслями, а именно Австриею, Прусснею и Россиею». Все эти
принципы провозглашались «священными».
В буржуазной литературе уделено много страниц генезису
этой декларации. Некоторые исследователи усматривали здесь
в первую очередь влияние идей, проповедуемых женой русского
дипломата баронессой Крюденер, которая увлекла русского
государя столь модными тогда мистическими теориями. Другие
исследователи видели здесь чуть ли не проявление либеральных
наклонностей русского царя, который намеревался руководство-
80

ваться во внешней политике идеями братской любви,
заложенной в христианской религии.
Но и те и другие в конце концов расценивали этот документ
лишь как декларацию и не придавали ему значения
международно-правового акта, связывавшего его участников
определенными и при этом весьма конкретными обязательствами.
Между тем за религиозной терминологией этого акта таилось весьма
земное содержание, объединявшее воедино и
православного—русского императора, и католика — австрийского
императора, и протестанта — короля прусского. Это был союз
реакционных правителей для борьбы с прогрессивными идеями, союз
абсолютных монархов для борьбы с революционным
движением. И не мадам Крюденер, а страх перед революцией, и не
«либеральные наклонности», а реакционное мировоззрение
сделали Александра одним из организаторов Священного союза.
Анализируя декларацию Священного союза, следует
отметить в ней две стороны. Прежде всего, это постоянный или во
всяком случае длительный союз реакционных государей для
борьбы с революционными и национально-освободительными
движениями. В этом отношении Союз не являлся чем-то
необычным в международно-правовой практике, и пальма
первенства в данном случае не принадлежала Александру.
Мысль о том, что революционные идеи обладают
способностью «переходить» через государственную границу и что для
борьбы с народными движениями необходим союз монархов,
высказывалась некоторыми представителями международной
реакции еще задолого до провозглашения идей Священного
союза. По существу, каждая коалиция держав против
революционной Франции по своим целям была не чем иным, как тем
же Священным союзом. Но в декларации Священного союза
следует отметить еще одну сторону. Отныне задача сохранения
существующих династий и привилегий господствующих классов,
равно как и борьба с национально-освободительными
движениями, маскировалась пышным облачением христианской
морали.
Опять-таки следует отметить, что мысль об опасности вести
борьбу с революционным движением в неприкрытой форме
иностранной интервенции, осуществляемой во имя реставрации
старого порядка, также высказывалась давно.
Но во втором десятилетии XIX в., в период нового подъема
революционного и национально-освободительного движения,
вопрос маскировки истинных целей коалиции приобрел особую
актуальность.
С начала французской революции до образования
Священного союза прошло 25 лет. Этот период ознаменовался в Европе
колоссальными сдвигами. Развитие капиталистических
отношений, революционные и национально-освободительные движения
и войны — все это значительно подняло роль народных масс,
которые все решительнее «вмешиваются в разговор диплома-
6 2290
81

тов». Вопрос «оправдания» той или иной войны, того или иного
соглашения государей перед широкими массами становится
первостепенной задачей. Для того чтобы бороться с
революцией, теперь было уже недостаточно объявить, что во главе ее
находится «антихрист» и «богоотступник». Идеям буржуазной
революции надо было противопоставить какую-то концепцию
феодальнего абсолютизма.
Выполнил ли свою задачу акт Священного союза или нет —
это другая сторона дела. Но для нас важно подчеркнуть, что
именно эту задачу он перед собою ставил. Что касается
стремления придать контрреволюционной коалиции форму какого-то
постоянного органа, собирающегося для решения определенных
вопросов, то это также было следствием изменившихся
обстоятельств. Теперь очагом революции была не одна только
Франция. В этих условиях, когда революционная угроза нависла над
всеми европейскими государствами, постоянно находящийся на
страже союз монархов казался наиболее целесообразной
формой объединения для борьбы с революцией. Таким образом,
явившись декларацией основных принципов феодального
абсолютизма, акт Священного союза одновременно становился
и чисто правовым документом, налагавшим на государства
определенные обязательства. В этом отношении он дополнялся
мирным договором с Францией, подписанным 8(20) ноября
1815 г. в Париже. Договором предусматривалась необходимость
дальнейших совещаний между
государствами-победительницами.
Безусловно, что идеи христианской морали были привнесены
в декларацию Священного союза Александром I. Но это не
являлось отражением лишь его индивидуальных симпатий и
настроений, а знаменовало определенную направленность русской
внешней политики. Не случайно акт Священного союза вызвал
столь большой переполох и в Англии, и в Австрии, и в Пруссии.
Англия отказалась подписать этот документ. Формально это
мотивировалось тем, что конституционная форма правления не
дает возможности английскому королю присоединиться к акту,
проникнутому духом абсолютизма. Впоследствии лорд Кестль-
ри не раз ссылался на общественное мнение, которое не давало
возможности Англии открыто присоединиться к акту
Священного союза. «Нам опаснее казаться в Союзе,— заявил Кестль-
ри,— потому, что это будет Союз правительств против народа,
и с тех пор падение первых будет неизбежно».
Но австрийский император Франц, равно как и прусский
король Фридрих Вильгельм, последовать примеру Англии не
могли. Влияние России на международной арене в этот период
было столь велико, что ни австрийский император, ни прусский
король не могли открыто выступить против предложения
Александра.
Однако не контрреволюционная сущность предложенного
Александром документа смутила представителей трех держав-
82

победительниц. Все они впоследствии принимали до
определенного момента активное участие в работе Священного союза —
Австрия и Пруссия как державы, подписавшие его акт, а
Англия как подписавшая договор от 8(20) ноября 1815 г.,
предусматривавший необходимость дальнейших совещаний держав-
победительниц.
В борьбе с революционными и
национально-освободительными движениями никаких принципиальных расхождений между
правителями этих держав не было и быть не могло. Что же
в таком случае заставило Англию, принимавшую активное
участие в работе Священного союза, отказаться от подписания его
акта, что же в таком случае заставляло Австрию и Пруссию,
подписавших этот документ, всячески подчеркивать его
декларативный характер и отрицать за ним всякое международно-
правовое значение? Когда австрийский император Франц
получил от Александра проект акта Священного союза, он передал
его для ознакомления Меттерниху, заявив при этом, что «лично
ему бумага эта не нравится» и что «изложенные в ней мысли
наводят даже на весьма серьезные размышления». Меттерних
в свою очередь пришел к выводу, что «акт этот не имеет иного
значения и смысла, как лишь филантропического порыва,
прикрытого покровом религии, что он не может составить предмет
договора между государями» и что «в нем содержится
несколько мыслей, могущих быть дурно истолкованными с религиозной
точки зрения». С этим мнением согласился и король прусский.
В своих мемуарах Меттерних вновь подчеркивает, что
Священный союз «в предубежденном уме своего основателя должен
был быть лишь нравственною манифестацией, тогда как в
глазах прочих государей он не имел даже и того значения».
Во всех этих замечаниях совершенно очевидно сказывается
стремление Меттерниха свалить всю ответственность за
деятельность Священного союза на Александра, показать его
единственным виновником контрреволюционной политики держав
в послевоенный период и тем самым дискредитировать Россию
в глазах общественного мнения Западной Европы. Но
Меттерних, безусловно, был прав, когда утверждал, что акт
Священного союза «лишь наполовину улыбался императору Францу».
И не только Францу, добавим мы. Он точно так же наполовину
улыбался королю Фридриху Вильгельму, равно как и
руководителям английской внешней политики. И все дело в том, что
в христианской морали акта Священного союза заключалась не
только антнреволюцнонная направленность.
Именно то обстоятельство, что Священый союз, как союз
христианских государей, должен был, по замыслу Александра,
стать на путь радикального разрешения ближневосточной
проблемы, и вызвало столь двойственное к нему отношение. Он
признавался как центр борьбы с революционными движениями,
он игнорировался как центр объединения христианских
государей во имя защиты христианских народов от ига мусульман.
83

Уже на Венском конгрессе Александр высказался о
необходимости поставить христианские народы Турции под защиту всей
Европы. Но поддержки со стороны других государств он не
встретил, и русская нота по Ближнему Востоку осталась без
последствий. В России все более начинает усиливаться
тенденция к самостоятельному решению этой важной для нее
проблемы.
В начале века основными противниками России на Ближнем
Востоке были Франция и Англия. Был еще и третий
противник—Австрия. Самостоятельно она выступать не рисковала, но
не было ни одной интриги, направленной против России в этом
районе, в которой Австрия не принимала бы участия.
Но теперь положение было иным. О противодействии со
стороны Франции не могло быть и речи. Англия и Австрия, по
мысли Александра, рано или поздно должны были пойти на
уступки и признать, что ближневосточный вопрос касается
лишь взаимоотношений России и Турции и вмешательство
третьей державы здесь неуместно. И, исходя из этого, министр
иностранных дел России К. В. Нессельроде, характеризуя
основные принципы русской внешней политики на Востоке, писал
в 1816 г. русскому послу в Англии графу Ливену, что Россия
никогда здесь не допустит «ни посредничества, нн
вмешательства, ни даже добрых услуг иностранной державы». И в
расчете на возможную самостоятельность русская дипломатия уже
с конца 1815 г. начинает готовиться к активному решению ряда
ближневосточных проблем.
В этом смысле наибольшие выгоды обещало использование
национально-освободительного движения славян и греков,
которое могло служить как поводом для дипломатического
вмешательства, так и для оказания реальной помощи в случае
посылки русских войск в районы восстаний.
Но, изучая отношения России к освободительной борьбе
славянских народов и к тем событиям, которые назревали
в Греции, следует строго отличать позицию передовой части
русского общества от правительственной политики. Требование
со стороны передовой части русского общества, в первую
очередь будущих декабристов, вмешательства России в
ближневосточные дела вызывалось отнюдь не агрессивностью их
устремлений и даже не абстрактным сочувствием борьбе с
деспотизмом. Для этой части русского общества активная защита
славян и греков и оказание им помощи в
национально-освободительной борьбе являлись прямой обязанностью России,
которая призвана служить опорой народам, близким по крови и
вере или только по вере. Россия, освободившая Европу от
наполеоновской тирании, призвана теперь освободить близкие ей
народы от восточного деспотизма, предоставив им
национальную самостоятельность.
Царское правительство, оказывая всемерную помощь в
подготовке этих восстаний, в первую очередь рассчитывало на их
84

использование в узкоэгоистических целях, опасаясь при этом
перерастания этих движений из национальных в
демократические.
В России в эти годы концентрируются активные участники
освободительных движений славянских народов. Здесь же
находились и два брата Ипсиланти — Александр и Дмитрий,
будущие руководители восстания в Греции; грек И. А. Каподистрия,
впоследствии президент греческой республики, некоторое время
бывший даже русским министром иностранных дел. В Одессе,
Кишиневе и в других южных районах России возникли гетерии.
Развернув широкую деятельность, эти силы готовились к
активным выступлениям, о чем царское правительство было хорошо
осведомлено.
Но уже первые попытки русской дипломатии приступить
к разрешению ближневосточной проблемы показали, что
расчеты царского правительства на пассивность Англии не
оправдались. Англия не только начала проявлять беспокойство, но
и приступила к осуществлению ряда активных мероприятий,
направленных против России. Английский министр
иностранных дел Кестльри и австрийский министр иностранных дел Мет-
терних вновь начали переговоры о создании антирусской
коалиции, к которой намеревались привлечь и Пруссию. В этот
период взаимоотношения России с Англией обострились также
и испанским вопросом. В середине 1817 г. испанский король
Фердинанд VII обратился к державам, участницам Священного
союза, с просьбой помочь ему в борьбе с испанскими колониями
в Америке, провозгласившими самостоятельность. Александр
поддержал просьбу Фердинанда и в начале 1818 г. предложил
Священному союзу принять коллективные меры борьбы с
испанскими колониями, не признававшими власти своего «законного»
государя. Это предложение, однако, встретило резкое
противодействие со стороны Англии. Добиваясь провозглашения
формальной самостоятельности испанских колоний в Америке,
Англия имела все основания рассчитывать на закрепление здесь
своего господства, поскольку в этом случае бывшие испанские
колонии попадали бы в полную от нее экономическую
зависимость. В связи с этим чрезвычайное беспокойство в Лондоне
вызвала продажа царским правительством Испании
нескольких военных кораблей. В 1817 г. Испания получила от России
5 линейных судов и 3 фрегата, а несколько позже — еще 3
фрегата. Этот факт расценивался в Англии уже как
непосредственная помощь Испании в ее борьбе за возвращение своих
заморских владений.
Таким образом, испанский вопрос, равно как и
ближневосточный, служил основанием для взаимных противоречий между
Англией и Россией. И, пытаясь найти себе опору на
европейском континенте, Александр все больше ориентировался на
Францию, рассчитывая на ее помощь в предстоящих
дипломатических и военных столкновениях с другими государствами.
85

Вовлечение Франции в орбиту внешней политики России
облегчалось еще и потому, что с сентября 1815 г. министром
иностранных дел французского правительства, по настоянию
Александра, был назначен герцог А.-Э. Ришелье, в период
революции эмигрировавший в Россию и долго занимавший пост
одесского генерал-губернатора, о котором Талейран не без
ехидства говорил, что «это француз, который лучше всего знает
Крым». Таковы были взаимоотношения России с важнейшими
европейскими государствами к сентябрю 1818 г., когда,
согласно принятому решению, собрался в Ахене конгресс
Священного союза.
Александр вначале предполагал, что конгресс в Ахене
будет напоминать Венский, т. е. в нем будут участвовать все
заинтересованные государства, и программа его ничем не будет
ограничена. Но этот выгодный для России порядок,
позволявший ей рассчитывать на поддержку ряда второстепенных
участников конгресса и одновременно ставить на обсуждение все
желательные вопросы, встретил сопротивление со стороны
Англии, Пруссии и Австрии.
Не имея возможности заставить Россию вовсе отказаться от
стремления разрешить ближневосточную проблему, эти
государства старались до поры до времени обходить все острые углы.
Не допуская их обсуждения, они тем самым заставляли Россию
временно воздерживаться от каких-либо решительных дейст-
ствий. Политика проволочек была характерной чертой меттер-
ниховской системы. Вся премудрость его дипломатии
строилась на всевозможных оттяжках и задержках. «Его искусство,—
писал о Меттернихе Талейран,— заключалось в том, что он
заставляет нас терять время, думая, что этим он выигрывает
его».
Настаивая на участии в Ахенском конгрессе лишь четырех
держав-победительниц, Англия, Австрия и Пруссия достигали
полной изоляции России. Кроме того, это было связано со
снятием с повестки конгресса и ряда важных для России вопросов,
что означало задержку их разрешения.
Александр знал, что противоречия между державами столь
велики, что Священный союз накануне распада и только
уступки России еще могут его сохранить Существование же Союза
для Александра теперь было особенно важно по двум
соображениям. Прежде всего, это вытекало из задачи борьбы с
революцией, решение которой на Ахенском конгрессе должно было
получить практические основы. Кроме того, Александр все еще
не терял надежды со временем увеличить свое влияние на дела
Союза путем вовлечения в него мелких государств,
находившихся под влиянием России. Это и заставило Александра
согласиться на предложенный Англией, Австрией и Пруссией
порядок работы конгресса и ограничиться рассмотрением лишь
французской проблемы.
Ахенский конгресс продолжался с 27 сентября (9 октября)
86

по 22 ноября (4 декабря) 1818 г. и имел 47 заседаний. Перед
конгрессом были поставлены два вопроса: можно ли, ничем не
рискуя, вывести союзную армию из Франции, и какую форму
должен принять теперь концерт европейских держав?
Первый вопрос не встретил никакого возражения, и все
государства высказались за вывод с французской территории
оккупационного корпуса, оставленного там после изгнания
Наполеона. Более того, с выводом войск из Франции чрезвычайно
спешили, опасаясь, что дальнейшее пребывание союзных войск
во Франции окончательно приведет их к «якобинству». Этот
мотив впоследствии был полностью раскрыт Меттернихом в его
полемике со своим предшественником, бывшим министром
иностранных дел Австрии. «А знаете ли вы,— заявил Меттерних,—
единственный истинный мотив нежелания императора
Александра видеть хотя бы один только корпус армии — всего десять
тысяч человек, расположенным за границей? Это его
убеждение, что корпус перейдет на сторону врагов». К этому
справедливому заявлению следует лишь добавить, что аналогичные
опасения в отношении своих войск имелись и у других
участников Священного союза.
Второй вопрос оказался значительно сложнее и вначале
возбудил острые разногласия между участниками конгресса.
Французское правительство настаивало на превращении союза
европейских держав из четырехчленного в пятичленный путем
включения в этот союз Франции. Россия, заинтересованная
в том, чтобы иметь среди участников Союза своего сторонника,
вначале всячески поддерживала французскую позицию.
Сопровождавший Александра министр иностранных дел Каподистрия
и в записке, составленной им накануне конгресса, и на самих
заседаниях в Ахене настоятельно подчеркивал, что
ограничение Союза четырьмя державами, во-первых, развязывает руки
Англии, Австрии и Пруссии, а во-вторых, фактически
подрывает Священный союз как организацию общеевропейскую.
Заявление Каподистрии доставило на Ахенском конгрессе не
мало хлопот представителям Англии, Австрии и Пруссии. Не
будучи против принятия Франции в число членов Союза, эти
державы не желали, однако, чтобы этот акт был приписан
настояниям России и в итоге привел к закреплению русско-
французской дружбы. Не было ясной позиции по отношению
к Франции и у Александра I. Уже в составленной им накануне
отъезда в Ахен программе занятий конгресса имелись
указания на возможность отказа России от защиты преобразования
союза четырех в союз пяти держав в случае нарастания
революционной опасности. «Следует ли принять Францию в общение
европейских государств без всякой предосторожности,— писал
Александр,— или не вменяет ли болезненное состояние
Франции европейским государствам в обязанность предохранить себя
мерами предосторожности от заражения, которое может от нее
произойти..»
87

Английский и австрийский представители на Ахейском
конгрессе, всецело разделяя опасения Александра, еще больше
усугубили его страх перед грядущей революцией во Франции
В конечном счете Александр подписал специальную конвенцию,
направленную против Франции. Эта конвенция в основном
повторяла предшествовавшие мирные договоры. Против Франции
по-прежнему сохранялся четвертной союз, члены которого даже
конкретно договаривались о количестве и месте сбора своих
войск в случае каких-либо изменений или волнений, могущих
произойти на территории этого государства. И лишь после того,
как конвенция была доведена до сведения французского
представителя, Франции было предложено «открыто присоединиться
своими советами н силами к австрийскому, английскому,
прусскому и русскому монархам для соблюдения новых
трактатов».
Теперь принятие Франции в концерт европейских держав не
представляло никакой опасности для Англии, Австрии и
Пруссии. Они добились основного — невозможности союза между
Францией и Россией. Тот факт, что Россия подписала
антифранцузскую конвенцию, должен был восстановить против нее
общественное мнение того государства, сближения с которым
она искала.
Прекрасно все учитывая, Александр, однако, не считал
возможным в этот момент обострять отношения ни с Англией, ни
с державами, входившими в Священный союз, ибо, помимо
Франции, серьезное беспокойство вызывало и положение
в Пруссии. Здесь широкое распространение получило
студенческое движение. Опасным признаком, в частности, казался
эпизод, имевший место в 1817 г. во время празднования 300-летия
реформации в Вартбурге, где жил когда-то Мартин Лютер.
В виде воспоминания о сожжении М. Лютером папской буллы,
предававшей Лютера проклятию, студенты с необычайным
торжеством сожгли на костре сочинения реакционных публицистов
и символы реакционного режима — косичку, офицерский корсет
и капральскую палку. В свете имевшихся сведений о наличии
среди немецкого студенчества множества тайных организаций
этот факт казался участникам Ахейского конгресса весьма
симптоматичным. Правда, вопрос об иностранном
вмешательстве в германские дела пока был признан еще
несвоевременным. Конгресс выразил уверенность, что сама Пруссия
справится с революционным движением. Однако принятая конгрессом
декларация в общей форме уже указывала на задачи, которые
возлагал на себя Союз в борьбе с революцией в любом из
европейских государств. Державы, как указывал представитель
Австрии Ф. Генца, который был секретарем Ахейского
конгресса, «не вступая в излишние договоры... заключили тесное
соглашение относительно того, как бороться с надвигавшейся
грозой».
88

Между тем гроза действительно надвигалась, и ее
приближение сказывалось во всем. Видный европейский дипломат
и еще более видный представитель европейской реакции Жозеф
де Местр в одном из писем писал: «Современное состояние
Европы наводит ужас, а положение Франции, в частности, прямо
невообразимо... Революция на ногах, нет сомнения, и не только
на ногах, она идет, бежит, брыкается. Посторонитесь, господа».
Действительно, во всех государствах чувствовалось
приближение революции. Революционное движение в Германии
принимало все более широкие размеры. Герцог Саксен-Ваймарский,
герцог Баденский, король Баварский принуждены были под
давлением народных масс опубликовать конституции. Эти
конституции были далеки от полной капитуляции, но они все же
были некоторой уступкой революционным массам.
Огромное впечатление на реакционные правительства
произвело убийство студентом К.-Л. Зандом 11(23) марта 1819 г.
в Мангейме драматурга А. Коцебу, автора множества
популярных пьес, долгое время не выходивших из репертуара русских
театров. В последние годы жизни Коцебу являлся агентом
Священного союза в германских государствах, и на его
обязанности, помимо издания реакционных журналов, лежало
доставление периодических обзоров о настроениях немецкого
студенчества.
О характере деятельности Коцебу немецкое студенчество
было оповещено. Среди книг, демонстративно сожженных
в 1817 г. в Вартбурге, фигурировала и «История Пруссии»
Коцебу. Возмущение студенчества деятельностью Коцебу особенно
возросло после его выступления в печати в защиту записки
чиновника русского министерства иностранных дел Стурдзы,
в которой доказывалась необходимость реорганизации высшего
образования в Германии и уничтожения университетских
привилегий.
Положение в германских государствах становилось все
более угрожающим. В августе 1819 г. в Карлсбаде состоялся
уже съезд министров германских государств, на котором
обсуждались единые меры борьбы с революционным движением на
германской территории.
Во Франции тоже чувствовалась близость революционного
подъема. Ришелье был вынужден уйти в отставку. После новых
выборов в палате депутатов еще больше увеличилось число
представителей либеральных партий.
Правительство Людовика XVIII не могло противостоять
общественному мнению, все сильнее протестовавшему против
реакционных порядков, введенных Бурбонами при поддержке
и по настоянию держав-победительниц. В феврале 1820 г.
в Париже республиканец П.-Л. Лувель убил герцога Беррий-
ского — сына графа д'Артуа, впоследствии Карла X.
Но если в Германии и Франции революция только
приближалась, то в Испании и Италии она уже разразилась.
89

В январе 1820 г. около Кадикса началось восстание в
испанских войсках, предназначенных к отправке в Америку. Во
главе восстания стояли подполковник Р. Рнего и полковник
А. Квирога. Восставшие провозгласили отмененную Фердинандом
конституцию 1812 г. Вскоре революционным движением
оказались охвачены все южные провинции. Попытки вооруженным
путем покончить с восстанием оказались тщетными, и
испуганный король в марте опубликовал манифест о созыве кортесов.
Все политические арестованные получили свободу. В стране
царил необычайный подъем. Во вновь избранных кортесах
получили большинство сторонники конституции 1812 г.
За Испанией последовала Италия. Восстание началось
в Неаполитанском королевстве в июле 1820 г. Восставшие
заставили короля издать указ о введении в Неаполе испанской
конституции 1812 г. и торжественно ей присягнуть. В августе
началась революция в Португалии. Новым подъемом массовых
движений ознаменовался этот период и в России. Таково было
положение в Европе, когда в октябре 1820 г. собрался вновь
конгресс Священного союза в Троппау.
Сразу же после получения известий о революции в Испании
Александр обратился к Англии, Австрии, Пруссии и Франции
с предложением совместно потребовать от кортесов издания
специального закона, сурово карающего всякую попытку
подготовки к восстанию. Предложение Александра, однако, не
встретило поддержки других держав-участниц Священного союза.
Но неверно было бы предполагать, что это сразу
обнаружившееся отсутствие единства вытекало из различия взглядов
правительств Англии, Австрии, Пруссии и России на революцию
вообще и на задачи борьбы с нею в частности. Оно было
вызвано, во-первых, различием государственного строя в
отдельных странах и, во-вторых, противоречиями между Россией
и другими державами.
Однако это не помешало им принимать фактическое участие
в работе конгресса. Английский посол при венском дворе
и французский при петербургском не замедлили явиться
в Троппау на том основании, что они должны быть там, где
находятся государи, при которых они аккредитованы.
Александр приехал в Троппау с твердым намерением
добиться единодушного решения всех государств о принятии
активных мер для борьбы с революцией. В одной из первых же
своих бесед в Троппау с Меттернихом Александр сказал ему:
«Между 1813 и 1820 гг. прошло семь лет, и эти семь лет мне
кажутся столетием. В 1820 г. я ни за что не сделал бы того, что
делал в 1813 г. Изменились не вы, а я. Вам раскаиваться не
в чем, про себя я этого не могу сказать». Это признание не
означало, что Александр изменил свои взгляды и только теперь
пришел к выводу о необходимости борьбы с революционной
опасностью. В 1801 г. Александр придерживался такого же
взгляда, как и в 1813 г., а в 1813 г.—такого же, как и в 1820 г.
90

Это означало, что теперь перед лицом непосредственной
опасности Александр оставляет в стороне все частные противоречия
между участниками Священного союза. А с того момента, когда
здесь же, на конгрессе в Троппау, Александр узнал о
восстании в Петербурге в ночь с 16(28) на 17(29) октября 1820 г.
гвардейского Семеновского полка, он отбросил всякую мысль
о каких-либо спорах с другими державами. Александру
казалось, что революция уже переступила порог его дома, и он
торопился как можно скорее добиться единства участников
Союза в борьбе с революционной опасностью. Все разрешалось
легко и быстро за стаканом чая. Но в лице Каподистрии,
сопровождавшего Александра и на конгресс в Троппау, Меттерних
вновь обрел серьезного противника. Беседой за стаканом чая
на него нельзя было воздействовать, и Меттерних с грустью
заявлял: «О, если бы этот ароматный напиток мог сделать Ка-
подистрию рассудительным, боже, сколько чая я бы выписал
из Китая».
Каподистрия доставил Меттерниху не мало неприятных
минут. Однако в этот момент страх перед революцией был
у Александра столь велик, что он пошел на уступки. Меттерних
расценивал это как свою победу: «Не Россия нас ведет,—
заявлял Меттерних,— а мы ведем императора Александра, и по
очень простым причинам он нуждается в советниках, ибо
потерял всех своих советников: на Каподистрню он смотрит, как на
вождя карбонариев, он не доверяет своей армии, своим
министрам, своему дворянству, своему народу. В таком положении
ке ведут». Но, как всегда, Меттерних не мог обойтись без того,
чтобы не приврать, тем более, что это заявление было ответом
на брошенное Меттерниху обвинение в том, что он идет у
России на поводу. Меттерних также «вел» Александра, как
Александр «вел» Меттерниха; оба они шли к одной цели в тот
момент, когда угроза революции была реальной, и оба шли
к совершенно противоположным целям, когда эта опасность
уменьшилась.
7(19) ноября 1820 г. было принято знаменитое решение
Священного союза «о праве вмешательства» во внутренние дела
других государств в целях подавления в них революционного
движения и о поручении Австрии направить свои войска в
Неаполь.
Протокол Троппауского конгресса, определявший право
вмешательства во внутренние дела государств, охваченных
революционным восстанием, распадался на две части. Первая часть,
названная «Принципы», включала общие положения, вторая —
«Применение» посвящена была конкретным мероприятиям,
связанным с положением в Неаполе.
Первый параграф «Принципов» устанавливал, что
«государства, входящие в состав Европейского союза, которые во
внутреннем своем устройстве подверглись вследствие мятежа
изменениям, угрожающим своими последствиями другим государ-
91

ствам, этим самым перестают быть составною частью
сказанного Союза и останутся от него изъятыми до тех пор, пока их
положение не будет представлять гарантии законного порядка
и прочности». Параграф второй гласил, что члены Союза не
ограничиваются исключением из своей среды государства, где
произошли вследствие революции какие-то изменения, но и
отказываются принять все изменения, совершенные «путями
незаконными». Третий параграф подчеркивал, что если события,
происшедшие в государствах, исключенных из Союза, будут
угрожать соседним государствам, то члены Священного союза
«употребят для возвращения их в среду Союза предварительно
дружественные усилия, а затем принудительную силу, если
употребление этой силы оказалось бы неизбежным».
В разделе «Применение» указывалось, что «военная
оккупация будет выполнена австрийскими войсками от имени
держав, договаривающихся или приступивших к настоящему
акту».
Для того чтобы оправдать эту интервенцию в глазах
общественного мнения, с которым Священному союзу приходилось
считаться тем больше, чем сильнее ширилась революционная
волна в Европе, решено было неаполитанского короля
предварительно пригласить для объяснений на заседание Священного
союза. Это был тонкий ход. Если бы неаполитанский король
прибыл на заседание конгресса и тем самым был освобожден
из-под надзора революционно настроенных масс, заставивших
его присягнуть конституции, он мог бы официально заявить, что
конституцию он был вынужден дать под давлением силы и что
теперь он признает свою клятву недействительной. В этом
случае интервенция была бы оправдана защитой интересов
«законного» монарха. Если бы его не пустили, то интервенцию, с точки
зрения членов Священного союза, можно было бы оправдать
иным путем. «Если его не пустят, то мы засвидетельствуем,—
заявил Меттерних,— что он лишен свободы, и тогда нам ничего
не останется делать, как идти освобождать его».
Одновременно решено было работу конгресса из Троппау
перенести в Лайбах, расположенный невдалеке от итальянской
границы, чтобы неаполитанскому королю было «ближе ехать»,
как гласили официальные мотивы перевода заседаний
конгресса, в действительности же для того, чтобы иметь возможность
непосредственно руководить предстоявшей интервенцией.
Англия и Франция, формально не принимавшие участия
в работе Троппауского конгресса, не присоединились к решениям
ни об интервенции в Неаполь, ни о праве вмешательства Союза
во внутренние дела государств, где происходит революционное
движение. Но фактически и английское, и французское
правительства не только сочувствовали, но и всячески поддерживали
принятые соглашения, боясь об этом заявить открыто.
Неофициально присутствовавший в Троппау английский
представитель неизменно твердил, что совершенно нет надобности созы-
92

вать эти конгрессы, привлекающие к себе всеобщее внимание
и только затрудняющие принятие мер, необходимых для борьбы
с революцией. Поменьше общих деклараций и побольше
конкретных мер против революции — вот истинная политика
Англии в Троппау, политика, которую она всячески старалась
замаскировать своим «неучастием» в работе конгресса и
принципом «невмешательства», которого она якобы придерживается.
«Зачем конгресс при решении вопроса, который касается
одной Австрии,— заявлял английский представитель.— Дело
идет не о принципах, а о фактах. У венского двора был договор
с Неаполем. Договор нарушен, гроза собралась против Австрии
в Италии, и Австрии не остается ничего больше, как двинуть
войско против Неаполя. Какая нужда Европе вмешиваться
в это дело?»
Таким образом, Англия ничего не имела против интервенции
в Неаполь, а, следовательно, все ее протесты по поводу
решения конгресса о праве вмешательства во внутренние дела
других государств являлись не чем иным, как фразой, призванной
отвлечь от английского правительства гнев народного
возмущения контрреволюционной политикой Священного союза.
Недаром английский министр иностранных дел заявил, что
«если английский король подпишет протокол (т. е. решение
Священного союза о праве вмешательства.— С. О.), то этим
самым подпишет свое отречение».
Такой же политики придерживалось и правительство
Франции. Не присоединяясь открыто к принятым решениям,
французский представитель, однако, еще в Троппау заявил, что
«Франция будет действовать сообща с союзными державами
для умиротворения Европы».
Дальнейшие события развертывались так, как это заранее
было намечено. Неаполитанский король, присягнув на верность
конституции, отправился в Лайбах, где сразу заявил, что
присяга была дана им под давлением силы, а сюда он прибыл
просить помощи для восстановления в Неаполе «законного
порядка». И «помощь» была немедленно оказана. В марте 1821 г.
австрийские войска разгромили неаполитанскую
революционную армию.
За Неаполем последовал Пьемонт. Известия о начавшейся
революции в Пьемонте были получены еще в бытность
Александра в Лайбахе. Получив известие о новом очаге революции,
Александр немедленно заявил австрийскому императору: «Мои
войска в распоряжении вашего величества, если вы считаете их
содействие полезным для себя». Предложение, сделанное
в столь критический момент, было принято с радостью, и
русские войска получили приказ двинуться к Галиции, а затем
направиться в Италию. Однако вскоре выяснилось, что Австрия
сама сможет расправиться с революцией в Италии, и помощь
России не потребовалась. В апреле 1821 г. австрийцы были уже
в Турине.
93

После того как на конгрессе в Лайбахе обнаружилось
полное единство и все внутренние противоречия между членами
Священного союза отошли на задний план перед единой
задачей борьбы с революцией, Меттерних имел как будто бы все
основания торжествовать победу. Ему казалось, что он добился
всего, чего можно было желать. Революция в наиболее опасном
для Австрии районе была разгромлена. Испанские события
сами по себе не особенно его пугали, к тому же и здесь можно
было рассчитывать на близкую возможность посылки
карательной экспедиции. В этом случае следовало лишь добиться, чтобы
все мероприятия, предпринимаемые против испанской
революции и имеющие своею целью полную реставрацию, не слишком
увеличили впоследствии там влияние России. Теперь, как был
убежден Меттерних, он добился того, что политика России
полностью подчинена общему направлению, диктуемому другими
членами Союза.
Меттерних сам был увлечен своими «блестящими»
достижениями. Ведь это же вершина дипломатического искусства —
при помощи революции овладеть Россией, а при помощи
России разгромить революцию. «Революции вышли из моды и
скоро отойдут в вечность,— хвастливо заявлял Меттерних в своих
письмах накануне неаполитанского похода.— ...Мы совершили
работу, под которой подпишется, не краснея, всякий честный
человек... Нами сделано хорошее и великое дело».
Однако не случайно, когда говорили о Меттерннхе, как о
необычайно тонком дипломате, обычно добавляли, что его
хитрость нисколько не мешала ему постоянно ошибаться. Ошибся
он и в данном случае, рассчитывая, что покончил и с
революцией, и с самостоятельной политикой России. Очень скоро
Меттерних совсем по-иному расценивал вопрос о
революционной опасности в Европе. «Произошло чрезвычайно
благодетельное для нас событие,— писал Меттерних после разгрома
революции в Неаполе и Пьемонте.— Оно дает нам возможность
продолжать нашу жизнь. Но не больше. Пока мы не можем
еще сделать ни одного шага за пределы этой элементарной
возможности. Зло достигло колоссального развития. Общественное
мнение совершенно развращено. Я сошлюсь хотя бы на
настроение нашей собственной столицы. Представьте себе, что в
Вене, в Париже, в Берлине, Лондоне, во всей Германии и Италии,
в России и чуть ли не в Америке наши победы изображаются как
злодеяния, наши планы как ошибки, а наши намерения как
преступное безумие. Очарование исчезло. Как много еще
должно быть нами сделано».
Такое же разочарование ожидало Меттерниха здесь же,
в Лайбахе, и в ближневосточном вопросе, т. е. в том вопросе,
который, по мысли Меттерниха, должен был отойти на задний
план, поскольку страх перед революцией якобы заставил
Россию окончательно идти в русле австрийской политики. Правда,
Александр пока еще не проявлял активности в разрешении
94

ближневосточных проблем, но восточный вопрос, как это очень
скоро выяснилось, возник с новой остротой, угрожая новыми
неожиданностями.
В начале 1821 г. под руководством Александра Ипсиланти
в Греции началось освободительное движение против турок.
О готовящемся восстании царское правительство знало
прекрасно. Ипсиланти находился в Кишиневе еще с июля 1821 г.,
здесь он детально готовился к активным действиям.
Освобождение Греции от турецкой зависимости могло стать для России
первым шагом по пути укрепления своего влияния на Ближнем
Востоке. Однако время для начала греческого восстания, с
точки зрения русского царя, было выбрано чрезвычайно
неудачно.
Здесь, в Лайбахе, в период подъема революционного
движения Александр не мог открыто заявить о своем желании помочь
восставшим грекам: такое заявление могло взорвать изнутри
Священный союз, ибо подобного вмешательства России ни
Австрия, ни Англия допустить не желали.
Вся затруднительность создавшегося положения сказалась
сразу же после начала событий в Греции, когда Ипсиланти
обратился к Александру с просьбой помочь грекам в их борьбе.
К тому же стало известно, что Ипсиланти неоднократно во
всеуслышание заявлял, что за спиною восставших стоит «великая
держава», которая при первой попытке турок расправиться
с греками выступит в их защиту.
По поручению Александра, Каподистрия обратился к
Ипсиланти с ответом, который был продиктован, с одной стороны,
стремлением сохранить Священный союз, а с другой —
возникшим у Александра опасением о революционном характере
восстания. «Никакой помощи, ни прямой, ни косвенной не
получите вы от императора, ибо мы повторяем,— писал
Каподистрия,— что недостойно его подкапывать основания Турецкой
империи постыдными и преступными действиями тайного
общества. Ни вы, ни ваши братья не находятся больше в русской
службе, и вы никогда не получите позволения возвратиться
в Россию».
Меморандум, разработанный Меттернихом, с которым
согласился и Александр, утверждал, что греческое восстание должно
рассматриваться как революционное. «Должно приложить к
турецким делам точно так же, как и ко всем делам, занимающим
нас теперь и в ближайшем будущем,— писал Меттерних,—
консервативное начало. Это начало неразрывно со святостью
договоров. С точки зрения политической безразлично, кто
управляет, турки или греки, лишь бы только не господствовала
революция и неминуемое ее следствие — пропаганда». Однако
Меттерних, который мог бы причислить ответ Александра I на
просьбу Ипсиланти и признание Александром выработанного
им меморандума к своим дипломатическим победам, очень
скоро убедился, что его успех весьма кратковремен.
95

Разгром неаполитанской и пьемонтской революций
несколько умерил опасения Александра, а настроение общественного
мнения внутри России показало ему, что отказ от помощи
грекам встречается в стране весьма неодобрительно. Передовая
часть дворянства рассматривала политику России в греческом
вопросе как предательство, как показатель зависимости России
от Австрии и забвения ее национальных интересов. Уже 16(28)
июня 1821 г. Россия предъявила Турции ультиматум, в котором
угрожала вмешательством в том случае, если турецкое
правительство не прекратит зверского истребления греков.
Ультимативные требования, предъявленные Россией, касались вывода
турецких войск из дунайских княжеств, обеспечения свободы
христианского вероисповедания, гарантии от истребления той
части греческого населения, которая будет покорна туркам,
и ряда других вопросов.
Восьмидневный срок, поставленный русским послом, истек,
но исчерпывающего ответа от турецкого правительства не
последовало, и в конце июля 1821 г. дипломатические отношения
между Россией и Турцией были прерваны.
Одновременно с предъявлением ультиматума Турции
русское правительство обратилось к государствам, членам
Священного союза, с предложением совместно заняться рассмотрением
греческого вопроса, причем Россия в этом случае брала на себя
обязанность «умиротворения Востока». Таким образом,
предпринимая некоторые самостоятельные шаги на Ближнем
Востоке, русская дипломатия все еще не отказывается от надежды
договориться по ближневосточной проблеме с другими
европейскими государствами. Царское правительство учитывало, что
заявить открыто о своем намерении поддержать греков — это
значило подвергнуться обвинению в защите революционного
восстания. С другой стороны, выступить в помощь Турции в ее
борьбе с восставшими греками означало восстановить против
себя все передовое общественное мнение Европы. Отсюда
двойственность в объяснении тех задач, которые Россия
преследовала бы посылкой своих войск в Грецию. С одной стороны,
Россия, по уверениям царского правительства, имела своею целью
не допустить торжества греческой революции, подрывавшей
Турецкую империю, с другой же стороны, ее задачей
было не допустить и торжества турок, уничтожающих
греков.
В письме русскому послу в Вене, которому предписывалось
обратиться к Меттерниху с предложением совместного
обсуждения восточного вопроса, позиция России была
сформулирована следующим образом: «Чем более император, по согласию со
всеми союзниками, не одобряет предприятия зачинщиков
греческой революции, чем прискорбнее для него мысль, что это
событие, быть может, связывается с ненавистными происками
заводчиков смуты в другом государстве, тем важнее, по его мнению,
не дать людям преступным опасного торжества, или, предоста-
96

вив в их пользу последствия революции, если она получит
успех, или позволив туркам истребить целый народ».
В южных губерниях России уже были сконцентрированы
значительные силы. Но этим пока ограничились, ибо сразу же
между Англией и Австрией было заключено соглашение, по
которому обе эти державы должны были совместно выступить
в защиту Турции, если бы ей угрожала со стороны России
какая-либо опасность. Александру волей-неволей приходилось
ждать ответа на свое предложение о совместном выступлении
европейских держав для разрешения ближневосточного
вопроса. Но ждать приходилось отнюдь не потому, что столкновение
с Англией и Австрией пугало Александра. Через каких-нибудь
3—4 года подобная перспектива не остановила царизм от
активных действий на Ближнем Востоке. Теперь же обстоятельства
складывались таким образом, что опасность революционного
подъема вновь стала реальной, и именно потому разрыв с
Англией и Австрией для Александра в этот момент был
невозможен.
Во Франции были раскрыты многочисленные заговоры
против Бурбонов. Положение в стране было чрезвычайно
напряженным. Напряжение усиливалось благодаря соседству с
революционной Испанией. Попытка контрреволюционного
переворота, сделанная в Испании в начале июля 1822 г., окончилась
провалом, что повлекло за собою усиление революционной
партии. Положение Испании все больше и больше беспокоило
реакционные государства Европы. Наконец, из Польши
Константин сообщал весьма неутешительные вести: в случае войны
с Турцией здесь могло начаться открытое восстание.
Все эти обстоятельства, естественно, должны были заставить
Александра приостановить активное вмешательство в греческие
дела, тем более, что греческое национальное собрание,
провозгласившее в январе 1822 г. самостоятельность Греции, приняло
демократическую конституцию.
Используя заинтересованность России в союзе с ними для
борьбы с революцией, Австрия и Англия всячески оттягивали
ответ на предложение Александра. Наконец, в апреле 1822 г.
в Вене было созвано специальное совещание, но и здесь Мет-
терних под всевозможными предлогами всячески затягивал
обсуждение русского предложения. По совету Австрии и Англии
Турция отказалась прислать на совещание своего
представителя, несмотря на то, что Россия ограничивалась уже весьма
умеренными требованиями.
В таком неурегулированном положении оставался греческий
вопрос и в октябре 1822 г., когда в Вероне собрался новый
конгресс Священного союза. Созыв его был решен еще на Лайбах-
ском конгрессе, где было постановлено собраться через два года
для окончательного определения отношения держав к
положению в Италии. Но теперь эта проблема отошла на второй план.
Формально главным пунктом повестки Веронского конгресса
7 2290
97

были события в Испании, фактически же все внимание его
участников привлекали ближневосточные дела.
Испанский вопрос на Веронском конгрессе был разрешен
быстро и без особых споров. Подписанный 19 ноября (1
декабря) 1822 г. в Вероне представителями Австрии, Франции,
Пруссии и России протокол предусматривал условия, при которых
названные государства обязывались выступить против Испании.
Были предусмотрены три случая: вооруженное нападение со
стороны Испании на французскую территорию, объявление
испанского короля лишенным престола и, наконец, нарушения
испанским правительством законных наследственных прав
королевской фамилии.
Если первый случай не давал никаких поводов для
вмешательства в испанские дела, а второй делал их пока весьма
проблематичными, то третий случай требовал немедленного
выступления, ибо сам факт революции и созыв кортесов еще
в 1820 г. давали повод к интервенции в 1822 г. Участники
конгресса отправили испанскому правительству ноту с требованием
немедленного изменения политической системы, угрожая в
противном случае интервенцией. На этом несложная
дипломатическая подготовка вооруженного вмешательства во внутренние
дела Испании была закончена.
Интервенция была поручена Франции, но в боевую
готовность были приведены также австрийские, прусские и русские
войска. По плану Меттерниха две русских армии должны были
быть выдвинуты к западным русским границам как резерв для
французской армии, действующей в Испании.
После того как испанский вопрос таким образом был
разрешен и трепетавшее от страха французское правительство,
боявшееся той самой армии, которую оно посылало в Испанию,
взяло на себя задачу разгрома революции на Пиренейском
полуострове, на повестку дня конгресса была поставлена восточная
проблема. Но ничего нового в ее разрешении для России
Веронский конгресс не принес.
Каподистрии теперь уже около русского царя не было.
Требования Каподистрии, настаивавшего на активном
вмешательстве в греческие дела, имели следствием его отставку в августе
1822 г., незадолго до Веронского конгресса. Между тем это,
пожалуй, был единственный из русских дипломатов, который
прекрасно понимал, что в политике австрийской и английской
дипломатии вызывалось действительной необходимостью борьбы
с революцией, а что являлось лишь «психологической атакой»
против Александра.
Продолжая свою тактику, Меттерних на Веронском
конгрессе всячески старался поддержать в Александре страх перед
революцией, тем самым стремясь лишить Россию
самостоятельной позиции на Ближнем Востоке. Не случайно несколько
позже Меттерних заявлял, что русского царя «непременно надобно
держать между нами, иначе он уйдет от нас». И здесь, в Вероне,
98

Александр всячески заверял присутствующих, что будет верен
принципам Священного союза, хотя бы это затрагивало столь
важные для России проблемы, как ближневосточные. «Я
никогда не отделюсь,— говорил Александр,— от монархов — моих
союзников. Нужны открытые союзы государей для защиты
против тайных обществ».
Все разрешалось таким образом, чтобы в этот опасный для
реакционных государств момент не разжигать взаимных
противоречий. Греки были признаны мятежниками, а их депутация
на конгресс не допущена. Русская декларация, оглашенная на
Веронском конгрессе, содержала требование «умирения
Греции». Однако это понималось только как коллективная гарантия
европейских держав безопасности греков, возвращающихся под
власть Турции, и как требование доказательств от турецкого
правительства его лойяльностн по отношению к христианам,
находившимся под властью султана. Далее шло требование об
очищении турецкими войсками Молдавии и Валахии и отмены
всех стеснительных мер для русской торговли и
мореплавания.
Внешне совпадая с ультиматумом, предъявленным Турции
в 1821 г., декларация, оглашенная на Веронском конгрессе,
означала частичный отказ от прежних принципов. В 1821 г.
невыполнение предъявленных Турции требований должно было
иметь следствием принятие против нее активных мер. Из
декларации 1822 г. подобного вывода сделать было нельзя. В 1821 г.
греческий вопрос трактовался в плане взаимоотношений двух
государств — России и Турции. Другие державы призывались
лишь к санкционированию тех мероприятий, которые Россия
намерена была провести. Теперь же он становился предметом
обсуждения и разрешения всех европейских держав. Более того,
России в этих переговорах должна была принадлежать пассив-
пая роль, ибо по поручению Александра участникам конгресса
было заявлено, что «дружественные чувства его союзников
внушили в нем такое доверие, что он совершенно
предоставляет их благоразумию попечение о дальнейших
переговорах».
Уполномоченные Австрии, Пруссии и Франции одобрили
русскую декларацию, взяв на себя обязательство всеми
средствами стараться склонить турецкое правительство к ее
принятию. Время шло, но реализация декларации не подвигалась
вперед. Австрия и Англия всячески затягивали ход
русско-турецких переговоров, надеясь, что тем временем Турция сможет,
наконец, подавить восстание. В з.-том случае надобность в
каких-либо гарантиях безопасности греков отпадет, и в итоге
Россия лишится повода для вмешательства в ближневосточные
дела.
Но когда после разгрома революционного движения в
Италии и в Испании русская политика на Ближнем Востоке
начала принимать все более самостоятельный характер, английская.
9&

дипломатия резко- изменила свою позицию. Для того чтобы
подорвать авторитет России и опередить ее в оказании помощи
грекам, Англия внезапно выступила в качестве активной
защитницы восставших, тем более, что в греческой конституции, как
и во всей борьбе греков, Англия, конечно, не могла усматривать
ничего опасного для своего внутреннего строя. В 1824 г.
английское правительство предоставило Греции заем, тем самым
отказываясь от квалификации освободительного движения
греков как «бунтовщического». Делалось это исключительно из
демагогических соображений, без всякого намерения оказать
восставшим реальную помощь. Заем был предоставлен при том
условии, что он полностью будет использован в течение ряда
лет в Англии для постройки кораблей, которые в руки греков
так и не попали.
Для русской дипломатии стало ясно, что замедление в
разрешении греческого вопроса было непростительной ошибкой.
И именно в этот момент, опасаясь самостоятельных и
решительных действий России на Ближнем Востоке, Меттерних с
провокационной целью обратился к Александру с предложением
изложить свои окончательные соображения относительно
Греции, заверяя его при этом, что при жизненности этих
предложений он может рассчитывать на полную поддержку со стороны
Австрии.
Поскольку при совместном выступлении России и Австрии
появилась надежда как-то разрешить греческий вопрос и в то
же время сохранить Священный союз, Александр, желая во что
бы то ни стало использовать, как ему казалось, благоприятную
обстановку, решил отказаться от борьбы за предоставление
Греции полной самостоятельности и предложить компромиссный
проект, который был бы приемлем и для Австрии. В январе
1824 г. русское правительство выступило с меморандумом, где
подчеркивалось, что «Россия не может равнодушно видеть
продолжение порядка вещей, который парализует ее торговлю
и вредит самым дорогим ее интересам». В заключении
меморандума указывались и те мероприятия, которые, по мнению
русского правительства, должны быть приняты: «Очевидно,—
гласил меморандум,— что турки не согласятся никогда признать
политическую независимость Греции под какими бы то ни было
формами. Не менее очевидно, что греки со своей стороны не
согласятся никогда войти, относительно Порты, в положение,
бывшее до войны. Надобно найти, следовательно, среднее
положение, именно установить в континентальной Греции княжества,
подобные Дунайским». Таких княжеств предположено было
создать три (Греция западная, Греция восточная и Морея).
Сохранив данническую зависимость от Турции, эти княжества
фактически должны были находиться под покровительством
России.
Этот план, сообщенный Меттернихом как греческому, так
и турецкому правительствам и ставший достоянием гласности,
100

вызвал и в Греции, и в Турции взрыв негодования. В Греции
негодовали, поскольку стало очевидным, что Александр вовсе
не ставит своею целью освобождение Греции, а предлагает ее
раздел. В Турции возмущались открыто обнаружившимся
стремлением России отторгнуть часть территории от турецкого
государства.
Это был крах дипломатической линии царского
правительства в ближневосточной проблеме, поскольку в разрешении
его Россия пыталась опереться на сочувствие христианских
народов.
Но вместе с тем явно назревал крах дипломатического курса
царизма и в других вопросах. Безусловно, после подавления
революции в Италии и Испании царизм проявляет значительно
большую независимость во внешнеполитических делах, не
связывая всецело их решение со Священным союзом, не страшась
самостоятельными действиями вызвать его распад.
Однако стремление сохранить эту неуклюжую
«оглушительную» машину на случай возникновения нового пожара
революции характерно для царизма и в эти годы. Но сохранить
Священный союз не удалось. Центр европейской контрреволюции —
Священный союз, по существу, пал вместе с
последними революционными баррикадами, разгромленными его
армией.
Собранная по предложению России в июне 1824 г.
конференция держав в Петербурге явилась полным подтверждением
непримиримости интересов европейских держав на Ближнем
Востоке. Созыв этой конференции всячески оттягивался. Когда
же ее работа началась, она сразу прервала заседания, чтобы
дать возможность представителям держав обратиться за
инструкциями к своим правительствам. В феврале 1825 г.
заседания конференции возобновились уже без Англии, отказавшейся
принять в ней участие.
Правда, Австрия активно участвовала в конференции, но
главным образом с целью помешать ей принять какое-либо
решение. Франция и Пруссия занимали в высшей степени
неопределенную позицию. В результате, решение конференции
отличалось такой же неопределенностью, как и все предшествующие
решения Священного союза по ближневосточному вопросу.
«Представители союзных дворов в Константинополе,— гласил
документ, принятый на конференции,— попытаются убедить
Порту в необходимости допустить принцип вмешательства
великих континентальных держав для прекращения смуты на
Востоке». Но когда Россия запросила европейские державы, какие
меры они предпримут в том случае, если Турция отвергнет это
предложение, последовал единодушный ответ, что
принудительных мер по отношению к Турции они принимать не намерены.
Разрешение греческой проблемы, таким образом, не сдвинулось
с места.
101

Россия начинает открыто готовиться к самостоятельным
действиям, и в августе 1825 г. русским послам в Вене и в
Лондоне было предложено заявить правительствам, при которых
они аккредитованы, что в ближневосточном вопросе «отныне
Россия будет исключительно преследовать свои виды и
руководствоваться собственными интересами».
Но в тот момент, когда война могла вспыхнуть со дня на
день, совершенно неожиданно Александр умирает.
Последующие события дали возможность разрешить ряд важнейших
проблем внешней политики уже совершенно иным путем.

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ РЕАКЦИЯ ПОСЛЕ ВОИНЫ 1812 г.
(1815—1825)
Наступление реакции. Крестьянский вопрос в 1815—
1825 гг. Реакционная политика в области
просвещения. Последние проекты государственных реформ
Победа коалиции над буржуазной Францией, последующий
разгром революции в Испании, Неаполе, Пьемонте
знаменовали собою торжество реакционого начала не только во внешней
политике держав, участниц Священного союза, но и
наступление реакции в области внутренней политики.
В. И. Ленин указывает, что «всемирный опыт буржуазных
и помещичьих правительств выработал два способа удержания
народа в угнетении. Первый — насилие. Николай Романов I —
Николай Палкин и Николай II — Кровавый показали русскому
народу максимум возможного и невозможного по части такого,
палаческого, способа. Но есть другой способ, лучше всего
разработанный английской и французской буржуазией,
«проученных» рядом великих революций и революционных движений
масс. Это — способ обмана, лести, фразы, миллиона обещании,
грошовых подачек, уступок неважного, сохранения важного»1.
Второй способ борьбы с революцией не был чужд и русским
царям, в частности, как мы уже видели, и Александру I. К
этому «либерализму в полицейском футляре» Александр
вынужден был прибегнуть на другой же день после вступления на
престол, ибо в числе тех причин, которые привели к убийству
его отца, немаловажную роль сыграло непонимание Павлом
необходимости перехода от одного метода борьбы с революцией
к другому.
Страх перед революцией толкал на путь «либерализма» не
только одного Александра. Не случайно, что после Тильзита,
в те самые годы, когда в России начинал свою деятельность
М. М. Сперанский, в Пруссии также проводился ряд реформ.
Реформы местного самоуправления, попытки общего уравнения
'Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 31, с. 158.
103

в правах, крестьянская реформа — все эти мероприятия,
связанные с деятельностью К.Т. Штейна, вызывались теми же
причинами, что и проекты Сперанского.
Но очень скоро обстановка в Европе резко изменилась.
Разгром Наполеона завершился торжеством реакции, которая
немедленно сказалась и на внутренней политике российского
царизма. Теперь заигрывать больше не было нужды, и свора во
главе с А. А. Аракчеевым, которая упорно и долго ожидала
своего времени, была «спущена». «Аракчеев,— писал В. В. Вн-
гель,— сначала был употреблен как исправительная мера для
артиллерии, потом как наказание армии и, наконец, как мщение
всему русскому народу».
Не следует переоценивать личность Аракчеева, и вряд ли
верно называть вторую половину царствования Александра по
имени этого всесильного временщика. Аракчеев, действительно,
в последнее десятилетие царствования Александра играл
огромную роль в управлении государством. Но определялся ли
поворот к реакции возвышением Аракчеева или возвышение
Аракчеева было вызвано поворотом к реакции? Ведь только в
первом случае мы бы имели основание характеризовать целый
период его именем.
Прежде всего следует отметить, что «единодержавие»
Аракчеева фактически начинается лишь с 1824 г. До этого и власть,
и влияние на Александра ему приходилось делить с А. Н.
Голицыным, П. М. Волконским и др. Поворот же к реакции
наметился в 1814—1815 гг. и к 1824 г., когда Аракчееву удалось
«свалить» Голицына и Волконского и заменить их своими
ставленниками— А. С. Шишковым и И. И. Дибичем, никаких
изменений курса внутренней политики не произошло, равно как не
означала изменение курса и опала Аракчеева при вступлении
на престол Николая I.
Наконец, нельзя забывать, что, несмотря на свидетельство
некоторых современников о глубоком ко всему безразличии,
охватившем Александра в последние годы его жизни, несмотря
на его личные заявления о желании сложить с себя «бремя
власти», император до мелочей вникал в управление страной.
Ничто не проходило мимо внимания Александра, даже во время
бесчисленных и длительных его поездок по России и по
Западной Европе. В конечном счете Аракчеев и до 1824 г., и позже
являлся лишь добросовестным исполнителем воли своего
повелителя.
Одним из наиболее ярких показателей открытого перехода
к реакции во внутренней политике являются мероприятия по
крестьянскому вопросу, еще больше расширявшие сферу
крепостнических отношений, еще больше усиливавшие власть
помещика.
До 1815 г. формально сохранял еще свою силу закон 1754 г.,
в соответствии с которым окончательно закрепощенными
считались лишь крестьяне, записанные за помещиками по первым
104

двум ревизиям. Все же записанные за помещиками по
последующим ревизиям сохраняли за собою право возвращения им
вольности. Но по новому закону от 21 сентября 1815 г. все
крестьяне, записанные за помещиками не только по первым
двум, но и по последующим ревизиям, лишены были права
«отыскивать вольность» и признавались «крепкими» помещику.
В 1822 г. было возобновлено право помещиков ссылать
своих крепостных в Сибирь, отмененное Александром в 1809 г.
Разница заключалась лишь в том, что до 1809 г. помещик
пользовался правом ссылать своих крепостных в каторжные
работы, а по закону 1822 г.— на поселение. По разъяснению,
последовавшему в 1823 г., следовало «крестьян, представляемых
помещиками для ссылки в Сибирь на поселение за дурные
поступки, ссылать через губернские правления, не производя
никаких исследований в судебных местах», а в 1824 г. Сенат
предписал ссылаемых помещиками крестьян принимать без
ограничения лет.
Вряд ли можно расценивать как нечто противоречащее
общему реакционному курсу и те мероприятия в области
крестьянского вопроса, которые были проведены в Прибалтике
в 1816—1819 гг. Провозглашенное в эти годы «освобождение»
крестьян, на котором столь усиленно настаивали
прибалтийские помещики, ни в какой мере не нарушало общей
правительственной линии по укреплению экономического положения
дворянского сословия, хотя достигалось это ввиду
специфических особенностей развития этого края несколько иными
путями, чем в центральной России.
Положение 1804 г. для эстляндских и лифляндских
крестьян, которое было издано в момент подъема массовых
движений, было встречано весьма неприязненно прибалтийскими
помещиками. На практике этот документ, предусматривавший
фиксацию крестьянских повинностей, заносимых по каждому
имению в так называемые вакенбухи и право крестьян на
наследственное владение земельными участками, фактически
игнорировался.
Для того чтобы избавиться от этих, хотя и нереализуемых,
но постоянно фигурировавших в требованиях крестьян
положений, дворянство Эстляндской губернии уже в 1810 г. выступило
с проектом отмены крепостного права при одновременном
освобождении крестьян от земли на условиях, которые должны
были обеспечить помещикам фактическую возможность не
только сохранить существующие нормы эксплуатации крестьян,
но даже и расширить их.
Именно экспроприации крестьянской земли при условии
сохранения подневольного труда, маскируемого добровольным
соглашением, добивались теперь прибалтийские помещики,
ставшие на путь усиленной товаризации своего хозяйства и
активного предпринимательства (винокурение и пр.). Характерно,
что принципы реформы, проведенной в Прибалтике, вызывали
105

сочувствие у помещиков Псковской, Петербургской и
Литовской губерний, условия развития хозяйства которых были
весьма сходны с ведением хозяйства в Прибалтике. Указ об
«освобождении» крестьян в Эстляндин был утвержден 23 мая
(4 июня) 1816 г.; в Курляндии 25 августа (6 сентября) 1817 г.
и в Лифляндин 26 марта (7 апреля) 1819 г.
Исходным моментом в положении о крестьянах
Прибалтики было предоставление им личной свободы. Но вместе с тем
провозглашалась полная собственность помещика на все
земельные угодия. Крестьянин получал право заключения
договора с помещиком на покупку или аренду земельного участка
и найма на работу.
Однако право «свободного» заключения договора между
крестьянином и помещиком являлось фикцией, поскольку
помещик сохранял верховное право даже над участком, проданным
им крестьянину. Кроме того, была ограничена свобода
передвижения крестьян. Право перемены местожительства
предоставлялось крестьянину лишь в случае, «буде он удовлетворит всем
требованиям, какие мирское общество, в коем он состоял,
и прежний его помещик к нему имеют». В этих обстоятельствах
у крестьянина был единственный выход — закабалить себя
помещику на тех условиях, которые ему будут предложены,
причем получаемый крестьянином участок был, как правило,
гораздо хуже того, которым он владел до сего времени, а
условия— более кабальные, чем в период официального
существования крепостного права.
Если к этому добавить, что положение предусматривало
«переходный» период в 14 лет, в ходе которого крестьянин
полностью оказывался закабаленным благодаря долговым
обязательствам перед помещиком, и сохранение за помещиком права
телесного наказания «вольного» батрака, сущность этой
реформы станет вполне очевидной. Не случайно Пестель,
характеризуя в «Русской правде» положение прибалтийских крестьян,
указывал, что «находятся они в состоянии, гораздо менее
благо действен ном, нежели крестьяне русские, несмотря на мнимую
вольность, им дарованную».
Крестьянская реформа 1816—1819 гг. в Прибалтике, с одной
стороны, является буржуазной реформой, поскольку это было
освобождение производителя от средств производства. Но
с другой — это было расширение феодальной собственности
помещиков на землю, что, как известно, является основой
феодализма.
Буржуазные результаты этой реформы, вследствие
ограниченности свободы передвижения крестьян, слабого развития
промышленности, что в совокупности заставляло крестьянина
оставаться у помещика, прогрессировали чрезвычайно
медленно. В то же время такая «реформа» давала возможность
интенсификации барщины, правда, в условиях более резкой
классовой дифференциации в эстонской и латышской деревне.
106

Непосредственную связь с реакционными мероприятиями
в крестьянском вопросе имеет и организация военных
поселений, созданию которых правительство в эти годы уделяет
первенствующее внимание.
«Образование военных поселений,— писал А. И. Герцен,—
сделалось манией императора; ему не хватало только
исполнителя этого величайшего преступления его царствования; он
скоро нашел его в человеке суровом и жестоком, беспощадном
и ограниченном, алчном и свирепом, в своем другом я, графе
Аракчееве, генерале от артиллерии, известном своей трусостью
на поле битвы, которого ненавидела и презирала вся Россия.
На его-то гнусные плечи утомленный император набрасывал
постепенно бремя верховной власти и ему же поручил
осуществление своей чудовищной мечты».
Военные поселения возникали в России и раньше, еще в
начале XVIII в. Тогда они имели своею целью создание
постоянной оборонительной линии на границах государства. Военные
поселения, основываемые Александром, связаны с попыткой
частично разрешить крестьянский вопрос, без какого бы то ни
было посягательства на экономические привилегии дворянства.
Первые военные поселения в царствование Александра были
устроены еще в 1810 г. в Климовическом уезде Могилевской
губернии, где был поселен запасный батальон Елецкого полка.
Из места расположения батальона жители были выселены, а их
земли и дома переданы военным поселенцам. Два другие
батальона того же полка были расположены постоем у
поселенцев.
Однако дальнейшего развития в этот момент военные
поселения не получили из-за начавшейся войны. Елецкий полк был
включен в состав действующей армии, а район поселения стал
ареной военных действий. Но мысль о военных поселениях не
была оставлена. Наоборот, по окончании войны создание
военных поселений рассматривалось царем как одна из наиболее
важных задач.
Летом 1816 г. близ Петербурга было создано военное
поселение для роты, обслуживающей Охтинский пороховой завод.
Осенью того же года из ведения гражданского ведомства была
изъята Высоцкая волость Новгородской губернии и там были
поселены два гренадерских полка. Одновременно в Слободско-
Украинской (Харьковской) губернии начали подготовку к
поселению двух кавалерийских полков.
Число военных поселений росло из года в год. К концу
царствования Александра были переведены на оседлость: в
Новгородской губернии и около Старой Руссы— 18 полков пехоты,
3 артиллерийских бригады и 1 снайперный батальон; в
Могилевской губернии — 2 полка пехоты; в Слободской-Украинской,
Херсонской и Екатеринославской губерниях — 20 полков
кавалерии; в Петербургской губернии — 3 роты служителей
Охтинского порохового завода. В общей сложности это составляло
107

около 375 тыс. человек, т. е. треть всей армии. Это мыслилось,
очевидно, лишь как начало перевода значительной части армии
на оседлость. Во всяком случае в январе 1822 г. Александр
писал Аракчееву: «Пришли мне общую карту предполагаемого
поселения всей армии».
Организация военных поселений была весьма несложной.
Из трех батальонов полка один батальон «садился на землю».
Он получал полный сельскохозяйственный инвентарь, и
каждый так называемый «хозяин-поселянин» получал надел земли,
который он должен был обработать, занимаясь одновременно
и военной «экзерцицией». Батальон хозяев-поселян должен был
своими трудами кормить солдат двух других батальонов полка.
Эти «постояльцы» жили в одних домах с хозяевами-поселянами.
В военном поселении 1-й гренадерской дивизии для каждой
роты было выстроено по 60 домов-связей. В каждом доме жили
4 хозяина, на каждой половине по 2 хозяина, которые вели
общее хозяйство, в верхних же этажах помещались их
постояльцы.
Два обстоятельства характерны для военных поселений,
образованных в последнее десятилетие александровского
царствования. Во-первых, они создавались, главным образом, не на
пограничной полосе, а в самом центре страны. Во-вторых, в
отличие от поселений 1810 г. кадры поселенцев в этот период
формировались не из солдат действительной службы, а из
казенных крестьян, переводимых в разряд военных
поселенцев.
Уже то обстоятельство, что военные поселения устраивались
не в пограничных районах, свидетельствует, для борьбы с
каким врагом они были предназначены. Опыт прошлого
убедительно показывал, что надеяться на солдатскую массу в
борьбе с крестьянскими волнениями особенно не приходится.
Пугачевское восстание и последующие крестьянские волнения
говорили о том, что до тех пор, пока солдатская масса связана
с крестьянством, нельзя быть спокойным за армию и нельзя
быть уверенным в безоговорочном выполнении карательных
мероприятий против народных волнений. Надо было
окончательно оторвать армию от крестьянской массы, создать
изолированную военную касту, которая не только по условиям
своего быта, но и по родственным связям была бы совершенно
изолирована от деревни. Семейства солдат должны находиться не
в деревне, а жить здесь же, в одних с ними поселениях.
Иначе говоря, это был вопрос об иной системе
комплектования армии. Вместо новых пополнений из деревни
комплектование армии в конечном итоге мыслилось за счет естественного
прироста населения внутри военных поселений. С шестилетнего
возраста дети поселян обучались военному делу. В двенадцать
лет они переводились в разряд кантонистов и отбирались у
родителей, а с восемнадцатилетнего возраста считались уже на
действительной службе. Такая система комплектования армии
108

должна была в то же время оградить помещика от
значительных потерь крепостной рабочей силы во время частых
рекрутских наборов.
Комплектование армии в мирное время за счет
естественного прироста населения в военных поселениях должно было
несколько уменьшить и озлобление крестьян, которое постоянно
вызывала рекрутчина. Это было существенным моментом,
особенно если припомнить отзывы современников о влиянии
рекрутских наборов на настроение крестьян. По словам одного
современника, «время набора рекрут по нынешнему
установлению есть периодический кризис народной скорби, а нечаянность
рекрутских наборов производит в народе жестокие потрясения».
Другой современник писал: «Должно быть всякому известно,
что значит рекрутский набор — какой вопль, плач и унылость
даже в оставшихся дома производят».
Для царского правительства особый смысл приобретало и то
обстоятельство, что создание военных поселений устанавливало
неослабный контроль за значительной частью казенных
крестьян, которые, по сравнению с помещичьими, до сего времени
пользовались несколько большими правами и не подвергались
столь мелочной опеке.
Характерно, что в 1816 г., т. е. одновременно с началом
широкой организации военных поселений, правительство
попыталось осуществить еще одно мероприятие, призванное
установить усиленный контроль и за той частью казенных крестьян,
которая не попала в число поселенцев. Решением Комитета
министров должен был быть установлен надзор за жизнью
казенных и удельных крестьян со стороны соседних помещиков.
Однако уже первые опыты реализации этого решения вызвали
столь сильный отпор со стороны крестьян, что правительству
пришлось пойти на уступки и отказаться от этого замысла.
Непосредственно со стремлением «обуздать» казенных
крестьян, лишить их какой-либо надежды на свободу связана
и политика правительства в отношении той части бывших
казенных крестьян, ныне поселенцев, которые занимались
торговлей или различными промыслами. В данном случае
правительство сознательно стремится затормозить хозяйственный
рост поселянина, учитывая, что зажиточная часть поселенцев
будет активнее стремиться к получению свободы. В беседе
с Маевским, Аракчеев откровенно заявил: «Я не хочу, чтобы
поселяне были купцами и заражались другими мнениями.
Знаешь ли ты, что ничего нет опаснее богатого поселянина. Он
тотчас возмечтает о свободе и не захочет быть поселянином».
Наконец, создание военных поселений должно было
изолировать армию не только от крестьянской массы, но и от
влияния наиболее либеральной части офицерства и вообще от
всякой пропаганды извне. Командный состав в военных поселениях
был специально подобран. Это были люди грубые, жестокие,
непосредственно подбиравшиеся Аракчеевым, который был
109

главным начальником поселений. О том, сколь тщательно
старался Александр изолировать военные поселения от связи
с внешним миром, можно судить по одному из его писем к
Аракчееву, в котором предписывалось полиции н военному
начальнику «обратить бдительное и обдуманное внимание на
приезжающих из Петербурга» в район военных поселений.
Таким образом, военные поселения призваны были создать
военную касту, изолированную от всяких внешних влияний,
которая могла быть в любую минуту направлена на подавление
народных волнений.
Но, кроме того, от военных поселений их устроители ждали
и экономического эффекта. При том глубоком финансовом
кризисе, который характеризует последние годы царствования
Александра, содержание армии тяжелым бременем ложилось
на бюджет России. В 1816 г. расходы по Военному
министерству составляли более половины всего государственного дохода.
При таком положении возможность перевести часть армии на
самоокупаемость была весьма заманчивой. Эту возможность
должны были дать военные поселения, поскольку
хозяева-поселяне своим трудом должны были содержать целый полк.
Однако надежды на военные поселения не оправдались. Они
не только не стали оплотом борьбы с восстаниями, но сами
оказались их центрами. Исполнилось то, что многие из
современников предсказывали заранее. В одном из писем к Воронцову
секретарь императрицы «Лонгинов писал: «Вы увидите, что
можно думать об этих стрельцах, которые со временем приведут
Россию к революции. В порядке вещей, что рано или поздно
Россия не избегнет революции, так как вся Европа прошла
через это. Пожар начинается у нас с этих пресловутых
поселений; даже в настоящее время достаточно одной искры, чтобы
все заполыхало».
Поворот к реакции наглядно проявился и в тех жестоких
преследованиях, которым подверглось в России дело народного
просвещения. Манифестом 24 октября (5 ноября) 1817 г.
министерство народного просвещения было преобразовано в
министерство духовных дел и народного просвещения. Во главе
этого нового ведомства, которое даже Н. М. Карамзин называл
министерством «затмения», был поставлен обер-прокурор
Синода князь А. Н. Голицын.
Голицын и его приспешники прекрасно поняли, что
требуется для того, чтобы сделать карьеру в этот период тартюфетва,
как остроумно охарактеризовал его один из исследователей.
Человек го известной степени не чуждый образованности,
увлекавшийся в свое время даже учениями материалистов XVIII в.,
проживший свою жизнь весьма бурно и весело, Голицын
незадолго до своего назначения на пост министра внезапно
«переродился». Свое обновление Голицын всецело приписывал
влиянию баронесеы Крюденер, которая якобы убедила его оставить
суетные забавы и посвятить себя делу благочестия.
ПО

Еще более показательна эволюция М. Л. Магницкого —
деятельного помощника Голицына. Судя по некоторым данным,
в свое время он даже высказывал свою приверженность к
идеям Французской революции. В период работы «интимного»
комитета Магницкий выступал сторонником конституции по
английскому образцу, после Тильзита стал почитателем Наполеона.
В это время Магницкому удалось сблизиться со Сперанским, но
:;адежда сделать карьеру этим путем не оправдалась.
Магницким был выслан из Петербурга одновременно со Сперанским
и до 1816 г. пребывал в административной ссылке в Вологде.
Вновь выдвинувшись при помощи клеветнических доносов,
Магницкий стал одним из самых близких людей к князю
Голицыну, и, конечно, столь же «набожным» и «благочестивым», как
его патрон.
В своем рвении Магницкий дошел до того, что написал донос
даже на Николая, тогда еще великого князя, которого
Магницкий обвинил в поощрении «вредных профессоров,
изгоняемых правительством». После смерти Александра этот документ,
найденный среди его бумаг, был представлен Николаю и
карьера Магницкого оборвалась.
К этим двум деятелям на «ниве народного просвещения»
надо прибавить еще одного — знаменитого Д. П. Рунича, с
именем которого связан разгром Петербургского университета.
Это был человек уже без всякого образования, из сержантов
гвардии. Он не проделал эволюции, подобно Голицыну и
Магницкому, и свою карьеру сразу начал с ревностного служения
реакции.
Особое внимание и беспокойство руководителей вновь
созданного министерства вызывали высшие учебные заведения.
Это было результатом боязни перед возможностью
распространения в русских учебных заведениях революционных идеи
и было, очевидно, навеяно обсуждением вопроса о германском
студенчестве в 1818 г. во время Ахенского конгресса и на
последующих Карлсбадских совещаниях.
Коренная перестройка преподавания в духе «священного
писания», полная регламентация и контроль за жизнью
студентов и профессуры — вот, по мнению Голицына, Магницкого
и др., способ предотвратить распространение среди
студенчества «пагубных идей материализма» и пресечь развитие
революционных воззрений.
Первым подвергся разгрому Казанский университет, куда
в 1819 г. Голицын послал Магницкого для ревизии. Магницкий
пришел к выводу, что Казанский университет, как рассадник
вольнодумства, подлежит «публичному уничтожению».
Особенное возмущение вызывали у Магницкого слабые познания
студентов «закона божия». Магницкий уволил из Казанского
университета вследствие «неблагонадежности» 11 профессоров,
заменив их «благонадежными» неучами. После этого он
принялся за реформы преподавания. В изданной в 1821 г. инст-
П1

рукции Магницкий точно определил задачи и объем
преподавания каждого предмета. Инструкция начинается с
утверждения, что «в преподавании всех наук должен быть один дух
святого евангелия». Профессор теоретической и опытной физики
«обязан во все продолжение курса своего указывать на
премудрость божию и ограниченность чувств и орудий для познания
непрестанно окружающих нас чудес». Профессор естественной
истории должен показать, что «обширное царство природы, как
ни представляется оно премудро и в своем целом для нас
непостижимо, есть только слабый отпечаток того высшего порядка,
к которому после кратковременной жизни мы предопределены».
Профессора медицинского факультета должны принять
всевозможные меры, чтобы «отвратить то ослепление, которому
многие из знатнейших медиков подверглись от удивления
превосходству органов и законов живого тела нашего, впадая в
гибельный материализм именно от того, что наиболее
премудрость творца открывает».
И, действуя согласно этой инструкции, профессор
математики утверждал в своих лекциях, что «в математике содержатся
превосходные пособия священных истин. Например, как числа
без единиц быть не может, так и вселенная яко множество, без
единого владыки существовать не может... Две линии,
крестообразно пресекающиеся под прямыми углами, могут быть
прекраснейшим иероглифом любви и правосудия... Гипотенуза
в прямоугольном треугольнике есть символ сретения правды
и мира, правосудия и любви, через ходатая бога и человеков,
соединившая горнее с дольним, небесное с земным».
Университетский режим вполне соответствовал этой
программе преподавания. Все студенты по поведению и успехам
делились на «отличных», «испытуемых» и «под особым
присмотром находящихся». Каждая группа жила изолированно.
Студент, совершивший какой-либо проступок, в лаптях и
крестьянском армяке заключался в комнату уединения. У входа
в эту комнату была вывешена назидательная надпись из
священного писания, на стене висело распятие и картина
страшного суда. Попавшие в комнату уединения назывались
грешниками, и все остальные студенты обязаны были за них молиться.
Впрочем, Магницкий прибегал и к другой мере воздействия —
сдавал студентов в солдаты. Как бы в довершение всех своих
«преобразований» в Казанском университете Магницкий
приказал установить в актовом зале огромный портрет Александра
и прибить под ним дощечку с надписью: «Обновителю своему —
обновленный университет».
За разгромом Казанского университета вскоре последовал
разгром только в 1819 г. учрежденного Петербургского
университета. В 1821 г. попечитель Петербургского учебного округа
Рунич донес в главное правление училищ, что в университете
науки преподаются в противном духу христианства виде.
112

Были просмотрены студенческие записи и, как отмечает
протокол, «главное правление с содроганием и крайним изумлением
увидело, что в лекциях отвергается достоверность священного
писания и находятся дерзкие хулы на распоряжения
правительства, и, к крайнему прискорбию, убедилось в том, что сотни
молодых людей под видом обучения высшим наукам
систематически напитываемы были смертоносною отравою для
рассеяния по всему отечеству пагубных семян неверия,
богоотступничества и мятежнических правил, которые потрясли уже перед
нашими глазами крепость других государств». Повторилась
казанская история. Виднейшие ученые — М. А. Балугьянский,
К. И. Арсеньев, К. Ф. Герман, Э. Б. Раупах, несколько ранее
А. П. Куницын были обвинены в пропаганде «маратизма»
и «робеспьеризма» и изгнаны из университета. То же самое
происходило в Нежине, Саратове, Харькове.
Жестокие репрессии обрушились на журналистику и
художественную литературу. Все, что в какой-либо степени
затрагивало административный аппарат, к печати не дозволялось.
Рецензии на игру актеров императорских театров не
печатались на том основании, что актеры состоят на казенной службе.
На этом же основании запрещалась критика изданий Академии
наук, носившей титул императорской. Когда в 1819 г. в «Сыне
отечества» появилась отрицательная рецензия на грамматику,
изданную Академией наук, то цензору, пропустившему ее, был
сделан выговор, а издателю журнала за «таковой противный
законам поступок» объявили, что при повторении подобных
случаев журнал будет закрыт.
Для характеристики цензуры этого периода следует
упомянуть о запрещении рукописи самого Магницкого, присланной
им, правда, без указания имени автора в цензурный комитет.
Статья называлась «Нечто о конституциях» и посвящена была
доказательству превосходства неограниченной монархической
власти перед конституционной. В объяснении причин
запрещения этой статьи цензурный комитет писал, что он не находит
ни нужным, ни полезным в государстве с самодержавным
образом правления публично рассуждать о конституциях.
Всюду видя «крамолу», царь и его приближенные стремятся
усилить полицейский надзор за всеми слоями общества.
Помимо тайной полиции, находившейся с 1819 г. в системе
министерства внутренних дел, агентуры, подчинявшейся петербургскому
генерал-губернатору, личной агентуры Аракчеева, в 1821 г.
была учреждена и военная полиция специально для наблюдения
за гвардейским корпусом. Проект ее организации был
утвержден в период Лайбахского конгресса, вскоре после восстания
Семеновского гвардейского полка. В проекте особо отмечалось,
что «офицеры посещают общества, имеют связи, беспокойное
брожение умов во всей Европе, особенно со времени последних
происшествий, может вкрасться и к нам; могут найтись и
злонамеренные люди, кои, будучи всегда недовольны самым лучшим
8 2290
ИЗ

правлением, в надежде собственных выгод станут замышлять
пагубные затеи».
Взаимная слежка доходила до того, что даже Аракчеев был
уверен, что и за ним ведется негласное наблюдение. По
свидетельству декабриста Г. С. Батенькова, служившего в Главном
управлении военных поселений, «квартальные следили за
каждым шагом всемогущего графа. Полицмейстер Чихачов
обыкновенно угодничал и изменял обеим сторонам. Мне самому граф
указал на одного из квартальных, который, будучи переодетым
в партикулярное платье, спрятался торопливо в мелочную
лавку, когда увидел нас на набережной Фонтанки». Тот же Батень-
ков, характеризуя установившийся в эти годы в стране режим,
справедливо утверждал: «Тяжесть двух последних годов
царствования Александра I превосходила все, что мы когда-либо
воображали о железном веке. Гнет действовал
пропорционально его европейской славе. Все подведены уже были под один
уровень невозмутимого бессилия, и все зависели от
многочисленных тайных полиций».
Открытый поворот к реакции в России, как и в других
странах с этот же период, повлек за собой рост и усиление
многочисленных кружков религиозного характера. Созданное
еще в ]812 г. к Петербурге Библейское общество с 1816 г.
развертывает широкую деятельность. Председателем его состоял
министр духовных дел и народного просвещения Голицын. Были
созданы многочисленные отделения общества в провинции.
Провинциальные отделения, как правило, возглавлялись
губернаторами. По свидетельству Н. И. Греча, «кто не принадлежал
к Обществу библейскому», для того «не было хода ни по
службе, ни при дворе».
Религиозные и мистические общества призваны были, в
противовес распространению прогрессивной идеологии, насаждать
идеологию реакционную. Сам Александр заявлял, что для
успеха провозглашенных Священным союзом начал необходима
активная религиозная пропаганда. Но официальная церковь
с ее нетерпимостью по отношению к другим религиям не могла
привести к желательному результату. Интернациональным
идеям прогресса, идеям буржуазной революции нужно было
противопоставить космополитический религиозный фанатизм. На
борьбу с революцией должны были выступить вместе не только
православный русский император, протестантский прусский
король и католический австрийский император, но и
священник, пастор и ксендз. Библейские общества и призваны были
объединить представителей различных религиозных верований
и направить все их силы, как говорил Голицын, на «мнимопро-
свещенных» врагов.
Широкое распространение получило также увлечение
мистицизмом. В большом количестве издавалась переводная и
оригинальная литература мистического характера. С санкции
правительства создавались многочисленные масонские ложи. Не
114

останавливаясь на различных оттенках распространенных
в России масонских организаций, следует отметить, что в
целом эти организации были не чем иным, как звеном в общем
наступлении реакции в Европе вообще, в России в частности.
Знакомство с воззрениями масонов дает нам возможность
понять причины покровительства, которым они пользовались
со стороны правительственных кругов.
«Простолюдины, в особенности дворовые люди,— пишет
видный русский масон граф М. Ю. Виельгорский,— не имея
никакого понятия о существе нашего ордена, весьма его любят,
предполагая по названию свободных каменщиков, что наше
братство старается их сделать вольными, в чем они весьма
ошибаются, ибо мы стараемся свергнуть с себя оковы не мнимые,
но истинно тяжкие, а именно оковы греха, смерти и ада. Сие
исходит одно из другого. Человек, освобожденный от сих оков,
везде велик, везде равнодушен, везде одинаков, одним словом —
везде счастлив, даже под самым деспотическим правлением. Но
сие благо будет постепенно и на них разливаться». Другой
русский масон А. Ф. Лабзин писал в «Сионском вестнике»:
«Добродетельный благочестивый муж в цепях свободен, а злой и в чер-
.огах и во славе раб».
Громкие разговоры о помощи «бедным братьям», которые
велись в масонских ложах, в конечном итоге сводились к
копеечной благотворительности. «Мы садимся,— рассказывает один
из членов масонской ложи,— зажигаем и гасим свечи, слышим
вопросы и ответы, мы баллотируем... и, наконец, мы собираем
несколько рублей для бедных — вот для чего мы собираемся
в ложи».
Обычно, стараясь доказать прогрессивное значение
масонства в этот период, ссылаются на участие в масонских ложах
будущих декабристов. Действительно, некоторые члены
«Союза спасения» и «Союза благоденствия» были масонами. Но для
будущих декабристов характерным является не то, что они
были масонами, а что в 1816—1817 гг., т. е. в период расцвета
деятельности масонских лож, они окончательно с ними порвали.
В масонские ложи будущих декабристов в свое время
привлекал ряд моментов и прежде всего попеки выхода из того
тупика, в котором очутилась лучшая часть дворянской
молодежи в период реакции. Внешняя обрядность, беседы на тему
о свободе, деспотизме и пр.— все это привлекало будущих
декабристов. Наконец, стремление использовать масонство для
маскировки своей тайной организации и привлечения в нее
новых членов тоже могло быть одним из мотивов вступления
в масонские ложи. Об этом говорят в своих показаниях многие
декабристы, члены масонских организаций.
Начиная с 1822 г., намечаются определенный поворот в
сторону отхода правительства от поддержки мистических
организаций и возврат к официальной религии как опоре престола.
Этот поворот в известной степени был связан с опасением, что
115

многочисленные секты, кружки и масонские ложи станут
центрами оппозиционно настроенных кругов и будут использованы
как прикрытие для революционных организаций. Именно этим
был вызван указ от 1(13) августа 1822 г. о полном запрещении
масонских лож. Именно на этой боязни играл настоятель
Юрьевского монастыря архимандрит Фотнй, один из столпов
реакции, боровшийся во имя сохранения господства официальной
церкви с мистическим направлением в России. «Эта новая
религия,— говорил Фотий Александру,— есть вера в грядущего
антихриста, дышащая единою революциею, жаждущая
кровопролития, исполненная духа сатанина».
Но главная причина поворота к официальной религии
заключалась не в доводах Фотия, как это представляет ряд
исследователей. Отставка в мае 1824 г. князя Голицына, «опала»
Библейского общества и преследование мистицизма были связаны
с изменениями, произошедшими на европейском континенте,
и переменой внешнеполитического курса царской России.
Реакция в Европе торжествовала победу. Революция повсюду была
разгромлена.
В 1824 г. Россия уже пытается противопоставить свою
политику политике Англии и Австрии, а также самостоятельно
разрешить ближневосточную проблему, и в первую очередь
греческий вопрос. И в этот момент с деятельностью Библейского
общества тем более надо было покончить, потому что оно
являлось английской агентурой и его члены вели усиленную работу
на Ближнем Востоке, всячески закрепляя там влияние Англии
и подрывая тем самым влияние России.
Успешная деятельность одного из видных членов
Библейского общества, англичанина Пинкертона, в Греции и Болгарии,
где были созданы филиалы общества, теперь, когда на очереди
стоял вопрос о закреплении на Ближнем Востоке русского
влияния, являлась только препятствием. Но для того чтобы
бороться с этой организацией на чужой территории,
естественно, необходимо было пресечь ее деятельность внутри своей
страны, тем более, что в этот момент космополитический
мистицизм вообще был только помехой. Россия должна была
выступить на международной арене именно как оплот православия,
как страна, защищающая интересы своих единоверцев. Но это
было лишь изменением внешней формы господствовавшей
в стране реакции.
Господство реакции в последнее десятилетие царствования
Александра не означало, однако, и не могло означать полного
возврата к старому. Теперь, когда по всей Европе
восторжествовал принцип легитимизма, можно было отказаться от политики
заигрывания с либерализмом, которая ранее казалась
Александру единственным средством предотвращения
революционной опасности внутри своего государства. В то же время
напряженное положение в послевоенной Европе указывало на
близость новых потрясений, на опасность появления новых очагов
116

революции. События в России и в Западной Европе не
позволяли окончательно отказаться от мысли, что может наступить
момент, когда вновь возникнет необходимость каких-то уступок.
Теперь, несмотря на кажущееся «успокоение Европы», все
воспринималось в свете назревающих революционных событий.
Настроение правящих кругов в последнее десятилетие
царствования Александра лучше всего характеризует одно из писем
К. Нессельроде, относящееся, правда, к более поздним годам,
но, по существу, отражающее те выводы, которые многими
были сделаны еще во втором десятилетии XIX в. «Я боюсь,—
писал Нессельроде,— как бы не продолжалось это долго, и что
уже никогда в течение нашей жизни мы не будем иметь больше
спокойствия на политическом горизонте. Брожение умов
гораздо заразительнее, чем холера». Отсюда и та «двойственность»
Александра, «разрядке» которой уделено столько места в
дореволюционной исторической литературе; отсюда одновременное
сочетание в его лице и «реформатора», и реакционера.
Ф. Ф. Мартене, имея в виду вторую половину царствования
Александра, правильно отмечает, что «в России царь был
убежденным самодержцем; в Польше — защитником
конституционного образа правления; в Германии, Австрии, Италии и Испании
он энергически поддерживал принцип неограниченной
монархической власти и абсолютизма; наконец, во Франции явился
наиболее крайним оплотом конституционного порядка и самым
решительным врагом абсолютизма».
К. Маркс не случайно, говоря об Александре I, подчеркивал,
что он «разыгрывал» из себя либерала. В работе «Господин
Фогт» К- Маркс пишет: «„Благородный" Александр I (Le grec
du Bas Empire, как неблагородно назвал его Наполеон)
разыгрывал в свое время роль героя либерализма во всей Европе»1.
С особой очевидностью эта необходимость прибегать даже
в период открытого поворота к реакции к заигрыванию с
либерализмом сказалась в польском вопросе.
Борясь за территорию бывшего Варшавского герцогства
на Венском конгрессе, царское правительство не могло не
понимать необходимости борьбы и за польский народ. Стремление
царской дипломатии противопоставить попыткам Англии и
Австрии восстановить существовавшее после третьего раздела
раздробление польской территории, принцип концентрации
собственно польских земель под эгидой русского монарха были
направлены на одновременное решение обеих задач. Но,
добившись на Венском конгрессе главенства над подавляющей
частью бывшего Варшавского герцогства, Александр I уже не
мог выступить в Польше иначе, как конституционным
монархом. На этот путь его толкали отнюдь не либеральные
убеждения, которых у него никогда не было, хотя он о них постоянно
и неустанно твердил, а трезвый политический расчет.
•Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 14, с. 511.
117

Прежде всего, нельзя было игнорировать внутреннего
положения самой Польши, нельзя было не позаботиться об
успокоении западной границы Российского государства. В
дополнениях к ответу на английский меморандум по польскому
вопросу, оглашенный на Венском конгрессе, Александр писал, что
в его намерениях «относительно этого нового территориального
расширения, естественно, заключается желание дать ему такую
форму и устройство, которые служили бы к успокоению
соседей и всей Европы и которые представляли бы сами по себе
залог спокойствия и благоденствия, как для подчиненного
народа, так и для всей России».
Герцогство Варшавское имело конституционный статут,
обнародованный в 1807 г. После появления этого документа, сколь
ни был он ограничен, установление в Польше абсолютистского
режима было невозможно. В то же время восстановление этого
документа, помимо того, что он был «парижского»
изготовления, кроме нового взрыва возмущения ни к чему другому
привести не могло. В таких обстоятельствах Александр I
подписывает 15(27) ноября 1815 г. конституцию для Польши, которая
не только являлась шагом вперед по сравнению со статутом
1807 г., но для своего времени вообще являлась наиболее
либеральным конституционным документом.
Царство Польское объявлялось соединенным с Россией
в плане личной унии, поскольку российский император
неизменно являлся королем польским. Устанавливалась общность
внешней политики; в случае войны польские и русские
вооруженные силы должны были действовать совместно. Но
законодательную власть король делил с сеймом. Право
законодательной инициативы принадлежало государственному совету,
органу, в состав которого входили министры и лица, утвержденные
королем. Но поскольку все решения государственного совета
подлежали утверждению короля или, в его отсутствие,
наместника, это означало, что законодательная инициатива полностью
сосредоточивалась в руках верховного правителя. Обсуждение
законопроекта происходило в сейме, и решения принимались
простым большинством голосов путем открытого голосования.
Сейм должен был созываться каждые два года на 30 дней
и состоял из двух палат — сената и посольской палаты. В сенат
входили члены королевской фамилии, представители высшего
духовенства и члены, пожизненно назначаемые королем из числа
крупных землевладельцев, платящих налог в размере не менее
чем 2 тыс. злотых в год. Посольская палата состояла из 77
членов, избираемых сроком на 6 лет на шляхетских сеймиках, т. е.
уездных собраниях знати, и 51 члена, избираемого на этот же
срок на гминных, т. е. волостных, собраниях. Имущественный
ценз для членов посольской палаты составлял 100 злотых
ежегодно уплачиваемого налога.
Таким образом, верхняя палата польского сейма по
конституции 1815 г. состояла преимущественно из представителей
П8

высшей аристократии, а во второй палате численное
превосходство полностью обеспечивалось за представителями шляхты,
поскольку не имевшие шляхетского звания собственники и
представители интеллигенции могли быть избраны только на
тминных собраниях. Что же касается крестьян и даже средних
городских слоев, то по условиям требуемого ценза они не могли
принимать участия и в выборах на тминных собраниях.
Польский язык по конституции признавался официальным
языком в королевстве. Гарантировались свобода печати,
неприкосновенность личности и имущества, свобода вероисповеданий.
Но католическая религия при этом провозглашалась «под
особым покровительством правительства».
Несмотря на всю свою ограниченность, конституция 1815 г.
в отличие от статута 1807 г., носившего ярко выраженный
шляхетский характер, может быть охарактеризована как
либерально-шляхетская.
В марте 1818 г., в тот момент, когда в России беспощадно
изгонялась всякая прогрессивная мысль, когда цензура
запрещала даже употребление слова «конституция», Александр на
открытии польского сейма продолжал уверять в своей
приверженности к представительным формам управления, намекая на
возможность их введения в России.
«Образование, существовавшее в вашем крае, дозволяло
мне,— говорил Александр, обращаясь к польскому сейму,—
ввести немедленно то, которое я вам даровал, руководствуясь
правилами законно свободных учреждений, бывших
непрестанно предметом моих помышлении, и которых спасительное
влияние надеюсь я при помощи божней распространить и на
все страны, провидением попечению моему вверенные. Таким
образом, вы мне подали средство явить моему отечеству то, что
я уже с давних лет ему приуготовляю и чем оно воспользуется,
когда начала столь важного дела достигнут надлежащей
зрелости».
Весьма показательно, однако, что заявления о возможности
введения в России конституционных установлений делаются
Александром на польском сейме, где они призваны были перед
всей Европой подчеркнуть искренность его конституционных
убеждений, а не в России, где ничто не говорило о близости
каких бы то ни было изменений. Современникам это
обстоятельство весьма резко бросалось в глаза. Князь П. А.
Вяземский в одном из своих писем спрашивал с недоумением: «Зачем
говорить полякам о русских надеждах? Дети ли мы, с которыми
говорить нельзя? Тогда нечего и думать о нас. Боится ли он
слишком рано проговориться? Но разве слова его не дошли до
России?»
Но очень скоро демагогическая сущность всего
происходившего в Польше проявилась с полной очевидностью. После того
как сейм второго созыва в 1820 г. подавляющим числом голосов
отверг поставленные на его утверждение законопроекты, нару-
119

шавшие конституцию, Александр вообще не созывал сейма в
течение двух предусматриваемых конституцией сроков (1822
и 1824 гг.). Созывая в 1825 г. третий сейм, Александр подписал
законопроект, ограничивающий публичность его заседаний.
Этот сейм протекал уже в условиях откровенного
игнорирования конституционных установлений.
Таким образом, не на Россию были распространены
конституционные принципы, установленные в Польше, а, наоборот, на
Польшу были распространены реакционные порядки,
установившиеся в этот период в России. Но Александр ясно понимал,
что может наступить момент, когда вновь придется отказаться
от реакционного курса, когда нельзя уже будет ограничиваться
одними обещаниями, а к этому моменту надо было быть
готовым.
И если первая половина царствования Александра
характеризовалась широковещательной подготовкой к якобы
предстоящим либеральным реформам и одновременным тайным
ожиданием возможности повернуть к открытой реакции, то
послевоенные годы были отмечены безраздельным господством
реакции с одновременной тайной готовностью в случае
необходимости вернуться вновь к показному либерализму.
В 1818 г. в глубокой тайне Н. Н. Новосильцев, один из
деятелей «интимного» комитета, начинает по поручению
Александра работу над новым проектом конституции для России. В этом
проекте, получившем наименование Уставной грамоты, были
широко использованы принципы польской конституции 1815 г.
Российское государство, как гласила ст. 1 Уставной
грамоты, распадается «на большие области», называемые «наместни-
чествами». Единственным источником «властей гражданских,
политических, законодательных и военных» является государь.
Но в области законодательной власти государю «содействует
государственный сейм». Общегосударственные законы издаются
государем «при содействии» государственного сейма, а местные
законы — государем «при содействии» наместнического сейма.
Общегосударственный и наместнические сеймы состоят из
двух палат — сената и посольской палаты. Сенат составляется
из членов императорской фамилии и лиц, возведенных в
сенаторское достоинство государем. Сенатором может быть лишь
лицо, достигшее 35-летнего возраста и обладающее
недвижимым имуществом стоимостью не менее чем в одну тысячу
рублей серебром. Наместнический сейм образуется из одного
департамента сената, находящегося «в главном
местопребывании наместнического начальства». Таким образом, высшая
палата состоит по-преимуществу из членов по назначению.
Иначе формируется вторая палата — посольская. Дворяне
каждого уезда в возрасте старше 25 лет и владеющие
недвижимым имуществом, размеры которого определяются в
зависимости от местных условий, образуют дворянское собрание,
которое выделяет из своей среды трех кандидатов в земские послы.
120

Трех кандидатов в земские послы выделяют и городские
общества. Из числа избранных кандидатов государь назначает
членов наместнического сейма таким образом, чтобы в сейм вошло
не более двух третей кандидатов, выделенных дворянскими
собраниями и городскими обществами. Члены посольских палат
наместничества избирают кандидатов в члены
общегосударственного сейма в количестве, равном одной четверти своего
состава, а из них государь избирает по своему усмотрению
половину, назначая их членами общегосударственной
посольской палаты.
Сейм «рассуждает» по поводу законопроектов, «на
рассуждение по воле государя ему отсылаемых». Проект, принятый
обеими палатами, подносится на утверждение государю. Если
государь его не утверждает, то проект подлежит уничтожению.
Уже общее знакомство с Уставной грамотой Новосильцева,
одобренной Александром, дает все основания расценивать ее
как шаг назад по сравнению с проектом Сперанского, в свое
время также одобренным царем. Имущественный ценз —
единственный принцип, положенный Сперанским в основу выборной
системы, дополняется в проекте Новосильцева сословным
моментом, поскольку половина кандидатов в посольскую палату
наместничества избиралась дворянскими обществами. Кроме
того, принцип выборности в законодательные органы,
последовательно проведенный в проекте Сперанского, здесь
ограничивается системой назначения.
Сам факт одобрения Александром даже подобного проекта
в период полной победы реакции весьма показателен. Он
говорит о том, что и в этот момент предполагается известный
поворот правительственного курса в случае обострения положения
как на Западе, так и внутри России. И в данном случае ново-
сильцевский проект мог быть выдвинут как контрмера против
более значительных требований.
Но если опасения революционного подъема заставляли
заняться, хотя бы втайне, планом государственных
преобразований, то тем более это относилось к крестьянскому вопросу.
Правда, теперь Александр столь же демонстративно
подчеркивал свое отрицательное отношение ко всяким попыткам
ликвидации крепостного права, как в свое время он это делал по
отношению ко всяким попыткам его сохранения.
В 1816 г. группа петербургских помещиков решила по
примеру помещиков прибалтийских губерний обратить своих
крепостных в «обязанных крестьян». Ходатайство помещиков
докладывал царю князь И. В. Васильчиков. Во время доклада
Александр прервал Васильчикова вопросом: кому, по его
мнению, принадлежит законодательная власть в России? «Без
сомнения, вашему императорскому величеству, как самодержцу
империи»,— отвечал Васильчиков. «Так предоставьте же мне
издавать те законы, которые я считаю наиболее полезными для
моих подданных»,— закончил Александр эту беседу.
Ш

Ряд записок по крестьянскому вопросу, поданных
Александру в этот период, был оставлен без внимания. Такова была,
например, судьба записки флигель-адъютанта П. Д. Киселева.
В этой записке, поданной в 1816 г., Киселев предлагал
расширить число сословий, имеющих право покупки имений вместе
с крепостными при условии, чтобы отношения крестьян к новым
владельцам — не дворянам определялись государственными
законами. Киселев также указывал на необходимость
фиксировать законодательным порядком как число крепостных
дворовых, так и крестьян, необходимых каждому владельцу для
обработки его земли. Излишнее число крепостных правительство
должно было постепенно выкупать и, переводя их в разряд
вольных хлебопашцев, переселять в губернии, где имеется
свободная земля.
Несмотря на общий реакционный курс правительственной
политики и проведение ряда мероприятий по увеличению прав
и власти помещиков над крепостными, все же отказываться от
рассмотрения крестьянского вопроса в этот момент, когда со
всех сторон поступали известия о неподчинении крестьян, было,
конечно, невозможно.
Киселев не случайно в начале своего проекта писал, что его
реализацию он считает тем более необходимой, что «успехи
просвещения и политическое сближение... с Европою, усиливая
час от часу более брожение умов, указывают правительству
необходимость предупредить те могущие последовать
требования, которым отказать будет уже трудно или невозможно,
кровью обагренная революция французская о чем
свидетельствует».
И в 1818 г. проектами крестьянских реформ занялся
А. А. Аракчеев. Поручая Аракчееву выработку проекта по
крестьянскому вопросу, Александр указывал, что это необходимо
«для будущего спокойствия самих владельцев крепостных
крестьян». Но Александр предупреждал Аракчеева, чтобы проект
«не заключал в себе никаких мер, стеснительных для
помещиков, и особенно, чтобы меры сии не представляли ничего
насильственного со стороны правительства, чтобы они сопряжены
были с выгодами помещиков и возбудили бы в них самих
желание содействовать правительству в уничтожении крепостного
состояния».
Проект Аракчеева сводился к постепенному выкупу
помещичьих крестьян в казну. Всякий помещик, по мысли
Аракчеева, мог требовать у казны покупки у него крестьян с наделом
по две десятины на душу. Для этой цели он считал
необходимым отпускать ежегодно 5 млн руб. или же выпустить
специальные казначейские билеты, которые приносили бы
соответствующие проценты. Аракчеев подчеркивал, что подобный путь
освобождения крестьян весьма выгоден для помещиков, так
как, с одной стороны, оставит в их руках большую часть их
земли, а с другой — сохранит им рабочую силу, поскольку при
122

двухдесятинном наделе крестьяне будут вынуждены
арендовать у помещика добавочные участки земли.
Но и в этом проекте скоро не оказалось надобности.
1818—1819 гг. были временем назревания революционного
подъема в Европе, и в эти годы страх перед грядущей
революцией был у Александра особенно велик. Неслучайно, что проект
Новосильцева по вопросу о государственном преобразовании,
проект Аракчеева по крестьянскому вопросу и
демонстративное выступление Александра в польском сейме
хронологически совпадают.
Но когда в 1820 г. революция стала фактом, она заставила
на некоторые вопросы взглянуть иначе. Если известия о
революционном подъеме внушали Александру трепет и страх, то
сведения о центрах новой революции внесли некоторое
успокоение. Соседние с Россией государства, в первую очередь
Пруссия, революцией не были затронуты. События в Испании
и Италии непосредственного отклика в России не получили.
Момент, когда подготовленные «на всякий случай» проекты
уступок должны были бы быть извлечены из-под спуда, еще не
наступил. С другой стороны, сама действенность этого метода
должна была быть поставлена под сомнение. Ни в Испании, ни
в Неаполе «дарованные» под напором революционных масс
конституции не привели к желательному успокоению. Это,
естественно, должно было привести Александра вновь к отказу от
какой-либо «реформаторской деятельности».

МАССОВОЕ ДВИЖЕНИЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ
НАСТРОЕНИЕ В 1815—1825 гг.
Крестьянские движения. Борьба фабричных рабочих.
Восстания в военных поселениях и в армии.
Купеческие и дворянские настроения
Декабрист А. Бестужев в одном из писем, написанных
уже после ареста, вспоминая последние годы царствования
Александра, сообщал: «Солдаты роптали на истому учениями,
чисткою, караулами, офицеры — на скудость жалования и
непомерную строгость. Матросы — на черную работу, удвоенную
по злоупотреблению, морские офицеры — на бездействие. Люди
с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по
службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые — на то, что им
не дают учить, молодежь — на препятствия в учении. Словом,
во всех углах виделись недовольные лица, на улицах пожимали
плечами, везде шептались, все говорили: к чему это приведет?
Все элементы были в брожении».
Бунтовали крестьяне, работные люди, солдаты, военные
поселенцы, фрондировала часть купечества, к активным
антиправительственным выступлениям готовилась лучшая часть
дворянства. Россия, по характеристике того же Бестужева,
походила на действующий «волкан».
Крестьянские волнения в царствование Александра I не
только, как отмечал один исследователь этого вопроса,
«постоянное явление общественной жизни», но и явление, воздействие
которого на феодальные устои неизменно возрастало.
Разложение крепостной системы и стремление помещиков
путем усиления эксплуатации крестьян разрешить все
экономические проблемы деградирующего крепостного хозяйства
прежде всего влекли за собой неуклонное возрастание числа
крестьянских выступлений. По подсчетам И. И. Игнатович, в течение
первой четверти XIX в. имело место 281 крестьянское
выступление. Из них на четвертое пятилетие (1816—1820 гг.) падает
33%, а на пятое (1821 —1825 гг.)—21% всех крестьянских
выступлений этого двадцатипятилетия.
124

По подсчетам составителей первого тома серии
«Крестьянские движения в России», изданной под общей редакцией
академика Н. М. Дружинина, в первой четверти XIX в. имели место
655 активных крестьянских выступлений. Однако и при этих
новых подсчетах процентное соотношение активных
выступлений по пятилетиям почти остается неизменным.
После войны 1812 г. в крестьянских движениях,
по-прежнему стихийных, можно проследить новые черты. Война 1812 г.,
роль народного патриотического движения в разгроме
Наполеона и спасении отечества еще более укрепили крестьян в их
требовании свободы и придали крестьянским движениям
большую стойкость и упорство. «В 1812 г., когда крестьян
призывали записываться в ополчение.. им,— как указывает
К. Маркс,— хотя и неофициально, но с молчаливого согласия
императора, было обещано освобождение от крепостной
зависимости в награду за их патриотизм; с людьми, защитившими
святую Русь, нельзя-де дольше обращаться как с рабами»1.
На то, что люди, проливавшие свою кровь за родину, не
могут больше быть крепостными, указывали и наиболее
передовые представители дворянства, многие из которых впоследствии
стали декабристами. Война раскрыла глаза этой части
дворянства. Но война показала и крестьянству, какую силу оно собой
представляет. Декабрист А. А. Бестужев в цитированном уже
письме писал: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ
русский впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во
всех сердцах чувство независимости, сперва политической,
а впоследствии и народной... Еще война длилась, когда
ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа.
„А1ы проливали кровь,— говорили они,— а нас опять заставляют
потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять
тиранят господа"».
На это указывал и П. Г. Каховский: «В 1812 году,— писал
он,— нужны были неимоверные усилия, народ радостно все нес
в жертву для спасения человечества. Война кончена
благополучно; монарх, украшенный славой, возвратился. Европа
склонила перед ним колена; но народ, давший возможность к
славе, получил ли какую льготу? Нет. В мирное время налоги еще
увеличивались».
«Царское благоволение» — вот единственно, с чем
возвращались обратно в кабалу к помещику защитники родины. В
манифесте 30 августа (11 сентября) 1814 г., даровавшем в связи
с окончанием войны различные милости, о крестьянах было
только сказано следующее: «Крестьяне, верный наш народ — да
получит мзду свою от бога».
Многие ополченцы, возвратившись домой, находили
разграбленным свое имущество, даже в тех районах, где неприятель
и не показывался. В 1814 г., когда начало шириться восстание
'Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 12, с. 699.
125

среди ополченцев, петербургский гражданский губернатор писал
предводителям дворянства о необходимости обратить сугубое
внимание на положение, в котором очутились бывшие
ополченцы из-за самоуправства помещиков. «Обязанностью считаю
довести до сведения вашего, что некоторые воины жаловались,
что они, возвратясь из ополчения, нашли домы свои в худом
положении, что земли их отданы другим, а скот взят в
господский дом, помещики же, не уважая такового их растроенного
положения, заставляют ходить на господскую работу наравне
с прочими».
Ополченцы, как правило, держались группами и
категорически отказывались выходить на барщинные работы. Из всех
имений неслись истерические вопли помещиков о том, что
«ратники единогласно объявили, что отпущены якобы временно
и, будучи казенными, помещикам служить не могут».
Начался второй этап в истории ополчения 1812 г. Розгами
и пулями внушали крестьянам в чем суть царского
«благоволения». Для того чтобы избавиться от бывших ополченцев,
помещики выдвинули проект сдачи их в армию. «Многие
помещики,— писал петербургский генерал-губернатор,— имеют
желание... беспокойных воинов отдать в военную службу. Я
полагаю, что сие дозволить можно с выдачею зачетных квитанций за
тех, кои окажутся годными, негодных же предоставить право
отдавать без зачету. Сей пример заставит прочих остаться
в полном повиновении владельцам и все крестьянские
повинности выполнять по-прежнему».
М хотя большая часть бывших ополченцев была
возвращена в армию, «успокоения» не последовало. Более того, для
этого времени характерным является рост так называемых
«затяжных движений», т. е. продолжающихся в течение ряда лет.
Возрастают и случаи использования вооруженной силы для борьбы
с крестьянскими движениями. Имело место и вооруженное
сопротивление крестьян при подавлении волнении. Весьма
показательна в этом отношении борьба крестьян в имениях
коллежского советника Кирьякова в Полтавской губернии.
Весной 1815 г. более трехсот крестьян из имений Кирьякова
должны были быть переселены в Херсонскую губернию. Из
своих деревень крестьяне уходили в полном спокойствии, ног
пройдя несколько верст, внезапно остановились и
категорически отказались двигаться дальше. Когда земский комиссар
и заседатель земского суда пытались уговорить их продолжать
свой путь, крестьяне, как свидетельствуют документы, «подхватя
косы, колья, секиры и пики, бывшие у них под прикрытием,
бросились с таким азартом на понятых, что на том же месте
один волостной урядник убит, а 8 человек ранено, из коих один
на другой день умер, другие едва спаслись бегством».
Вскоре по экстренному вызову сюда прибыли два эскадрона
казачьего полка, насчитывавшие до четырехсот человек.
Одновременно, чтобы прекратить волнение, крестьянам обещали
126

отложить переселение до следующего года. Но они не
удовлетворились обещаниями местной администрации и потребовали
личного заверения губернатора. Приехал губернатор. Он решил
поговорить с крестьянами и подошел к ним, «когда они сидели
и стояли близ своих возов без всякого вооружения». Но как
только губернатор начал беседу с крестьянами, раздался
ружейный выстрел. Этот выстрел послужил сигналом.
Крестьяне «схватили ружья, косы, цепи и, опрокинув оными роту
гарнизонного батальона, прогнали даже конных шагов на 200
в стремительном бегстве».
Как свидетельствует местная администрация, крестьяне
категорически заявили, что они «не хотят в дома возвращаться,
ни иметь у себя какого-либо помещика, а расположены
остаться на настоящем месте до получения от верховного
правительства какого-то мнимого разрешения». Участок, где остановились
крестьяне, был оцеплен казаками. Администрация
рассчитывала, что, съев все свои запасы, крестьяне сдадутся без
сопротивления. Однако они вскоре прорвались к расположенным
поблизости хуторам, где имели «с тылу возможные способы
к продовольствию».
Все попытки уговорить неповинующихся окончились
неудачей. Крестьяне «поклялись, что до тех пор не сдадутся и не
пойдут с занимаемого ими места, пока не положат в одной яме
губернатора, а в другой комиссара и не составят такой могилы,
как Полтавская». При этом, как сообщила местная
администрация, крестьяне «пытались прорваться через цепь и побить
всех помещиков в окружных селениях, добраться и до города
Полтавы».
Трудно, конечно, установить, в какой мере подобное
утверждение соответствует действительности. Но о том упорстве,
которое оказывали крестьяне, можно судить по результатам
вооруженного столкновения между восставшими и солдатами,
закончившим это движение. Во время решающего столкновения
11 крестьян были убиты, 12 ранены. Солдаты потеряли
ранеными 12 человек.
В 1820 г. крестьянским движением был охвачен Дон, где
десятки тысяч крестьян выступили с требованием свободы.
«Чтобы объяснить характер сего народного волнения и раскрыть
угрожающие сей край по быстрому распространению оного
необычайные бедствия,— доносил министру внутренних дел ека-
теринославский вице-губернатор,— нужно знать, что стремление
крестьян к исторжению безусловной для себя свободы возникло
от вселения лестного им воображения о сбыточной
возможности отыскать оную».
Отметив, таким образом, что «мысль о вольности подняла
крестьян на восстание», автор доклада сообщал весьма ценные
сведения о характере борьбы восставших крестьян:
«Устойчивость в предположенном отыскании вольности раскрыла в них
способность к тактической защите, нередко видны были выстав-
127

ляемые с их стороны наблюдательные пикеты, подъезды,
рекогносцировки военных сил, облагающих селения, решимость
в нападении на вооруженных по внушении подстрекателей, что
никто на их жизнь посягать не смеет; тут же видны успешней-
шие средства в оповещении и соединении многих деревень, так
что едва усмирение воспоследовало на значительном
пространстве многочисленных селений, как уже другие, соединены в
толпу вооруженную, открывались готовыми подвизаться за
свободу». По официальным сведениям, в этом восстании принимало
участие 250 селений, насчитывавших 30 465 человек.
Значительное развитие в этот период получает и движение
фабричных рабочих. По своему характеру выступление
работных людей было крестьянским. Это также борьба против
крепостного права, которое для посессионных рабочих или
оброчников, отпущенных на заработки и выступающих теперь как
вольнонаемные, воплощалось не в барской запашке, а в
мануфактуре. Однако уже и на этом этапе движение рабочих имело
некоторые черты, отличные от крестьянских волнений.
Характеризуя рабочее движение в России 90-х годов XIX в.,
в том числе и рабочее движение первой половины XIX в.,
В. И. Ленин отмечал, что «и примитивные бунты выражали уже
собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли
исконную веру в незыблемость давящих их порядков,
начинали... не скажу понимать, а чувствовать необходимость
коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью
перед начальством»1.
Весьма характерно, что уже в 1818 г. журнал «Дух
журналов» отмечал нечто новое в рабочем движении и
противопоставлял рабочих крестьянам. «Земледельческий народ,— читаем мы
в одном из номеров этого журнала,— есть самый набожный,
а также и самый миролюбивый, крепкий и благонравный, он
вместе и самый покорный царю... мастеровой ничего не ожидает
от бога, а все от машины... сообщество нескольких сот или тысяч
мастеровых, живущих и работающих вместе, не имеющих
никакой собственности, питает в них дух буйства и мятежа».
В 1816 г. на стекольном заводе Баташева в Петербурге
рабочие, недовольные низкой оплатой, прекратили работу.
Стачке предшествовали предварительные собрания, где рабочие
«сделали между собой присягу друг друга не выдавать».
Упорную борьбу в течение тридцати лет вели рабочие Фря-
новской шелковой фабрики, находившейся в Богородском уезде
Московской губернии. Она началась в 1801 г. с подачи жалобы
Павлу I и одновременной стачки. За подобный «проступок»
рабочие были высечены плетьми, после чего они вынуждены
были приступить к работам. Но через некоторое время они
вновь отказались повиноваться. Бессильная побороть
сопротивление рабочих местная администрация доносила начальству.
•Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 30.
128

что «фряновские мастеровые, закоснев в буйствах, к
повиновению впредь владельцу признаются безнадежными». Так
продолжалось до того момента, пока рабочие не добились
выполнения своих требований.
Большим упорством отличалась также борьба рабочих
фабрики Осокина в Казани. Рабочие неоднократно подавали
жалобы. «Мы терпим неограниченную во всем нужду и жестокое
отношение, слишком 23 года, с коего времени жалобы наши
простираются в разные места»,— писали они в одном из
прошений. На фабрике не раз вспыхивали забастовки, за которые
рабочих предавали суду. В 1824 г. 11 осокннских рабочих за
отказ работать и за «сговор» были присуждены к телесным
наказаниям. Одному из осужденных объявили, что если он
согласится сообщить, кто был инициатором «сговора», то его
освободят от наказания, в противном случае он будет наказан более
жестоко, чем его товарищи. И, несмотря на то, что на глазах
этого рабочего засекли его отца, он никого не выдал.
Широкий размах приняло движение среди горнозаводских
рабочих Урала. За 5 лет, с 1820 по 1825 г., среди
горнозаводских рабочих Урала имело место 10 крупных волнений,
охвативших 14 заводов. В отдельных случаях в волнениях принимали
участие одновременно до 15 тыс. человек. В начале 20-х годов
министр финансов, сообщая Комитету министров о волнениях
на одном из горных заводов, принужден был сделать общее
заключение, что «дух своевольства, неуважение к
представленным властям вообще в мастеровых, рабочих людях заводских
стал с некоторого времени появляться чаще и возрастать».
Особой стойкостью отличалась на Урале борьба рабочих
Березовских казенных золотых приисков, развернувшаяся
в 1820 г. Дело дошло здесь до прямого столкновения рабочих
с посланными для «умиротворения» воинскими частями.
В 1822 г. широкое движение развернулось на Урале на
заводах Расторгуева. На Кыштымском заводе Расторгуева
волнения приняли такой характер, что местная администрация
поспешила скрыться. После бегства начальства рабочие под
руководством рабочего Клементия Косолапова создали свое
управление, названное ими «казенной конторой», к которой перешли
все функции местной власти. Контора выставляла повсюду
караулы, поддерживая порядок на заводе, раздавала провиант
из хлебных магазинов и пр. Дело дошло до того, что когда
приехавшему с другого завода приказчику хозяина надо было
произвести обыск у одного рабочего, подозревавшегося в
воровстве, он вынужден был обратиться к содействию «казенной
конторы». Аналогичная организация под названием «мирская
изба» была создана рабочими на Каслинском заводе Расторгуева.
Под воздействием событий на Кыштымском заводе вскоре
развернулось движение и на Уфалейских заводах.
В том же 1822 г. начались волнения на заводах Баташева
во Владимирской губернии. Поводом к волнениям послужила
9 2290
129

задержка выплаты заработной платы, однако даже министр
финансов считал, что «должны быть другие скрытые причины,
которые тем уважительнее, что они возмутили мастеровых не
против частного лица, а против правительства».
Эти годы отмечены и восстаниями военных поселян и
солдат. Это были также выступления против крепостного права,
усугубленного специфическим режимом армии и военных
поселении.
Борьба крестьян против перевода их в разряд военных
поселян вызывалась тем, что этот новый порядок низводил
государственных крестьян, во многом приближавшихся к свободному
сословию, в положение значительно худшее по сравнению с
помещичьими крестьянами. Даже сам Аракчеев вынужден был
признать, что крестьяне относятся резко враждебно к переводу
их в разряд военных поселян. В письме к Александру из Змиева
в апреле 1817 г. Аракчеев писал, что по приезде в округ
военного поселения 3-й уланской дивизии, он «уныл духом, когда
увидел 16 тысяч человек коренных жителей в страхе, печали
и некотором роде онемелости, то есть, в таком расположении,
в каком бывает человек, когда он, будучи недоволен своим
состоянием, страшится, но не знает, что ему предпринять
к улучшению своей участи, и от сей неизвестности переходит
в некоторое вредное ко всему равнодушие. Коренные жители
недовольны военным поселением, а военное начальство
жалуется на их ослушание».
Крестьяне посылали по начальству бесконечные просьбы.
Были случаи, что они сжигали свои деревни, чтобы тем самым
помещать поселению в них воинских частей. Но ничто им не
могло помочь. Гонцов с просьбами арестовывали и пересылали
к Аракчееву. Спаленную деревню заставляли отстраивать
заново.
Тяжелая работа, жестокая муштра наполняли каждую
минуту жизни военных поселян. Положение гласило, что
«фронтовой солдат может быть вместе и земледельцем», что
«земледельческие труды отнюдь не требуют ослабления приличных
воину бодрости и осанки и что нельзя равным образом
ослабеть при них и в военной экзерциции, имея на повторение ее
довольно времени без всякого расстройства для хозяйства».
Военным приемам поселенцы обучались с 6 часов утра до
полудня. Затем они отправлялись на сельскохозяйственные
работы. На поселян ложилась и вся тяжесть работ по
устройству поселения.
Военная форма, которую поселенцы должны были носить
постоянно, превращалась в источник бесконечных взысканий.
Как свидетельствуют поселяне, «на работах нужно быть в
казенных шинелях, а поддерживать ее в исправности невозможно.
Когда приходят с работы, то все вещи оборвавшись, но времени
не имеют починиться. Заставляют ночью плести лапти к
будущему дню».
130

Жизнь поселян была полностью регламентирована. Не
только распорядок дня, но такие подробности, когда и по каким
улицам выгонять скот, как следует кормить его и пр., были
предусмотрены уставом. «Все, что составляет наружность,—
пишет о военных поселениях один офицер,-.- пленяет глаз до
восхищения, все, что составляет внутренность,— говорит о
беспорядке. Чистота и опрятность есть первая добродетель в этом
поселении. Но представьте себе дом, в котором мерзнут люди
и пища, представьте сжатое помещение, смешение полов без
разделения, представьте себе, что корова содержится как
ружье... Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю
по названию, а общий его образ жизни — ученье и ружье».
К этому следует добавить, что поселян систематически
обворовывали. Солдаты голодали, мерзли, умирали сотнями, но зато
когда Александр приезжал осматривать военные поселения, он
имел возможность наблюдать полное благополучие.
Офицер Граббе рассказывает в своих записках: «При
объездах военных поселений императором Александром, все сияло
там довольством и, даже, входя в дом поселенца, Александр
находил на столе жареного поросенка и гуся». При этом
очевидец свидетельствует, что этот гусь с поросенком быстро
переносились по задворкам из дома в дом, по мере того как Александр
переходил от одного поселенца к другому.
Отчаявшись чего-либо добиться при помощи просьб и
пассивного сопротивления, поселяне в некоторых местах
становились на путь активной борьбы. Наиболее значительное
восстание военных поселян в царствование Александра I развернулось
на Украине в Чугуевском поселении летом 1819 г. Начав с
отказа косить сено, поселяне выдвинули затем требование о
полном уничтожении военных поселений. «Не хотим военного
поселения,— заявляли восставшие,— оно не что иное, как служба
графу Аракчееву. Мы приняли решительные меры истребить его
и знаем наверное, что с концом его разрушатся и военные
поселения».
К Чугуевскому уланскому полку присоединился
Таганрогский уланский полк. Движение угрожало распространиться на
военные части, расположенные в Харькове. К месту событий
выехал Аракчеев. Были стянуты значительные силы, при
помощи которых восстание удалось подавить. Из Чугуевского полка
было арестовано 1104 человека, из Таганрогского — 899. Эти
цифры сами по себе свидетельствуют о размахе движения.
После суда 275 человек были приговорены к смертной
казни, но Аракчееву важно было добиться не повешения
осужденных, а их «раскаяния». Это подействовало бы на основную
массу поселян значительно сильнее, чем наказания, так как
дискредитировало бы восстание и его участников. Аракчеев заменил
смертную казнь экзекуцией, обещав при этом полностью
помиловать тех, кто раскается. Но добиться этого так и не
удалось.
131

«Ожесточение преступников было до такой степени,—
писал Аракчеев,— что из 40 человек только 3, раскаявшись в
своем преступлении, просили помилования,— они на месте же
прощены, а прочие 37 человек наказаны. Но сие наказание не
подействовало на остальных арестантов, при оном бывших, хотя
оно было строго и примерно. По окончании наказания спрошены
были все наказанные арестанты, каются ли они в своем
преступлении и прекратят ли свое буйство. Но они единогласно
сие отвергли». В итоге экзекуции, доносил Аракчеев
Александру, «несколько преступников после наказания, рангом
определенного, умерли».
Казалось, что Чугуевское восстание должно было послужить
для правительства серьезным предостережением. Но
последующие события заставили пренебречь начинающимся брожением
в военных поселениях и привели к их устройству еще в более
грандиозных масштабах.
С устройством военных поселений спешили, так как
начавшееся движение в кадровых частях, и в первую очередь так
называемая «семеновская история», укрепили правительство
в мысли о необходимости немедленной изоляции армии от
какого бы то ни было общения с внешним миром.
Армия тысячами нитей была связана с деревней. Движение
крестьян волновало солдатскую массу, недовольство в армии
возбуждало крестьянство. Весьма показательно, что
непосредственным толчком к восстанию крестьян помещика Кирьянова
в 1815 г., о котором мы рассказывали выше, послужило письмо,
полученное одним крестьянином из армии. В нем унтер-офицер
Трнроженко сообщал отцу и своим односельчанам о близкой
свободе для крестьян Полтавской губернии. По его словам, он
слыхал это от великого князя Константина Павловича,
сказавшего, что в Полтавской губернии не будет крестьян «панских,
а все казенные казаки». По этому письму, полному наивной
выдумки, можно судить об отношении солдатской массы к
крепостному праву. «Как скоро мне бог даст волю, что избавлюсь
от службы,— писал Трироженко,— что хотя с голоду голый
в одной сорочке будут пропадать, а пойду прямо в Петербург
просить, что нас совсем разорили».
События в Семеновском полку показали с полной
очевидностью, что протест против крепостной системы зреет и в армии.
В. Каразин в беседе с министром внутренних дел В. П.
Кочубеем, имевшей место в период семеновских событий,
справедливо указывал, что после войны 1812—1814 гг. солдаты стали
совсем иными. «Люди начали больше рассуждать. Судят, что
трудно служить, что большие взыскания, что они мало получают
жалованья, что наказывают их строго и проч.». На вопрос
Кочубея, могут ли между солдатами оказаться такие, которые
взяли бы на себя обязанности начальников в случае
какого-либо восстания, Каразин ответил: «Кто знает, между солдатами
есть люди весьма умные, знающие грамоте». Правда, Аракчеев
132

после семеновских событий успокаивал Александра, что
«солдаты тут менее всего виновны и что тут действовали с
намерением, но кто и как, то нужно для общего блага найтить самое
оного начало»; но Аракчеев, как и сам Александр, прекрасно
понимал, что события в Семеновском полку знаменовали собою
начало движения в армии, что солдатская масса отныне уже
не может рассматриваться как надежная опора власти.
Стало ясно, что те штыки, которые до сего времени
отводили от господствующего класса многочисленные удары народа,
ныне заколебались и не исключена возможность, что эти же
самые штыки обратятся в противоположную сторону.
Семеновский гвардейский полк находился в особо
привилегированных условиях даже по сравнению с другими
гвардейскими полками. Его шефом был сам Александр, который часто
говорил, что «Преображенский полк — это царский полк, а
Семеновский полк — мой». Александр еще наследником был
связан с семеновцами, лично знал не только офицеров, но и многих
солдат. И не случайно он ожидал назначения семеновцев на
дежурство в Михайловском дворце, чтобы привести в
исполнение задуманный план устранения Павла.
В Семеновском полку не применялись телесные наказания.
Солдаты находились в значительно лучших, чем в других
полках, бытовых условиях. Современники отмечают, что по
сравнению с солдатами других полков семеновцы отличались и по
своему культурному уровню. Ф. Ф. Вигель в своих записках
рассказывает: «Семеновец в обращении с знакомыми из
простонародья был несколько надменен и всегда учтив. С такими
людьми телесные наказания скоро сделались ненужными,
изъявление неудовольствия, сердитое слово были достаточными
исправительными мерами. Все было облагорожено так, что,
право, со стороны было любо-дорого смотреть».
Той особой атмосфере, которая царила в Семеновском
полку, способствовал и состав офицеров, резко отличавшихся от
офицеров других полков. Здесь служили Сергей и Матвей
Муравьевы-Апостолы, Трубецкой, Якушкин, Бестужев-Рюмин
и другие офицеры, впоследствии ставшие активными
участниками движения декабристов.
В 1820 г. решено было, наконец, с этим либерализмом
покончить. Командиром Семеновского полка был назначен полковник
Ф. Е. Шварц, известный в армии своей жестокостью и
грубостью. Как говорил Михаил Павлович, младший брат царя,
особенно настаивавший на назначении Шварца, именно этот
командир, «беспрестанно содержа семеновцев в труде и поте,
выбьет из них дурь».
С назначением Шварца обстановка в Семеновском полку
резко изменилась. Беспрерывные учения, неизменно
заканчивавшиеся экзекуциями, производились даже в праздники. С мая по
октябрь 1820 г. по распоряжению Шварца наказанные солдаты
были присуждены в совокупности к 14 250 палочным ударам.
138

Особенно мучительны были смотры «десятками», лично
изобретенные Шварцем. Ежедневно одна из рот полка должна была
направлять 10 солдат на квартиру к Шварцу, где в гостиной
он их учил тонкостям шагистики. Шварц подвергал солдат
утонченным издевательствам, заставляя часами стоять без
движения, связывая ноги в лубки л пр. В отношении
различных издевательств фантазия Шварца была поистине
неистощима.
С приходом Шварца ухудшилось и материальное положение
солдат. Раньше в свободное от ученья время солдатам
разрешалось наниматься на работы, что давало им возможность
личного заработка. Теперь свободного времени для заработка уже
не оставалось. Между тем Шварц требовал, чтобы солдаты на
свои деньги покупали фабру для усов, пудру, а иногда и
обмундирование взамен преждевременно приходившего в ветхость
из-за беспрерывной чистки и бесконечной шагистики. Шварца
ненавидел весь полк. Его ненавидели и как человека, и как
представителя той прусской системы, которая вновь начала
насаждаться в русской армии после 1812 г.
Наблюдательный современник семеновских событий
флигель-адъютант Бутурлин считал, что одна из причин
недовольства пехотных полков гвардии в этот период заключалась
именно в том, что во главе пехотных полков находились сплошь
немцы. И действительно, когда начались события в
Семеновском полку, солдаты других полков расценивали их как сигнал
к борьбе со своим «немцем». «Сегодня очередь Шварца,—
заявляли громогласно в этот период лейб-гренадеры,— не худо было
бы, если бы завтра настала очередь Стюрлера».
Последним событием, переполнившим чашу терпения
солдат, был случай, происшедший во время учения 16(28) октября
1820 г. Шварц, взяв за руку в чем-то провинившегося рядового,
повел его вдоль фронта, приказывая всем плевать солдату в
лицо. В этот же день были подвергнуты телесному наказанию
и старые солдаты, имевшие знаки отличия, а в силу этого не
подлежавшие по уставу телесным наказаниям. Возмущение
семеновцев достигло предела. Первая, так называемая
«государева рота» решила во время вечерней переклички заявить
жалобу. Об этом стало известно и другим ротам, которые обещали
поддержать товарищей.
Узнав о намерении солдат, фельдфебель отменил в этот день
в первой роте вечернюю перекличку. Однако в 10 часов вечера,
когда солдаты уже спали, раздался чей-то призыв: «Вставай,
выходи на перекличку». Солдаты, выстроившись в шеренгу,
потребовали ротного командира, которому от имени всего полка
заявили, что больше не имеют сил служить под командою
Шварца. Но так как индивидуальные жалобы ни к чему не
приводили, они решили теперь заявить жалобу от имени всего
полка. Командир роты обещал обо всем доложить, и солдаты мирно
разошлись.
134

Утром приехал батальонный командир, попытавшийся
уговорить солдат отказаться от жалобы. Но солдаты настаивали
на своем. Днем приехал командир дивизии генерал-лейтенант
Л. X. Бенкендорф. Его увещевания также ни к чему не привели.
Бенкендорф заявил, что дает срок до вечера, приказав при этом
выдать зачинщиков.
К 8 часам вечера солдатам объявили, что роту желает
видеть командир, но так как он болен, то приказывает явиться
им в штаб корпуса. Когда рота пришла, ее отправили в манеж,
где якобы можно было беседовать без посторонних. Введенные
обманом в манеж семеновцы оказались там окруженными
солдатами других полков. Мятежную роту арестовали и под
охраной отправили в Петропавловскую крепость. Вечером 17(29)
октября об аресте царской роты стало известно другим ротам
Семеновского полка, и в ту же ночь волнение охватило весь
полк.
Шварц исчез из полка с момента получения им известия
о недовольстве солдат, и больше в Семеновском полку он уже
не появлялся. Среди командования гвардией царила
невероятная паника. Употребить военную силу для разгрома семеновцев
опасались. Не случайно Бенкендорф писал несколько позже
начальнику штаба князю П. М. Волконскому: «...более чем
вероятно, что если бы настоящая катастрофа потребовала
вмешательства вооруженных сил, то сия последняя отказалась бы
повиноваться, так как большая часть полков уже давно
разделяла неблагоприятное мнение семеновцев о полковнике
Шварце».
Решено было послать для уговора семеновцев популярного
среди солдат петербургского генерал-губернатора М. А. Мило-
радовича. В 4 часа утра J8-го (30-го) Милорадович приехал
в полк, но солдаты отказались строиться под тем предлогом,
что нет первой роты и им не к кому пристраиваться. Хотя
семеновцы ни на какие уговоры не поддавались, но активного
сопротивления не оказывали.
Утром солдаты Семеновского полка почти без всякой охраны
были отправлены в Петропавловскую крепость. Н. И. Тургенев
рассказывает, что «они шли спокойно и без оружия, в одних
шинелях... Я спросил у них: „Куда вы?" — „В крепость".
„Зачем?"— „Под арест".— „За что?" — „За Шварца"».
На этом волнения в Семеновском полку, в сущности, и
окончились. Это был стихийный протест измученных солдатских
масс, лишенных какого бы то ни было руководства. Но не
случайно правительство и сам Александр были столь им напуганы.
Движение это было показателем тех внутренних процессов,
которые происходили в армии. Неповиновение солдат
Семеновского полка, сравнительно легко подавленное, могло в любой
момент повториться в других полках, и исход его мог быть
совсем иной. Об этом совершенно недвусмысленно говорила про-
135

кламация, которая через несколько дней после семеновских
событий была найдена во дворе Преображенского полка '.
Прокламация была обращена «К преображенцам» и
содержала чрезвычайно резкую критику крепостничества и
самодержавия. Царь здесь прямо был назван «разбойником».
«Хлебопашцы угнетены податями,— говорилось в прокламации,—
многие дворяне своих крестьян гоняют на барщину шесть дней
в неделю. Скажите, можно ли таких крестьян выключать из
числа каторжных? Дети сих несчастных отцов остаются без
науки, но оная всякому безотменно нужна: семейство терпит
великие недостатки, а вы, будучи в такой великой силе,
смотрите хладнокровно на подлого правителя и не спросите его, для
какой выгоды дают волю дворянам торговать подобными нам
людьми, разорять их и вас содержать в таком худом
положении».
В заключение автор прокламации призывал арестовать всех
офицеров, выбрать командиров из своей среды и «поклясться
умереть за спасение оных, если то нужно будет, а не выдавать
своих». Новым командирам прокламация рекомендовала
разослать обращение к другим полкам, дабы там поступили
так же.
Следственная комиссия тщетно старалась выяснить автора
этой прокламации. Высказывалось предположение, что автором
ее был кто-либо из офицеров Семеновского полка, будущих
декабристов. Чаще всего авторство приписывалось Сергею
Муравьеву-Апостолу.
Однако это предположение не имеет под собою достаточно
веских оснований. С. Н. Чернов в статье «Из истории
солдатских настроений в начале 20-х годов» совершенно резонно
утверждает, что взглядов, изложенных в прокламации, не
придерживались члены ни Северного, ни Южного обществ
декабристов. Автора этой прокламации, по его мнению, надо искать
не среди офицеров, а среди солдат. В числе солдат имелись
бывшие семинаристы, грамотные люди были и среди бывших
дворовых людей. Возможно, что из этой среды и вышли авторы
этого замечательного документа.
Вообще надо заметить, что в семеновском протесте офицеры,
очевидно, не принимали участия. Известно, что Сергей
Муравьев-Апостол пытался связаться с сидящими в Петропавловской
крепости семеновцами, но он скорее руководствовался
желанием помочь им материально, чем какими-либо другими
соображениями, в частности необходимостью скрыть свое участие
в восстании, как это думает В. И. Семевский.
1 До сего времени принято было считать, что в связи с семеновскими
событиями появились две прокламации — одна «К преображенцам», а
другая «К воинам». Однако последние изыскания в этом вопросе дают
основание считать, что в действительности была одна прокламация «К
преображенцам», а так называемая прокламация «К воинам» является лишь
заключительной ее частью.
136

Правительство жестоко расправилось с Семеновским
полком. Часть полка без всяких припасов была отправлена в
Финляндию, где по словам одного бывшего семеновца, они жили,
«как совершенно в аде». Восемь человек были прогнаны
шпицрутенами по шесть раз сквозь батальон и потом сосланы в
рудники. Остальные были рассредоточены по провинциальным
полкам, где подвергались утонченным наказаниям и
подчинялись особому режиму.
Но эти же разбросанные по провинции солдаты
Семеновского полка стали тем костяком, на который опирались
декабристы, привлекая на свою сторону солдатские массы. Недаром
Константин упрекал Александра в том, что «он сам заразил всю
армию, разослав в ее недра семеновцев, и что это распространит
заразу повсюду».
События в Семеновском полку не единственный факт
открытого выступления солдат в период, предшествующий восстанию
декабристов. По подсчетам В. А. Федорова, автора
исследования, посвященного истории солдатских движений в 1816—
1825 гг., за это время имело место 15 солдатских волнений. Из
них 13 падает на последнее пятилетие первой четверти XIX в.,
т. е. на 1820—1825 гг.
Исходным моментом этих волнений обычно являлся
открытый протест солдат против жестокостей начальства или наглого
присвоения их имущества. Так, в связи с изнурительными
учениями и издевательствами офицеров произошли выступления
в Охотском полку (1822 г.), в Екатеринославском кирасирском
(1823 г.), Саратовском (1825 г.) и др. Волнения, вызванные
казнокрадством, имели место в лейб-гвардии Финляндском
полку (1821 г.), Камчатском полку (1821 г.) и др. Все это являлось
результатом усиления классовых противоречий в стране и ярко
свидетельствовало о том, что движение в армии после
Семеновского восстания становится уже составным элементом
антифеодальной борьбы.
Таковы вкратце наиболее значительные проявления
массового движения второго десятилетия XIX в. Это были стихийные
крестьянские движения, направленные против крепостного
права, проявлявшегося для крестьян в зависимости от помещика,
для приписных рабочих — в зависимости от владельца
посессионной мануфактуры, для военного поселенца —в режиме
аракчеевских поселений, для солдата — в режиме армии.
«Когда было крепостное право,— пишет В. И. Ленин,— вся
масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом
помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало
царское правительство. Крестьяне не могли объединиться,
крестьяне были тогда совсем задавлены темнотой, у крестьян не было
помощников и братьев среди городских рабочих, но крестьяне
все же боролись, как умели и как могли»1.
■Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 7, с. 194.
137

Определенное недовольство, проявлявшееся в иной, конечно,
форме, мы наблюдаем в этот период и в купеческих кругах. Это
была только форма, но ее размах говорил о значительности
явлений, ее породивших.
Русская промышленность и торговля переживали глубокий
кризис. Покровительственный тариф, введенный в период
действия Тильзитского мира, сменился в 1816 г. тарифом, носящим
фритредерский характер, затем еще более откровенным фритре-
дерскнм тарифом 1819 г. Это вызвало сокращение числа
фабрик и заводов, в первую очередь сахарных и суконных, т. е.
предприятий в тех отраслях промышленности, где действие
тарифа сказалось особенно сильно.
Оказалась подорванной и русская торговля. Конвенция
с Пруссией, подписание которой имело целью теснее связать
это государство с Россией и тем самым обеспечить России
союзника в Священном союзе, также сильно отразилась на русской
торговле. В первую очередь именно эта конвенция ударила по
колониальной торговле, поскольку открывала доступ
иностранным товарам через Россию на азиатские рынки.
Как отмечал в начале 1827 г. граф Н. С. Мордвинов,
базируясь при этом на итогах предшествующих лет, «вся почти
внешняя торговля наша производится не на русские, а на
иностранные капиталы... На Петербургской, главной в России,
бирже участвуют русские природные купцы по внешней
торговле только в отпускных товарах на 1/40, а в привозных на
1/60 часть».
О настроениях купеческих кругов весьма ярко говорит
донесение одного шпиона министру внутренних дел, датированное
1821 г.: «Громкий ропот доносится с биржи и гостиного двора.
Все, кто занимается торговлей, исключая несколько
барышников, находящихся под покровительством, негодуют на
таможенные законы и еще более на способ проведения их... Никогда еще
не было таких стеснений в торговле... Настроение низших
классов населения очень не спокойное».
Покровительственный тариф 1822 г. и отмена конвенции
в 1823 г. при общем экономическом кризисе не компенсировали
полностью тех потерь, которые были нанесены русской
промышленности и торговле. Это недовольство части купечества
привело к тому, что кое-кто из петербургских купцов находился в
непосредственной связи с членами тайного общества декабристов
и, судя по некоторым данным, был посвящен в их замыслы.
Наряду с разрозненными крестьянскими движениями, с их
наивной верой в справедливость высшей власти, с их
идеализацией личности государя, наряду с купеческой фрондой нарастал
протест совершенно иного характера.
Это был протест, не подхваченный современниками, но
разбудивший последующие поколения, сила которого заключалась
в четком осознании истинных виновников несчастья России
и необходимости радикальных мер к их устранению. Носителя-
138

ми этого протеста были лучшие люди из дворян, которые
«помогли разбудить народ»1.
Те изменения, которые произошли в течение нескольких
послевоенных лет в дворянской среде, весьма резко бросались
в глаза. Декабрист Г. С. Батеньков, рассказывая о своем
возвращении в Петербург в 1821 г., отмечает, что «в сие время
Петербург был уже не тот», по сравнению с тем, каким он
оставил его 5 лет тому назад. «Разговоры про правительство,
негодование на оное, остроты, сарказмы встречались беспрестанно,
коль скоро несколько молодых людей были вместе».
В этом смысле весьма показателен тот резонанс, который
получила ода К. Ф. Рылеева «К временщику», направленная
против Аракчеева. Надо учесть царившее вокруг Аракчеева
пресмыкательство, чтобы понять все гражданское мужество,
потребное для того, чтобы во всеуслышание заклеймить его
«неистовым тираном родной страны своей».
Стоит только просмотреть «письма главнейших деятелей
в царствование Александра I», изданные Н. Ф. Дубровиным,
для того, чтобы убедиться в той атмосфере лести и
заискивания, которая была создана вокруг Аракчеева, в том стремлении
перед ним выслужиться, которое характерно для всех так
называемых государственных деятелей того времени.
И на этом фоне как выстрел прозвучала сатирическая ода
Рылеева «К временщику», напечатанная в конце 1820 г. в
петербургском журнале «Невский зритель».
«Моя сатира «К временщику»,— писал Рылеев,— уже
печатается в 10-й книге «Невского зрителя». Многие удивляются,
как пропустили ее». Но впоследствии многие удивлялись и
другому. «Все думали,— рассказывает в своих записках Н. А.
Бестужев,— что кары грянут, истребят и дерзновенного поэта,
и тех, которые внимали ему».
Это казалось бесспорным, ибо каждая строка этой сатиры
в представлении современников вызывала образ Аракчеева:
Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный.
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан проныретвами злодей.
И молодежь с жадностью читала эти строки, которые
недвусмысленно намекали на близость неизбежной развязки.
Тиран, вострепещи. Родиться может он.
Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон.
О, как на лире я потщусь того прославить,
Отечество мое кто от тебя избавит.
Цензура за древнеримскими атрибутами просмотрела
подлинную суть этой сатиры, а задним числом карать ее автора
означало бы публичное признание того факта, что оригинал
■Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 398.
139

узнал свое изображение. Так на сей раз кара миновала
Рылеева, хотя несколько позже вице-президент Академии художеств
А. Ф. Лабзин за выпад против Аракчеева, значительно менее
острый, чем рылеевский, и вдобавок имевший место в узком
кругу, поплатился весьма сильно.
Лабзин при выборах А. А. Аракчеева, Д. А. Гурьева и В. П.
Кочубея в почетные члены Академии художеств заявил, что если
данные лица избираются почетными академиками на том
только основании, что они близки к особе государя, то следует
избрать и того, кто к государю находится еще ближе — хотя бы
царского кучера Илью. По распоряжению Александра Лабзин
был немедленно сослан в Сенгилей Симбирской губернии.
Это время характеризуется необычайным возбуждением
общественного мнения. События, которые раньше оставались
незамеченными, теперь воспринимались как явления
политические. Особенно ярко это проявлялось в отношении передовой
части столичного общества к дуэли офицеров Семеновского
полка К. П. Чернова с флигель-адъютантом В. Д. Новосильцевым.
Чернов, происходивший из захудалой дворянской семьи,
попавший в гвардию лишь благодаря переводу ряда армейских
батальонов в Семеновский полк в связи с событиями 1820 г.,
вступился за честь своей сестры. В итоге этой дуэли оба
противника оказались смертельно раненными. За гробом
Новосильцева шла небольшая группа близких родственников, похороны
Чернова превратились во внушительную демонстрацию.
Как рассказывает в своих записках Е. П. Оболенский,
«длинной вереницией тянулись и знакомые и незнакомые, пришедшие
воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать,
какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища.
Все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной
процессии и безмолвно выразило сочувствие к тому, кто собою
выразил идею общую, каждым сознаваемую и сознательно,
и бессознательно,— идею о защите слабого против сильного,
скромного против гордого».
Об этом свидетельствует и Г. С. Батеньков. «Стечение
людей,— рассказывает он,—'было многочисленное... А. Бестужев,
указывая на сие, с радостным видом говорил, что напрасно
полагают, будто бы у нас нет еще общего мнения и вообще
представлял все в виде демократического торжества».
Наиболее ярко все эти настроения, связанные со смертью
Чернова, были отражены в стихотворении К. Ф. Рылеева,
бывшего его секундатом.
Клянемся честью и Черновым,
Вражда и брань временщикам.
Царей трепещущим рабам.
Тиранам нас угнесть готовым.
Нет, не отечества сыны
Питомцы пришлецов презренных.
Мы чужды их семей надменных.
Они от нас отчуждены.
140

Там говорят не русским словом,
Святую ненавидят Русь.
Я ненавижу их, клянусь,
Клянусь и честью и Черновым.
Заканчивая обзор александровского времени, следует
отметить, что оно оборвалось в момент, когда все элементы
предстоящей катастрофы назрели уже с полной очевидностью.
Но Александр не дожил до того момента, когда
подготовленный общим процессом развития страны и ускоренный его
двадцатипятилетним царствованием взрыв наконец раздался. 19
ноября (1 декабря) 1825 г. в далеком Таганроге, на расстоянии
двух тысяч верст от столицы, он внезапно умирает 48 лет от
роду.
И восстание декабристов стало не только заключительным
этапом царствования Александра I, оно явилось вместе с тем
и вступительным аккордом нового царствования.

ПЕРВЫЕ ТАЙНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ ДЕКАБРИСТОВ
Формирование мировоззрения декабристов. Союз
спасения. Союз благоденствия
В декабре 1825 г. «Россия впервые видела революционное
движение против царизма»1, проявившееся в двух
вооруженных выступлениях, вошедших в историю под общим
наименованием — восстание декабристов.
В статье «Из прошлого рабочей печати в России» В. И.
Ленин указывал, что освободительное движение в нашей стране
прошло три этапа соответственно трем главным классам
русского общества. Первый период освободительного движения —
с 1825 по 1861 г.— В. И. Ленин характеризует как дворянский,
второй — с 1861 по 1895 г.— как разночинный или буржуазно-
демократический, с 1895 г. берет начало третий период —
пролетарский. «Самыми выдающимися деятелями дворянского
периода,— как отмечает В. И. Ленин,— были декабристы и
Герцен»2.
Ленинская характеристика декабристов как дворянских
революционеров, с одной стороны, раскрывает
революционность этого движения, а с другой — его классовую
ограниченность. Декабристы, впервые в истории нашей родины выступая
с четкой революционной программой, создали на ее основе
революционную организацию и подготовили вооруженное
восстание, направленное против самодержавия и крепостничества.
Это было открытое выступление, имевшее своей целью борьбу
за интересы своего народа. Но декабристы были дворянскими
революционерами, и их классовая ограниченность проявлялась
в том, что были «страшно далеки они от народа»3. Дворянские
революционеры не понимали значения народных масс в револю-
■Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 30, с. 315.
2 Там же, т. 25, с. 93.
3 Там же, т. 21, с. 261.
142

ции, боялись народа, для блага которого они жертвовали своей
свободой и даже жизнью. «Но их дело,— как указывал
В. И. Ленин,— не пропало».
Патриотический подвиг декабристов явился важным
фактором в дальнейшем развитии русского революционного
движения. «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул
революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили,
закалили революционеры-разночинцы, начиная с
Чернышевского и кончая героями «Народной воли»1.
Эти люди стали гордостью русского народа, ибо их действия
были рождены чувством глубокого, чистого патриотизма. Этот
патриотизм и национальный характер движения были
явлениями глубоко осознанными. Уже возникновение первых тайных
обществ было связано со стремлением его организаторов «всеми
силами трудиться для блага России».
Свою жизнь и свободу эти люди отдавали не колеблясь за
дело своей родины. «Я готов пожертвовать собой, дабы спасти
Россию от гибели»,— заявил декабрист И. Д. Якушкин,
предлагая взять на себя убийство Александра I. «Я за первое благо
считал,— писал декабрист П. Г. Каховский,— не только
жизнью — честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть
на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту
наслаждения,— не все ли равно. Но что может быть слаще, как
умереть, принеся пользу».
Вспоминая через много лет после событий 1825 г. о
причинах движения декабристов, член тайного общества П. Н.
Свистунов писал в 1870 г.: «Не подлежит сомнению тот факт, что
люди, замышляющие переворот в России, подвергались
неминуемой потере всех преимуществ, какими пользовались
вследствие положения своего в обществе. Лишь пламенная любовь
к отечеству и желание возвеличить его, доставив ему все блага
свободы, могут объяснить готовность пожертвовать собой
и своей будущностью».
Даже пройдя тяжкий путь испытаний, уйдя из жизни в
расцвете сил и возвращаясь к ней седовласыми старцами, эти люди
никогда не вспоминали с сожалением о своем участии в
событиях 1825 г. «Сорок лет прошло с того времени,— писал
декабрист Н. И. Лорер,— и я смело скажу, что ни одной минуты
и ни разу я не сожалел, что случилось так, а не
иначе».
Мировоззрение декабристов сформировалось под
непосредственным воздействием российской действительности первой
четверти XIX в. И в первую очередь здесь следует отметить все
усиливавшееся несоответствие производственных отношений
характеру производительных сил, которое в это время уже
по-своему понимали представители передовой русской
общественной мысли.
' Там же.
143

В высказываниях декабристов по экономическим вопросам
это несоответствие производственных отношений характеру
производительных сил обычно формулируется как несоответствие
интересов народа с интересами правительства, где под
народными интересами, по существу, мыслится все то, что
способствует свободному развитию капитализма, а под интересами
правительства— господствующая и задерживающая прогресс
феодально-крепостническая система.
Именно эту мысль мы находим у П. Г. Каховского,
писавшего, что в России «выгоды казны совершенно не согласны с
выгодами народа». Об этом говорит и А. А. Бестужев, рисуя
бедственное положение в России третьего, или, как он его
называет, мещанского сословия. «В других нациях,— указывал
Бестужев,— они населяют города, у нас же, как города
существуют только на карте, и вольность ремесел стесняют в них
цехи, кочуют как цыгане, занимаясь щепетильною (т. е.
мелкой.— С. О.) перепродажею».
П. И. Пестель в «Русской правде» особо подчеркивал, что
«лучший способ для доставления народному богатству
возможности процветать состоит в даровании свободы, обращая
внимание правительства на промышленность народную, с тою
только целью, чтобы распространять познания и сведения,
необходимые для промышленности, и вообще просвещение, и чтобы
устранять препятствия, частные способы превышающие. Из
сего явствует, что свобода есть главная необходимость для
народной промышленности».
Многие декабристы неоднократно указывали, что именно
крепостное право и пренебрежение к личности человека
заставило их пересмотреть свое отношение к российской
действительности, толкнуло их на путь активной борьбы. «Рабство
крестьян всегда сильно на меня действовало»,— заявлял в
своих показаниях П. И. Пестель. «Несправедливости, насилие и
угнетение помещиков, их крестьянам причиняемое... укрепляли
в моем уме либеральные мысли»,— говорил на следствии член
Общества соединенных славян Борисов 2-й.
Крепостное право воспринималось прежде всего как
глубочайшее оскорбление национальной гордости. В этом смысле
замечательные строки содержит рукопись, найденная в 1825 г.
при обыске у декабриста В. Ф. Раевского. Объясняя причины,
заставившие его протестовать против крепостного права, автор
этого рассуждения пишет: «Не честолюбие, но патриотизм
управляет мною, могу ли видеть порабощение народа, моих
сограждан, печальные ризы сынов отчизны, всеобщий ропот,
боязнь и слезы слабых, бурное негодование и ожесточение
сильных и не сострадать им?».
Но крепостное право расценивалось декабристами и как
исходный момент в том несоответствии между
производительными силами и производственными отношениями, которое тор-
144

мозило хозяйственное развитие России и обрекало ее на
экономическую отсталость.
Особенно четко эти положения были высказаны М. А.
Фонвизиным и Н. И. Тургеневым уже после событий 1825 г.;
первым — в отношении развития сельского хозяйства, а вторым —
в отношении промышленности. «Неудачи, испытываемые
владельцами имений при введении в них улучшенных методов
земледелия, и вообще системы рационального сельского хозяйства,
несравненно многосложнейшего, происходят,— писал
Фонвизин.— от невозможности согласить его с существованием
крепостных работников». Н. И. Тургенев, крупнейший русский
экономист, характеризуя состояние русской промышленности,
указывал: «...что касается фабрик и заводов, то существование
рабства влияет на них еще более пагубно, чем на земледелие; им
еще менее можно производить там, где труд не свободен».
Немаловажное значение в формировании идеологии
декабристов имел и подъем массовых движений в послевоенные
годы. Боясь народных движений и ставя своею целью
совершить революцию без народа, часть декабристов в то же время
весьма отчетливо понимала основные причины народных
выступлений. «Действия народов в сем случае,— писал П. И.
Пестель,— есть действие оборонительное, ибо они не налагают ига
на аристократов и богатых, но только себя от их ига избавить
хотят».
Лучшая часть дворянства уже совсем по-иному реагировала
на окружающую действительность. И в этом отношении
огромнейший толчок был дан событиями 1812 г. В сущности, все
будущие члены тайных обществ, которые достигли в период
борьбы с Наполеоном такого возраста, что способны были
носить оружие, героически себя показали в войне 1812—1814 гг.
Война 1812 г. воспитала новое поколение, поколение
патриотов. «Мы были детьми 1812 года,— писал уже на склоне своей
жизни декабрист Матвей Муразьев-Апостол.— Жертвовать
всем, даже жизнью для блага отечества, было влечением
сердца. В наших чувствах отсутствовал эгоизм».
Война заставила и по-новому оценить русский народ. Об
этом многие из декабристов писали в своих мемуарах и
говорили на следствии. Александр Бестужев уже из крепости писал
Николаю I: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то народ
русской впервые ощутил свою силу, тогда-то пробудилось во всех
сердцах чувство независимости, сперва патриотической, а
впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в
России».
Противоречивость русской действительности теперь, после
разгрома Наполеона, закономерно должна была толкнуть этих
людей на путь активных действий. В самом деле, народ,
который с оружием в руках отстоял свою независимость, народ,
который освободил от наполеоновского ига всю Европу,
по-прежнему оставался в рабстве.
10 2290
145

Война за Россию с врагами внешними в этих условиях
неизбежно приводила к мысли о необходимости войны за
Россию с врагами внутренними. Эту мысль в очень яркой форме
высказал в одном из своих выступлений М. П. Бестужев-Рюмин.
«Век славы военной,— заявил он,— кончился с Наполеоном.
Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их
рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь
блистательными подвигами в войне истинно отечественной, русские,
исторгшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут
собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело
пойдет о спасении отечества, счастливое преобразование коего
зависит от любви нашей к свободе?»
Поскольку большинство декабристов были военными, общие
рассуждения о господствующей в стране реакции, об унижении
личности неизбежно должны были привести и к критике
режима, который царил в армии и во флоте, к критике той системы
обучения и воспитания, которая там господствовала.
Характеризуя русскую армию, великий князь Константин
как-то заявил Александру, что, по его мнению, «война портит
войска». Со своей точки зрения, он был, пожалуй, прав. Война
действительно «портила» войска, ибо во время войны особенно
ясна становилась вся бессмысленность подготовки армии к
действиям на плацу, а не на поле битвы.
Для части командного состава была вполне очевидна
необходимость изменения всей системы обучения армии и
господствовавшего в ней режима. Кое-кто пытался произвести эти
изменения на свой риск и страх. Так поступил, например,
генерал Воронцов, командовавший русской частью экспедиционного
корпуса, пробывшего во Франции до 1818 г.
Воронцов отменил в своем корпусе жестокие телесные
наказания, преследовал бессмысленное оскорбление солдат.
Обучение солдат в его корпусе проводилось по ланкастерской
системе, т. е. по системе взаимного обучения.
Несмотря на огромные успехи, достигнутые Воронцовым, его
корпус немедленно по возвращении в Россию был
расформирован, ибо все его нововведения были расценены как
результат «якобинской заразы». В армии шла деятельная борьба
с «послаблениями», связанными с периодом войны. Как
отмечал один современник, «в год времени войну забыли, как будто
ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцир-
мейстерской ловкостью». Заслуженных боевых офицеров
фактически из армии выживали, и «наши георгиевские кавалеры
пошли в отставку и очутились винными приставами».
Будущие декабристы чрезвычайно болезненно реагировали
на все эти явления. Их мемуары рисуют горькое
разочарование в военной службе, охватившее многих представителей
офицерского состава после возвращения из-за границы. «Возвра-
тясь в Петербург, могли ли наши либералы,— пишет М. А.
Фонвизин,— удовлетвориться пошлою полковою жизнью и скучны-
146

ми мелочными занятиями и подробностями строевой жизни,
которые от них требовали строго начальники, угождая тем
врожденной склонности Александра и братьев к фрунтомании,
солдатской вытяжке, одиночному учению и пр., несмотря на то,
что опыты двухлетней жестокой войны с неприятелем самым
искусным могли бы, кажется, убедить Александра, что не от
этих мелочей зависит победа».
Этим принципам обучения и воспитания, возрождавшим
столь опорочившую себя прусскую систему, декабристы
противопоставляли русскую национальную систему обучения и
воспитания, созданную А. В. Суворовым, горячими поклонниками
которого они являлись. Член тайного общества генерал
М. Ф. Орлов в одном из приказов по дивизии, которой он
командовал, призывая офицеров к гуманному обращению с
солдатами, не случайно апеллировал к выдающимся
представителям русского военного искусства. «Суворов, Румянцев,
Потемкин,— писал Орлов,— все люди, приобревшие себе и отечеству
славу, были друзьями солдат и пеклись об их благосостоянии.
Все же изверги, кои одними побоями доводили их полки до
наружной исправности, все погибли или погибнут,— вот
примеры, которые ясно говорят всем и каждому, что жестокое
обращение с нижними чинами противно не только всем правилам,
но и всем опытам».
В суворовской системе декабристов привлекало не только
гуманное обращение с солдатами. Являясь профессионалами
военного дела и подлинными патриотами, они в суворовской
системе видели единственный путь создания мощной армии,
гарантирующей неприкосновенность российского государства
и обеспечивающей ему соответствующее значение на
международной арене.
От сознания мерзости крепостного права и недовольства
порядками в армии был лишь один шаг к критике всей
политики Александра. Передовая часть русского сбщестиа уже
различала за «фасадной империей» российскую действительность
во всей ее неприглядности. В письме к великому князю
Михаилу полковник А. М. Булатов, один из участников декабрьских
событий 1825 г., касаясь поездок царя по России, писал: «Та
гладкая дорога, по которой мчался так шибко государь, обога-
тя земскую полицию, оставила некоторых крестьян на
следующий год без хлеба. Слегка подкрашенные дома стоят издержек
и представляют люден с дурною фигурою под прелестным
личиком маски. Желательно было бы, чтобы два дня помочил
дождь и смыл бы слегка наброшенную краску, тогда бы
открылись скрытые под прелестными масками обезображенные
фигуры и город представился бы в своем виде».
Законное чувство негодования вызывала и та роль, которую
играл царизм на международной арене. Активное участие
царского правительства в подавлении революционных и
национально-освободительных движений в Европе воспринималось как
147

национальный позор. П. Г. Каховский уже из крепости писал
генералу В. В. Левашеву: «Скоро увидели народы, сколь много
они обмануты. Монархи лишь думали об удержании власти
неограниченной, о поддержании расшатавшихся тронов своих,
о погублении и последней искры свободы и просвещения.
Оскорбленные народы потребовали обещанного, им
принадлежащего— и цепи, и темницы стали их достоянием...» «Мы, русские,—
писал он далее,— кичимся, величая себя спасителями Европы.
Иноземцы не так видят нас; они видят, что силы наши есть
резерв деспотизму Священного союза... Нацию ненавидеть
невозможно, и народы Европы не русских не любят, но их
правительство, которое вмешивается во все их дела и для пользы
царей утесняет народы».
Особенное возмущение передовой части русского общества
вызывала политика Александра в греческом вопросе. В письме
к Николаю I из крепости декабрист В. И. Штейнгель указывал,
что «греки оставлены своей судьбе». На этом же вопросе
останавливался в своих записях декабрист Фонвизин. Касаясь
решений, принятых на Веронском конгрессе, М. А. Фонвизин
писал: «Это последнее действие возбудило общее негодование
русских против Александра за бесчеловечное равнодушие его
к страждущим единоверцам эллинам, которые были вправе
ожидать от него не только симпатического участия, но
деятельной помощи, тем более, что с давних времен Россия
возбуждала греков против их угнетателей и обещала им независимость».
П. И. Пестель во время своей службы в южной армии
представлял даже специальные записки по греческому вопросу.
Национально-освободительные и революционные движения
в Западной и Южной Европе оказывали огромное влияние на
будущих декабристов. В записке, посвященной истории
возникновения тайных обществ, декабрист М. Ф. Орлов отмечал, что
«гишпанские происшествия, неаполитанская революция
занимали большое место во всех их разговорах». «Слава тебе,— писал
в своих записях Н. И. Тургенев,— славная армия гиспанская!
Слава гиспанскому народу! Во второй раз Гишпания
доказывает, что значит дух народный, что значит любовь к
отечеству».
Героическая борьба испанцев и неаполитанцев служила
примером, вдохновляла на борьбу с деспотизмом. Недаром,
характеризуя общественное настроение, министр внутренних дел
В. П. Кочубей докладывал Александру, что «неаполитанская
революция продолжает быть предметом всех разговоров и
держит в напряжении все умы».
В поисках ответа на вопрос, каковы должны быть пути
дальнейшего развития России и каковы задачи подлинного
патриота в данных обстоятельствах, лучшая часть дворянства,
естественно, обращалась к произведениям передовых
западноевропейских мыслителей. Дворянская молодежь увлекалась
французскими просветителями — Вольтером, Дидро, Гельвецием,
148

Гольбахом. Она изучала также представителей классической
политэкономии — Смита, Сея и др.
Но не от работ западноевропейских мыслителей они шли
к русской действительности, а от мрачной действительности они
шли за ответом к этим авторам. Не случайно декабрист Зава-
лншин в своих записках совершенно справедливо отмечал, что
«как побуждение к преобразованию, так и допущение тех или
иных средств для достижения цели истекали вполне из данного
положения государства и общества, из данного самим
государством воспитания и из собственных исторических примеров,—
подражание же внешним примерам и образцам было только уж
последующим и второстепенным явлением».
Решающее влияние оказала на будущих декабристов русская
нелегальная литература, вольнолюбивые стихи А. С. Пушкина,
«Горе от ума» А. С. Грибоедова. Некоторые из этих
произведении бичевали русскую действительность, а иные, и в первую
очередь «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н.
Радищева, ставили вопрос о необходимости революционных изменений.
С «Путешествием из Петербурга в Москву» были знакомы
многие декабристы. Н. И. Тургенев прочел этот пламенный
трактат еще 17-летним юношей. Как свидетельствует П. А.
Бестужев, «свободные мысли» зародились в нем вследствие чтения
ходивших в рукописях произведений Пушкина, «Путешествия
из Петербург.• г Москву» и других произведений русских
авторов. В. И. ШтеГшгель также читал А. Н. Радищева, и, по его
словам, «ничто так не озарило» его ума, «как прилежное
чтение истории с размышлением и соображением. Одни сто лет от
Петра Великого до Александра I сколько содержат в себе
поучительных событий к утверждению в том, что называется
свободомыслием».
Большое значение в формировании мировоззрения
декабристов имели также труды и других видных представителен
русской политической и экономической мысли — И. П. Пнина,
Н. И. Тургенева. В работе Н. И. Тургенева «Опыт теории
налогов», как справедливо писал впоследствии сам автор, было
заклеймено позорное рабство «в достаточно четких и сильных
выражениях». И это произведение молодого Тургенева сыграло
крупную воспитательную роль.
Передовые представители русского общества хорошо знали
и произведения передовых западноевропейских мыслителей.
Они изучали труды французских просветителей и
материалистов, представителей классической политэкономии.
Критика феодальной системы в целом и западноевропейских
феодальных порядков в частности, содержавшаяся в этих
работах, жадно воспринималась будущими декабристами, ибо
русскую революцию они мыслили как звено тех буржуазных
революций, начало которым было положено событиями конца
XVIII в. во Франции. Каждый век, как указывал П. И. Пестель,
имеет «свою отличительную черту. Нынешний ознаменовыва-
149

ется революционными мыслями. От одного конца Европы до
другого видно везде одно и то же, от Португалии до России,
не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих
двух противуположностей. То же самое зрелище представляет
и вся Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать,
везде умы клокотать». Таковы вкратце те причины, которые
способствовали превращению небольшой группы дворян в
дворянских революционеров, таковы пути, по которым шло
формирование идеологии лучшей части дворянства в первые
десятилетия XIX в.
Критическое отношение к действительности должно было
привести, с одной стороны, к выработке положительной
программы, с другой—к созданию тайной организации, которая
ставила бы своей целью осуществить эту программу в жизни.
Уже сразу после окончания войны среди гвардейских
офицеров возникают объединения, так называемые «артели»,
которые являлись не только бытовыми, но и идейными
содружествами, имели место попытки выработки программных
документов. Эти «артели» еще не были тайными обществами, а их
программы не послужили основою требований декабристских
организаций. Но именно среди «артельщиков» возникла мысль
о создании тайного общества, а некоторые из составителей
первых проектов российской конституции позднее становятся
активными деятелями декабристского движения.
К 1814 г. относится попытка генерала М. Ф. Орлова
и М. А. Дмитриева-Мамонова выработать основные принципы
нового государственного устройства России и создать тайную
организацию — «Орден русских рыцарей».
Первый пункт программы ордена устанавливал ограничение
самодержавной власти. Царь лишался права издавать новые
законы и отменять старые, вводить новые налоги, объявлять
войну, заключать мир, наказывать кого бы то ни было,
награждать орденами и званиями без согласия на то сената. Сенат
должен состоять из тысячи человек — 200 наследственных
«пэров, магнатов или вельмож государства», 400
представителей дворянства и 400 представителей народа.
Сохраняя в своей конституции аристократический принцип,
авторы этого проекта, однако, включают в него значительное
число требований, выдвигаемых капитализированной частью
дворянства и нарождающейся буржуазией.
Программа ордена требует прежде всего упразднения в
России рабства и установления вольного книгопечатания. Далее
идут конкретные требования о препятствовании английской
торговле в Средиземном море, учреждении торговых компаний
для торговли с Китаем и Японией, о соединении Волги и Дона
каналом и др.
Ко второй половине 1814 г. относится и возникновение так
называемой «Священной артели», членами которой были
Александр и Михаил Муравьевы, И. Г. Бурцов и другие офи-
150

церы генерального штаба, а позднее также и группа бывших
лицеистов — В. К. Кюхельбекер, И. И. Пущин, В. Д. Вольхов-
ский и др.
Как отмечает М. В. Нечкина, артель имела политический
характер, и в ней, по сообщению И. И. Пущина, велись
разговоры не только о «зле существующего порядка вещей», но
и о «возможности изменения, желаемого многими
втайне».
В 1815 г. возникает Семеновская артель, объединявшая
группу прогрессивно настроенных офицеров Семеновского
полка. И. Д. Якушкин в своих записках рассказывает, что беседы
офицеров, живших в казармах Семеновского полка и постоянно
друг с другом общавшихся, неизменно приводили к обсуждению
вопросов внутреннего положения России.
В начале февраля 1816 г. у части членов «Священной» и
Семеновской артелей возникла уже мысль о создании тайного
общества. Инициаторами создания этой организации были
Александр Муравьев, Сергей Трубецкой, Никита Муравьев,
Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы и Иван Якушкин.
Вскоре в общество были приняты М. С. Лунин, П. И. Пестель,
И. А. Долгоруков и др.
В качестве общих задач тайной организации фигурирует
борьба с иностранным засилием и с крепостным правом.
«Отстранение иноземцев от влияния в государстве» и
«освобождение крестьян» было признано, как указывал П. И. Пестель,
«неизбежно необходимым».
В конце 1816 г. была начата разработка устава
организации, которая была поручена П. И. Пестелю, С. П. Трубецкому
и И. А. Долгорукову. Трубецкой приступил к разработке прав
и обязанностей членов общества, Пестель занялся формою
приема и внутренним устройством общества, Долгоруков должен
был сформулировать цели общества и определить методы их
достижения.
Основная часть устава, очевидно, была написана Пестелем.
Но до нас этот документ не дошел. По словам Пестеля, вместе
с учреждением Союза благоденствия и составлением «Зеленой
книги» «был первый статут уничтожен». Однако большая
работа по реконструкции устава, проделанная М. В. Нечкиной, дает
возможность с достаточной достоверностью выяснить его
содержание.
Отныне тайная организация, до сего времени именовавшаяся
Союзом спасения, получала, возможно, не без воздействия
«Беседы о том, что есть сын отечества» А. Н. Радищева,
наименование Общество истинных и верных сынов отечества. Основной
целью общества являлась борьба за введение конституционной
монархии и ликвидацию рабства в России.
Наиболее удобным моментом для выступления, которое
и заставило бы правительство принять конституционную форму
правления, считался момент смены одного монарха другим.
151

Члены общества должны были всячески стремиться
вовлекать в организацию новых единомышленников и в то же время
стараться «воздействовать на мнения», т. е. вести
пропагандистскую деятельность в плане разоблачения отрицательных
явлений современной российской действительности. Устав
предусматривал полную ответственность членов за все доверяемые
им тайны. В тех случаях, когда какой-либо член общества
изменял своей клятве, против него должны были применяться «яд
и кинжал».
Члены общества делились на бояр, мужей и братьев.
Бояре— это коренные члены общества, его учредители. Мужами
назывались те, которые знали «тайну» общества и дали
соответствующую клятву на верность обществу. Братом считался
тот, кто дал клятву на верность обществу, но которому
«тайна» оставалась неизвестной.
Таким образом создавалась строго централизованная,
конспиративная организация. Безусловная подчиненность,
безоговорочная дисциплина, полная конспиративность приводили
к тому, что эта организация могла бы быть в любую минуту
использована для решительных действий.
Перед частью членов Союза спасения уже осенью 1816 г.
вставал вопрос о необходимости решительных мер с целью
приближения момента установления конституционного строя. В
интимном кружке, где присутствовали П. И. Пестель, С. И.
Муравьев-Апостол, Никита Муравьев и М. С. Лунин, обсуждался
вопрос о цареубийстве как о мере, которая должна в
результате привести к конституционной форме правления. Эта мысль
была выдвинута Луниным, предлагавшим убить Александра на
дороге в Царское Село. Несколько позже вопрос о
цареубийстве был поднят И. Д. Якушкиным, предложившим взять на
себя осуществление этого акта.
Общество истинных и верных сынов отечества развило
весьма активную деятельность. Оно насчитывало 30 членов и имело
филиал в Митаве, куда в начале 1817 г. был переведен на
службу Пестель.
Но в недрах этой первой декабристской организации очень
скоро наметились и некоторые разногласия. В первую очередь
это было недовольство уставом, которое проявилось со стороны
части вновь принятых членов общества. Михаил Муравьев,
И. Г. Бурцов, П. П. Колошин и другие выступали против
решительных мер — насилия, цареубийства, стремясь «воздействие
на мнение», т. е. мирную пропаганду, которое в уставе фугури-
ровало лишь как один из методов подготовки необходимых
изменений, превратить в единственный способ действий
общества.
В то же время недовольство уставом проявлялось и среди
ряда членов общества, которые не только не боялись активных
действий, но, наоборот, даже стремились к приближению их
срока. И. Д. Якушкин, М. А. Фонвизин и др., полностью разде-
152

ляя и задачи, и средства, предлагаемые уставом, выступали
против беспрекословного подчинения воле бояр, сокрытия от
вновь принимаемых «цели» общества, что затрудняло
вовлечение новых членов, против тех остатков масонской обрядности,
которая в уставе окончательно изжита не была.
Вопрос о пересмотре устава с особой остротой встал в
начале 1818 г. уже в Москве, куда еще в октябре 1817 г., в связи
с празднествами по случаю закладки храма Христа Спасителя,
была переведена значительная часть гвардии.
В итоге решено было выработать новое положение. Была
создана комиссия в составе С. П. Трубецкого, Михаила и
Никиты Муравьевых. По некоторым данным, Трубецкой на работу
комиссии никакого влияния не оказал. Что же касается Никиты
Муравьева, отстаивавшего принципы старого устава, то и ему
добиться ничего не удалось. Споры внутри комиссии носили,
очевидно, острый характер, и Никита Муравьев предпочел из
нее выйти; его заменил П. П. Колошин — представитель
умеренного направления. Так родилась «Зеленая книга» — программа
новой организации, получившей название Союза
благоденствия.
Согласно уставу, деятельность Союза распадалась на 4
отрасли: 1) филантропическая, или, как она обозначена в уставе,
«человеколюбие», 2) просветительная, подразделявшаяся на
3 «отделения» (распространение правил нравственности,
воспитание юношества и распространение познаний), 3) правосудие
и 4) «общественное хозяйство».
Предназначенная для более или менее широкого
распространения «Зеленая книга» не выдвигала открыто требования об
отмене крепостного права и изменении существующего строя.
Однако антикрепостническая сущность этого документа
бесспорна.
В соответствии с задачами первой отрасли члены общества
«стараются склонить помещиков к хорошему с крестьянами
обхождению, представляя, что подданные такие же люди и что
никаких в мире отличных прав не существует, которые
дозволили бы властителям жестоко с подвластными обходиться».
Распространение правил нравственности должно производиться
личным примером, словом и письмом. Аналогичные методы
применяются при воспитании юношества и распространении
познаний.
Третья отрасль налагает на членов Союза обязательства
брать на себя в целях борьбы за правосудие различные
выборные и административные обязанности. Они должны следить за
тем, чтобы люди лишены были возможности делать зло. В
данном случае члены Союза выступают в качестве «блюстителей
справедливости».
В этом пункте устава есть попытка вновь подчеркнуть, что
наряду с прочими, царящими в стране несправедливостями
существует и несправедливость крепостного права. Члены Сою-
153

за должны стараться вразумить помещиков, что «люди не суть
товар и что только простительно одним народам, не
просвещенным светом христианства, почитать подобных себе
собственностью, участью коей каждый имеющий оную располагать
может по произволению». Устав призывал к запрещению
продажи крепостных в рекруты и продажи крестьян поодиночке.
Что же касается общественного хозяйства, т. е. четвертой
отрасли, то члены Союза должны были пропагандировать
передовые идеи как в области сельского хозяйства, так и
промышленности, добиваться честного ведения торговли и пр.
Союз благоденствия рос быстро. Очень скоро он
насчитывал уже около 200 членов. И в пределах положений,
очерченных «Зеленой книгой», Союзом благоденствия велась
значительная работа, которая очень часто носила далеко не столь
безобидный характер, как это хотелось бы наиболее умеренным его
членам. Иначе, конечно, не могло и быть, поскольку
провозглашение принципов человеколюбия, правосудия и нравственности
уже являлось резким контрастом человеконенавистнической,
самоуправной и безнравственной деятельности царского
правительства.
Вокруг Союза возникает ряд разнообразных полулегальных
обществ, порой перерастающих свои первоначальные рамки.
Из известных нам организаций, возникших по инициативе
членов Союза благоденствия или оказавшихся в той или иной
степени под его воздействием, в первую очередь следует
отметить «Зеленую лампу», литературное общество, являвшееся
побочной управой Союза. Одним из активных членов «Зеленой
лампы» был А. С. Пушкин, вольнолюбивые стихи которого
сыграли большую роль в широком распространении принципов
Союза благоденствия. Сравнительно недавно опубликованные
показания члена Союза благоденствия Горсткина
свидетельствуют, что Пушкин посещал не только литературные
собрания членов «Зеленой лампы», происходившие в доме Н. В.
Всеволожского, но и собрания членов Союза благоденствия,
происходившие у Ильи Долгорукова. Именно здесь, у «осторожного
Ильи», «читал свои ноэли Пушкин».
Кроме «Зеленой лампы», с Союзом были связаны общество
Ф. Н. Глинки и Г. А. Переца, Измайловское общество, Вольное
общество любителей российской словесности, Общество для
распространения ланкастерских училищ и др.
В эти организации был вовлечен значительный круг
передовых представителей русского общества. Это и были те
объединения, где, в соответствии с «Зеленой книгой», «должны быть
порождаемы и укрепляемы: согласие и единодушие, охота
к взаимному сообщению полезных мыслей, познание
гражданских обязанностей и любовь к отечеству».
Помощник А. X. Бенкендорфа по политическому сыску Фок
в записке, написанной уже в период суда над декабристами,
имея в виду разветвленную сеть организаций Союза благоден-
154

ствия, не случайно обращал внимание на ту опасность, которую
они представляли для правительства. «Тайное общество
людей,— писал Фок,— полагающих или хотящих быть
добродетельными, действующее тихо, медленно, но верно, под
благовидными предлогами, вооружающееся против явных
злоупотреблений, жертвующее мнимому общему благу собственным
достоянием и проч., есть опасный внутренний нарост, который
со временем, нечувствительно, без видимых потрясений, может
задавить государственную жизнь или, сделавшись орудием
злодейства, ниспровергнуть правительство, мало по малу лишенное
им уважения, доверенности и ск.чы».
Особо следует остановиться на деятельности М. Ф. Орлова
и В. Ф. Раевского на юге, поскольку она наглядно
иллюстрирует, как в отдельных случаях члены Союза благоденствия
в своей практической деятелми.vth, в особенности это относится
к Раевскому, далеко лымиплн за рамкн «Зеленой книги»
и становились на п>?ь открытой антиправительственной
агитации.
Получив в 1820 г. командование 16-й пехотной дивизией,
расположенном в Кишиневе, Орлов пытался осуществить на
практике некоторые из пунктов программы Союза
благоденствия. Его борьба с телесными наказаниями в армии,
стремление улучшить положение солдат—все это вытекало из тех
идей, которыми была проникнута первая отрасль деятельности
Союза, т. е. идей человеколюбия.
В приказах по дивизии, призывая офицеров к строгому, но
в то же время гуманному обращению с солдатами, Орлов
подчеркивал, что «большая часть солдат легко поймет таковые
наставления; они увидят попечение начальства и сами
почувствуют свои обязанности. Я сам почитаю себе честного солдата и
другом, и братом». В том же приказе Орлов подчеркивал, что
«строгость и жестокость суть две вещи совсем разные, одна прилична
тем людям, кои сотворены для начальства, другая свойственна
тем только, коим никакого начальства поручить не должно. Сим
правилом я буду руководствоваться, п таким образом офицеры
могут быть уверены, что тот из них, который обличится в
жестокости, лишится в то же время навсегда команды своей».
Вскоре последовали и конкретные факты, подтверждающие,
что у Орлова слова не расходятся с делом. Три офицера
Охотского пехотного полка, на которых солдаты пожаловались, были
преданы Орловым военному суду. В изданном по этому поводу
приказе Орлов писал: «Да испытают они в солдатских крестах,
какова солдатская должность. Для них и для им подобных не
будет во мне ни помилования, ни сострадания».
Широкую пропагандистскую и просветительную работу в той
же дивизии развернул, пользуясь поддержкой Орлова, майор
Раевский. Ему было поручено Орловым управление
дивизионной юнкерской и ланкастерской школами. Впоследствии
Раевскому инкриминировалось обучение солдат и юнкеров по про-
155

писям, где среди прочих имелись слова: свобода, равенство,
конституция, Квирога, Вашингтон, Мирабо. У юнкеров в
записях лекций Раевского по географии были найдены утверждения,
что конституционное правление является наиболее
совершенным, а у самого Раевского были обнаружены черновики, где
он писал, что «император медлит дать конституцию народу
русскому и миллионы скрывают свое отчаяние до первой искры».
Впоследствии некоторые из декабристов во время допросов
сообщали о попытках создания второй части «Зеленой книги».
Уже тот факт, что дошедший до нас текст «Зеленой книги»
заключается фразой «конец первой части», свидетельствует
о стремлении части членов Союза благоденствия написать ее
продолжение, т. е. вторую часть.
Хотя следственный комитет мало интересовался ранними
декабристскими организациями, однако по материалам,
разбросанным в показаниях, можно установить, кто из членов Союза
работал над второй частью устава. Здесь названы фамилии
С. П. Трубецкого, Никиты и Александра Муравьевых и,
наконец, И. Г. Бурцова.
Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что
в составлении второй части устава принимали участие лишь те,
которые не имели отношения к работе над первой его частью
(Бурцов и Александр Муравьев), или же вышли из состава
комиссии в момент его составления, не будучи согласны с его
содержанием (Н. Муравьев и С. Трубецкой).
Все это было результатом того, что первая часть устава хотя
и касалась важнейших проблем — различных путей борьбы за
общественное мнение,— но обходила «сокровенную» цель
общества, т. е. насильственную ликвидацию абсолютизма и
крепостничества.
И если для умеренных авторов известных нам разделов
«Зеленой книги» этот документ являлся полной программой, то
для Н. М. Муравьева и С. П. Трубецкого он мог быть лишь
первой его частью.
Но при попытке выяснить, в какой степени вторая часть
«Зеленой книги» являлась программным документом Союза
благоденствия, мы наталкиваемся на отрицательный ответ.
А. Муравьев, в показаниях которого имеются некоторые
сведения о второй части «Зеленой книги», сообщает, что «она не
была ни утверждена, ни принята обществом, а была в виде
проекта, в котором можно было делать перемены и даже совсем
уничтожить».
Следует отметить, что автор работы, посвященной Союзу
благоденствия, С. Н. Чернов, отрицает возможность
одновременного составления обеих частей «Зеленой книги».
«Естественно, представляется считать маловероятным,— пишет он,—
одновременное составление обеих частей; вторая часть скорее всего
могла быть составлена уже после принятия первой и в совсем
другой обстановке, чем составлялась та». Далее С. Н. Чернов
156

на основе ряда источников приходит к выводу, еще более для
нас важному. Он считает, что если бы некоторые члены Союза
захотели добиться признания второй части «Зеленой книги»
в качестве программного документа общества, то им бы это не
удалось. «Ежели бы,— пишет С. Н. Чернов,— князь С. П.
Трубецкой и его политические друзья и сделали попытку провести
через комиссию по выработке устава его вторую часть, то их
ждало бы тяжкое и конечное поражение».
Но было бы неверно оценивать Союз благоденствия,
исключительно исходя из положений первой части «Зеленой книги».
В рамках этой организации, под прикрытием весьма
ограниченной программы проходил активный процесс дальнейшего
развития русской революционной мысли.
Об этом наглядно свидетельствуют попытки создания второй
части «Зеленой книги», где должны были быть четко
сформулированы политические цели и тактические принципы,
призванные не только подготовить общественное мнение к предстоящим
изменениям существующих порядков, но и обеспечить
проведение таковых.
Дальнейшим шагом в развитии декабристской мысли в
Союзе благоденствия явилось зарождение и попытки
программного оформления идей республиканизма. В первую очередь это
было связано с филиалом Союза, возникшим на Украине.
В конце 1818 г. П. И. Пестель был переведен во 2-ю армию
и в г. Тульчине создал филиал Союза благоденствия. В это
время Пестель уже преодолел те конституционно-монархические
иллюзии, которые у него были в период существования Союза
спасения.
Теперь П. И. Пестель являлся убежденным республиканцем,
и все его усилия были направлены на то, чтобы склонить
членов Тульчинского филиала к мысли о необходимости
установления в России революционным путем республики. Вскоре
вопрос о республиканской форме правления как о программной
задаче общества вышел за рамки Тульчинского филиала и стал
предметом обсуждения на заседании Коренной думы Союза
благоденствия.
Это заседание происходило в январе 1820 г. в Петербурге
на квартире члена общества Ф. Н. Глинки. Здесь
присутствовали Н. И. Тургенев, М. С. Лунин, Н. М. Муравьев, П. И.
Пестель, И. А. Долгоруков и, по некоторым сведениям, С. П.
Трубецкой. На заседании Пестель сделал доклад о формах
государственного правления. Сравнивая республиканскую форму с
монархической, Пестель отдавал преимущество первой.
Как сообщал в своих показаниях П. И. Пестель, «князь
Долгоруков, по открытии заседания, которое происходило на
квартире у полковника Глинки, предложил думе просить меня
изложить все выгоды и все невыгоды как монархического, так
и республиканского правления, с тем чтобы потом каждый член
объявлял свои суждения и свои мнения. Сие так и было сде-
1БТ

лано. Наконец, после долгих разговоров было прение
заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом,
чтобы каждый член говорил, чего он желает, монарха или
президента; а подробности будут со временем определены.
Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда
дело дошло до Тургенева, тогда он сказал по-французски: «Le
president sans phases», т. е. президент без дальних толков.
В заключение приняли все единогласно республиканское
правление».
Единодушие, обнаруженное членами Союза благоденствия
во время январского совещания Коренной думы, не может не
вызвать ряда недоуменных вопросов. Было ли это
действительно результатом республиканских убеждений всех здесь
присутствующих? Если согласиться с этим предположением, то как это
сочетать с тем обстоятельством, что ряд членов Союза,
высказавшихся на заседании Коренной думы за республиканскую
форму правления, в самом ближайшем будущем оказались
сторонниками конституционной монархии?
Прежде всего необходимо отметить, что такого единодушия
в вопросе о предпочтении республиканской формы правления
конституционно-монархической, как это сообщает Пестель,
в действительности не было. В частности, против
республиканского строя выступал и сам хозяин — Ф. Н. Глинка, заявивший,
что «Россия всегда блаженствовала под правлением
императрицы» и что и теперь «желательно бы иметь императрицу на
престоле». Но дело не только в этом. Создается впечатление,
что и те члены Союза благоденствия, которые высказались за
республику, вкладывали в это понятие совсем иное значение,
чем Пестель. В этом смысле весьма важны показания М. С.
Лунина. «В собрании, происходившем на квартире полковника
Глинки в 1820 г.,— рассказывал М. С. Лунин,— находился
Пестель, точно излагал выгоды и невыгоды монархического и
республиканского правлении. Не помню, было ли кем сказано: «Le
president sans phases», но и тут мое мнение было
конституционное правление с ограниченною исполнительною властью при
монархе или президенте, п о л а га я того и другого в
одинаковом виде» (разрядка наша — С. О.). Возможно, что
оговариваясь забывчивостью в отношении фразы, произнесенной
Тургеневым, Лунин руководствовался чисто конспиративными
соображениями. Но заявление об «одинаковом виде» президента
и конституционного монарха многое раскрывает.
Дело, очевидно, заключалось в том, что абстрактная
постановка вопроса — президент или конституционный монарх — не
воспринималась рядом присутствующих как нечто
диаметрально противоположное. Исходным моментом при обсуждении
доклада Пестеля для всех членов Коренной думы являлось
убеждение в необходимости положить конец самовластью. И
президент, и конституционный монарх воспринимались прежде всего
как ограниченный правитель, а будет ли это лицо избираемо
158

на срок или пожизненно для многих пока еще не имело
большого принципиального значения.
Что это было именно так, ясно показывает быстрая
эволюция взглядов Н. М. Муравьева, который, ратуя за президента
на январских совещаниях, вскоре приступит к разработке
программы в конституционно-монархическом плане, не исключая
в то же время, в случае непринятия монархом предлагаемых
ему условий, установления в России республиканской формы
правления.
Нельзя забывать и того обстоятельства, что и П. И. Пестель
вовсе не отождествлял установление республики с
обязательной передачей власти президенту. Как мы узнаем далее, в его
республиканской конституции, к работе над которой он также
приступил вскоре после январских совещаний, президент не
предусматривался.
Для Пестеля республиканская форма правления — это
осуществление революционными методами целого комплекса
демократических преобразовании, которые не могут быть сведены
лишь к установлению власти президента. Вот почему, когда от
абстрактной постановки вопроса, по которому достигнута была
определенная договоренность, перешли к рассмотрению
конкретных проблем, разгорелись споры, так и не приведшие
к соглашению.
Это произошло на совещании у полковника И. П. Шилова,
являвшемся как бы продолжением совещания у Ф. Н. Глинки,
где уже обсуждался вопрос о временном правлении и
цареубийстве как о неизбежных мероприятиях при установлении
республиканской формы правления. Заседание закончилось даже
резкой перебранкой и «личными колкостями» между блюстителем
Коренной думы И. А. Долгоруковым и Н. М. Муравьевым.
Подводя итоги январским совещаниям Коренной думы,
следует признать, что они являлись определенным этапом в
развитии декабристской идеологии. Здесь уже с полной
очевидностью проявилось колебание руководящей группы Союза
благоденствия в вопросе о форме государственного устройства
России. Но для того чтобы утверждать, что эти совещания
знаменовали собой переход Коренной думы на республиканские
позиции в плане пестелевской трактовки этого вопроса, у нас
нет достаточных оснований.
В Союзе благоденствия теперь фактически были
объединены три группы.
Это была, во-первых, многочисленная группа либерально
настроенных членов, не шедших дальше пунктов писаного
устава Союза, т. е. первой части «Зеленой книги». Они ничего не
имели против улучшения положения своих крепостных. Они
были сторонниками просвещения и улучшения правосудия, но
все это до той границы, за пределами которой из членов
полулегальной организации они должны были бы превратиться
в членов противоправительственного заговора.
159

Вторая группа была значительно радикальнее. Ее
программа предусматривала полную ликвидацию крепостного права
и установление конституционной монархии, а при
соответствующих обстоятельствах допускала и возможность установления
республиканского строя. Ее тактические принципы не
исключали необходимости активных насильственных действий. Это
была та группа, которая стремилась к созданию втором части
устава Союза благоденствия и которая в будущем явилась
костяком Северного общества декабристов на первом этапе его
развития.
Наконец, была и третья группа. Это были убежденные
республиканцы, не только допускавшие насильственные действия,
но и не видевшие иного выхода для достижения своих целей.
Это был костяк будущего Южного общества. Дальнейшие
события все больше обнаруживали невозможность совместной
деятельности их в рамках одной организации.
Прежде всего, члены Союза благоденствия, представители
наиболее умеренной группы, все явственнее убеждались, что
программа Союза даже в том виде, как она была изложена
в «Зеленой книге», в конечном счете ставит их в оппозицию
к правительству. Усилившийся в связи с событиями 1820 г.
реакционный курс делал невозможным проведение даже этой
программы без существования конспиративной организации.
Это уже вызывало серьезное беспокойство у людей
умеренных взглядов. Как указывает в своих показаниях полковник
Н. Комаров, один из представителей этой группы в Тульчин-
ской управе, из деятельности этого общества ничего «нельзя
было предвидеть, кроме гибельного конца со временем, тем
паче, что действия правительства далеко, как видно было, не
поощряли к подобному распространению правил, а всячески
оказывалось уже противное тому, к чему с начала самого
Пестель поощрял нас».
К тому же для членов этой группы все более становилось
очевидным, что даже устав Союза благоденствия, который
теперь для них был уже чуть ли не революционной программой,
является для членов крайней группы лишь прикрытием,
маскировкой их действительно революционных замыслов. В
представлении этого умеренного крыла Союз благоденствия уже «имеет
вид якобинства и угрожает со временем безначалием и
гибелью».
Некоторые из либерально настроенных членов покидают
б это время Союз, другие настаивают на созыве съезда,
который официально признал бы общество распущенным. В съезде
были заинтересованы и революционные круги Союза, ибо новая
обстановка и новые задачи требовали создания строго
конспиративной организации и выработки соответствующей
программы.
Съезд решено было созвать в Москве в январе 1821 г. Юг
был представлен на съезде умеренным И. Г. Бурцовым и сто-
160

ройником крайне правого течения Н. Комаровым. П.И.Пестель,
несмотря на его желание, был лишен возможности отправиться
в Москву. Под предлогом того, что у Пестеля не было в
Москве родственников, а, следовательно, его внезапный приезд мог
вызвать подозрение и повлечь за собой провал всего съезда,
прибывший в Тульчин II. Д. Якушкпн отвел его кандидатуру.
Члены Союза республиканского направления, таким образом,
на съезде представлены не были.
Три недели продолжалась работа съезда, которым
руководили И. П. Тургенев и II. А. Фонвизин. Предложение Якушки-
на, Фонвизина и других о реорганизации общества и создании
трех категорий членства (разряд незнаемых, исполнительных
п нововводимых), что должно было способствовать успешной
практической деятельности и конспирации, успеха не имело. На
съезде раздавались голоса о необходимости полной ликвидации
общества; число сторонников ликвидации особенно усилилось,
когда стало известно, что о съезде узнала полиция и за его
участниками установлено наблюдение.
Между тем среди руководителей съезда возник план,
который М. Ф. Орлов и назвал «заговором в заговоре». Было
принято решение внешне пойти на ликвидацию общества, чтобы
тем самым отсеять те случайные элементы, которые
составляли умеренное крыло Союза. Одновременно с этим решено было
создать новую, строго конспиративную организацию,
программу которой должна была разработать так называемая
«инициативная группа». Предполагалось создать четыре центра, четыре
думы будущей организации. В Петербурге се должен был
возглавить Н. И. Тургенев, в Москве — И. А. Фонвизин, в
Смоленске— И. Д. Якушкин, в Тульчине — И. Г. Бурцов.
На заключительном заседании Н. И. Тургенев сделал
формальное заявление о прекращении деятельности Союза
благоденствия. Правая часть Союза благоденствия приняла это
решение с полным удовлетворением. После московского съезда
порвал всякую связь с тайным обществом и один из
организаторов Союза благоденствия Михаил Муравьев.
«Молодые офицеры в обер-офнцерекпх эполетах с огромным
запасом тогдашнего либерализма и филантропических и
космополитических идеи, дослужившись до штаб-офицерских эполет
и до вакансии в отделенные начальники, в полковые
командиры..,— как отмечает декабрист Д. Ь. Розен,— частью
последовали примеру М. Н. Муравьева».
Московский съезд Союза благоденствия остается до сих пор,
по существу, мало изученным. В частности, остаются неясными
и те причины, которые привели к решению о передаче
руководства Тульчннской управой не Пестелю, а Бурцову.
С. Н. Чернов, автор статьи, посвященной московскому
съезду 1821 г., справедливо отмечает, что против Пестеля всячески
настраивали участников съезда как Комаров, так и Бурцов
и что еще в Тульчине Бурцову удалось втянуть в эту борьбу
^11 ива
161

против Пестеля и приезжавшего туда в период подготовки
съезда Якушкина.
Однако распространенное в литературе утверждение, что
полученное Бурцовым поручение «привести в порядок Тульчин-
скую управу» было вызвано безоговорочным стремлением
членов съезда изолировать Пестеля и не сообщать ему о решении
создать тайную организацию, вызывает серьезные сомнения.
Прежде всего следует обратить внимание на то, как Якушкин
в своих записках формулирует решение съезда об учреждении
новых дум. «На первый раз положено было,— писал И. Д.
Якушкин,— учредить четыре главные думы: одну в Петербурге под
руководством Н. И. Тургенева, другую в Москве, которую
поручили Ив. Ллекс. Фонвизину, третью я должен был образовать
в Смоленской губернии, четвертую брался Бурцов привести
в порядок в Тульчине». Указание на то, что Бурцов брался
руководить Тульчинской думой, в то время как Фонвизину
поручили, Тургеневу было положено, а Якушкин должен был
возглавить остальные, вряд ли является лишь своеобразным
стилистическим оборотом. Бурцов действительно добивался
руководящего положения в Тульчинской управе и изоляции
Пестеля. Однако, поручив в конечном счете эту управу Бур-
цову, руководители съезда все же, очевидно, не отказывались
от мысли привлечь Пестеля во вновь создаваемое общество.
Сразу же после московского съезда, в феврале—апреле
1821 г. Н. Тургенев совместно с Н. Муравьевым предприняли
в Петербурге активные действия с целью воссоздания
декабристской организации. Именно в это время Ы. Муравьев,
очевидно, не без ведома Н. И. Тургенева, уведомляет Пестеля
письмом, посланным через П. П. Лопухина, «о продолжении»
общества в Петербурге. Это обстоятельство дает некоторое
основание предполагать, что решение о поручении думы Бурцову было
чем-то вроде своеобразного маневра, предпринимаемого не
столько против Пестеля, сколько против самого Бурцова и
Комарова.
Тургенев и его друзья, очевидно, не сочли возможным
противостоять упорным домогательствам противников Пестеля,
поскольку имели серьезные основания не доверять одному нз
них — Комарову, предательства которого опасались. В этих
условиях официальное поручение Тульчинской управы Пестелю
могло бы толкнуть Комарова на путь открытого предательства.
В то же время формальное поручение управы Бурцову при
одновременном сообщении о принятых решениях Пестелю
означало бы, что борьба с Бурцовым и Комаровым за Пестеля
поручалась самому Пестелю.

ЮЖНОЕ И СЕВЕРНОЕ ОБЩЕСТВА В БОРЬБЕ
ЗА ВЫРАБОТКУ ПРОГРАММЫ
Возникновение Северного и Южного обществ.
«Русская правда». Конституция Н. Муравьева
Московским съезд, ликвидировавшим Союз благоденствия,
явился исходным моментом возникновения двух новых тайных
организаций — Северного и Южного обществ декабристов.
Оба общества возникают почти одновременно. На севере
и первые же месяцы после московского съезда созданием
тампон организации занялись Н. И. Тургенев совместно с Н. М.
Муравьевым. Однако в связи с уходом гвардии из столицы
деятельность Северного общества не могла получить в это время
большого размаха. Несколько иначе сложились обстоятельства
па юге.
Полковник И. Г. Бурцов, который на московском съезде
добивался руководства Тульчинской управой, оказался перед
чрезвычайно сложной задачей. Прежде чем приступить к
какой-либо деятельности, ему надлежало изолировать Тульчин-
скую управу от влияния П. И. Пестеля. Но для этого
следовало поставить Пестеля в такие условия, чтобы он не мог далее
продолжать свою работу в тайном обществе, ибо на его
добровольное подчинение той части решении съезда, которую
Бурцов ему намеревался передать, рассчитывать не приходилось.
В своих показаниях Пестель подробно сообщает о том, как
развернулась борьба на юге. «По возвращении Бурцова и
Комарова из Москвы,— рассказывал Пестель,— узнали мы все
там происшедшее от Комарова, прежде нежели Бурцов по
поручению о том в думе объяснил. Посему прежде собрания думы
был у нас о том разговор с Юшневским. Из неудовольствия
всех членов нашей думы о московском происшествии видно уже
было, что большая часть склонна не признать объявленного
уничтожения Союза. По сему обстоятельству говорил еще Юш-
невский, прежде собрания думы, что он намерен в оной
представить обо всех опасностях и трудностях предприятия, дабы
163

испытать членов и удалить всех слабосердных... Когда дума
была собрана н Бурков объявил о московском уничтожении
Союза, а потом вышел и за ним Комаров, тогда Юшневскнп
проговорил свою речь, которая но только никого не удалила от
Союза, но, напротив того, самолюбие каждого подстрекнула».
Принятое решение гласило, что московский съезд
«преступил границу своей власти», поскольку ему было поручено
переустройство общества, а не его ликвидация. Тульчинская же
управа, не подчиняясь решению съезда, по-прежнему признает
организацию существующей и намерена продолжать свою
деятельность.
Таким образом, попытка представителя умеренной группы
овладеть Тульчипской управой и избавиться от Пестеля иод
предлогом ликвидации Союза привела к противоположным
результатам:, тульчинская группа освободилась от ненадежных
элементов в лице Бурцова п некоторых других се членов,
вскоре также покинувших общество.
К 1823 г. на юге уже было три управы: Тульчинская,
Каменская и Васильковская. Директорами Южного общества были
избраны П. И. Пестель и А. П. Юшневскнп. Кроме того,
директором избран был и Никита Муравьев, который, как мы уже
отмечали, вскоре после инцидента с Бурцевым сообщил
Пестелю о неизвестной ему части решении московского съезда.
Избрание Никиты Муравьева директором Южного общества
имело своей целью координировать действия Севера и Юга, но
не означало, как мы увидим ниже, полной тождественности
взглядов между директорами. В 1825 г., незадолго до
восстания, в число директоров был введен и Сергей
Муравьев-Апостол, председатель Васпльковской управы.
С 1822 г. ежегодно в Киеве во время контрактовой ярмарки
собирались члены Южного общества. Основным предметом их
горячих споров были те задачи, к осуществлению которых
общество стремится, и тс положения, которыми должно
руководствоваться новое правительство после успешного переворота.
Все это было изложено в документе, написанном Пестелем при
некотором участии Юшневского, Крюкова и др., принятом
в 1823 г. в качестве программы общества п позже (в 1824 г.)
получившем название «Русской правды».
По замыслам П. И. Пестеля, «Русская правда» должна
была служить основным законом Российского государства. Она
призвана была показать народу, какие права он получал, а
правительству—какие обязанности на него возлагались. Полное
ее наименование гласило: «Русская правда или заповедная
государственная грамота великого народа российского,
служащая заветом для усовершенствования государственного
устройства России и содержащая верный наказ как для народа, так
и для Временного верховного правления».
«Русская правда» должна была состоять из 10 частей. Но
до нас дошли в обработанном виде лишь первая, вторая
164

и третья части. Четвертая и пятая сохранились в неотделанном
виде; от остальных частей остались лишь наброски.
Существует предположение, что некоторые части «Русской
правды» могли быть уничтожены. Во всяком случае в момент
ареста П. И. Пестель сказал С. Г. Волконскому: «Одно
только необходимо сделать — это уничтожить «Русскую правду» —
одна она может нас погубить».
Это опасение, что «Русская правда» в случае ее обнаружения
окончательно погубит членов тайного общества, оказалась не
напрасным. Николай I прекрасно, как оказалось, понял
содержание и революционную силу этого документа. Недаром даже
членам Верховного суда и многим членам следственной
комиссии по приказу царя «Русская правда» давалась для
ознакомления лишь в кратких выдержках.
Досталась «Русская правда» следственным органам не без
труда. О существовании этого документа стало известно еще
до ареста Пестеля из доноса капитана Майбороды,
неосторожно принятого Пестелем в Южное общество. Майборода в доносе
от 25 ноября 1825 г. сообщал, что может указать место, где
Пестелем хранятся какие-то законы, озаглавленные им
«Русской правдой». По его словам, Пестель хранит все важные
бумаги в зеленых портфелях, местонахождение которых
известно и денщику Пестеля.
При аресте Пестеля зеленые портфели были действительно
найдены, но «Русской правды» в них не оказалось. На допросе
Пестель утверждал, что «Русская правда» была им сожжена,
а денщик подтвердил, что Пестель «часто писал какие-то
бумаги и потом разрывал оные и бросал, а иногда жег на свече
или кидал в печку». Позже на следствии Пестель сообщил, что
часть своих бумаг он передал для хранения члену Южного
общества поручику Крюкову, но о дальнейшей их судьбе
сведении не имеет. Но Крюков с одинаковым упорством отрицал как
получение от Пестеля каких-либо бумаг, так и вообще свою
принадлежность к обществу.
Однако вскоре из показаний других арестованных
следственная комиссия установила, что Крюков действительно
получил бумаги Пестеля и передал их другому члену общества,
поручику Н. Ф. Заикину. Заикину было заявлено, что
запирательство послужит «к усугублению» его вины, и в конце января
1826 г. комиссия получила от Заикина нужные сведения с
приложением плана местности, где эти документы якобы хранятся
в земле. Бумаги, по его словам, были им зарыты ночью в
открытом поле, на глубине полутора аршин в канаве у села Кирна-
совка, недалеко от Тульчина. Для точного указания
местонахождения «Русской правды» Заикин был отправлен на юг. Но
когда после долгих поисков в указанном месте ничего
обнаружено не было, Заикин признался, что документы были зарыты
не им и их точное местонахождение ему неизвестно. Заикину
пришлось выдать своего младшего брата, который действитель-
11 2290
165

но знал, где была спрятана «Русская правда». Младшему Заики-
ну это место было указано членом Южного общества П. С. Боб-
рищевым-Пушкиным, который сам прятал бумаги Пестеля.
Таким образом была найдена «Русская правда», зарытая
невдалеке от той канавы, которая была раньше указана Заикиным
старшим.
Вынутый из земли завернутый в клеенку пакет не был вскрыт,
а сразу же опечатан и доставлен в таком виде лично Николаю.
По окончании следствия «Русская правда» вновь была
опечатана и передана в архив на хранение. Впервые она была вскрыта
только в 80-х годах XIX в. для академика Н. Ф. Дубровина,
сделавшего с нее рукописный список. По этому списку
сохранившиеся части «Русской правды» и были напечатаны в 1906 г.
Отсутствие некоторых глав «Русской правды» частично
восполняется наличием «Государственного завета», являющегося
сжатым конспектом «Русской правды», показаниями Пестеля
и других членов Южного общества.
Советскими историками проделана значительная работа по
изучению этого замечательного программного документа
декабристов. Вопреки утверждениям буржуазных историков об
имеющихся в «Русской правде» противоречиях, дающих основание
считать, что в ряде кардинальнейших вопросов Пестель
колебался и допускал двоякое решение, советские историки
установили наличие двух редакций «Русской правды», над которой
автор продолжал работать вплоть до своего ареста. Над
первой редакцией «Русской правды» Пестель трудился до начала
1823 г., работа над второй велась с начала 1824 г.
Причины, которые заставили Пестеля приступить к
переработке этого документа, легко установить при сопоставлении
сохранившихся разделов обеих редакций. Стремление
разрешить ряд важнейших проблем социально-политического
устройства России в более радикальной форме, чем это было сделано
в первой редакции, является характерной особенностью
позднейшей редакции «Русской правды».
Судя по сохранившимся главам «Русской правды» и
«Государственному завету», в России самодержавие предполагалось
ликвидировать окончательно и установить республиканскую
форму правления. Касаясь во время допроса содержания
шестой, несохранившейся, главы «Русской правды», посвященной
«Верховной власти», Пестель заявил, что эта глава должна
была быть разработана в двух вариантах: «...одна в
монархическом и другая в республиканском смысле: любую можно было
бы избрать и в общее сочинение включить».
Однако подобное утверждение представляется весьма
сомнительным. Шестая глава не могла быть чем-то совершенно
несвязанным с предшествующими положениями, а судя по
сохранившимся главам «Русской правды», предполагаемый
порядок правления был несовместим с конституционной
монархией.
166

Уже в начале «Русской правды» есть указания на то, что
старый порядок прекратит свое существование и что «прежняя
верховная власть довольно уже доказала враждебные свои
чувства противу народа русского». После подобных заявлений не
могло быть и речи о сохранении монархии, хотя бы
ограниченной конституцией. К тому же в «Русской правде» особо
подчеркивается, что «народ российский не есть принадлежность
какого-либо лица или семейства». Не случайно, определяя основные
задачи, стоящие перед Россией, Пестель указывал, что первая
«необходимость» заключается «в совершенном (разрядка
моя.— С. О.) преобразовании государственного порядка и
устройства». В «Государственном завете» предусматривалось, что
законодательные и исполнительные органы государственного
управления строятся на началах полной их выборности и, таким
образом, даже для ограниченного монарха при такой системе
не оставалось места.
Это целиком соответствует тем откровенным показаниям
П. И. Пестеля, которые даны были им на следствии. «Я,—
говорил Пестель,— сделался в душе республиканцем и ни в чем не
видел большего благоденствия и высшего блаженства для
России, как в республиканском правлении».
Таким образом, «Русская правда» является первым
конституционным проектом республиканского характера в истории
русского революционного движения, и не случайно В. И. Ленин
подчеркивал республиканскую традицию декабристов. ... -—-ч
Власть после переворота вручается Временному верховному
правлению, наделенному до установления в государстве
прочного режима и порядка диктаторскими полномочиями.
Важнейшей задачей Временного верховного правления является
предотвращение каких бы то ни было попыток к реставрации
старого режима. «Ужасные происшествия, бывшие во Франции во
время революции,— говорил Пестель,— заставляли меня искать
средство к избежанию подобных, и сие-то произвело во мне
впоследствии мысль о Временном правлении и его необходимости,,
и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении
всякого междоусобия».
Все это вместе взятое убеждает Пестеля в необходимости
переходного периода, ибо «все происшествия в Европе, в
последнем полустолетнн случившиеся, доказывают, что народы,
возмечтавшие о возможности внезапных действий и отвергнувшие
постепенность в ходе государственного преобразования, впали
в ужаснейшие бедствия и вновь покорены игу самовластия
и беззакония». Но «постепенность» в ходе государственного
преобразования понимается Пестелем не как постепенность
ликвидации старого порядка, а как постепенность введения
представительных учреждений, которые должны находиться во
главе управления Россией.
Органы государственной власти в зависимости от своих
функций делятся на законодательные, исполнительные и. «блю-
167

стительные», т. е. контрольные. Верховным законодательным
органом является Народное вече, верховным исполнительным
органом—Державная дума, верховным наблюдательным
органом — Верховный собор. Народное вече избирается сроком на
5 лет, причем каждый год одна пятая часть его переизбирается.
Председатель Народного веча переизбирается ежегодно из
числа членов, заседающих последний год.
По характеристике «Государственного завета» Народное
вече «представляет волю в государстве, думу народа». Этот
орган никем и никогда не может быть распущен. Народному
вечу принадлежит вся полнота законодательной власти в
стране, за исключением изменения законов конституционных, т. е.
основных законов, затрагивающих положения «Русской
правды». Эти законы в случае необходимости их изменения
подлежат суждению «всей России», т. е. вопрос разрешается плебес-
цитом.
Пестель — сторонник однопалатной системы. «Народное вече
есть одно целое и на камеры не разделяется. Вся
законодательная власть в нем обретается. Оно объявляет войну и заключает
мир».
Верховный исполнительный орган — Державная дума —
состоит из пяти членов, из которых один ежегодно переизбирается.
Председателем Державной думы является член, заседающий
последний год. Державная дума имеет всю верховную
исполнительную власть, ведет войну, но не объявляет войны и не
заключает мира. Все министры и все вообще правительствующие
места состоят под ведомством и начальством Державной думы.
Верховный собор, являющийся верховным наблюдательным
органом, состоит из 120 членов, так называемых «бояр»,
избираемых пожизненно. Собор «удерживает в пределах законности
Вече и Думу». Верховный собор рассматривает закон не по
существу, а с точки зрения его соответствия «Русской правде».
«Собор имеет верховно-блюстительную власть: Народное вече
препровождает к нему на утверждение свои законы. Собор не
рассуждает о сущности предметов, но смотрит на одни формы».
Всякий закон получает силу лишь после утверждения его
Верховным собором. В каждом министерстве, в каждой области
имеется член Верховного собора, без визы которого опять-таки
не может быть отдано ни одно распоряжение. Эти прокуроры,
«не входя в суждение сущности самого содержания» отданных
распоряжений, лишь следят за их соответствием общим
законам.
Создание «блюстительного» органа в лице Верховного
собора, состоящего из членов, избираемых пожизненно, казалось бы
резко противоречит общим положениям, принятым Пестелем
в отношении Народного веча и Державной думы. Состав
Народного веча и Державной думы постоянно обновляется; более
того, глава этих органов избирается исключительно из числа
членов, заседающих последний год. Таким образом, Пестель
168

принимает все меры к предупреждению узурпации власти,
считая, что постоянное обновление состава органов управления
является в данном случае достаточной гарантией.
В построении Верховного собора этот принцип как будто
нарушен. На самом же деле пожизненное членство «бояр»
в Верховном соборе вызвано теми же причинами, что и
постоянная сменяемость членов Народного веча и Державной думы.
Сам характер этого органа не дает возможности к захвату
власти, в то же время несменяемость его членов не может
привести, по мысли Пестеля, к быстрому обновлению состава
Верховного собора за счет сторонников изменения основных
положений «Русской правды», иначе говоря, предотвращает
постепенное перерождение власти.
Новый порядок, вводимый в России согласно «Русской
правде», не предусматривал никаких цензовых ограничений для
участия в политической жизни государства. Все сословные
привилегии уничтожались. «Учреждение сословий,— гласит «Русская
правда»,— непременно должно быть уничтожено... все люди
в государстве должны составлять только одно сословие,
могущее называться гражданским и... все граждане в государстве
должны иметь одни и те же права и быть перед законом все
равны».
Никакого имущественного или образовательного ценза
программа Пестеля также не предусматривает. В политической
жизни участвуют граждане мужского пола, достигшие
20-летнего возраста. Никто не должен быть стеснен в правах выбора
высших органов власти. При выборах следует руководствоваться
лишь достоинством избранников и доверием к ним народа.
«Русская правда» предусматривает лишь одно изъятие из
этого общего положения. Существует категория лиц, временно
лишенных прав гражданства и, следовательно, прав участия
в политической жизни страны. Гражданство временно теряется
«при вступлении в личное услужение».
Выборы в Народное вече предполагались двухстепенные.
Земские народные собрания (т. е. волостные собрания)
выбирают депутатов в окружные или губернские собрания, которые
из своей среды выбирают депутатов в Народное вече.
Члены Державной думы избираются более сложным путем.
Окружные или губернские собрания намечают кандидатов
в Державную думу, из числа которых уже Народное вече
избирает 5 членов.
Аналогично проходят выборы в Верховный собор.
Губернские или окружные собрания намечают кандидатов, а Народное
вече избирает из них нужное число членов Верховного собора.
Будущая Россия, по «Русской правде» Пестеля, является
строго централизованным государством. Пестель — противник
федерации, так как, по его мнению, эта форма
государственного устройства способствует развитию центробежных сил. В
федеративном государстве верховная власть, по убеждению Пес-
169

теля, ослаблена, так как ее решения не имеют обязательной
силы для областных властей, что приводит к неповиновению,
а следовательно, и к гражданской войне. Особые законы,
издаваемые в отдельных областях, приведут в результате и к
ослаблению связи между областями, а следовательно, к признанию
ненужности верховной власти, т. е. к распаду государственного
организма. Если наступит война, каждая область, т. е.
«государство в государстве», может быть не заинтересована в ее
исходе. Непосредственные «областнические» интересы могут
взять верх над интересами общегосударственными. В этих
условиях не может иметь места и любовь к отечеству, которая будет
подменяться любовью к своей «области». Таковы те причины,
которые, по словам Пестеля, заставляют его отдать
предпочтение централизованной форме государственного устройства перед
федеративной.
Воззрения Пестеля на характер будущего государственного
устройства России, его приверженность принципам
централизации определили и его взгляды на пути разрешения
национального вопроса. «Маленькие народы, между большими
находящиеся,— писал Пестель,— служат всегдашним поприщем
военным действиям, разорениям и гибельным бедствиям всякого
рода. А посему лучше и полезнее будет для них самих, когда
они соединятся духом и обществом с большим государством
и совершенно сольют свою народность с народностью
господствующего народа, составляя с ним только один народ и
переставая бесполезно мечтать о деле невозможном и несбыточном.
Сильное же государство, опирающееся на народ великий,
должно всегда помнить, что могущество ему дано от провидения
не для утеснения соседей, но для действий праведных и
согласных с чистой справедливостью».
«Русская правда» подчеркивает, что принимаемые в
великую народность племена не должны быть «худо
прикрепленными» частями, они должны слиться с господствующей
народностью, забывая «свою прежнюю бессильную народность»,
вступая «с удовольствием в новую величественнейшую народность».
Таким образом, национальные особенности, национальная
культура «Русской правдой» игнорируются. Русский народ, по
предположению Пестеля, должен будет ассимилировать все другие
малые народности. «При всех мероприятиях Временного
верховного правления в отношении к различным народам и племенам,
Россию населяющим,— гласит «Русская правда»,—
беспрестанно должно непременную цель иметь в виду, чтобы составить из
них всех только один народ и все различные оттенки в одну
общую массу слить так, чтобы обитатели целого пространства
российского государства все были русские».
Но вхождение малых народностей в состав большого
государства, каким является Российское государство, не связано,
по мысли Пестеля, с насильственным процессом христианизации
и русификации. Различие вероисповеданий, которое, в понима-
170

нии Пестеля, включает в себя и понятие национального
различия, не влечет никаких политических ограничений. «Различие
духовных законов,— гласит «Русская правда»,— может быть
сопряжено с одинаковостью политических законов и
постановлений».
Населяющие Россию народы, помимо коренного, русского,
делятся Пестелем на 10 «разрядов». Каждому разряду в
«Русской правде» отводится специальный параграф, где четко
оговариваются те задачи, которые стоят перед Временным
верховным правлением в отношении данного народа.
Новые гражданские законы Временное верховное правление
обязано немедленно распространить как на финский,
латышский, так и на молдавский народы.
Пестель совершенно справедливо указывает, что вновь
вводимый порядок будет гораздо совершеннее даже в сравнении
с тем, который существовал у некоторых народов,
находившихся в относительно привилегированном положении. В частности,
имея в виду финляндскую конституцию, Пестель заявляет, что
«новый порядок будет для Финляндии благодетельнее и
приятнее не только нынешнего российского, но и нынешнего
финляндского».
В отношении отдельных народов «Русская правда» дает
дополнительные указания. Так, говоря о латышском народе,
Пестель обращает особое внимание будущего правительства на
то обстоятельство, что «жители губерний Эстляндской, Лиф-
ляндской и Курляндской разделяются на два рода: на жителей
коренных и пришельцев. Жители коренные суть народ
латышский, с давних времен сии места населявший. Пришельцы, суть
немцы, завоевавшие некогда сии страны и разделившие в то
время между собою имущество и мызы народа, ими
побежденного». «Русская правда» указывает на необходимость
окончательного искоренения в Прибалтике культивируемых
немецкими захватчиками остатков феодализма, ибо благодаря их
существованию латышское крестьянство находится «в состоянии
гораздо менее благоденственном, нежели крестьяне русские,
несмотря на мнимую вольность, им дарованную».
Кочующие народы делятся на две категории: занимающиеся
скотоводством и звериной и рыбной ловлей. Со временем при
помощи «кротких мер» эти народы перейдут на оседлость, и
тогда «должны они волости составить на общих правилах и в
общий состав государственного устройства на общих же правилах
поступить».
Пестель особо подчеркивает необходимость «глубокое
обратить внимание» на эти народы. «Да сделаются они нашими
братьями,— указывается в «Русской правде»,— и перестанут
коснеть в жалостном своем положении».
Несмотря на то, что дворянская ограниченность,
свойственная декабристам, весьма ощутимо сказывается и на разрешении
Пестелем национального вопроса, нельзя не отметить, что для
171

своего времени его проект и в этой части являлся глубоко
прогрессивным. Не поднявшись до правильного понимания такой
сложной проблемы, как национальная, и будучи сторонником
ассимиляции русским народом всех народов Российского
государства, Пестель в то же время, как мы уже указывали,
выступает как противник насильственных методов русификации.
В его понимание «единый народ» включается не только
единство языка и общность наименования, но «одни и те же законы,
один и тот же образ управления», т. е. равные права для
представителей всех национальностей и единство системы
управления для всех районов страны.
С этим положением непосредственно связаны и его
возражения против колониального режима. «Общее правило в
отношении колоний,— указывается в «Русской правде», — состоит
в том, что ими надо управлять таким образом, чтобы
возможность была даровать им независимость, если они достаточно
сделаются сильными, дабы оною пользоваться, и потому надо
управлять более в виде покровительства, чем в виде полного
обладания».
Проводя последовательно принцип ассимиляции малых
народностей русским народом, Пестель в то же время
указывает, что «не должно противиться враждебным чувствам,
действиями правильному отдельному существованию народов,
могущих пользоваться полною политическою независимостью».
Право на самостоятельность Пестель признавал лишь за
Польшей. Но эта самостоятельность могла быть предоставлена лишь
в том случае, если государственное устройство и
господствующие порядки в Польше будут полностью основаны на «Русской
правде».
Крестьянский и аграрный вопросы «Русская правда» решает
на основе безусловной ликвидации крепостного права.
Дворянство должно быть лишено всех прав владения крепостными
крестьянами.
«Обладать другими людьми как собственностью,— говорится
в «Русской правде»,— продавать, закладывать, дарить и
наследовать людей, наподобие вещей, употреблять их по
собственному своему произволу без предварительного с ними соглашения
и единственно для собственной своей прибыли, выгоды, а иногда
и прихоти — есть дело постыдное, противное человечеству,
противное законам естественным, противное святой вере
христианской... И потому не может долее в России существовать
позволение одному человеку иметь и называть другого своим
крепостным. Рабство должно быть решительно уничтожено, и
дворянство должно непременно отречься от гнусного преимущества
обладать другими людьми». Против тех же дворян, которые
осмелились бы противодействовать ликвидации крепостного
права, должны применяться самые решительные меры.
Но П. И. Пестель не останавливается лишь на
декларировании личной свободы крепостным крестьянам. Вопрос о ликви-
172

дации крепостного права увязывается в «Русской правде» с
решением аграрного вопроса.
При рассмотрении аграрного вопроса, как утверждает
Пестель, следует исходить из двух предпосылок. Во-первых,
необходимо учитывать, что «земля есть собственность всего рода
человеческого и никто не должен быть от сего обладания ни
прямым, ни косвенным образом исключен». Но, с другой
стороны, нельзя забывать, что «с учреждением гражданских
обществ сделались сношения между людьми многообразнее
и возникло понятие о собственности». Пестель стремится
примирить эти два положения и сочетать в своем аграрном проекте
право на землю каждого члена общества с возможностью
сохранения частной собственности на земельные участки.
Весь земельный фонд подлежит разделу на две части. Одна
половина получает наименование земли общественной (в
«Государственном завете» она названа «волостной»), другая — земли
частной. Общественная половина земельного фонда
принадлежит волостному обществу; она не может быть ни продана, ни
заложена и составляет его неприкосновенную собственность.
Каждый гражданин, приписанный к волости, имеет право
получить из этой земли определенный надел. В этом Пестель видит
залог от грозящего крестьянам разорения. «Каждый россиянин
будет совершенно в необходимом обеспечен и уверен, что в
своей волости всегда клочок земли найти может, который ему
пропитание доставит и в коем он пропитание сие получать будет
не от милосердия ближних и не оставаясь в их зависимости, но
от трудов, коих приложит к обрабатыванию земли, ему самому
принадлежащей, яко члену волостного общества, наравне
с прочими гражданами».
Но если общественная земля предназначалась для
производства необходимого продукта, то вторая половина земельного
фонда, так называемая «частная земля», предназначалась «для
изобилия». «Земли частные будут принадлежать казне или
частным лицам, обладающим оными с полною свободою и право
имеющим делать из оной, что им угодно. Сии земли, будучи
предназначены для образования частной собственности,
служить будут к доставлению изобилия».
«Русская правда» предусматривает и порядок создания
общего земельного фонда, включающего как частные, так и
общественные земли. Земля, которая составляет полную
собственность крестьян, неприкосновенна и по-прежнему остается в их
владении; в состав фонда эти земли не входят. В общий фонд
прежде всего должны войти земли казенные и монастырские.
В третьей главе «Русской правды» указывается, что весь
казенный земельный фонд подлежит разделу на две части —
общественную и частную, сообразно принятому положению. Это
полностью относится к монастырским землям. Православные
монастыри, по словам Пестеля, давно уже не располагают
земельной собственностью, а что касается монастырей других
17а

вероисповеданий, то и им следует придерживаться такого же
принципа, потому что «звание, требующее от вступающих в оное
клятвы в бедности и умерщвлении плоти жизнь свою
проводить, не должно утопать в блаженстве и пресыщении, давая
тем пример соблазна и разврата».
В земельный фонд должна войти и часть помещичьей земли.
Сохранился набросок Пестеля «О дележе земель», которым
устанавливает, что у помещиков, владеющих 10 тыс. десятин
и более, половина отбирается без всякой компенсации. В
имениях размером от 5 до 10 тыс. десятин половина земли
отчуждается при условии частичной компенсации. При этом выплата
производится лишь за то количество десятин, которое в
совокупности с оставшейся у помещика половиной земли не
превысит 5 тыс. десятин. Что касается владельцев имений, размеры
которых не достигают 5 тыс. десятин, то за отбираемую у них
половину земли они должны получить полную компенсацию.
Для того чтобы ясны были итоги реализации «дележа
земель», следует иметь в виду, что в первой четверти XIX в.
происходил довольно интенсивный процесс концентрации
дворянского землевладения, который значительно увеличивал размеры
земельного фонда, подлежавшего безвозмездному отчуждению.
По подсчетам В. Тарасовой, произведенным на основе
имеющихся статистических данных, к середине 30-х годов 33%
крестьян и свыше 7з общего количества помещичьих земель было
сконцентрировано в руках небольшого количества крупных
земельных собственников, владевших более 10 тыс. десятин
каждый. Поскольку у этой категории помещиков половина их
земельных владений, по плану Пестеля, конфисковывалась
безвозмездно, значительное количество земли попадало в фонд,
предназначенный для раздела, без всяких затрат со стороны
государства. Весьма значительно было и количество земли
в имениях, размеры которых превышали 5 тыс. десятин и
владельцы которых при изъятии половины земли получали лишь
частичную компенсацию.
Подобное изъятие значительного количества земли из рук
дворянства, безусловно, изменило бы коренным образом темпы
экономического развития страны и, несмотря на наличие в этом
проекте элементов дворянской ограниченности, создало бы
необходимые предпосылки для быстрого развития по пути
капитализма. Реализация этого проекта «дележа земель» тем более
должна быть признана радикальным мероприятием, что он
касается не только помещичьих, но и казенных крестьян, которые
также должны были получить половину казенных земель.
И если в первой редакции «Русской правды» Пестель
неоднократно подчеркивал необходимость постепенной ликвидации
крепостного права, то во второй редакции этот вопрос уже
разрешается совсем иначе. Вопрос о ликвидации крепостного
права Временное верховное правление обязано «привести в
непременное полное и совершенное исполнение, имея всегда в виду
174

и во внимании, что сии мероприятия принадлежат к числу
самых важнейших и необходимейших действий для утверждения
благоденствия России, ибо не существует без оных равенства
перед законом, а следовательно, и не существует главнейшего
основания правильного государственного управления».
Аграрный проект П. И. Пестеля расценивался некоторыми
буржуазными исследователями, а вслед за ними и М. Н.
Покровским, как типичная мелкобуржуазная утопия. «Пестель,—
заявляет М. Н. Покровский,— имеет все основания быть
названным идеологом мелкобуржуазного крыла декабристов».
М. Н. Покровский основывается на том, что аграрный проект
Пестеля предполагает создание множества парцеллярных
хозяйств. Однако он прекрасно понимает, что его выводам
мешает вторая часть проекта, предусматривающая создание
так называемого «частного» фонда, который, по всем данным,
открывал широкие возможности для капиталистического
землевладения. Отсюда попытка Покровского доказать, что Пестель
не оставлял возможности для развития капиталистического
землевладения и что наличие «частного» фонда не противоречит его
мелкобуржуазной природе.
«Довольно трудно представить себе,— пишет Покровский,—
где же эти собственники, на второй половине земель сидящие,
где они найдут рабочие руки? По-видимому, Пестель
предполагал, что они будут вести хозяйство на основе не наемного,
а личного труда, так как это было бы также мелкобуржуазное
землевладение, но несколько другого типа: если семья сильна,
то она берет еще участок государственной земли и своими же
силами обрабатывает, причем хлеб, получаемый на этом
участке, идет на рынок».
Но послушаем самого Пестеля, тогда нам станет ясно, что
он предполагал в действительности и что за него
«предполагал» Покровский. «Умножение народонаселения,— писал
Пестель в «Русской правде»,— увеличит невозможность отдавать
в одни руки много участков из общественной земли, и тем
самым получит приобретение земель в частную собственность
сильное поощрение».
Пока как будто бы подтверждается точка зрения М. Н.
Покровского. Крестьяне обратятся к частному фонду, имея в виду
полученный участок обработать собственными руками. Разница
здесь лишь в том, что, по Покровскому, крестьяне обращаются
к частному фонду от «изобилия», при наличии лишних рук
и в расчете продавать хлеб на рынке, а у Пестеля крестьяне
обращаются к этому фонду от «скудости», ибо участок мал и не
в силах прокормить семью, и потому речь уже может идти не
о продаже хлеба, а лишь об удовлетворении личных
потребностей.
Но дальше расхождение между взглядами Пестеля и тем,
как их понимает Покровский, становится более разительным.
Из текста «Русской правды» вытекает, что Пестель прекрасно
175

отдавал себе отчет в том, что большинство земель из частного
фонда вряд ли попадет в руки крестьянства, ибо будет для него
недоступно.
Пестель отмечает, что рост народонаселения, а
следовательно, дробление участков и, как следствие, тяга крестьян к
покупке земель из частного фонда приведут к резкому увеличению
стоимости земли. «Оттого вздорожают земли, а возвышение
цены оных послужит поощрением к направлению капиталов на
устройство мануфактур, фабрик, заводов и всякого рода
изделий, на предприятие разных коммерческих оборотов и торговых
действий».
Подобная постановка вопроса многое раскрывает нам в
социальной природе аграрного проекта Пестеля. Раз Пестель
указывает, что вздорожание земель повлечет отлив капиталов из
сельского хозяйства в промышленность и вызовет строительство
фабрик и заводов, очевидно, речь идет не о мелких
крестьянских, а о крупных капиталах, которые, следовательно, в свое
время должны были устремиться в сельское хозяйство для
приобретения значительной части земель так называемого
«частного» фонда. Таким образом, мы имеем все основания
предполагать, что Пестель, выдвигая проект создания частного фонда,
рассчитывал на развитие капиталистического землевладения
и одновременно, вследствие ограниченности возможностей
применения капиталов в сельском хозяйстве, на развитие
промышленности.
Однако может ли идти речь о расцвете промышленности?
Ведь, исходя из трактовки Покровского, в случае реализации
проекта Пестеля даже капиталистическому землевладению
неоткуда будет черпать рабочие руки. В такой же степени это,
конечно, должно относиться к промышленности.
Реализация пестелевского плана представлялась
Покровскому в виде какой-то пастушеской идиллии. Каждый имеет
свой участок и каждый получает от него все, что ему требуется,
минимум каждого гражданина, во всяком случае, обеспечен.
Между тем Пестелю было ясно, что капиталы не только
уйдут частично из сельского хозяйства, но что деревня даст
необходимые рабочие руки и капиталистическому
землевладению, и промышленности, ибо сокращающийся из года в год
размер надела в конце концов должен вытолкнуть часть
крестьянства в город для продажи рабочей силы.
Таким образом, аграрный вопрос не дает нам никаких
оснований видеть в Пестеле идеолога мелкой буржуазии.
Обычно для подтверждения мелкобуржуазных взглядов
Пестеля приводят следующую выдержку из «Русской правды»,
где он с одинаковым ожесточением обрушивается и на
феодальную аристократию, и на аристократию денежную:
«Отличительная черта нынешнего столетия ознаменовывается явною
борьбою между народами и феодальной аристократией, во время
коей начинает возникать аристокрация богатств, гораздо вред-
J76

нейшая аристокрации феодальной, ибо сия последняя общим
мнением всегда потрясена быть может и, следовательно,
некоторым образом от общего мнения зависит, между тем как ари-
стокрация богатств, владея богатствами, находит в них орудие
для своих видов, противу коих общее мнение совершенно
бессильно и посредством коих она приводит весь народ... в
совершенную от себя зависимость. А потому обязано всякое
благомыслящее правительство не только такового распределения
народа не допускать, но даже все меры принимать, дабы такие
сословия... не устанавливались».
Но в данном случае имеется в виду денежная олигархия,
которая стремится заменить сословные привилегии
привилегиями имущественными. Это не выступление против буржуазной
собственности. «Богатые всегда будут существовать, — гласит
«Русская правда»,— и это очень хорошо, но не надобно
присоединять к богатству еще другие политические права и
преимущества за исключением бедных».
Большое внимание уделяется в «Русской правде» проблемам
развития промышленности и торговли. Основной принцип,
которым должно руководствоваться правительство в отношении
промышленности, заключается в предоставлении полной
свободы конкуренции. Все монополистические кампании подлежат
бесспорной ликвидации. Уничтожены будут и ремесленные цехи,
и купеческие гильдии.
Проповедуя свободу конкуренции, Пестель в то же время
считал необходимым принять ряд мер в целях охранения
отечественной промышленности от иностранной конкуренции.
«Тарифы могут быть учреждены,— гласит «Русская правда»,— с тою
единственной целью, дабы защищать народную
промышленность от внешних подрывов, но отнюдь не для того, чтобы
увеличивать казенные доходы, которые признаваемы быть должны
вещью совсем побочною при издании и определении
таможенных постановлений».
К этому можно добавить, что проект Пестеля о
присоединении к России Киргизии, Монголии и других районов прежде
всего исходит из надобностей русской промышленности и
русской торговли. Его заботу о свободной торговле и создании
условий для развития промышленности можно установить по
целому ряду высказываний.
«Все старания приложить,— пишет П. И. Пестель,— к
устранению тех многочисленных препятствий и неудобств, которые
ныне столь сильно торговлю затрудняют и торговцев угнетают,
а вместе с тем перебрать все тарифы, дабы они как можно
более торговлю облегчили, к лучшему ее ходу способствовали
и притом остальным отраслям промышленности не вредили».
Характерно, что центром России Пестель намечает Нижний
Новгород под названием Владимир. Выбор пал на Нижний,
очевидно, не только в силу его исторического прошлого, а
также и из чисто экономических соображений. Этот город распо-
177

ложен в центре государства, на удобных речных путях. Здесь
же Макарьевская ярмарка, где скрещиваются торговые связи
Европы с Азией.
«Русская правда» — ярчайший документ дворянского
периода освободительного движения в России. Реализация планов
Пестеля произвела бы огромные революционные сдвиги в
развитии России, вызвала бы быстрое движение вперед по пути
прогресса. Прогрессивное же развитие в данный период могло
идти лишь по капиталистическому пути. Отсюда понятно то
внимание, которое проявлял Пестель к развитию торговли
и промышленности.
Разработкой программного документа для Северного
общества занялся один из его учредителей Н. М. Муравьев. Первые
наброски, до нас не дошедшие, делались им сразу же после
создания общества в конце 1821 г., когда в рядах гвардии он
находился в походе. По возвращении гвардии в столицу, в связи
с активизацией деятельности общества, составление программы
получило первоочередное значение, и Н. Муравьев весьма
интенсивно работал над ее составлением.
Изучение конституции Н. Муравьева не представляет таких
трудностей, как изучение «Русской правды». До нас дошли три
редакции его конституции, снабженные замечаниями на полях,
авторство которых с полной достоверностью установлено в
работах В. И. Семевского и Н. М. Дружинина.
Следственная комиссия, получив сразу сведения о наличии
конституции, написанной Никитой Муравьевым, не обнаружила,
однако, ее оригинала. Как сам Муравьев, так и другие члены
тайного общества единодушно утверждали, что текст
конституции был уничтожен.
Однако с точки зрения интересов следствия надобность
в подлинном тексте конституции очень скоро отпала, так как
по предложению следственной комиссии Муравьев составил
краткое изложение сущности своего проекта. Это не было
точным воспроизведением подлинного текста всей конституции.
Некоторые разделы, имеющиеся в других вариантах, здесь
отсутствуют вовсе, кое-какие места сглажены, но отдельные
пункты не только воспроизводят известные нам
предшествующие редакции конституции, но даже углубляют и развивают
их. Эту собственноручную записку Муравьева, написанную
в тюрьме, мы можем считать последней из известных нам
редакций конституции.
Первой редакцией конституции Муравьева следует признать,
как отмечает ряд исследователей, текст экземпляра,
переписанного рукою С. П. Трубецкого и обнаруженного у него при
обыске. Конституция Трубецкого может быть датирована серединой
или концом 1822 г.
Следующая из известных нам редакций является также
копией, переписанной рукою К. Ф. Рылеева. Хранилась она
у И. И. Пущина. Вечером 14 декабря 1825 г., т. е. в день вос-
17.8

стания, эта копия конституции была передана им вместе с
другими бумагами на хранение поэту П. А. Вяземскому и через
32 года, после возвращения Пущина из ссылки, вновь была
передана своему владельцу. Затем копия конституции
Муравьева, попавшая в руки внука декабриста И. Д. Якушкина, была
в 1904 г. пожертвована им в Румянцевскую библиотеку (ныне
Библиотека имени В. И. Ленина).
Эта редакция содержит ряд изменений по сравнению с
найденной в бумагах Трубецкого. Дата составления этого
документа может быть отнесена к концу 1824 г.
Таким образом, перед нами три редакции конституции
Муравьева: первая, найденная в бумагах Трубецкого и датируемая
серединой или концом 1822 г.; вторая, принадлежавшая
Пущину; датируемая концом 1824 г., и, наконец, собственноручное
изложение конституции ее автором, датируемое концом
1825 г.
Ни одна из этих редакций не была, подобно «Русской
правде» Пестеля, принята в качестве официальной программы
Северного общества. Каждый из этих проектов отражал взгляды
лишь части членов этой организации, на одном этапе более,
а на другом этапе менее влиятельной. Однако как сам этот
документ, так и те споры, которые вокруг него велись, бесспорно
занимают значительное место в борьбе северян за выработку
российской конституции.
Россия, гласит конституция Муравьева,— ограниченная
монархия. Но в первом варианте раздел об императоре еще не
был окончательно разработан. Здесь имеется лишь несколько
отрывочных фраз: «...назначает судей верховных мест и прочих
чиновников... назначает 1) главу казначейского приказа (мин.
фин.), 2) сухопутных сил, 3) морских, 4) внешних сношений».
«Имение земли и 10 м сер. доходы (т. е. 10 млн р. серебром.—
С. О.). Выехать из границ не может».
Во второй редакции вопрос о государе разработан уже
детально. «Император есть верховный чиновник Российского
правительства». Власть его наследственна. Всякое
законодательное предложение, одобренное высшими законодательными
органами, должно быть утверждено царем. В том случае, если
государь утвердит законопроект или в течение десяти дней не
возвратит обратно, он автоматически получает силу закона.
«Государь имеет право останавливать действие законодательной
власти и принуждать ее ко вторичному рассмотрению закона».
Однако, если законопроект, отданный на вторичное
рассмотрение законодательных палат, вновь принят большинством,
равным двум третям количества членов, он получает силу закона.
Государю принадлежит вся полнота исполнительной власти,
и одновременно он является начальником сухопутных и морских
сил государства.
Согласно третьей редакции, государю предоставлена даже
законодательная инициатива. «Он предлагает Народному вечу
179

проекты законов, принуждает его ко вторичному рассмотрению
принятого или отвергнутого им предложения».
Бесспорно, власть монарха, по конституции Муравьева,
является в значительной степени ограниченной, что особенно
сказывается в области законодательной его деятельности. Однако
в области исполнительной власти его права велики. Роль
государя особенно возрастает в связи с тем, что назначение
министров финансов, военного, морского и иностранных дел остается
его прерогативой. К тому же он является главнокомандующим
армией и главою флота.
Пункт о том, что император «не может употреблять войск
внутри России в случае возмущения, не сделав о том
предложения Народному вечу, которое немедленно обязано
удостовериться посредством следствия в необходимости военного
положения», призван был предотвратить возможность каких-либо
контрреволюционных действий со стороны государя. Но это
мало изменяло существо дела, армия фактически находилась
в его руках.
Таким образом, за монархом была реальная власть, и не
случайно на полях второго варианта конституции, около
пункта, гласящего, что государю вручается начальствование над
военными и морскими силами страны, кто-то сделал замечание:
«Худо вверять такую силу такому человеку, с которым надобно
быть в беспрестанной борьбе».
Россия, согласно конституции Н. Муравьева, должна быть
устроена по федеративному принципу. Она распадается на
14 держав и 2 области (по второму варианту на 13 держав
и 2 области). Высшим законодательным органом федерации
является Народное вече, состоящее из Палаты народных
представителей и Верховной думы. Палата представителей состоит
из 450 членов, избираемых сроком на 2 года пропорционально
количеству населения: по одному представителю на каждые
50 тыс. жителей. Верховная дума состоит из 42 членов: из
3 выборных от каждой державы и 2 — от каждой области.
Каждые 2 года треть членов думы переизбирается.
Высший законодательный орган державы —
законодательное собрание — также состоит из двух палат: палаты выборных
и думы. Палата выборных состоит из членов, выбираемых
пропорционально количеству населения (из расчета один
представитель на 10 тыс. человек) сроком на 1 год. Число членов
Державной думы составляет одну треть общего числа членов
палаты выборных. Члены Державной думы избираются сроком на
4 года, причем каждый год четвертая часть членов
переизбирается. Исполнительная власть в державе принадлежит
державному правителю, его наместнику и советнику.
Отвергая все сословные привилегии, Н. Муравьев выступает
в своем конституционном проекте последовательным
сторонником имущественного ценза.
180

Из общего числа «природных жителем государства
Российского» Н. Муравьев выделяет особую категорию «граждан»,
которые обладают как пассивными, так и активными правами.
Для того чтобы быть гражданином, надо иметь 21 год от роду,
постоянное местожительство, «личную независимость», т. е. не
находиться у кого-либо в услужении, «независимость по
имению», т. с. обладать лично принадлежащим имуществом в виде
недвижимой собственности па 500 р серебром или движимой на
1 тыс. р. Кроме того, через 20 лет после введения конституции
все, пользующиеся правами гражданства, должны знать
русскую грамоту.
Хотя, устанавливая для гражданства подобный ценз, II.
Муравьев и утверждает, что гражданство даст право не только
избирать, но и быть избранным, однако, как выясняется и
дальнейшем, этот ценз дает лишь активное избирательное право,
а для пассивного устанавливаются совершенно иные размеры
имущественного ценза.
Все, имеющие гражданские нрава, делятся, согласно
конституции Н. Муравьева, на 4 разряда в зависимости от величины
имущественного ценза. Первый разряд включает граждан,
располагающих недвижимым имуществом на 30 тыс. р. серебром
пли движимым на 60 тыс.; второй разряд — недвижимым на
15 тыс. или движимым на 30 тыс.; третий — недвижимым на
2 тыс. или движимым на 4 тыс. и, наконец, четвертый разряд —
недвижимым на 500 р или движимым имуществом на 1 тыс. р.
Граждане, принадлежащие к первому разряду, могут быть
избраны в члены Верховной думы и в правители держав;
граждане, принадлежащие ко второму разряду,— в члены
Державной думы; граждане, принадлежащие к третьему разряду,—
членами палаты выборных; граждане, принадлежащие к
четвертому разряду, могут быть лишь избирателями.
Гражданскими правами не пользуются «кочующие племена»
и крестьяне. Из крестьян ограниченными правами пользуются
лишь бывшие государственные крестьяне, «общие владельцы»,
как называет их Н. Муравьев. «Общие владельцы, —гласит
конституция,— не имеют права каждый лично участвовать
в выборе тысяцкого, народных представителен и других
чиновников, но все общество на сходке имеет право назначить одного
избирателя с каждых 500 жителей мужского пола, и сии
избиратели, назначенные общими владельцами, подают голоса
наравне с гражданами как уполномоченные целого общества».
Во втором варианте вопрос об имущественном цензе
претерпел некоторые изменения. Для занятия должностей по выбору
и для права быть избранными в верховные и державные
законодательные органы устанавливается единообразный ценз
в 30 тыс. р недвижимого имущества или в 60 тыс. движимого.
Для избирателей ценз остается прежний. Для избираемых в
палату представителей федерация и в палату выборных державы
требование имущественного ценза исключено.
181

В споен конституции П. Муравье» псическн подчеркивал
преимущества избранной нм формы федеративного государства
в сравнении с централизованным. Если, по мнению Пестеля,
федеративная форма государства приводит к развитию
центробежных сил и влечет за собой ослабление государства, то, по
мнению Н. Муравьева, именно она является единственной
формой, приводящей к созданию мощного государства. Если, по
мнению Пестеля, в условиях централизованного государства,
дающего возможность в первый период после захвата власти
установить диктатуру, исключены все предпосылки к
возрождению деспотии, то в противоположность этому, по мнению
Н. Муравьева, централизованная власть облегчает путь к
возрождению деспотии, в то время как федеративная форма
исключает всякую возможность ее появления.
На первый взгляд, перед нами две совершенно
непримиримые точки зрения. Однако это не совсем так, ибо федеративная
система, предложенная Н. Муравьевым, фактически не
предусматривает автономии отдельных областей.
Какие районы страны составят ту или иную область или
державу, Муравьевым не определено, известны лишь их
названия, столицы и количество населения. Но уже по этим данным
можно судить, что в основу деления на области или державы
положен не национальный принцип.
Национальный принцип был соблюден лишь п отношении
Западной державы с центром в Вилыю, Украинской с центром
в Харькове и Кавказской с центром в Тифлисе, по и то но
полностью: Украина и Кавказ фактически оказались
раздробленными. Судя по тому, что наряду с Украинской державой
существует Бужская с центром в Киеве и Черноморская с центром
и Одессе, следует предполагать, что Украинскую державу
составлял;) только северо-восточная часть Украины. Часть
Кавказа также должна была отойти к другим державам.
Весьма характерное обстоятельство подмечено II. М.
Дружининым. «Присматриваясь к державам Н. Муравьева,— пишет
И. М. Дружинин,— мы видим одну характерную особенность.
Он избегает назначать столицами крупные города, которые
служили политическими центрами самостоятельных народностей;
столицею Балтийской державы он делает не Ригу, а Великий
Новгород, вместо Киева он назначает Харьков; Финляндия
оказывается сосредоточенной вокруг Петербурга; Украина и
Литва—разорванными на части; Кавказ искусственно соединен
<: южными губерниями».
Трудно сказать, какой же действительно принцип был
принят Муравьевым за основу его федеративной системы.
Возможно, это был экономический принцип, как полагает Н. М.
Дружинин. Однако, просматривая перечень намеченных Н.
Муравьевым столиц, можно прийти к выводу, что он частично
придерживался и исторического принципа, соответствующего процессу
образования централизованного государства. Великий Новго-
182

род, Ярославль, Смоленск, Москва — вот некоторые из столиц
отдельных держав. Главным городом вначале предполагалось
сделать Нижний Новгород, под названием Славянска, затем
избрана была Москва.
Проект Н. Муравьева, по существу, был очень далек от
федеративного устройства будущего государства, которого так
боялся Пестель. Областнические интересы, а вследствие этого
и областническое законодательство не могли иметь большого
значения, поскольку при создании федерации не соблюдался
национальный принцип, а принятое деление и конечном счете
носило чисто административным характер.
Наиболее ярким доказательством игнорирования Н.
Муравьевым федеративного принципа может служить его проект
устройства законодательных и исполнительных органов
отдельных держав. Их функции, по первому варианту конституции,
должны были быть весьма обширны. Вступление гласит: «Под
надзором государя одно законодательное собрание находится
в столице и делает все распоряжения, общие дли всего
государства, частные распоряжения, касающиеся до областей,
предоставлены областным законодательным собраниям,
образованным наподобие столичного, и таким образом доставляется
благосостояние целого и частей». Однако это положение является
лишь декларативной фразой.
Согласно конституции Н. Муравьева, во главе каждой
державы находится державный правитель, представляющий здесь
верховную исполнительную власть. Право же выбора
державного правителя населению данной державы фактически не
предоставлено. Законодательное собрание каждой державы
намечает лишь кандидатов на пост державного правителя. Выборы
же державных правителей производятся соединенными
палатами всей федерации из числа намеченных кандидатов. Затем
избранный державный правитель подлежит утверждению
императора. Таким образом, вся исполнительная власть находится
не только под непосредственным контролем центрального пра-
пптельства, но фактически им и назначается.
Во втором варианте Н. Муравьев делает еще шаг по пути
ограничения прав отдельных держав, входящих в состав
федерации. Поскольку исполнительная власть уже в самом начале
находилась в ведении центрального правительства, внимание
Н. Муравьева обращено к ограничению функций
законодательных органов отдельных держав. Ст. 92 второго варианта
конституции предоставляет высшему законодательному органу
федерации право распускать державные законодательные собрания.
Народное вече имеет право «распускать правительственные
собрания держав в случае, если б оные преступали пределы
своей власти, и повелеть избирателям приступить к новым
выборам».
В третьей редакции права местных законодательных органов
еще более ограничены. Раздел «Областные палаты» конститу-
183

ции Н. Муравьева, написанной в тюрьме, гласит: «Дела
министерства внутренних дел и просвещения, равным образом
занятия департамента путей сообщения поступают в особое
ведомство сих палат. Они обязаны во всем соображаться с общими
законами империи, но имеют право делать частные
постановления по предметам внутреннего управления и учреждать для сего
налоги при определенных законодательною властью
ограничениях».
Таким образом, согласно с третьим вариантом конституции,
власть державных законодательных органов по преимуществу
ограничивается распоряжениями в области дорожного
строительства и народного образования.
Все изменения, которые претерпел вопрос о федеративном
устройстве России, вряд ли были результатом критики этого
положения со стороны П. И. Пестеля. Да и вообще, исходя из
понимания Н. Муравьевым принципа федеративного
государства, не следует переоценивать столкновение его с Пестелем
именно по этому вопросу.
Расхождение с Пестелем касалось, как мы уже видели,
вопросов, связанных с отношением к монархическому
правлению, с пониманием характера гражданства и, наконец, с
формою разрешения аграрного вопроса.
«Крепостное состояние и рабство,— как гласит первый
вариант конституции,— отменяется». Но «земли помещиков остаются
за ними». Церковные земли также сохраняются в руках
прежних владельцев. Бывшие помещичьи крестьяне, очевидно,
мыслятся в дальнейшем как арендаторы тех наделов, которыми
они пользовались в бытность свою крепостными. Во всяком
случае первый вариант конституции отмечает необходимость
издания особого закона, определяющего размеры
«вознаграждения», которое должны сделать крестьяне помещику в том
случае, если они «вздумают оставить свое селение в порядке
получения доходов с возделываемой сими поселянами земли».
Экономические и удельные крестьяне получают землю на
правах общинной собственности. Последующие законы
определяют порядок перехода этих земель из общинной в частную
собственность.
Второй вариант, вновь подчеркивая сохранение помещиками
своей земельной собственности, предусматривает, однако,
предоставление помещичьим крестьянам усадебных участков. «Дома
поселян с огородами оных признаются их собственностью со
всеми земледельческими орудиями и скотом, им
принадлежащим».
По третьему варианту крестьяне получают уже не только
усадебную землю, но н небольшой полевой участок.
«Помещичьи крестьяне,---писал Н. Муравьев в третьем варианте
конституции,— получают в свою собственность дворы, в которых
они живут, скот и земледельческие орудия, в оных
находящиеся, и по две десятины земли на каждый для оседлости их.
184

Земли же они обрабатывают по договорам, которые они
заключают с владельцами оных».
Дворянская ограниченность сказывается на конституции
Н. Муравьева в значительно более сильной степени, чем на
«Русской правде» Пестеля: конституционная монархия вместо
республики, имущественный ценз вместо бесцензовой
конституции, почти безземельное освобождение крестьян вместо
наделения их необходимыми угодьями.
Но и в такой форме идеал Российского государства,
нарисованный Н. Муравьевым в его конституции, является ярким
прогрессивным созданием, стяжавшим право его автору и его
сторонникам быть причисленными к революционерам,
боровшимся за лучшее будущее России.
Ликвидация крепостного права, всевозможных сословных
привелегий, уничтожение системы цехов и гильдий,
предоставление каждому заниматься тем промыслом, которым он
пожелает,— все это, естественно, должно было толкнуть Россию на
значительно более быстрый темп прогрессивного развития, чем
это было до сего времени. Конституция Н. Муравьева
уничтожила бы ряд феодально-крепостнических институтов и создала
бы широкий простор для классовой борьбы. В этих условиях
борьба с феодализмом могла быть доведена до решительного
конца. Это открыло бы перед Россией широкие возможности
развития по пути прогресса.
12 2290

ЮЖНОЕ И СЕВЕРНОЕ ОБЩЕСТВА
НАКАНУНЕ ВОССТАНИЯ
Тайные общества в 1823—1824 гг. Переговоры с
Польским патриотическим обществом. Слияние Общества
соединенных славян с Южным обществом
Вступая на путь активных действий, Южное общество, по
словам П. II. Пестеля, предстало перед необходимостью
разрешения трех основных вопросов: «Во-первых, надлежало
решить в подробности, какой новый образ правления общество
желает... во-вторых, надлежало обществу усилить число своих
членов до такого количества, чтобы можно было посредством
членов ввести образ мыслей Союза в общее мнение... в-третьих...
приступая к самой революции, надлежало произвести оную
в Петербурге, яко средоточии всех властен и правлений».
Первый вопрос в общих чертах был разрешен одновременно
с принятием решения о неподчинении постановлению
московского съезда. После того как члены Тульчинского филиала
Союза благоденствия признали необходимым продолжать свою
деятельность, Пестель подчеркнул, что «прежнее общество
рушилось вследствие несогласий среди его членов относительно
цели общества и средств осуществления, почему необходимо
теперь же определить то и другое».
Немедленное разрешение общих принципов программы
и тактики действительно было необходимо, ибо продолжение
деятельности бывшего филиала Союза благоденствия отнюдь
не означало сохранения программы этой организации.
Те республиканские взгляды, которые преобладали на юге,
должны были быть формально закреплены в виде одобрения
большинством членов общих программных и тактических
принципов. И вслед за приведенным выше заявлением Пестель
прямо указал на необходимость введения в России
республиканской формы правления и на неизбежность цареубийства.
Возражения со стороны отдельных членов тайного общества не
помешали одобрению соображений Пестеля. Правда, некоторые из
бывших членов Тульчинского филиала Союза благоденствия
186

порвали с вновь возникшим Южным обществом. В то же время
общество росло, росло число вновь принимаемых, и, как
отмечает С. Г. Волконский, «вербовка членов шла успешно».
Но увеличение организации за счет офицеров армейских
полков, разбросанных по захолустным городкам Украины, еще
не приближало общество к разрешению двух последних
вопросов, которые выдвинуты были Пестелем как необходимые
предпосылки успешного восстания. Пестель прекрасно понимал
необходимость разветвленной сети организаций как в важных
стратегических пунктах периферии, так и в столице, которая
должна была стать центром подготавливаемого восстания. И
совершенно естественным в этом случае было постоянное
внимание Пестеля к возрожденному Северному обществу в
Петербурге, которое после некоторого упадка в 1822 г. вновь
вступает в 1823 г. в период подъема политической
активности.
В этот период Н. Муравьев являлся единоличным главой
этой организации. И именно к нему как идейному и
фактическому руководителю Северного общества уже в начале 1823 г.
адресуется Пестель, стремясь к координации действий Севера
и Юга.
К этому времени Южное общество имело уже официально
принятую программу, обсужденную в январе 1823 г. на съезде
в Киеве. Некоторые расхождения, здесь обнаружившиеся, не
повлияли, однако, на одобрение этого документа, являвшегося
первой редакцией «Русской правды». На Севере также уже
обсуждалась конституция Н. Муравьева, являвшаяся первым
вариантом его работы над проектом социально-политического
устройства России.
Пестель прекрасно понимал, что препятствием к
объединению Северного и Южного обществ было различие их
конституционных проектов. Но наряду с различным решением ряда
вопросов в программе Севера и Юга, которое определялось
большей или меньшей степенью изживания пережитков
феодальной идеологии различными группами дворянских
революционеров, наличие общности воззрений на кардинальные задачи
современности — общность стремления к уничтожению
абсолютизма, крепостного права и сословного строя — давало полное
основание рассчитывать на возможность организационного
объединения Северного и Южного обществ.
К этому моменту уже четко определилась и общность
тактических принципов, которые одинаково были присущи всем
декабристским организациям. Это была тактика военной
революции, вооруженного восстания, совершаемого армией. Будучи
«страшно далеки от народа», дворянские революционеры не
видели иной силы, способной произвести переворот, ибо они
боялись народной революции, видя в ней проявление той
стихийной силы, которая способна лишь на разрушение, которой
совершенно несвойственно созидание.
Ш

Однако военная революция, в понимании декабристов,
ничего общего не имела с так называемым «пронунциаменто», т. е.
с военными переворотами, при которых армии становились
орудием «соперничества честолюбивых генералов,
стремившихся установить свою опеку над двором»1.
В руках тайного общества армия была призвана обеспечить
ликвидацию и честолюбцев, и самодержца и тем самым
обеспечить проведение коренных социально-политических изменений.
Очень ярко взгляды декабристов на особенности военной
революции в России были несколько позднее сформулированы
М. П. Бестужевым-Рюминым. Существуют два типа революций,
говорил Бестужев-Рюмин, революция на манер французской
и революция на манер испанской. «Мы имеем в виду,— говорил
Бестужев,— две революции: одну французскую, которая
началась чернью, и потому там произошли все ужасы безначалия,
а другую испанскую, которая началась хотя довольно
обдуманно, но оставила власть короля».
Порицая французский тип революции по ее методам и
одобряя, очевидно, по конечным результатам, Бестужев одобрял
испанский тип революции по методам, порицая его по
результатам. Будущая революция в России должна была быть
революцией «наподобие испанской», но революцией, не оставляющей
места монархической власти. «Наша революция,— указывал
Бестужев,— будет подобна революции испанской... она не будет
стоить ни одной капли крови, ибо произведется одною армиею,
без участия народа».
В этих условиях, при наличии общности оценки
современного состояния России и тех институтов, которые подлежат
ликвидации, при полной тождественности тактических принципов
в целях объединения, необходимо было договориться не о том,
что подлежит изменению, а лишь о том, каковы будут эти
изменения.
И, направляя в феврале 1823 г. члена Южного общества
В. Л. Давыдова в Петербург, Пестель переслал с ним к Н.
Муравьеву письмо, где, как сам Пестель указывал, он «оспаривал
разные пункты его конституции и предлагал главные черты
своей».
Весною того же года в Петербург приехал член Южного
общества князь А. П. Барятинский со специальным заданием
Пестеля. Ему было поручено «упрекнуть Северное общество
в его бездействии». Барятинский должен был потребовать от
северян «решительного ответа: могут ли и хотят ли
содействовать Южному обществу и помочь ему активными действиями
уже в настоящем году». «Хотя и не намеревалось Южное
общество,— добавляет Барятинский в своих показаниях,— начинать
в сем году, но для того должно было им сие сказать, чтобы
возбудить в них более деятельности».
'Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 10, с. 344.
188

После ряда свиданий Н. Муравьев заявил Барятинскому,
что члены Северного общества начнут действовать, «но только
пропагандою». Подобное заявление весьма мало устраивало
южан, и А. П. Барятинский, придя к выводу, что Н. Муравьев
«отклоняется и ему решительно не отвечает», попытался создать
в столице ячейку Южного общства. С этой целью он принял
в члены Южного общества в Петербурге несколько молодых
офицеров Кавалергардского полка.
Но не успел Барятинский еще покинуть столицу, как сюда
приехал новый представитель Южного общества — Матвей
Муравьев-Апостол. По словам Пестеля, Матвей Муравьев приехал
как для «поддержания связи», так и для «приобретения
членов». Матвей Муравьев находился уже в отставке, и его
пребывание в Петербурге не ограничивалось никакими сроками
отпуска или служебной командировки. Осенью 1823 г. на
некоторое время в Петербург приезжают еще два представителя
Южного общества — князь С. Г. Волконский и В. Л. Давыдов.
Однако как временные наезды, так и более продолжительное
пребывание в Петербурге членов Южного общества не дали
положительных результатов.
Быстрейшее разрешение этого вопроса приобретало особую
остроту благодаря тому, что часть членов Южного общества
уже в 1823 г. рассчитывала приступить к активным действиям.
В 1823 г. летом, когда дивизия, в которой служили С. И.
Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин, находилась в
Бобруйске, члены Васильковской управы решили начать восстание.
В Бобруйске ожидался приезд Александра I, и, предполагая
арестовать его, члены Васильковской управы намеревались
в случае успеха двинуться к Москве и одновременно начать
восстание в Петербурге. Общепринятое мнение о том, что
бобруйский план являлся показателем сепаратистских тенденций
Васильковской управы, готовившей выступление вопреки
протестам директории и в первую очередь Пестеля, и что его
осуществление было сорвано лишь потому, что Александр I не
приехал в Бобруйск, не соответствует действительности.
На основе новых документальных материалов И. В. Порох
в диссертации, посвященной восстанию Черниговского полка,
вскрыл всю несостоятельность этой концепции. Как установлено
И. В. Порохом, Александр I в Бобруйск приезжал и
намеченный смотр состоялся. Отказ же С. Муравьева-Апостола и
Бестужева-Рюмина от осуществления намеченного плана был
вызван лишь тем, что он не получил одобрения директории
Южного общества.
В 1824 г. для переговоров с северянами решил отправиться
П. И. Пестель.
Перед выездом в Петербург Пестель в беседе с Сергеем
Муравьевым-Апостолом заявил, что «он намерен все средства
употребить, чтобы совершенно связать в одно оба общества, что
для сего намерен он предложить Северному обществу призна-
189

нне над собою директората Южного, обещая им таковое
признание и со стороны Южного».
Пестель признавался Сергею Муравьеву, что «он более
всего ожидает сопротивления насчет принятия «Русской правды»,
тем паче, что в Северном обществе существует конституция
соч. Н. Муравьева, и что сопротивление сие тем более ему
неприятно будет, что он не может отступиться от «Русской
правды», признанной всем Южным обществом, но что во всяком
случае употребит он всевозможное старание для совершенного
соединения и введения единодушия между обоими
обществами».
План воздействия на директорию Северного общества был,
очевидно, разработан весьма детально. Незадолго до приезда
Пестеля в Петербург приехал член Южного общества И. С. По-
вило-Швейковский, за ним приехал П. И. Пестель, а затем
и С. Г. Волконский.
Пытаясь добиться слияния Северного общества с Южным
на основе принятия программы последнего, Пестель ведет
частные переговоры с наиболее влиятельными членами Северного
общества, воззрения которых, как ему было известно,
расходились с взглядами Н. Муравьева. В первую очередь Пестель
стремился убедить Е. П. Оболенского и К. Ф. Рылеева в
необходимости слияния Северного общества с Южным. Оболенский
являлся одним из директоров Северного общества, и Пестель
приложил все усилия к тому, чтобы склонить его на свою
сторону. Этого удалось достигнуть полностью. Сам Оболенский
указывал на следствии, что Пестель считал его «более
склонным к соединению обоих обществ и одобряющим более
предполагаемую им конституцию, нежели Трубецкой и Муравьев»,
т. е. два других директора общества. Оболенский горячо
поддержал предложение Пестеля о слиянии и «даже полагал
возможным принятие предлагаемой им конституции».
Одновременно с этим Пестель ведет переговоры с К. Ф. Рылеевым, хотя
в числе руководителей общества Рылеев в это время еще не
был. Но Пестель знал о том авторитете, которым пользовался
этот человек в северной организации, и с большой
прозорливостью предвидел его ведущее положение в будущем.
Хотя Рылеев, был принят в общество лишь в начале 1823 г.,
вокруг него уже группировалась наиболее радикально
настроенная часть членов — братья Бестужевы и др. Расчеты Пестеля
на содействие Рылеева в деле слияния двух обществ имели под
собою веские основания.
Прежде всего, Рылеев резко отрицательно относился к
конституционно-монархическому строю, образцом которого он
считал политический строй Англии. «Устав Англии,— говорил
Рылеев,— уже устарел... теперешнее просвещение народов требует
большей свободы и совершенства в управлении... английская
конституция имеет множество пороков и обольщает только
слепую чернь, лордов, купцов».
190

Помимо этого, требования Н. Муравьева о введении
цензовой конституции и наделении крестьян лишь усадебными
участками также встречали резкую критику со стороны Рылеева.
Цензовую конституцию он считал противоречащей «законам
нравственности», а крестьян считал необходимым наделить
также и полевыми участками.
Предварительные беседы Пестеля и его спутников с
членами Северного общества привели к положительному разрешению
вопроса о слиянии двух обществ на первом же заседании
Северной думы, посвященной этому вопросу. На этом заседании не
было Н. Муравьева, и, таким образом, наиболее серьезный
противник Пестеля отсутствовал. Пестель произнес горячую речь,
доказывая необходимость слияния, и, как свидетельствует князь
Оболенский, «трудно было устоять против такой обаятельной
личности».
Но на следующем заседании думы, где продолжалось
рассмотрение этого вопроса, принятие решения о слиянии было
отсрочено. На этом заседании присутствовал Никита Муравьев
и, кроме того, был приглашен Н. Тургенев. Выступление
последнего призвано было нейтрализовать то огромное впечатление,
которое произвело выступление Пестеля в первом заседании.
Н. Тургенев, имевший большой авторитет как один из
виднейших русских экономистов, не случайно все свое внимание
сконцентрировал на критике аграрного проекта Пестеля. И, как
свидетельствует Матвей Муравьев, выступление Н. Тургенева
«очень подействовало на всех членов Северной управы». По
принятому решению обе организации оставались пока
самостоятельными, но при этом было условлено, что ни Северное, ни
Южное общества не выступят одно без согласия другого. Н.
Муравьев в своих показаниях сообщал, что Пестель согласился
на следующее определение: «...оставить оба общества в их
настоящем положении, сколько помню до 1826 года, а тогда
собрать уполномоченных от обоих обществ, которые бы уже
согласились в началах и избрали бы вместе обоих правителей для
всего общества».
Несмотря на некоторую отсрочку решения вопроса об
объединении Севера и Юга, Пестель имел все основания считать,
что его поездка все же увенчалась значительным успехом. Все
происшедшее в Петербурге свидетельствовало о росте
республиканских идей и о стремлении большинства членов Северного
общества к объединению с Южным.
Единственно, чего удалось достигнуть Н. Муравьеву и его
единомышленникам, при очень сильном нажиме, это отложить
на некоторое время решение об объединении двух обществ.
Однако, учитывая явно сказывающееся падение авторитета
Н. Муравьева и всевозрастающее влияние Рылеева,
убежденного сторонника объединения, можно было не сомневаться, что
при повторном рассмотрении этот вопрос будет решен
положительно.
191

Готовясь к активному выступлению и считая его
необходимой предпосылкой объединения с Севером, южане в то же
время стремятся расширить свои революционные связи не только
в столице. В этом плане важное значение имели переговоры
с революционной организацией, возникшей в это же время
в Польше.
О существовании Польского патриотического общества,
возникшего в 1821 г., южане узнали только в 1823 г. во время
второго съезда в Киеве. Переговоры между этими двумя
организациями начались в январе 1824 г. в Киеве во время
контрактовой ярмарки. Здесь имели место несколько встреч между
С. И. Муравьевым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым,
с одной стороны, и членом Патриотического общества
полковником польской армии Крыжановским — с другой. Бестужевым
был выдвинут ряд положений, на основе принятия которых
возможно было бы соглашение между этими обществами. Позднее
эти положения были изложены Бестужевым в специальной
записке, содержание которой было им восстановлено уже в период
следствия. Обе договаривающиеся организации сохраняли
полную самостоятельность, но Польское общество обязывалось
выступить одновременно с Южным и во время революции
действовать в полном от него подчинении. Необходимой
предпосылкой совместного выступления была борьба Патриотического
общества за установление в Польше республиканской формы
правления. На Патриотическое общество ложилась также
обязанность «устроить сношения» между Южным обществом
и «прочими политическими обществами, существующими в
Европе». В свою очередь Южное общество гарантировало в
случае успешной революции самостоятельность Польше, но при
этом было оговорено, что при установлении границы будущей
Польши «кроме народности будут наблюдать также и местные
выгоды, кои останутся на стороне России, дабы она имела
хорошую военную границу».
Несмотря на противоречивость следственных материалов,
освещающих переговоры южан с Польским патриотическим
обществом, есть полное основание считать, что по ряду
положений, выдвинутых Бестужевым, была достигнута устная
договоренность.
В то же время остались несогласованными такие важные
статьи, как статья о границах, которая «до конца самого не
была определена», о государственном устройстве Польши,
о судьбе находившегося в Варшаве цесаревича Константина
и др. И хотя окончательного соглашения заключено еще не
было, все же переговоры 1824 г. явились значительным шагом по
пути установления русско-польского революционного союза.
В январе 1825 г. в Киеве, опять-таки во время контрактовой
ярмарки, когда происходил очередной съезд южан, переговоры
с представителями Польского общества взяли на себя П. И.
Пестель и С. Г. Волконский, поскольку на контрактах 1825 г. не
192

присутствовали ни С. И. Муравьев-Апостол, ни М. П. Бестужев-
Рюмин. Судя по показаниям Пестеля о характере его
переговоров с присланным в 1825 г. в Киев членом Патриотического
общества А. С. Яблоновским, условия, им выдвинутые,
фактически являлись повторением тех пунктов, по которым в
прошлом году не было достигнуто соглашение.
Пестелю, по всей видимости, удалось несколько продвинуть
вперед переговоры по некоторым из этих вопросов. В первую
очередь это касалось судьбы цесаревича Константина. Для
декабристов эта проблема имела немаловажное значение,
поскольку Константин, если бы он был выпущен членами
Патриотического общества из Польши, смог бы использовать
Литовский корпус для нанесения с тыла удара по революционным
войскам. Как указывал Волконский, «соглашение заключено
было, что при начатии общей революции польские общества
должны принять меры к заточению всех членов высочайшей
фамилии, которые тогда будут находиться в Польше, и принять
меры к отвращению всякого покушения к освобождению их».
По-новому был поставлен, хотя окончательно еще и не
разрешен, вопрос о границах. Отвергая националистические
требования представителей Патриотического общества о признании
за Польшей границ, предшествовавших второму разделу,
Пестель выдвинул предложение о проведении плебисцита среди
жителей тех губерний, где имеется смешанное население.
Подобное мероприятие, естественно, привело бы к устройству
Польши в ее этнографических границах.
Однако переговоры о будущем государственном устройстве
Польши так н не были завершены.
Для их продолжения условились встретиться в январе
1826 г., поскольку форма будущего устройства Польши
Патриотическим обществом еще не обсуждалась. Но уже на
современной стадии переговоров южане имели полное основание
рассчитывать на помощь и сочувствие своих польских друзей.
В плане расширения связей и увеличения числа членов
больших успехов добились южане незадолго до декабрьских
событий 1825 г. в связи с объединением с Обществом соединенных
славян.
Свое начало эта организация берет еще с 1818 г., когда
в местечке Решетиловке Полтавской губернии два юнкера,
братья Борисовы, создали Общество первого согласия, вскоре
преобразованное в Общество друзей природы. Выработанный
организаторами Общества друзей природы устав был
впоследствии ими же уничтожен, а потому о характере этой
организации приходится судить по отрывочным и, по вполне понятным,
причинам, несколько тенденциозным следственным материалам.
Один из братьев — Петр Иванович Борисов — в своих
показаниях заявлял, что вначале решено было создать общество,
члены которого ставили бы перед собою задачу
усовершенствования себя «в науках, художествах и добродетели». Но,
19»

несмотря, как казалось бы, на чисто нравственную задачу этой
организации, все же при объяснении причин, приведших к ее
созданию, члены Общества друзей природы неизменно
оперируют фактами несомненно политического характера.
Андрей Иванович Борисов указывал, что непосредственной
причиной организации Общества друзей природы были «разные
несправедливости и угнетения в империи». Он говорил о том,
что, создавая это общество, его организаторы рассчитывали
потребовать от царя в тот момент, когда Общество достигнет
определенного влияния и силы, «положительных законов, коим
бы он сам был подвластен».
Уже эти лаконичные сведения, сообщаемые братьями
Борисовыми об их юношеской затее, дают основание считать
Общество друзей природы организацией политической, в такой,
конечно, форме, в какой это было доступно мечтательно
настроенным 17—18-летним юношам, заброшенным в глухую
провинцию и черпавшим свою политическую премудрость из
нескольких десятков известных им книг. Действительность
толкала к размышлению над проблемами политическими, а
известный им способ их разрешения уводил их от действительности
в мир неосуществимых мечтаний.
И следует предполагать, что то нравственное
самоусовершенствование, о котором говорят братья Борисовы, являлось
в их представлении своеобразным политическим протестом
против окружающей цинично-безнравственной действительности.
М. В. Нечкина в своей работе, посвященной Обществу
соединенных славян, справедливо отмечает, что члены Общества
друзей природы, «как и подобает индивидуальным мечтателям...
начали изменение действительности с реформы себя, с
нравственного усовершенствования*.
Но чем дальше, тем больше в глазах членов Общества
друзей природы теряют всякий смысл все те схоластические формы,
которыми они вначале старались облечь политические идеалы,
толкавшие их к объединению. Необходимость построения
организации на каких-то новых основаниях все более ощущалась
членами Общества друзей природы, ее контуры все явственнее
обрисовывались в глазах вождей этой организации — братьев
Борисовых.
Это обстоятельство особенно важно подчеркнуть для
правильного понимания того значения, которое имела для жизни
этого Общества встреча братьев Борисовых с членом Польского
патриотического общества Ю. К- Люблинским.
Эта встреча имела место в 1823 г. в Новоград-Волынском,
где был расположен полк братьев Борисовых и куда был
сослан Люблинский. Бесспорно, Люблинский оказал на
братьев Борисовых известное влияние. Это был начитанный человек,
хорошо знакомый с классиками политической экономии. Он
имел уже опыт революционной борьбы, и сюда, в Новоград-Во-
лынский, Люблинский был даже привезен закованным в канда-
104

лы. Все это не могло не усилить его авторитет в глазах
руководителей Общества друзей природы. Очевидно, Люблинскому
принадлежала мысль о внесении некоторых новых положений
в программу будущего Общества. Однако в целом новое
Общество и в основном его программа были созданы братьями
Борисовыми.
Программа Общества, изложенная в так называемых
«Правилах», или «катехизисе», состояла из семнадцати лаконичных
пунктов, дающих, однако, возможность уяснить общую
направленность данной организации. Основной политической целью
организации было создание федерации славянских общин, и
отсюда ее наименование — Общество соединенных славян.
Борьба славянских народов за свое освобождение всегда
вызывала сочувствие у членов тайных обществ как на Севере,
так и на Юге. Славянские симпатии декабристов обычно
проявлялись в критике внешней политики царского правительства,
часто игнорировавшего подлинные интересы славянства.
«Сербы— верные наши союзники,— говорил П. Г. Каховский,— сто-
нают под игом бесчеловечья турецкого; черногорцы, не
дающие никому войск своих, столь усердно нам служившие во
время кампании флота нашего в Средиземном море, под
начальством ген. (адмирала?) Сенявина, забыты, покинуты на
произвол судьбы».
В Обществе соединенных славян славянские симпатии
декабристов не только проявились наиболее ярко, но и получили
свое выражение уже не в виде критических замечаний, а в
форме программного документа. Всякий, вступающий в Общество
соединенных славян, приносил клятвенное обещание, где
подчеркивалась основная цель Общества — борьба за славянскую
федерацию. «С мечом в руках достигну цели, нами
назначенной»,— гласило клятвенное обещание. «Пройду тысячи смертей,
тысячи препятствий,— пройду и посвящу последний вздох
свободе и братскому союзу благородных славян». В
противоположность Обществу друзей природы клятва Обществу
соединенных славян должна была приноситься не на Евангелии,
а на мече.
Идея славянской федерации излагается в ряде пунктов
правил Общества соединенных славян. «Ты еси славянин и на
земле твоей при берегах морей, ее окружающих, построишь четыре
флота — Черный, Белый, Далматский и Ледовитый, а в средине
оных воздвигнешь город и в нем богиню просвещения своим
могуществом на троне посадишь»,— гласил 15-й пункт правил
Общества соединенных славян.
Один из членов Общества соединенных славян И. И.
Горбачевский, несколько расшифровывает содержание этих пунктов
программы. В своих записках он рассказывает, что «Общество
имело главною целью освобождение всех славянских племен от
самовластия: уничтожение существующей между некоторыми
из них национальной ненависти и соединение всех обитаемых
195

ими земель федеративным союзом». «Предполагалось с
точностью,— как указывал Горбачевский,— определить границы
каждого государства, ввести у всех народов форму
демократического представительного правления, составить конгресс для
управления делами союза и для изменения в случае
необходимости общих коренных законов, предоставляя каждому
государству заняться внутренним устройством и быть независимым
в составлении частных своих узаконений».
Внутреннее устройство будущей федерации должно было
основываться на трех основных задачах — промышленности,
нравственности и просвещения. «Почитай науки, художества
и ремесла. Возвысь даже к ним любовь до энтузиазма и будешь
иметь истинное уважение друзей твоих»,— гласил 7-й пункт
«катехизиса».
«Будешь добродетельным, и добродетель целой жизни
сплетет венец спокойствия для твоей совести».— гласил 11-й
пункт «катехизиса». «Богиня просвещения пусть будет пенатом
твоим, и удовольствия с любовью водворятся в доме твоем»,—
гласил 6-й пункт «катехизиса».
При новом общественном устройстве, основанном на
нравственности и просвещении, не могло быть, конечно, и речи ни
о рабстве, ни о каком бы то ни было неравенстве, связанном
с сословными, религиозными и прочими предрассудками.
Предельная выразительность в сочетании с предельной
лаконичностью характеризует пункты программы Общества
соединенных славян, посвященные этим вопросам. «Не желай иметь
раба, когда сам рабом быть не хочешь», «будешь терпеть все
вероисповедания и обычаи других народов, пользоваться же,
однако, истинно хорошим обязан», «будешь стараться
разрушать все предрассудки, а наиболее до разности состояний
касающиеся, и в то время станешь человеком, когда станешь
узнавать в другом человека».
Таковы 2, 9 и 10-й пункты «катехизиса» Общества
соединенных славян. Остальные пункты «катехизиса» посвящены общим
принципам достижения всех тех задач, которые стояли перед
славянами.
Вторая половина 1825 г. ознаменовалась в жизни Общества
соединенных славян выдающимся событием. Членам Общества
стало известно о существовании еще одной тайной организации,
которая по своим целям во многом была сходна с их
организацией.
В конце августа 1825 г., когда 3-й корпус был на маневрах
вблизи Житомира, около местечка Лещин, члену Общества
соединенных славян Тютчеву, бывшему семеновцу, было предложено
его старыми друзьями Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-
Рюминым вступить в тайное общество. Так, через посредство
Тютчева славяне узнали о существовании Южного общества,
а южане узнали о существовании Общества соединенных
славян. В первых числах сентября уже состоялось несколько собра-
196

ний, на которых должны были быть разрешены вопросы,
связанные с возможностью слияния этих двух организаций.
Причины, толкавшие Общество славян на объединение
с Южным, следует искать как в общности явлений, их
породивших, так и в общности их устремлений к преобразованию
существующих порядков в России.
Именно конкретная российская действительность, протест
против крепостничества и самодержавия вызвали к жизни обе
эти организации, и, несмотря на некоторую специфичность
конечной цели славян, их идеал будущего устройства России во
многом тождествен идеалу южан.
Правда, Общество соединенных славян было демократичнее
по своему составу, поскольку его большинство составляли
младшие офицеры, нередко не имевшие никакого имущества и
жившие на скудное армейское жалование. Эту особенность
Общества соединенных славян подметил Бестужев-Рюмин,
заявивший на следствии, что «в сем обществе замечательно то, что
оно демократическое».
Демократический состав Общества соединенных славян,
непосредственная связь его членов с солдатской массой и по
положению, занимаемому на служебно-иерархической
лестнице, и по условиям жизни нередко служили основанием для
противопоставления взглядов славян на роль народных масс
в революции взглядам на этот же вопрос как южан, так и
северян. Для доказательства справедливости этого положения
обычно приводится отрицательная характеристика военных
революций, которая дается И. И. Горбачевским в его записках.
«Хотя военные революции,— писал Горбачевский,— быстрее
достигают цели, но следствия оных опасны: они бывают не
колыбелью, а гробом свободы, именем которой совершаются».
Однако при этом обычно не учитывается то обстоятельство,
что Горбачевский писал свои записки почти через тридцать лет
после событий 1825 г., оценивая все происшедшее через призму
последующих событий, стремясь при этом противопоставить
славян южанам и даже оценивая как ошибку слияние этих двух
обществ.
Это стремление Горбачевского как-то приблизить взгляды
славян к воззрениям революционеров второго поколения,
естественно, нелья забывать при попытках опереться на его
высказывания при оценке программных и тактических положений
Общества соединенных славян.
Нет сомнения в том, что славяне вели агитационную работу
среди солдат и имели в этой среде не мало друзей. Но это
обстоятельство вовсе не означает, что славяне были
противниками военной революции и понимали решающую роль в
революционной борьбе народных масс. Более того, по предложению
Бестужева-Рюмина агитационная деятельность славян среди
солдат была усилена. Сами по себе факты, свидетельствующие
•о близости славян с солдатами, еще не дают оснований для
197

того, чтобы видеть в них сторонников народной революции,
и ленинское указание о том, что представители первого периода
освободительной борьбы «страшно далеки от народа»,
полностью применимо ко всем декабристским группировкам.
Однако здесь необходимо отметить, что славяне не признавали
решающего значения религиозных принципов в агитационной
работе среди солдат, в силу которых так верили С. Муравьев-
Апостол и Бестужев-Рюмин, что и получило свое выражение
в «катехизисе», составленном руководителями Васильковской
управы.
Отдельные столкновения, имевшие место в период
переговоров о слиянии Южного общества и Общества славян,
преувеличенные в записках Горбачевского, также послужили основанием
для малообоснованных заключений о наличии резких
противоречий и взаимного антагонизма между членами этих
организаций.
На начальном этапе переговоров у славян действительно
проявлялась некоторая настороженность по отношению к
Южному обществу, посколько Бестужев-Рюмин, его
представляющий, не сразу сообщил им, кто в эту организацию входит и
какова ее структура.
Но когда были названы наиболее видные деятели общества
и тем самым продемонстрировано полное доверие славянам,
положение резко изменилось. Даже Горбачевский
свидетельствует, что «откровенность Бестужева обворожила славян;
немногие могли противиться всеобщему влечению; согласие
соединиться с обществом благонамеренных людей, поклявшихся
умереть за благо своего отечества, выражалось в их взорах,
в их телодвижениях; каждый требовал скорейшего окончания
дела».
Некоторые возражения имелись у славян и по программным
вопросам. Однако они не касались основных проблем
социального устройства России и не носили такого характера, что
давало бы основание утверждать о наличии резких расхождений
и даже взаимного антагонизма.
Бестужев-Рюмин знакомил славян с программой Южного
общества по «Государственному завету», являвшемуся кратким
изложением первого варианта «Русской правды». Возможно,
что это было связано с тем обстоятельством, что первый
вариант «Русской правды» являлся официально принятой
программой. Но не исключено, а нам оно представляется наиболее
вероятным, и другое предположение.
Поскольку вторая редакция «Русской правды» еще не была
завершена, она ни в полной, ни в конспективной форме не
могла быть представлена на рассмотрение славян. Но в то же
время следует, учитывать то обстоятельство, что Бестужев-Рюмин,
судя по его показаниям на следствии, был прекрасно знаком
с последующими изменениями, вносимыми в «Русскую правду»,
т. «.с готовящейся* второй редакцией. Все это дает основание
198

предполагать, что в своих выступлениях он вносил необходимые
коррективы в «Государственный завет». Очевидно поэтому
возражения славян по программным вопросам не касались
сословных вопросов, темпов ликвидации крепостных отношений,
которые, как мы уже отмечали, в первой редакции, а следовательно,
и в «Государственном завете» решались менее радикально, чем
во второй редакции «Русской правды».
Насколько нам известно, возражения у славян вызвала
в первую очередь идея временного верховного правления,
наделенного диктаторскими полномочиями, т. е. то же положение,
которое несколько раньше оспаривал и К. Ф. Рылеев.
Именно в этой связи был задан Борисовым вопрос, «какие
меры приняты Обществом для удержания временного
правительства в пределах законности и для обуздания его
властолюбия и честолюбивых видов, могущих быть весьма пагубными
для новорожденной республики?». На возражения Бестужева,
что позорно думать о том, что узурпация власти может
последовать со стороны лиц, жертвующих своею жизнью для борьбы
с деспотией, Борисов ответил: «Это хорошо сказано, но
победитель галлов и несчастного Помпея пал под ударами
заговорщиков в присутствии всего сената, и ребенок, 18-летний Октавий,
сделался властелином города Рима».
Не следует также считать, что вхождение славян в Южное
общество было связано с их вынужденным отказом от борьбы
за создание славянской федерации, о чем с таким сожалением
писал Горбачевский.
Прежде всего, необходимо иметь в виду, что идея
славянского единства ни в какой степени не заслоняла перед
славянами идею преобразования собственного отечества. Конкретная
программа революционного преобразования России, раскрытая
перед ними южанами, вовсе не снимала вопроса о борьбе за
интересы славянства в целом, ибо члены Общества соединенных
славян всегда рассматривали идею демократической
славянской федерации как свою конечную цель. И именно это
положение использовал Бестужев-Рюмин, указывая в своей речи на
собрании славян, что «преобразование России необходимо
откроет всем славянским племенам путь к свободе и
благоденствию; что соединенные общества удобнее могут произвести сие
преобразование; что Россия, освобожденная от тиранства, будет
открыто споспешествовать цели Славянского союза освободить
Польшу, Богемию, Моравию и другие славянские земли,
учредить в них свободные правления и соединить всех
федеративным союзом».
При этом следует иметь в виду, что это заявление не носило
демагогического характера и не было сделано в «утешение»
членов славянского общества. Данное выступление Бестужева-
Рюмина всецело вытекало из содержания второй редакции
«Русской правды». Излагая в своих показаниях функции
министерств, планируемых в не дошедшей до нас главе второй
199

редакции «Русской правды», Бестужев, касаясь обязанностей
министра внешних сношений, говорил, что «он должен был все
способы делать народам Европейским для введения у них
представительного правления. В Азии же он должен был
распространять просвещение и поощрять народы к перемене
правления».
Таким образом, помощь всем народам, борющимся за свою
свободу и независимость, являлась, по мысли южан, одной из
обязанностей будущего революционного правительства.
Переговоры между южанами и славянами завершились
весьма быстро, и в Южном обществе вскоре появилась новая,
Славянская управа, часть членов которой приняла активное
участие в событиях, развернувшихся в декабре 1825 г.

14 ДЕКАБРЯ 1825 г.
Династический кризис. Северное общество накануне
восстания. «Манифест к русскому народу». План
восстания. Декабристы на Сенатской площади. Разгром
восстания
Неожиданная смерть Александра I 19 ноября (1 декабря)
1825 г. вызвала династический кризис. В соответствии с указом
Павла о порядке престолонаследия престол ввиду отсутствия
у Александра прямых наследников должен был перейти к
старшему из оставшихся братьев—Константину. Но еще в 1823 г.
по приказанию Александра был изготовлен манифест об
отречении Константина и о передаче прав на престол следующему по
старшинству брату — Николаю. К манифесту было приложено
письмо Константина с просьбой освободить его от тех прав,
которые он «по рождению своему может иметь».
Все это держалось в глубокой тайне. Запечатанный царской
печатью оригинал манифеста и письмо Константина были
переданы на хранение в Успенский собор в Москве, а копии — в
Государственный совет, синод и сенат.
Неожиданная смерть Александра создала для Николая
в высшей степени затруднительное положение. С одной
стороны, ему, бесспорно, были известны материалы о
престолонаследии, представлявшие все права на российский престол. Но,
с другой — он не мог не знать, что «добровольное» отречение
Константина было вынужденным и что мысль о возможности
стать российским императором или, в крайнем случае,
польским королем им не оставлена. Если бы даже Константин и не
претендовал на русский престол, но только пытался захватить
польскую корону, это все равно означало бы для Николая
полную катастрофу, ибо в его руках реальной силы не было вовсе.
Когда в Петербург пришли тревожные известия о ходе
болезни Александра, Николай пригласил к себе петербургского
генерал-губернатора М. А. Милорадовича и командира
гвардейского корпуса А. А. Воинова. На этом совещании Милорадович
сказал Николаю, что если бы Александр действительно думал
13 2290
201

оставить его своим наследником, то он, конечно, распубликовал
бы соответствующий манифест; при создавшихся же
обстоятельствах гвардия воспримет попытку Николая вступить на престол
как узурпацию власти, тем более, что Константина в
Петербурге нет. Все это, по мнению Милорадовича, может привести
к восстанию, для подавления которого не будет уже никаких
средств.
Это сообщение в сочетании с неясностью позиции
Константина и заставило Николая 27 ноября при первом же известии
о смерти брата поспешить с присягою Константину. Николай
тотчас же привел к присяге караулы во дворце и
предложил командующему гвардейским корпусом немедленно
привести к присяге все находившиеся под его
командованием войска.
В свою очередь Константин, получив вечером 25 ноября
известие о смерти Александра, собрал своих приближенных и
сообщил им, что он отрекается от престола в соответствии с
обещанием, данным им покойному брату. Действительно, объявить
о своем вступлении на престол, находясь в Варшаве, вдалеке от
гвардии, зная при этом, что Николай также на него
претендует, было, конечно, весьма рискованно.
Характеризуя все происходившее в эти дни, А. И. Герцен
писал: «Это было время белой горячки, правительственного
бреда... обыкновенным, не верноподданническим, а человеческим
умом ничего понять нельзя... Зачем Александр I, сделав акт
такой важности, как замена меньшим братом старшего в
престолонаследии, держал это под спудом, зачем скрыл от совета,
от министров, от людей, окружавших его смертный одр в
Таганроге? Зачем потом эта длинная история семейных учтиво-
стей? — «Сделайте одолжение, вы вперед*»— «Нет-с,
помилуйте, за вами!» Мария Федоровна в отчаянии проливает слезы,
Михаил Павлович скачет на курьерских из Варшавы; Николай
Павлович присягает Константину Павловичу, Константин
Павлович присягает Николаю Павловичу. Все зовут цесаревича
в Петербург, а тот руками и ногами уперся в Лазенках', и ни
с места. Первый, пришедший в себя, был Михаил Павлович:
тот сел себе на станции между Петербургом и Варшавой и
пробыл, пока старшие доиграли свою игру».
Игра была доиграна к 12 декабря. Больше медлить с
присягой уже было нельзя. Решено было заготовить манифест о
присяге Николаю I, излагавший весь порядок событий, начиная со
смерти Александра, и приложить к нему письма, которыми
обменивались в 1822 г. Константин и Александр, манифест об
отречении Константина и передаче престола Николаю,
приготовленные в 1823 г.
Династический кризис кончился. Присяга новому
императору была назначена на понедельник 14 декабря.
Лазенки — предместье Варшавы, где расположен королевский дворец.
202

К началу 1825 г. руководство Северным обществом почти
полностью обновилось. С отъездом из Петербурга С. П.
Трубецкого его место в Думе занял К- Ф. Рылеев, а с отъездом
Н. М. Муравьева его заменил А. А. Бестужев. Из старых членов
Думы, таким образом, остался в Петербурге лишь один
Е. П. Оболенский.
Значительно обновился и состав рядовых членов Общества.
Рылеев привлек в общество П.Г.Каховского, А.И.Якубовича,
братьев Н. и П. Бестужевых, Д. И. Завалишина и др. Каховский
привлек в Общество ряд офицеров Гренадерского полка; при
помощи Завалишина была налажена связь с группой офицеров-
моряков. Кроме того, в Общество в это время вступило
значительное число офицеров Измайловского, Финляндского и
Кавалергардского полков. Несмотря на численный рост организации,
вопрос о времени выступления и о подготовленности к нему
никак нельзя было еще считать решенным.
На Севере уже знали о всех тех событиях, которые
произошли в Южном обществе. Вернувшийся из Киева Трубецкой
сообщил о слиянии Южного общества с Обществом соединенных
славян и о готовности южан действовать. Трубецкой высказал
предположение, что южане, «по всей вероятности, приступят
к действию в 1826 году».
В ноябре 1825 г. в Петербург вновь приехал представитель
Южного общества А. О. Корнилович, сообщивший о решении
южан выступить и о их переговорах с Польским обществом.
Все это не могло не заставить действовать еще более активно,
не могло не вселить веры в успех дела. Но последовательный
процесс подготовки тайного общества к восстанию был
неожиданно нарушен вначале болезнью, а затем смертью Александра.
О болезни Александра члены Северного общества, по словам
Рылеева, узнали накануне дня первой присяги, т. е. 26 ноября.
Было решено собраться на другой день и обсудить создавшееся
положение. Еще не успели члены Общества встретиться в
назначенное время, как уже стало известно о смерти Александра
и о присяге гвардии Константину. Трубецкой, приехавший
с этим известием к Рылееву, успокаивал его, что это «не беда,
что надобно приготовиться сколько возможно, чтобы
содействовать южным членам, если они подымутся, что очень
может случиться, ибо они готовы воспользоваться каждым
случаем».
Считая, таким образом, ввиду неизвестности решения,
принятого южанами, что вопрос об активных действиях не снят
и при данной ситуации, члены Северного общества решили
избрать руководителя и выдвинули на этот пост князя С. П.
Трубецкого. О том, что Трубецкой был избран диктатором
значительно раньше, чем было принято решение выступить,
свидетельствуют Е. П. Оболенский и К. Ф. Рылеев. При этом Рылеев
называет даже дату этого события, считая, что оно имело место
в день присяги Константину, т. е. 27 ноября. И с этого момента,
203

как говорил он на следствии, «начались решительные и
каждодневные совещания». «Дом Рылеева,— как свидетельствует
Бестужев,— сделался сборным местом наших совещаний, а он —
душой оных».
Слух об отречении Константина и та неопределенность,
которая создалась в вопросе о престолонаследии, сразу показали,
что и после присяги новому императору благоприятная
обстановка для выступления на Севере еще не упущена.
И чем больше запутывался вопрос о престолонаследии, тем
очевиднее становилась для членов общества необходимость
выступления, ибо подобного стечения благоприятных
обстоятельств вряд ли можно было ожидать в недалеком будущем.
Недаром Трубецкой на вопрос Оболенского, как поступить
в том случае, если отречение Константина станет фактом,
ответил, что «в сем случае мы не можем никакой отговорки
принести Обществу, избравшему нас, и что мы должны все способы
употребить для достижения цели Общества».
Решение выступить должно было заставить северян
сформулировать ряд вопросов программного характера, получивших
теперь уже чисто практическое значение. Документом, который,
с одной стороны, определял бы направление дальнейших
мероприятий в области государственного и социального
переустройства страны, а, с другой — довел бы до граждан сущность
происшедшей революции, должен был явиться так называемый
«Манифест к русскому народу».
Мы не располагаем окончательным текстом этого
документа. Писался он накануне восстания, и, очевидно,
отредактированный экземпляр, если таковой и имелся, был сразу после
событий 14 декабря уничтожен. До нас дошло лишь
конспективное изложение содержания манифеста, написанное рукой
Трубецкого.
В показаниях членов тайного общества имеются данные,
что помимо Трубецкого в составлении манифеста принимали
участие и другие члены организации: Н. А. Бестужев,
B. И. Штейнгель и Г. С. Батеньков. Есть основание
предполагать, что в работе над этим документом принимал участие
и И. И. Пущин. Особенно важно отметить, что в его написании
непосредственное участие принимал и К- Ф. Рылеев. Сообщая
сыну декабриста И. Д. Якушкина подробности следствия,
C. П. Трубецкой коснулся обнаруженного у него текста
манифеста. «Это была,— заявил Трубецкой,— программа 14-го,
которую мы составили вместе с Рылеевым».
Было бы неверным считать, что «Манифест к русскому
народу» полностью раскрывает программу Северного
общества накануне восстания. Поскольку манифест должен был
быть опубликован от имени сената, он дает лишь возможность
выявить общую направленность в решении ряда важнейших
проблем переустройства страны. Но вместе с тем этот
документ раскрывает и те методы, с помощью которых члены тай-
204

ного общества предопределяли будущие решения по вопросам
высшего законодательного органа государства.
Первый и второй пункты манифеста провозглашали
«уничтожение бывшего правления» и «учреждение временного, до
установления постоянного». «Уничтожение бывшего правления»
вряд ли можно трактовать в том плане, что окончательное
решение вопроса — будет ли в России установлена
ограниченная монархия или республика — подлежало суждению
Учредительного собрания. Хотя в программе, изложенной в
манифесте, республиканский строй не провозглашался, а сделано
это было для того, чтобы новая форма государственного
устройства не могла быть расценена как насильно навязанная, но, по
существу, здесь все было подготовлено к его установлению.
В том государственном строе, который устанавливался
манифестом, монарху, даже при максимальном ограничении его
прав, места не оставалось. Прежде всего, здесь речь идет не
об ограничении старого правления, а о его полном уничтожении
и о замене его выборным.
Законодательные функции отныне полностью переходят
в руки «палаты представителей народных», т. е.
Учредительного собрания, которое утверждает «государственное
законоположение». Вне сферы подчинения монарху, если бы таковой
и предполагался Учредительным собранием, остается и
исполнительная власть, поскольку манифест предусматривает
полную выборность государственного аппарата. 13-й пункт
манифеста устанавливает новый порядок учреждения волостных,
уездных, губернских и областных «правлений», члены которых
должны избираться и «заменить всех чиновников доселе от
гражданского правительства назначаемых». Не предусмотрено
манифестом и какое бы то ни было участие монарха в судебной
деятельности.
Манифест устанавливает гласность суда, уничтожение
военных судов и всевозможных судных комиссий, введение суда
присяжных. При этом окончательное решение всех судебных
дел предоставляется гражданскому и уголовному департаментам
сената. Именно то обстоятельство, что сенат является
окончательной судебной инстанцией, подтверждает полное исключение
судебных вопросов из компетенции монарха.
Характеризуя возможную направленность будущих решений
Учредительного собрания и их связь с манифестом, М. В. Неч-
кина в своей работе «Восстание 14 декабря 1825 г.»
справедливо указывает, что, «очевидно, Учредительное собрание могло бы
пойти дальше этого документа. Но движение Учредительного
собрания назад от программы манифеста было бы чрезвычайно
затруднено. Революционный манифест как бы предвосхищал
некоторые важнейшие меры и незыблемо устанавливал их
с первых же дней переворота».
К этому следует добавить, что в ходе восстания
предполагалось осуществить и такие мероприятия, которые в дальнейшем
206

вообще исключили бы возможность Учредительному собранию
сделать в вопросе о форме правления какое бы то ни было
отступление вправо.
Принятое северянами решение об аресте всей царской
фамилии уже само по себе во многом предопределяло заключение
Учредительного собрания по этому вопросу. В самом деле,
претенденту на царский nperro.-i, отсидевшему несколько месяцев
под стражей, не могла быть вручена власть на условиях
сохранения принципов, изложенных в манифесте, которые привели
и к созыву Учредительного собрания и к его, в прошлом
абсолютного монарха, аресту.
По существу, появление даже ограниченного монарха после
всего происшедшего означало бы совершение государственного
переворота. И для того чтобы исключить какие бы то ни было
попытки действовать в этом направлении, Рылеев,
поддерживаемый частью членов тайного общества, отказывается в ночь
на 14 декабря от плана ареста царя, предлагая Каховскому
убить Николая. Этим актом вопрос о форме правления был бы
предрешен окончательно и бесповоротно. После революции
управление страной переходит в руки временного правления,
а затем выборных органов. Во временное правление
предполагалось ввести двух-трех членов Государственного совета и
одного члена тайного общества. Из членов Государственного совета
во временное правление намечались М. М. Сперанский,
Н. С. Мордвинов и А. П. Ермолов, а из членов тайного
общества— Г. С. Батеньков.
Помимо упразднения «бывшего правления», «Манифест
к русскому народу» декларирует уничтожение сословного
неравенства и крепостного права.
Вопрос о наделении крестьян землей в манифесте затронут
не был. Решение этой проблемы, наиболее острой для
дворянства, очевидно, предполагалось возложить на Учредительное
собрание. Однако то обстоятельство, что сохранение земли за
помещиками не было декларировано, в совокупности с
известными нам взглядами членов республиканского крыла Северного
общества по этому вопросу, дает основание предполагать
стремление к его радикальному разрешению. Именно
радикальное разрешение аграрного вопроса заставляло во избежание
преждевременных эксцессов о нем умалчивать, ибо в
противном случае формулировка, которая фигурировала в первом
варианте конституции Н. Муравьева,— «земли помещиков
остаются за ними» — безусловно была бы внесена в манифест,
поскольку это дало бы возможность рассчитывать на поддержку
дворянского большинства.
Значительное место в манифесте отводилось
преобразованию армии. В первую очередь это вызывалось ставкой членов
тайного общества на военную революцию. В манифесте
объявлялось уничтожение военных поселений и рекрутской
повинности как обязанности одного крестьянского сословия. Срок
206

службы подлежал «убавлению», и все солдаты, прослужившие
15 лет, имели право на немедленное увольнение. В дальнейшем
временному правлению предлагалось распространить
рекрутскую повинность на все сословия и заменить постоянную армию
милиционной.
Внимание членов общества и его руководителей в эти дни,
естественно, должно было быть сконцентрировано и на
конкретном плане восстания. Поскольку декабристы стремились
придать революции «законный» характер и провозглашение
«Манифеста к русскому народу» от имени сената призвано было
послужить исходным моментом переворота, начальные события,
по плану тайного общества, должны были развернуться на
Сенатской площади. Именно здесь, как первое звено замысла,
планировался сбор первых восставших полков, их присутствие
на площади должно было воздействовать на сенат и заставить
его дать согласие на распубликование манифеста.
В сенат предполагалось направить К. Ф. Рылеева
и И. И. Пущина. При сопротивлении сенаторов не исключалось
и применение насильственных мер. Рылеев и другие члены
тайного общества говорили на следствии, что сенат
предполагалось, в случае его нежелания принять манифест, «принудить
тому силой».
Так как вначале предполагался арест Николая и всей
царской фамилии, важнейшим звеном плана должен был явиться
захват Зимнего дворца. Занятие Зимнего дворца, которое
возлагалось на морской гвардейский экипаж, явилось бы не
только овладением резиденцией царской семьи, но и одним из
центров государственного управления, поскольку здесь заседал
Государственный совет, а главное — штабом контрреволюции.
Вот почему и последующее решение части членов тайного
общества убить Николая, которое могло быть осуществлено и вне
дворца, не лишило эту операцию ее первоначального значения.
В дальнейшем предполагался захват Петропавловской
крепости и других важнейших центров столицы.
Восстание в Петербурге должно было явиться сигналом
к выступлению на местах, и в первую очередь на Украине, где
к активным действиям готовилось Южное общество.
Накануне восстания членам Северного общества стало
известно, что в руках Николая находятся все нити их заговора.
12 декабря вечером к Николаю явился поручик егерского
полка Я- И. Ростовцев и сообщил о существовании в Петербурге
заговора, о намерениях заговорщиков выступить в день присяги
новому императору. Ростовцев не принадлежал к членам
общества, но был близко знаком с Оболенским, благодаря
неосторожности которого и смог прийти к выводу о существовании
какого-то заговора. А. Е. Пресняков совершенно правильно
отмечает, что «Николай знал больше, чем сообщил и мог
сообщить ему Ростовцев». Но этот инцидент дал возможность
декабристам убедиться в том, что их Общество раскрыто, ибо
207

о своем визите к Николаю Ростовцев немедленно сообщил
Оболенскому.
13 декабря Николай подписал манифест о своем вступлении
на престол, пометив его 12-м числом, днем разрешения
династического кризиса. На понедельник, 14 декабря, была
назначена присяга новому императору.
13-го же вечером у Рылеева происходило последнее
совещание. Вопрос о необходимости выступления сомнений не
вызывал. «Ножны изломаны, и саблей спрятать нельзя», — заявил
кто-то из присутствующих. Однако сведения о положении в
отдельных гвардейских полках внушали серьезное беспокойство.
Было очевидно, что судьбу восстания должны будут решить
ход присяги в войсках, способность отдельных членов
общества вызвать в этот момент у солдат недоверие в ее законность
и возможность воспользоваться создавшимся замешательством
для того, чтобы увлечь за собой солдат и осуществить
задуманное.
Однако ранним утром 14 декабря произошли события,
которые нарушили заранее разработанный план еще до того
момента, как было приступлено к его реализации. Все они с
исчерпывающей полнотой прослежены в работе М. В. Нечкнной
«Восстание 14 декабря 1825 г.». «Именно в эти ранние часы на
квартире Рылеева—Бестужева,— пишет М. В. Нечкина,— произошло
первое трагическое осложнение с выполнением задуманного
плана».
В 6 часов утра А. И. Якубович, который должен был
возглавить морском экипаж, направляемый для взятия Зимнего
дворца, заявил К. Ф. Рылееву о своем отказе выполнить
возложенное на него поручение. В это же время и П. Г. Каховский,
согласившийся убить Николая под видом самостоятельно
предпринимаемого террористического акта, за который тайное
общество никакой ответственности не несет, также отказался от его
осуществления.
Все эти события хотя и не срывали полностью намеченного
плана, но требовали незамедлительных мер, и в первую очередь
замены Якубовича Николаем Бестужевым, о чем, однако, было
необходимо срочно предупредить офицеров гвардейского
экипажа.
Вскоре к Рылееву приехал Трубецкой и сообщил, что
начался съезд сенаторов, ибо присяга сената назначена на 7 часов
утра. Действовать в данный момент было нельзя, ибо
восстание еще не началось и полки на площадь не были выведены.
План восстания требовал срочных и кардинальных изменений.
Все это, естественно, еще больше увеличивало роль диктатора,
от которого зависело принятие немедленных решений, как в
связи с уже изменившимися обстоятельствами, так и с теми
новыми неожиданностями, которые могли возникнуть в дальнейшем.
В 9 часов утра Трубецкой созвал к себе Рылеева и Пущина.
Теперь уже было известно, что сенат присягнул Николаю. «Не
208

может быть никаких сомнений,— пишет М. В. Нечкина,— что
Трубецкой договаривался с Рылеевым и Пущиным о
дальнейших действиях. Уговоры эти, по единодушным свидетельствам
как Трубецкого, так и пришедших к нему декабристов, велись
в плане дальнейшего развития восстания. С Трубецким
говорили как с диктатором, и он держал себя как таковой. Хотя в
душе он уже изменил восстанию и решил не являться на площадь,
но не подал вида и ничего не сказал товарищам».
Приближалось время решительных действий. «Это было,—
вспоминает декабрист В. И. Штейнгель,— смутное
петербургское декабрьское утро с 8° мороза. До девяти часов весь
Правительствующий Сенат был уже во дворце. Тут и во всех
полках гвардии производилась присяга. Беспрестанно скакали
гонцы с донесениями, где и как шло дело. Казалось все тихо...»
Первыми присягнули конногвардейцы. Небольшая заминка
произошла у кавалергардов, но и здесь в конечном счете все
прошло благополучно. Пришла очередь Московского полка.
Здесь в момент присяги помимо офицеров этого полка, члена
Северного общества Михаила Бестужева и недавно
привлеченного в общество Д. А. Щепина-Ростовского, находился также
Александр Бестужев, адъютант князя Вюртембергского.
Воспользовавшись тем, что начало присяги в Московском полку
из-за опоздания командующего гвардейским корпусом генерала
Бистрома несколько задержалось, братья Бестужевы
направились в б-ю роту, которой командовал Щепин-Ростовский, где
Александр Бестужев произнес горячую речь с призывом не
присягать Николаю. Выступление незнакомого офицера, одетого
в парадную адъютантскую форму произвело большое
впечатление. Ротный командир Щепин заявил во всеуслышание, что
отныне «положение солдат изменится, что ранее он был строг
с солдатами лишь по приказанию начальства, теперь же он
будет жить с ними, «как товарищ». Далее Александр Бестужев
и Щепин направились в 3-ю роту, которой командовал Михаил
Бестужев. Ротный командир призывал солдат вспомнить
старый Семеновский полк. «Вспомните,— говорил он,— прежний
Семеновский полк — то-то были верные слуги». Бестужев и
Щепин обратились к солдатам своих рот с призывом ходить по
другим ротам и „стоять на одном мнении"».
Бестужевым и Щепину удалось вывести на улицу около
800 человек. Попытка командира полка и некоторых офицеров
преградить солдатам выход из казармы окончилась неудачно.
«Часов в 10,— сообщает Штейнгель,— на Гороховом проспекте
вдруг раздался барабанный бой и часто повторяемое «ура».
Колонна Московского полка с знаменем, предводимая штабс-
капитаном князем Щепиным-Ростовским и двумя Бестужевыми
вышла на Адмиралтейскую площадь и повернула к Сенату».
Придя в одиннадцатом часу на Сенатскую площадь, мос-
ковцы построились в каре. Никого из назначенных накануне
руководителей восстания на площади не оказалось. Московцы
209

в полном боевом порядке ожидали помощи и дальнейших
распоряжений. Часа через два к каре московцев присоединились
лейб-гренадеры, а затем матросы Гвардейского экипажа.
В лейб-гвардии Гренадерском полку присяга Николаю
прошла вначале почти без инцидентов, если не считать попытку
подпоручика А. Л. Кожевникова призвать солдат к верности
присяге, данной ими Константину. Вскоре прибывший в
казармы полка декабрист А. И. Одоевский сообщил одному из
ротных командиров А. Н. Сутгофу о событиях в Московскому
полку. Сутгоф, член Северного общества, считавший, что
выступление не состоялось, а потому успевший уже присягнуть
Николаю, поспешил вывести свою роту из казармы и,
переправившись по льду через Неву, направился прямо к Сенатской
площади.
Несколько позже поручику Н. А. Панову удалось увлечь за
собой еще часть полка. Перебежав Неву, Панов с группой
гренадер направился по Миллионной улице к Зимнему дворцу.
Будучи посвящен в план восстания, Панов рассчитывал, что
восставшие, судя по времени, уже должны были находиться во
дворце. Караулы во дворце несли солдаты Финляндского полка
и саперы, которые беспрепятственно впустили Панова и его
спутников во дворец. Но, убедившись в том, что дворец занят
правительственными войсками, Панов поспешил вывести своих
солдат из дворца и направился к Сенатской площади.
Отказ Панова использовать представившуюся ему
возможность захватить дворец не может не вызвать ряда
недоуменных вопросов. Поведение Панова, пожалуй, правильно
характеризует Сутгоф, который считает, что Панов и не думал
захватить дворец, а направился внутрь дворца лишь потому, что
принял солдат Финляндского полка за лейб-гренадер, ушедших
несколько раньше. «Идя мимо дворца,— писал Сутгоф,— он
(Панов.— СО.) увидел во дворе солдат в шинелях,принял их
за 1-ю роту и начал входить во дворец; здесь он заметил, что он
ошибся, закричал солдатам: «Ребята, это не наши», и в ту же
минуту вышел»1.
Между тем у Панова была реальная возможность овладеть
дворцом, ибо взвод финляндцев и батальон сапер не многим
превышали по численности отряд Панова. В общей сложности
Сутгофу и Панову удалось увлечь за собою и привести на
площадь 1250 человек.
Наибольшего успеха достигли члены Северного общества
в Морском гвардейском экипаже. Из офицеров экипажа
непосредственно с тайным обществом был связан лишь один
1 Предположение о том, что Панов «пробивался» в Зимний дворец,
которое высказано М. В. Нечкиной в работе «Восстание 14 декабря 1825 г.»,
представляется нам недостаточно убедительным. Если бы Панов знал, что
дворец еще не занят восставшими, и пытался его захватить, тогда
непонятно, почему, проникнув в его ограду, он сам увел своих солдат на
Сенатскую площадь.
210

А. П. Арбузов. Но за несколько дней до событий 14 декабря
здесь удалось создать группу сочувствующих выступлению. Во
время присяги, когда зачитывался манифест о вступлении на
престол Николая, раздались возгласы «отставить». Читавший
манифест генерал-майор Шипов вызвал ротных командиров
и предложил им дать объяснение о причинах подобного
ослушания. Часть командиров во главе с Арбузовым сослалась на
то, что недавно все присягали Константину и пока «их
величество» не освободит от данной ему присяги, давать новую они
не считают возможным. После небольшой словесной перепалки
ротные командиры были арестованы. Вскоре проникший в
казармы гвардейского экипажа Николай Бестужев сообщил и без
того возбужденным морякам о восстании Московского полка.
Освободив арестованных, моряки со знаменем отправились на
Сенатскую площадь, где их колонна выстроилась впереди
корпуса Московского полка. Из 1280 матросов гвардейского
экипажа на площадь вышло 1100 человек.
14 декабря 1825 г. членам Северного общества удалось
в общей сложности вывести на площадь более 3 тыс. человек.
Растерявшееся командование в первый момент пыталось
предотвратить нарастающее движение путем уговоров вышедших
из повиновения солдат.
Вскоре после того как Московский полк построился на
площади, к нему подъехал петербургский генерал-губернатор Ми-
лорадович. Он пытался убедить солдат в законности присяги
Николаю и, обнажив подаренную ему Константином шпагу,
уверял солдат, что, несмотря на свою дружбу с великим
князем, он все же присягнул Николаю, поскольку Константин
действительно отрекся от престола добровольно.
Далее Милорадович пытался апеллировать к старым
солдатам, которые под его командованием сражались с
французами в 1812 г. «Разве нет между вами старых солдат, которые бы
со мной служили и которые бы меня знали?» — спрашивал
Милорадович, обращаясь к каре московцев.
Присутствовавшие при этом члены тайного общества не
могли не учесть, что дальнейшие переговоры могут привести солдат
в замешательство, ибо Милорадович в армии был популярен.
Находившиеся на площади Оболенский и Каховский решились
на крайние, но при данных обстоятельствах неизбежные меры.
Уговаривая Милорадовича отъехать, Е. П. Оболенский нанес
ему при этом легкую штыковую рану, а вслед за этим П. Г.
Каховский смертельно ранил Милорадовича выстрелом из
пистолета.
Несмотря на гибель Милорадовича, попытки уговорить
солдат принять присягу Николаю повторялись еще несколько раз,
чередуясь с попытками применить вооруженную силу. На
площадь приезжал и командующий гвардейским корпусом
А. А. Воинов, и великий князь Михаил Павлович. Уговаривал
солдат повиноваться и петербургский митрополит Серафим,
211

который после возвращения с площади на вопрос, как его
приняли «мятежники», ответил весьма лаконично: «Обругали
и назад отослали».
Все призывы к солдатам поверить в законность прав
Николая на престол и добровольность отречения Константина
оставались тщетными. Солдаты держались бодро, не поддавались
ни на какие уговоры. Да и не могло быть иначе, ибо для
большинства солдат вопрос о правах на престол Константина или
Николая не был вопросом «законности» монарха. С именем
Константина связывалась надежда на облегчение службы,
сокращение ее срока, поскольку было известно, что в
руководимой им польской армии солдаты служили не 25, а 8 лет. В то
же время с Николаем связывалось представление о
неизменности существовавшего порядка.
После того как первые попытки уговорить солдат разойтись
не подействовали, Николай сделал попытку разогнать
восставших при помощи конницы. Но атаки конногвардейцев и
кавалергардов были легко отбиты восставшими.
В своих записках Николай отмечал, что «противники в
сомкнутой колонне имели всю выгоду на своей стороне и многих
тяжело ранили». Но от обороны к нападению восставшие не
перешли, несмотря на то, что и выстроенные на Сенатской
площади солдаты, и находившиеся с ними члены общества не
могли не видеть, что их возможности далеко не исчерпываются
теми силами, которые здесь представлены.
Бесспорное сочувствие восставшим, которое проявлялось со
стороны войск, еще формально находившихся на
правительственной стороне, легко могло перейти в активную помощь. «Во
время нашего стояния на площади,— писал декабрист А. П.
Беляев,— из некоторых полков приходили посланные солдаты
и просили нас держаться до вечера, когда все обещали
присоединиться к нам. Это были посланные от рядовых, которые без
офицеров не решались возмутиться против начальства днем».
М. А. Бестужев рассказывает даже о депутации кадетов
морского и 1-го кадетского корпусов, обратившихся к нему с просьбой
разрешить им «сражаться» в рядах воставших. «Я невольно
улыбнулся н на мгновенье мысль дать им позволение
промелькнула в уме,— писал Бестужев.— Присутствие этих юных
птенцов на площади, стоящих рядом с усатыми гренадерами,
поистине оригинально окрасило бы наше восстание. Участие детей
в бунте — единственный небывалый факт в летописях истории.
Но я удержался от искушения при мысли подвергать опасности
жизнь и будущность этих ребят-героев. «Благодарите своих
товарищей за благородное намерение и поберегите себя для
будущих подвигов»,— ответил я им серьезно, и они удалились».
Горячее сочувствие восставшим проявляли и народные
массы. В Петербурге в это время проживало более 420 тыс.
человек. Из них более 68% составляла трудовая часть населения
столицы (крестьяне, дворовые, разночинцы и пр.). Жители Пе-
212

тербурга внимательно следили за развертывающимися на их
глазах событиями. Как только солдаты Московского полка
вышли за ворота казарм, они были окружены многочисленной
толпою горожан.
Привлеченные молниеносно распространившимися слухами
о неподчинении солдат, народные массы со всех сторон
стекались к Сенатской площади. «Народ валит на площадь»,—
сообщал статс-секретарю Марченко помощник статс-секретаря
Свиньин утром 14 декабря после того, как он с трудом
пробился к Зимнему дворцу. Еще накануне 14 декабря в Петербурге
циркулировали слухи о нежелании солдат некоторых полков
присягать Николаю.
Народ ждал событий, и при первом же известии о
выступлении солдат толпы горожан ринулись к центру восстания.
Исаакиевская и частично Сенатская площади были заполнены
горожанами. «Народ как есть вплотную запрудил всю площадь
и волновался, как бурное море»,— писал один современник.
Толпа стремилась к активным действиям, желая помочь
восставшим. В. К. Кюхельбекер впоследствии рассказывал, что
кто-то из толпы передал ему на площади палаш, отнятый
«чернью у полицейского драгуна», жизнь которого спасли
декабристы, «ибо без нас,— добавляет Кюхельбекер,— его бы чернь
растерзала».
В воспоминаниях принца Вюртембергского также
упоминается о роли народны* масс в событиях 14 декабря.
«Собравшаяся чернь,— рассказывает он,— стала также принимать
участие в беспорядке. Начальника гвардейского корпуса, генерала
Воинова, чуть было не стащили с лошади; мимо адъютантов
императора летали камни, в меня попало несколько комков
снега».
Даже сам Николай вспоминает, что настроение толпы было
далеко не в пользу «божьего помазанника». В поправках к
работе М. А. Корфа Николай пишет, что после того, как
восставшие сделали по правительственной стороне несколько
выстрелов, «толпа черни», стоявшая вокруг Николая без шапок,
«вдруг начала одевать шапки и дерзко смотреть. Лошадь моя,
испугавшись выстрелов, бросилась в сторону. Тогда только
заметил я перемену в толпе и невольно закричал: «Шапки
долой» Все шапки мигом слетели и все хлынуло от меня прочь».
Еще более ярко эту картину описывает в своих
воспоминаниях свидетель событии актер Борецкий. «Я видел,—
рассказывает он,— царя, окруженного своим штабом и уговаривавшего
народ разойтись по домам; слышал, как беснующаяся толпа
кричала ему в ответ: „Вишь какой мяконький стал! Не пойдем.
Умрем с ними вместе"».
В записках, посвященных событиям 14 декабря, Николай
подтверждает, что толпа не ограничилась одними
«непочтительными» выражениями против царя и его свиты. «Рабочие Исаа-
ковского собора,— пишет Николай,— из-за заборов начали
213

кидать в нас поленами». Николай ясно понимал всю опасность
создавшегося положения. Необходимо было изолировать толпу
от восставших войск, ибо слияние этих двух сил могло придать
движению недостававшую ему активность. «Надо было
решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться
черни, и тогда окруженные ею войска были бы в самом
трудном положении»,— писал в своих записках Николай I.
И не случайно, прежде чем перейти к решительным
действиям против каре восставших, были приняты меры для разгона
собравшейся на площади толпы. Против народных масс было
вначале предпринято несколько атак конной гвардии. Но атаки
были отбиты, и лишь несколько позднее под давлением
полиции народ начал отступать. Характерно, что многие из
теснимой полицией толпы просили восставших продержаться еще
немного, обещая им скорую поддержку. Об этом рассказывает
в своих записках декабрист А. Е. Розен: «Был уже второй час
пополудни; по мере увеличения числа войск, для оцепления
возмутителей, полиция стала смелее и разогнала народ с
площади, много народу потянулось на Васильевский остров вдоль
боковых перил Исааковского моста. Люди, рабочие и
разночинцы, шедшие с площади, просили меня держаться еще часок
и уверяли, что все пойдет ладно».
Итак, «две тысячи солдат1 и вдесятеро больше народу,— как
указывает Розен,— были готовы на все, по мановению
начальника». Но начальника не было. «Диктатор» князь С. П.
Трубецкой не принял командования. На площади он не появлялся.
Фактически восставшие остались без руководства.
Но и в данный момент восстание еще не было полностью
проиграно. Недаром Николай так торопился с принятием
решительных мер, опасаясь, что с наступлением темноты положение
может резко измениться. Однако из-за отсутствия на Сенатской
площади руководителя нельзя было воспользоваться всеми
этими возможностями. Трубецкого не было, не взяли на себя
руководство и выделенные ему в помощь А. М. Булатов и А. И.
Якубович.
В конечном счете общее командование взял на себя
Е. П. Оболенский. Большую роль играл И. И. Пущин. «Хотя он,
как отставной, был не в военной одежде, но солдаты,—
рассказывает один участник событий,— охотно слушали его команду,
видя его спокойствие и бодрость». На некоторое время к каре
приезжал К. Ф. Рылеев, вскоре, однако, уехавший хлопотать
о помощи. Неотлучно на площади находились братья
Бестужевы, из которых Александр принимал деятельное участие
в построении каре. Однако дальше организации обороны и
обнадеживания солдат руководители не пошли.
Таким образом, инициатива оказалась в руках Николая.
После того как кавалерийские атаки себя не оправдали, Нико-
В действительности их было более трех тысяч человек.
214

лай решил окружить каре декабристов своими войсками. Это
имело и практическое, и моральное значение. Окружение
должно было лишить восставших подкреплений, изолировать от
народных масс и помешать их движению к стратегическим
центрам столицы — к Петропавловской крепости, Зимнему дворцу
и пр.
Окружение площади, которое правительственной стороне
удалось достигнуть часам к трем дня, еще не означало
бесспорного поражения восставших. Как мы уже отмечали, среди
войск, находившихся на стороне Николая, значительная часть
сочувствовала декабристам. Надвигавшаяся темнота могла
способствовать присоединению новых частей к восставшим. На это
бездействовавшие пока декабристы и делали свою основную
ставку.
На правительственной стороне не могли не понимать всей
опасности дальнейшего промедления. «Государь,— заявил
Николаю И. О. Сухозанет,— сумерки уже близки, а толпа
бунтовщиков увеличивается. Темнота в этом положении опасна...»
Прямая атака против каре декабристов была невозможна,
ибо непосредственное соприкосновение солдат с восставшими
могло завершиться братанием. При данном положении был
лишь один выход — обратиться к помощи артиллерии.
Оправдался, как остроумно замечает по этому поводу военный
историк Габаев, девиз, помещаемый прусскими королями на свои
пушки: «Ultima ratio regis» («последний довод короля»).
Обычное представление о полной неподготовленности
декабристов к активному сопротивлению не соответствует
действительности. Безоружными на Сенатской площади были лишь
матросы гвардейского экипажа, в подавляющем большинстве
вышедшие на площадь с ружьями, но без боевых патронов. Но
и среди матросов кое-кто имел, очевидно, боевые заряды. Как
свидетельствует А. Н. Сутгоф, когда конногвардейцы
попытались атаковать гвардейский экипаж, «матросы их встретили
боевыми зарядами, ранили полковника Вельо и многих
конногвардейцев».
Московцы и лейб-гренадеры, учитывая возможность
вооруженного столкновения, выступили, имея боевые патроны. В
своих записках Бестужев пишет, что, раздав боевые патроны, он
выстроил свою роту и разослал своих надежных агентов в
другие роты, чтобы брали с собою боевые патроны, выходили
и присоединялись к ним. А. Н. Сутгоф, как свидетельствует
Розен, вывел свою роту лейб-гренадер «в полной походной
амуниции с небольшим запасом хлеба, предварив ее о
предстоящих действиях».
Захватом огнестрельного оружия, по существу, и
ограничилась подготовка к предстоящим операциям. Вопросами
технической подготовки декабристы не занимались. Особенно это
проявилось в недооценке значения артиллерии в
подготавливаемом ими выступлении.
215

В столице были расположены две лейб-гвардейские
артиллерийские бригады и конная артиллерия. В этих частях
северяне имели чрезвычайно слабые связи. Правда, в последние дни,
накануне восстания, ряд молодых офицеров-артиллеристов
наладили связь с тайным обществом. Они обещали декабристам
поддержку и в свою очередь просили помощи у общества для
того, чтобы сорвать в артиллерийских частях присягу
Николаю.
14 декабря, в день присяги, к артиллеристам должен был
приехать А. И. Якубович и помочь вывести солдат и орудия на
Сенатскую площадь. Но Якубович к артиллеристам не поехал.
Таким образом, молодые офицеры конногвардейской
артиллерии, рассчитывавшие с помощью авторитета офицера большого
чина уговорить солдат отказаться от присяги, оказались
предоставленными самим себе.
Подоспевший в казармы командующий гвардейской
артиллерией генерал И. О. Сухозанет сравнительно легко привел
солдат к присяге. Момент был упущен. И только после того, как
присяга была уже принесена и у входа в конногвардейские
казармы были выставлены караулы со строгим приказом никого
не впускать, к казармам подъехал Е. П. Оболенский.
Узнав, что артиллеристы уже присягнули, Оболенский
поспешил удалиться. Но даже и теперь не все было потеряно,
и при соответствующей активности восставшие все еще имели
шансы овладеть артиллерией. Генерал Сухозанет в своих
воспоминаниях рассказывает, что, получив приказ вывести
артиллерию на Сенатскую площадь, он направился в 1-ю
артиллерийскую бригаду. Четыре орудия первой роты были им
немедленно лосланы к месту происшествия. Но, встретившись по пути
с восставшими гренадерами, также направлявшимися на
Сенатскую площадь, Сухозанет, не будучи уверен в надежности
артиллеристов, задержал движение батареи якобы для того,
чтобы привести в порядок строй. «Под этим предлогом,—
пишет Сухозанет,— пропустил я толпу бунтовщиков мимо себя
и отстал от них».
Пушки могли быть повернуты в противоположную сторону,
и некоторые из находившихся на площади членов тайного
общества это, очевидно, понимали. По свидетельству декабриста
А. П. Беляева, в тот момент, когда стали выставлять против
каре орудия, находившийся на площади А. О. Корнилович
сказал ему: «Вот теперь надо идти и взять орудия»; «но за
отсутствием вождей,— добавляет тот же Беляев,— никто не решился
двинуть восставших на пушки». Между тем, судя по
настроению солдат-артиллеристов, вряд ли в этом случае восставшие
встретили бы серьезное сопротивление.
Среди артиллеристов имел даже место случай отказа
стрелять «по своим». Об этом свидетельствует ряд современников.
«Когда, наконец, решено было прибегнуть к картечи,—
сообщает в своих записках Голицын,— то государь скомандовал:
216

«первая», а Бакунин, командовавший двумя первыми орудиями,
подхватил команду: «пли», но, увидев, что после команды
«первая пли» номер с пальником замялся и не наложил
пальника на трубку, подскочил к нему с энергическим словом: «Что
ты?» — «Ваше благородие — свои»,— тихо отвечал номер с
пальником. После этого Бакунин выхватил у солдата пальник,
«сам нанес его на трубку и произвел первый выстрел». «Первая
пушка грянула, картечь рассыпалась,— вспоминает последний
эпизод памятного дня 14 декабря Н. А. Бестужев.— Одни пули
ударили в мостовую и подняли рикошетом снег и пыль
столбами, другие вырвали несколько рядов из фронта, третьи с визгом
пронеслись над головами и нашли свои жертвы в народе,
лепившемся между колоннами Сенатского дома и на крышах
соседних домов».
Из трех орудий, расположенных около угла здания
Адмиралтейства, было сделано подряд несколько выстрелов
картечью прямо в колонны, вспоминает генерал И. А. Сухозанет.
«Орудия наводить не было надобности, расстояние было
слишком близкое». После второго выстрела толпа восставших
дрогнула и побежала. Некоторые побежали вдоль Английской
набережной, надеясь прорваться через фронт расположенных здесь
частей. Другие через гранитную набережную бросились на Неву,
чтобы по льду перебраться на противоположный берег. Многие
пытались прорваться к Адмиралтейскому каналу, где были
расположены части Семеновского полка. Некоторые искали
спасения от артиллерийских залпов в узкой Галерной улице.
Но спастись удалось немногим. По Английской набережной
восставших преследовали конногвардейцы. Бросившиеся на лед
попали здесь под новый обстрел орудий.
По приказанию Николая, как свидетельствует Корф,
артиллерия «взялась за передки и двинулась к памятнику Петра
Великого, где, снявшись, сделала еще два выстрела, по скопищу,
начинавшему было снова выстраиваться в некотором порядке
на льду Невы».
Помимо значительного числа жертв от орудийных снарядов,
много участников восстания погибло в полыньях, которые
образовались на Неве в результате артиллерийского обстрела.
Стреляли и вдоль Галерной улицы, где искала спасения
часть декабристов. Преследованию отступающих, писал
Н. А. Бестужев, «император предпочел... стрельбу по длинной
улице. Картечь догоняла лучше, нежели лошади... Мертвые
тела солдат и народа валились и валились на каждом шагу;
солдаты забегали в дома, стучались в ворота, старались
спрятаться между выступами цоколей, но картечь прыгала от стен
в стены и не щадила ни одного закоулка». Артиллерийскими
выстрелами были встречены и те из декабристов, которые
попытались прорваться к Адмиралтейскому каналу.
Какие-то попытки организовать отпор и даже спасти
положение и в угот момент отступления делались некоторыми
14 2290
217

декабристами. О них в своих мемуарах рассказывают Михаил
и Николай Бестужевы.
По середине Невы, писал М. А. Бестужев, «я остановил
солдат и с помощью моих славных унтер-офицеров начал
строить густую колонну, с намерением идти по льду Невы до самой
Петропавловской крепости и занять ее. Если бы это удалось—
мы бы имели прекрасное point d'appui', куда бы могли
собраться все наши, и оттуда мы бы могли с Николаем начать
переговоры при пушках, обращенных на дворец. Я уже успел
выстроить три взвода, как зазвучало ядро, ударившее в лед
и прыгая рикошетом вдоль реки. Я оборотился назад, чтобы
посмотреть, откуда палят, и по дыму из орудий увидел
батарею, поставленную около середины Исаакиевского моста.
Я продолжал строить колонну, хотя ядра вырывали из нее то
ряд справа, то слева... Уже достраивался хвост колонны, как
вдруг раздался крик: «тонем!» Я увидел огромную полынью,
в которой барахтались и тонули солдаты. Лед под тяжестью
собравшихся людей и разбиваемый ядрами не выдержал и
провалился. Солдаты бросились к берегу Невы, к самой Академии
художеств».
А. Е. Пресняков в монографии «14 декабря 1825 г.»
совершенно справедливо усмотрел в этом описании ряд
несообразностей, в частности в отношении расположения батареи на
Исаакиевском мосту. Но сам факт попытки предпринять какие-
то меры в момент отступления не вызывает сомнения.
О попытке организовать отпор на Галерной улице Н. А.
Бестужев писал: «За нами двинули эскадрон конной гвардии,
и когда при входе в узкую Галерную улицу бегущие
столпились, я достиг до лейб-гренадер, стрелявших сзади, и сошелся
с братом Александром; здесь мы остановили несколько
десятков человек, чтобы в случае натиска сделать отпор и защитить
отступление». Но и эта попытка вследствие артиллерийской
стрельбы окончилась неудачей.
«Петербург представлял,— писал декабрист А. П. Беляев,—
город после штурма. Всю ночь были разложены костры.
Войска были распущены по своим частям; конные патрули целыми
отрядами разъезжали по улицам». «Всю ночь,— рассказывает
В. И. Штейнгель,— убирали раненых и убитых и обмывали
с площади пролитую кровь». «Но со страниц неумолимой
истории,— добавляет он,— пятна этого рода не выводимы».
1 Точку опоры.

ВОССТАНИЕ НА УКРАИНЕ
Южное общество накануне восстания. Разгром Туль
чинской управы. Восстание Черниговского полка
Слухи о болезни Александра I, а затем сообщение о его
смерти не могли не поставить Южное общество перед
необходимостью пересмотра сроков и планов восстания.
До этого момента южане в соответствии с достигнутой
с Северным обществом договоренностью строили свои расчеты
на возможности начать восстание летом 1826 г. План,
разработанный руководителями Васильковской управы и одобренный
П. И. Пестелем, предусматривал создание трех центров
восстания: в Петербурге, в 1-й и во 2-й армиях '.
Петербургу, т. е. Северному обществу, а на этом моменте
особенно настаивал Пестель, отводилось решающее место в
государственном перевороте, и именно здесь должно было быть
провозглашено временное правление.
Восставшие войска 1-й армии, пополняясь в процессе
движения новыми силами, должны были направиться к Москве.
2-я армия должна была остаться на юге, имея своим центром
Киев. Впоследствии, уже во время допросов, Пестель
утверждал, что эта группа войск, которая должна была находиться
под его начальством, являлась бы пограничной и притом
бездействующей.
Однако это утперждение весьма далеко от истины. На 2-ю
армию, как и на 1-ю, также возлагались в высшей степени
сложные и ответственные задачи. Именно 2-я армия должна
была поддерживать революционное движение в Польше и
противодействовать войскам Константина в случае его попыток
направиться к Петербургу. Расположенная недалеко от
1 Черниговский полк, подполковником которого являлся С. И.
Муравьев-Апостол, входил в 1-ю армию. Вятский полк, которым командовал
П. И. Пестель, входил во 2-ю армию.
219

западной границы 2-я армия могла бы также выступить в
защиту революции в случае интервенции со стороны
иностранных государств.
Ноябрьские события 1825 г., естественно, нарушили все эти
замыслы, строившиеся на возможности согласованных
действий Севера и Юга летом 1826 г. Всячески стремясь не упустить
благоприятные возможности, П. И. Пестель решает начать
восстание во 2-й армии, рассчитывая при этом на поддержку
частей 1-й армии.
1 января 1826 г. Вятский полк должен был нести караул
в главной квартире 2-й армии. Этим Пестель и решил
воспользоваться с целью ареста высшего командования, что должно
было полностью деморализовать на юге правительственную
сторону и лишить ее возможности оказать какое-либо
сопротивление восставшим. Теперь необходимо было, по мнению Пестеля,
действовать смело и решительно, вне зависимости от тактики
и возможностей Северного общества, ибо, помимо
благоприятной обстановки, создавшейся в связи со смертью Александра,
южане имели все основания предполагать, что их организация
раскрыта и находится накануне разгрома.
Общество действительно было раскрыто. Густая сеть
провокаций, опутавшая южную организацию, привела к аресту
Пестеля еще до того момента, когда он успел возглавить
предполагаемое выступление. Сведения о тайном обществе во 2-й
армии правительство получило разновременно из трех источников.
Первые сведения общего характера были представлены
унтер-офицером 3-го Украинского уланского полка Шервудом
в начале июля 1825 г. Получив задание продолжать
наблюдение, Шервуд 18 ноября, за день до смерти Александра,
отправил новое донесение. Здесь уже были названы П. И. Пестель,
А. П. Юшневский и др., а в начале декабря в дополнительном
сообщении фигурировали братья Муравьевы-Апостолы
и С. П. Трубецкой. Таким образом, сведения Шервуда, хотя он
начал свою деятельность еще в июне 1825 г., могли быть в
конечном счете использованы лишь в декабре, уже после смерти
Александра.
Второй источник сведений о Южном обществе — начальник
южных военных поселений граф Витт. Действовал он при
помощи помещика А. К. Бошняка, которому удалось проникнуть
в среду членов Каменской управы и получить некоторые
сведения о Южном обществе.
Бошняк начал свою деятельность еще в апреле 1825 г., но
только во второй половине октября, когда в руках
правительства уже были шервудовские материалы, Витт смог сообщить
некоторые данные о Каменской управе. Им были названы
Муравьевы-Апостолы, Бестужевы, Пестель и др. Ему было
предложено продолжать свои наблюдения. Наконец, 1 декабря
И. И. Дибич получил от командира 3-го пехотного корпуса
генерала Рота еще один донос, который заставил активизиро-
220

вать принятие решительных мер, несколько задержанных в
связи со смертью Александра. Это был донос капитана Вятского
полка Майбороды.
Донесение Майбороды, написанное 25 ноября 1825 г., было
особенно ценным, ибо этот человек действительно располагал
сведениями, касавшимися самого центра подготовляемого
восстания. Майборода был принят в общество П. И. Пестелем
в 1824 г., но на донос он решился лишь в конце 1825 г., ибо,
растратив казенные деньги, опасался предания суду. Указав на
Пестеля, как на непосредственного руководителя Южного
общества, Майборода сообщил и о наличии «Русской правды».
В итоге П. И. Пестель, как мы видели, назван был
руководителем организации в трех документах — в донесениях
Шервуда, Витта и Майбороды. Совершенно естественно, что
ликвидацию организации решено было начать с него. С этой целью
в Тульчнн был командирован генерал-адъютант А. И.
Чернышев, который совместно с командующим 2-й армией графом
П. X. Витгенштейном и начальником его штаба графом
Киселевым разработали план действий.
Чтобы не вызвать подозрения у Пестеля и не дать ему
уничтожить свои документы, решено было вызвать его в Тульчин,
но не одного, а совместно с командованием бригады, куда
входил и Вятский полк. Здесь, в Тульчине, дежурный генерал
должен был арестовать Пестеля, а тем временем разминувшиеся
в пути с П. И. Пестелем А. И. Чернышев и П. Д. Киселев
должны были произвести в Линцах, на его квартире, тщательный
обыск с целью обнаружения «Русской правды».
13 декабря 1825 г. Пестель был арестован. В период
пребывания его под стражей в Тульчине члену тайного общества
Волконскому удалось случайно остаться с ним наедине и
обменяться несколькими фразами.
Описывая в «Записках» свое свидание с П. И. Пестелем,
С. Г. Волконский приводит ряд интересных деталей. «Возвра-
тясь на квартиру, где я остановился, и зная, что Пестель
находится у дежурного генерала Байкова, я решил,— пишет
Волконский,— попытаться свидеться с Пестелем и под предлогом
переговоров о продовольствии дивизии совершенно неожиданно
для Байкова взошел к нему и застал его пьющим чай с
Пестелем... Приказали закладывать дрожки; вдруг внезапно прибыл
фельдъегерь из Таганрога, и для получения депеш Банков
должен был идти в соседнюю комнату, но не спускал глаз ни
с меня, ни с Пестеля. В этот промежуток я тихим голосом
сообщил Пестелю, что на него сделал донос Майборода... На это
Пестель так же вполголоса сказал: «Смотри — ни в чем не
сознавайся. Я же, хоть и жилы мне будут тянуть пыткой, ни в чем
не сознаюсь...» Тут вернулся Байков, и мой разговор с
Пестелем невольно прекратился».
Первые допросы Пестеля, равно как и других арестованных
членов Тульчинской управы, ничего следствию не дали. Все
они упорно отрицали за собой какую бы то ни было вину. Ника-
221

ких материалов не дал и обыск у Пестеля, на который
возлагалось множество надежд.
Дело в том, что приезд Чернышева в Тульчин не мог,
конечно, пройти мимо внимания членов тайного общества. «Русская
правда» была спрятана, а остальные документы уничтожены.
Есть основание предполагать, что во время своего
кратковременного свидания с Волконским Пестель дал указание не
отказываться от ранее намеченных планов восстания. С. Г.
Волконский в своих показаниях сообщает, что в ответ на его
обращение: «Не теряйте мужества», арестованный Пестель ему
ответил: «Не бойтесь. Вы сами не слабейте....» Этот призыв «не
слабеть» вряд ли можно толковать иначе, как совет ни в коем
случае не отказываться от задуманного.
Вслед за Пестелем были арестованы Юшневский, Крюков
и другие члены Тульчинской управы, которая тем самым
оказалась фактически разгромленной. Каменская же управа была,
во-первых, малочисленной, и, во-вторых, значительную часть ее
членов составляли отставные, лишенные связи с солдатами.
Имевшиеся вначале у членов этой управы надежды на
возможность опереться на военные поселения не оправдались,
поскольку выяснилась провокационная роль начальника южных
поселений графа Витта. Что касается Волконского, командовавшего
бригадой, то и у него никаких средств начать восстание не
было, ибо под его начальством из членов тайного общества
служил лишь один офицер.
Таким образом, из трех управ только Васильковская управа
располагала необходимыми средствами для реализации планов
Южного общества.
25 декабря, когда С. И. Муравьев-Апостол с целью
подготовки к действиям находился в Житомире, он узнал
подробности событий 14 декабря в Петербурге. Приблизительно в это
же время о восстании на Сенатской площади узнали и другие
члены общества, собравшиеся в Василькове. Принятое решение
об активном выступлении не было поколеблено и сведениями
о неудаче в Петербурге.
Дальнейшее промедление, однако, становилось
невозможным. В ночь с 25 на 26 декабря членам тайного общества стало,
очевидно, что раскрыта и Васильковская управа. В эту ночь
в Васильков к командиру Черниговского полка полковнику
Г. И. Гебелю приехал жандармский офицер с приказом
арестовать С. И. Муравьева-Апостола.
Этот приезд не мог быть скрыт от членов тайного общества,
находившихся в Василькове. Большинство из них по случаю
рождественских празднеств было приглашено к Гебелю с гости
л лично видело, как приехавший жандарм увел куда-то их
командира. Что касается цели его приезда, то она также сразу
стала очевидной. Гебель отправился на квартиру к С. И.
Муравьеву-Апостолу, где от ночевавшего там М. П. Бестужева-
Рюмина узнал, что хозяин находится в Житомире. Утром 26-го
222

Гебель решил выехать на поиски С. Муравьева-Апостола. Для
того чтобы предупредить Муравьева о грозящей ему опасности,
члены Южного общества решили направить к нему Бестужева-
Рюмина. Оставшиеся в Василькове деятельно принялись за
подготовку к выступлению.
М. П. Бестужеву-Рюмину удалось опередить Гебеля и,
нагнав С. И. Муравьева в Любаре, предупредить его о грозящей
опасности. Сюда в Любарь С. И. Муравьев-Апостол заехал для
того, чтобы встретиться с членом тайного общества Артамоном
Муравьевым и сообщить ему о готовящемся выступлении.
Узнав от М. П. Бестужева-Рюмина о раскрытии Васильковской
управы, С. И. Муравьев-Апостол хотел уже здесь, в Любаре,
поднять восстание Ахтырского гусарского полка, которым
командовал Артамон Муравьев. Но перепуганный Артамон
Муравьев изменил данному слову и категорически отказался
выступить, ограничившись неопределенными обещаниями в
дальнейшем поддержать восставших.
Таким образом, первая попытка перейти к активным
действиям уже в Любаре сорвалась. Но неудача не обескуражила
руководителей Васильковской управы. Направляясь в сторону
Василькова, Сергей Муравьев-Апостол в сопровождении:
М. П. Бестужева-Рюмина и своего брата Матвея 28 декабря
достигли с. Трилесы. До Василькова оставалось еще около-
45 верст. Здесь, в Трилесах, квартировала 5-я мушкетерская
рота Черниговского полка, которой командовал член тайного-
общества поручик А. Д. Кузьмин. Опасаясь быть опознанным,
С. И. Муравьев-Апостол и его спутники, достигнув Трилес,
остановились в квартире Кузьмина. Хозяина дома не было; он все-
еще оставался в Василькове. Бестужев-Рюмин, не задерживаясь
в Трилесах, решил отправиться в расположенные вблизи Радо-
мысль и Брусилов, где проживали некоторые из членов
Южного общества. Под утро он предполагал возвратиться обратно.
Тем временем С. И. Муравьев-Апостол, написав записку
поручику А. Д. Кузьмину, отправил ее в Васильков с одним из
солдат 5-й роты. В этой записке С. Муравьев сообщал о своем
местонахождении и просил группу членов тайного общества
прибыть к нему. Вызов членов тайного общества, и в первую
очередь Кузьмина, командира квартировавшей в Трилесах роты,
дает некоторое основание предполагать, что именно здесь
С. И. Муравьев-Апостол рассчитывал начать восстание.
Между тем почти вслед за Муравьевым-Апостолом и era
спутниками в Трилесы приехал Гебель. Г. И. Гебель, который
еще 26 декабря утром отправился из Василькова в
сопровождении двух жандармских офицеров на поиски Сергея Муравьева,
уже третий день скакал безуспешно по его следам. Был он:
в Житомире, где узнал, что Муравьевы отправились в Любарь.
Был и в Любаре, где узнал, что Муравьевы направились в Бер-
дичев.
Остановившись в Трилесах, Гебель, не подозревая, что*
223

и Сергей Муравьев избрал эту деревню для остановки, зашел
на квартиру Кузьмина, где застал к величайшему своему
удивлению братьев Муравьевых.
Узнав от денщика А. Д. Кузьмина об ожидаемом под утро
возвращении Бестужева-Рюмина, Гебель и жандармский
офицер, объявив братьям Муравьевым об аресте, благодушно
расположились в квартире Кузьмина.
Рано утром 29 декабря в Трилесы приехали вызванные
С. И. Муравьевым-Апостолом офицеры Черниговского полка.
Первыми, по свидетельству Муравьева, прибыли Кузьмин и Су-
хинов, несколько позже Соловьев и Щепилло. Все четверо были
полны решимости. Вопрос о восстании решен был
окончательно. В случае же ареста С. И. Муравьева-Апостола
рассчитывали освободить его силой.
Увидев дом Кузьмина, окруженный часовыми, черниговцы
прекрасно поняли создавшееся положение. Кузьмин и Сухинов
смело вошли в квартиру, где находился Гебель с
арестованными. Внезапное появление этих офицеров не могло не вызвать
некоторого подозрения у Гебеля, хотя внешне он всячески
старался этого не обнаружить. В резкой форме Гебель сделал
выговор Кузьмину за самовольную отлучку, Сухинову — за
несвоевременный отъезд к месту нового назначения в
Александрийский гусарский полк, куда он был переведен из Черниговского
полка.
Очень важные данные об этом моменте, предшествующем
началу открытого выступления, сообщает в своих показаниях
С. И. Муравьев-Апостол. Когда началась словесная перепалка
прибывших офицеров с Гебелем, «Кузьмин,— рассказывает
С. Муравьев,— подошел к брату, спросил его, что делать, на это
брат отвечал ему: «Ничего». А я на такой же вопрос Кузьмина
отвечал: „Избавить нас"». Это заявление не может быть
расценено иначе, как приказ главы Васильковской управы
приступить к активным действиям, и Кузьмин поспешил к караулу,
чтобы объявить солдатам о восстании.
Нет сомнения, что арест и освобождение С. И. Муравьева-
Апостола ускорили начало выступления Васильковской управы,
но не эти события его определили. Вопрос о восстании, как мы
уже отмечали, был решен бесповоротно еще раньше, и первые
попытки реализации этого плана были сделаны еще в Любаре.
Но то, что не удалось осуществить там, с успехом было
осуществлено в Трилесах.
Гебель путем угроз пытался предотвратить начинавшееся
восстание. Тогда офицеры-черниговцы нанесли Гебелю
несколько штыковых ран, после чего он поспешил скрыться,
добравшись вскоре до Василькова. Бежал и
жандармский офицер.
Отдав распоряжение командиру 5-й роты Кузьмину собрать
своих подчиненных и направиться в селение Ковалевку,
расположенное на дороге в Васильков, Сергей Муравьев поспешил
224

и сам туда. В Ковалевке он вызвал к себе нескольких унтер-
офицеров и фельдфебеля дислоцировавшейся там 2-й
гренадерской роты Черниговского полка для того, чтобы выяснить, в
какой степени можно рассчитывать на присоединение этой роты
к восставшим. Получив положительный ответ, Муравьев
распорядился созвать солдат. На вопрос, чувствуют ли они довольно
мужества, чтобы отважиться на столь смелый и великий
подвиг, гренадеры, по свидетельству И. И. Горбачевского,
единодушно изъявили свое согласие и отвечали положительно.
Солдатам 2-й гренадерской роты было приказано готовиться к
походу.
Вечером в Ковалевку вступил А. Д. Кузьмин с 5-й
мушкетерской ротой и остановился здесь на ночевку. Утром 30-го из
Ковалевки в направлении к Василькову уже выступили две
роты Черниговского полка.
Во главе восставших рот кроме С. И. Муравьева-Апостола
теперь находился и М. П. Бестужев-Рюмин. Отлучившись из
Трилес 28 декабря, еще до начала активных действий, с целью
связаться с проживавшими в окрестных районах членами
тайного общества, он в момент движения к Василькову
присоединился к восставшим.
Обо всем случившемся в Трилесах в Василькове уже было
известно. Здесь ожидали прихода восставших и приняли
некоторые меры предосторожности. Майор Трухин, который теперь
командовал невосставшей частью Черниговского полка,
увеличил в городе караулы и отдал распоряжение о сборе в
Васильков всех остальных рот.
Прибывшие в город офицеры Черниговского полка Соловьев
и Щепилло немедленно были арестованы как участники
восстания. Командование Черниговского полка намеревалось оказать
у Василькова упорное сопротивление двум восставшим ротам,
рассчитывая на их полный разгром.
Но во второй половине дня 30 декабря 1825 г. авангард
восставших под командою Сухинова, не встретив никакого
сопротивления, вступил в город. Восставшие направились к
центральной городской площади. Сюда во главе с недавно арестованным
Соловьевым явились расположенные в Василькове роты
Черниговского полка.
Ночь восставшие провели в Василькове. В вечернем приказе
предложено было всем ротам собраться на площади на
следующий день утром. «Ночь с 30 на 31 декабря,— как
свидетельствует И. И. Горбачевский,— проведена в приготовлениях к
походу. Каждый занимался своим делом, забывая опасность;
деятельность и усердие членов общества были беспримерны; они
старались одушевить солдат новым мужеством и поддержать
бодрость их духа... Сами солдаты в приготовлении к походу
показывали не менее ревности: ружья, патроны и вся амуниция
были осмотрены с величайшим тщанием, и все недостатки были
исправлены».
225

Теперь, когда подавляющая часть полка была на стороне
декабристов, надлежало решить вопрос о плане дальнейших
действий. Муравьев считал необходимым получить некоторые
данные о положении в Киеве и дождаться обещанной помощи
•со стороны тех частей, которые были расположены
непосредственно в районе восстания. Это и повлекло за собою принятие
решения о движении на Брусилов.
Движение на Брусилов не предрешало вопроса о выборе
■окончательного варианта плана. Возможность движения как на
Киев, так и на Житомир полностью сохранялась. Терялось лишь
столь драгоценное в условиях каждого восстания время,
упускалась инициатива.
В Киев с письмом Муравьева-Апостола был послан
прапорщик Мозалевский, с возвращением которого должен был
окончательно оформиться план действия. «Из Брусилова,—
рассказывал С. Муравьев,— я мог одним переходом придти в Киев,
«если бы получил... удовлетворительный ответ, в противном же
■случае я находился в расстоянии одного перехода от
Житомира».
Движение на Житомир имело, с точки зрения Муравьева,
также целый ряд выгод. В 8-й пехотной дивизии,
расположенной за Житомиром, служили многие из членов Южного
общества и Общества соединенных славян. Здесь же находились
и солдаты нескольких рот старого Семеновского полка, на
сочувствие которых Муравьев рассчитывал.
31 декабря в 12 часов дня Муравьев собрал солдат на
площадь. По его приказу полковой священник прочел перед
фронтом «Православный катехизис». Этот агитационный документ,
написанный в форме вопросов и ответов, сочинен был Сергеем
Муравьевым-Апостолом и Михаилом Бестужевым-Рюминым.
После чтения катехизиса восставшие черниговцы
отправились в брусиловском направлении к Мотовиловке. Вечером роты
Черниговского полка вступили в это местечко. Переночевав
в Мотовиловке, восставшие не двинулись, однако, дальше.
Была объявлена «по случаю нового года» дневка.
В распоряжении Муравьева здесь было уже около тысячи
■человек. В Василькове к двум приведенным Муравьевым ротам
присоединились еще три — 3, 4 и 6-я мушкетерские. 1 января
утром в Мотовиловку поручик Быстрицкий привел 2-ю
мушкетерскую роту, которая с готовностью присоединилась к
восставшим.
Правда, здесь Муравьев-Апостол рассчитывал присоединить
к восставшим 1-ю мушкетерскую и 1-ю гренадерскую роты,
которые были сюда вызваны из д. Снеринки — места их
постоянного квартирования. Но на предложение Муравьева-Апостола
поддержать своих товарищей солдаты этих рот ответили
молчанием. Поняв, что на этих людей рассчитывать невозможно, он
предложил им вернуться в свои казармы.
1 января —день, проведенный восставшими в Мотовиловке,
226

наряду с единичными фактами предательства делу восстания —
продемонстрировал и подлинную преданность той борьбе,
которая начата была черниговцами. Покинули восставших и
некоторые офицеры, вначале примкнувшие к движению, но теперь
усомнившиеся в успехе.
Но наряду с этим как солдаты, так и руководители
восстания имели возможность в этот же день убедиться в том
сочувствии, которое встречает их борьба со стороны украинских
крепостных крестьян. Вот что рассказывает об этом знаменитом
эпизоде в своих воспоминаниях И. И. Горбачевский: «Объезжая
караулы, Муравьев был окружен народом, возвращавшимся из
церкви. Добрые крестьяне радостно приветствовали его с новым
годом, желая ему счастья повторяли беспрестанно: „Да поможе
тебе бог, добрый наш полковник, избавитель наш"». Крестьяне
«радушно принимали его солдат, заботились о них и снабжали
их всем в избытке, видя в них не постояльцев, а защитников».
2 января утром восставший полк оставил Мотовиловку, взяв
направление на Белую Церковь, а не на Брусилов, как это
предполагалось раньше.
Вопрос о выборе Киевского или Житомирского направления
должен был быть разрешен, как мы уже знаем, в Брусилове.
Но, остановившись на ночевку в Мотовиловке, Муравьев, судя
по некоторым данным, утром 2 января мог получить сведения,
что движение на Брусилов не только не безопасно, но при
создавшихся условиях совершенно бесцельно.
2 января утром в Мотовиловку приехал офицер
Черниговского полка Маевский. Ночью он был в д. Бишово,
расположенной между Мотовиловкой и Брусиловым, где квартировала
одна из рот Кременчугского полка, на присоединение которого
рассчитывал Муравьев, двигаясь в брусиловском направлении.
Маевский сообщил, что в Кременчугском полку царит
полное спокойствие. Возможно, что ему стало известно и о наличии
приказа командующего 3-м корпусом генерала Рота о
концентрации Кременчугского и Алексопольского полков, на которые
С. И. Муравьев-Апостол также рассчитывал, в окрестностях
Житомира.
Отсутствие какого бы то ни было брожения в
Кременчугском полку и вообще возможность вывода этих полков, а
следовательно, и замена их другими заставили Муравьева
приостановить дальнейшее движение на Брусилов, а тем самым и на
Житомир. Одновременно с этим рухнули надежды, которые
возлагались на связь с Киевом.
Хотя Мозалевский из Киева должен был прибыть в
Брусилов, но Муравьев рассчитывал, что, не найдя по возвращении
восставших в назначенном месте, Мозалевский, выяснив
местонахождение черниговцев, конечно, приедет в Мотовиловку.
Но 1 января, в тот день, когда Муравьев-Апостол с таким
нетерпением ждал возвращения своего посланца, Мозалевский
227

в момент выезда из Киева был арестован. Ничего не зная
о судьбе Мозалевского, Муравьев, однако, понял, что
движение на Киев столь же не осуществимо, как и движение на
Житомир через Брусилов. «2 января,— рассказывал С. И.
Муравьев-Апостол на следствии,— не имея никаких известий о Моза-
левском и заключив из сего, что он взят или в Киеве, куда,
следственно, мне идти не надобно, или в Брусилове, я решился
двинуться на Белую Церковь, где предполагал, что меня не
ожидают, и где надеялся не встретить артиллерии».
В Белой Церкви Муравьев-Апостол рассчитывал на
присоединение 17-го егерского полка. Еще в Василькове к Муравьеву
приезжал один из офицеров этого полка и обещал от имени
своих товарищей всяческую помощь черниговцам. В 4 часа дня
2 января Черниговский полк занял д. Пологи, расположенную
в 15 верстах от Белой Церкви.
Дальнейшее движение требовало выяснения обстановки
в этом местечке, ибо сведения о сочувствии восстанию в 17-м
егерском полку были получены несколько дней назад, еще во
время пребывания в Василькове. Однако известия населения,
подтвержденные разведкой Сухинова, были весьма
неутешительны.
17-й егерский полк был выведен из Белой Церкви и
отправлен в неизвестном направлении. Движение на Белую Церковь
в данных условиях было бессмысленным и вдобавок далеко не
безопасным.
3 января 1826 г. Черниговский полк оставил Пологи и
направился вновь на Ковалевку и Трилесы, откуда он начал свое
движение, намереваясь дойти до Житомира.
Во второй половине дня на пути из Ковалевки в Трилесы
Черниговский полк внезапно был обстрелян картечью. Это был
отряд генерала Гейсмара, посланный для разгрома чернигов-
цев. «Первый картечный выстрел,— рассказывает И. И.
Горбачевский,— ранил и убил несколько человек. С.
Муравьев-Апостол хотел вызвать стрелков; новый выстрел ранил его в
голову, поручик Щепилло и несколько рядовых пали на землю
мертвыми. С. Муравьев стоял как бы оглушенный: кровь текла
по его лицу. Он собрал все свои силы и хотел сделать нужные
распоряжения, но солдаты, видя его окровавленным,
поколебались: первый взвод бросил ружья и рассыпался по полю; второй
следовал его примеру; прочие, становясь сами собою, кажется
готовились дорого продать свою жизнь. Несколько метких
картечных выстрелов переменили их намерение... Мужество солдат
колебалось: Сухинов, Кузьмин и Соловьев употребили все
усилия к возбуждению в них прежних надежд и бодрости... но все
было тщетно. Вид убитых и раненых, отсутствие С. Муравьева
нанесли решительный удар мужеству восставших черниговцев:
они, бросив ружья, побежали в разные стороны».
Шесть дней миновало с того момента, как восстала 5-я
мушкетерская рота Черниговского полка. Для подавления этого
228

движения были приведены в боевую готовность почти все
воинские части, располагавшиеся в южных районах страны.
Командующий 1-й армией предписывал «тем войскам,
которые не наряжены для печального шествия (т. е. для
сопровождения тела Александра I, перевозившегося из Таганрога в
Петербург.— С. О.), быть готовым к выступлению с патронными
ящиками и артиллерией». Но вся сложность положения
заключалась в том, что командование не было вполне уверено в
надежности этих частей. Оно опасалось, что к черниговцам
присоединятся части, направляемые для их разгрома и что
движение не удастся локализовать в том небольшом районе, где оно
началось.
Однако восстание все же удалось подавить сравнительно
легко. За эти шесть дней не намного возросла численность
восставших и невелик был путь, ими пройденный. Из Трилес 29
декабря выступила одна рота, в Трилесы 3 января возвращались
шесть рот все того же Черниговского полка. В маршруте
движения восставших повторяются названия одних и тех же
населенных пунктов. Руководители движения думали о походе на
Киев, они стремились к Житомиру или в крайнем случае'к
Белой Церкви, а в то же время, в сущности, так и не вышли из
района мелких поселков, где был расположен Черниговский
полк.
В чем же причины неудачи восстания Черниговского полка?
Общие причины неудачи восстания в Петербурге,
продолжавшегося несколько часов, и восстания на юге,
продолжавшегося несколько дней, совершенно тождественны. И там,
и здесь мы наблюдаем полное игнорирование основных
принципов, обеспечивающих успех вооруженного восстания.
В статье «Советы постороннего», написанной накануне
Великой Октябрьской социалистической революции, В. И. Ленин,
основываясь на опыте вооруженных восстаний прошлого,
подытоженном еще К. Марксом, указывал на пять правил, ко
торые необходимо выполнять, стремясь к победе:
«1) Никогда не играть с восстанием, а, начиная его, знать
твердо, что надо идти до конца.
2) Необходимо собрать большой перевес сил в решающем
месте, в решающий момент, ибо иначе неприятель, обладающий
лучшей подготовкой и организацией, уничтожит повстанцев.
3) Раз восстание начато, надо действовать с величайшей
решительностью и непременно, безусловно переходить в
наступление. «Оборона есть смерть вооруженного восстания».
4) Надо стараться захватить врасплох неприятеля, уловить
момент, пока его войска разбросаны.
5) Надо добиваться ежедневно хоть маленьких успехов
(можно сказать: ежечасно, если дело идет об одном городе),
поддерживая, во что бы то ни стало, "моральный перевес"»*.
'Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 34, с. 383.
229

Анализируя восстание Черниговского полка, мы наблюдаем
совершенно противоположные явления. Правда, черниговцы «не
играли» с восстанием и, начав его, стремились «идти до конца».
Но это стремление «идти до конца» носило субъективный
характер в том смысле, что большинство участников восстания смело
глядело в глаза смерти и во имя собственного спасения не
предавало общие интересы.
Но объективно руководители восстания Черниговского полка
«до конца» не шли, ибо в условиях вооруженного восстания
«идти до конца» означает не только решимость отдать свою
жизнь, но и использование в ходе движения всех имеющихся
возможностей для победы.
Они не создали «перевеса сил», хотя для этого в начале
восстания имелись достаточные предпосылки. Об этом можно
судить и по тому беспокойству за свои части, которое
проявлялось командованием 1-й армии. Оказавшись изолированными,
черниговцы не смогли нанести удар в решающем месте,
каковым мог быть лишь крупный центр — или Киев, или Житомир.
В решающее время, пока противник был еще
деморализован, и в решающем месте их не оказалось. В результате того,
что действия восставших носили не наступательный, а
выжидательный, т. е. оборонительный, характер, момент был упущен,
противник врасплох захвачен не был.
Моральное состояние восставших с каждым днем,
естественно, ухудшалось. Подъем первых дней сменился благодаря
пассивной тактике и безрезультатному перемещению в одном
районе естественной депрессией.
Было бы неверным неудачу восстания Черниговского полка
объяснять только теми ошибками, которые были допущены
руководством в ходе самого движения. В. И. Ленин в своих
работах не раз указывал как на революционную сущность, так и на
классовую ограниченность движения декабристов.
Одним из проявлений дворянской ограниченности
декабристов была ставка на военное восстание, не опирающееся на
широкое массовое движение.
«Особенно интересно сравнить,— писал В. И. Ленин,—
военные восстания в России 1905 года с военным восстанием
декабристов в 1825 году. Тогда руководство политическим движением
принадлежало почти исключительно офицерам, и именно
дворянским офицерам; они были заражены соприкосновением с
демократическими идеями Европы во время наполеоновских войн.
Масса солдат, состоявшая тогда еще из крепостных крестьян,
держалась пассивно»1.
Отказ накануне восстания некоторых офицеров, связанных
с тайным обществом, поддерживать своими силами черниговцев,
или их преждевременный арест неминуемо при пассивности
солдатской массы, остававшейся вне поля зрения декабристов,
означал, что часть, в которой данный офицер служил, не только
'Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 30, с. 318.
230

не примет участия в движении, но и сможет быть использована
для его подавления.
Непосредственно столкнувшись в Мотовиловке с
сочувственным отношением крепостных крестьян, сообщив им, что борются
они «за волю», руководители восстания, однако, не приняли
никаких мер для того, чтобы привлечь крестьян к активному
участию в движении. А ведь к этому имелись все предпосылки,
и не случайно в 1826—1827 гг. Украина, и в частности район,
где проходил Черниговский полк, стала ареной активных
крестьянских выступлений.
Из 579 человек, привлеченных учрежденной 17 декабря
1825 г. комиссией к следствию по делу о восстании в Петербурге
и на юге, признаны были виновными 289 человек. Свыше ста
человек из этого числа по личному приказу Николая I были
отданы под надзор полиции, переведены в кавказские полки.
Часть умерла во время следствия. Другие в количестве 131
человека были преданы Верховному уголовному суду.
В зависимости от степени виновности подсудимые были
разбиты на 11 разрядов, а 5 человек были выделены вне их. В эту
группу вошли К.. Ф. Рылеев, П. И. Пестель, С. И.
Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский, которые были
приговорены к четвертованию, впоследствии замененному
повешением. Остальные были приговорены к каторжным работам,
разжалованию в солдаты и прочим видам наказания.
Солдаты Черниговского, Московского и других полков,
матросы гвардейского экипажа судились особо. Часть из них была
приговорена к шпицрутенам через тысячу человек 12 раз и
затем к каторжным работам, некоторые к меньшему количеству
шпицрутенов и опять-таки к каторжным работам; основная
масса, в составе сводно-гвардейского полка и других полков,
переведена была на Кавказ.
Для последующих поколений декабристы были знаменем
борьбы, ибо с высоты своих виселиц они, по словам А. И.
Герцена, разбудили душу нового поколения. «Эпоха,— писал
В. И. Ленин,— крепостная (1827—1846 гг.) —полное
преобладание дворянства. Это — эпоха от декабристов до Герцена.
Крепостная Россия забита и неподвижна. Протестует ничтожное
меньшинство дворян, бессильных без поддержки народа. Но
лучшие люди из дворян помогли разбудить народ»1.
1 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 23, с. 397—396.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Первый этап войны 1812 г.
(Отступательный маневр)
Начало войны. Провал Виленской операции Наполеона.
Отступательный маневр русской армии. Бои за Смоленск. Начало
партизанской войны 3
Бородинское сражение
Назначение М. И. Кутузова главнокомандующим. Бородинское
сражение. Военный совет в Филях и оставление Москвы ... 22
Контрнаступление русской армии
Французы в Москве. Начало отступления французской армии.
Тарутинский маневр Кутузова. Подготовка и контрнаступление
русской армии. Малоярославец. Березина. Партизанское
движение и его роль в войне 1812 г 38
Война 1813—1814 гг. и роль России в освобождении народов Западной
Европы
Характер войны 1813 г. Кутузов и продолжение военных
действий. Военные операции в первой половине 1813 г. Плесвицкое
перемирие и осенняя кампания 1813 г. Война на территории
Франции 60
Внешняя политика царского правительства после войны 1812 г.
(1815—1825)
Венский конгресс. Священный союз. Внешняя политика России
в 1815—1817 гг. Ахенский, ТроппауЛамбахский конгрессы.
Греческое восстание и русская дипломатия в 1821—1822 гг.
Веронский конгресс. Крах Священного союза 74
Правительственная реакция после войны 1812 г. (1815—1825)
Наступление реакции. Крестьянский вопрос в 1815—1825 гг.
Реакционная политика в области просвещения. Последние
проекты государственных реформ 103
Массовое движение и общественное настроение в 1815—1825 гг.
Крестьянские движения. Борьба фабричных рабочих. Восстания
в военных поселениях и в армии. Купеческие и дворянские
настроения 124
Первые тайные организации декабристов
Формирование мировоззрения декабристов. Союз спасения. Союз
благоденствия 142
Южное и Северное общества в борьбе за выработку программы
Возникновение Северного и Южного обществ. «Русская правда».
Конституция Н. Муравьева 163
Южное и Северное общества накануне восстания
Тайные общества в 1823—1824 гг. Переговоры с Польским
патриотическим обществом. Слияние Общества соединенных славян
с Южным обществом 186
14 декабря 1825 г.
Династический кризис. Северное общество накануне восстания.
«Манифест к русскому народу». План восстания. Декабристы
на Сенатской площади. Разгром восстания .... ... 201
Восстание на Украине.
Южное общество накануне восстания. Разгром Тульчинской
управы. Восстание. Черниговского полка 219